# Пузырь

Чо Ыно

Город Центр – место, где людям запрещено прикасаться друг к другу и даже находиться близко. Каждый живет внутри собственного пузыря – личного, стерильного, безопасного. Здесь не бывает разногласий, ссор и тепла.

В Центре живет восемнадцатилетняя Ли Онён. Она никогда не произносит свое имя вслух: здесь ее зовут Номер 07. Однажды на работу к ней приходит юноша из Внешнего города и предлагает выбор: остаться в привычной безопасности или покинуть пузырь и отправиться в мир, где люди могут общаться и не скрывать своих чувств.

Сможет ли Онён преодолеть страх, научиться жить за пределами Центра и обрести то, чего здесь никогда не существовало, – настоящую связь с другим человеком?

버블 by 조은오

BUBBLE by Zoe Eunoh-Young

Copyright © 2024 Zoe Eunoh-Young

Russian Translation Copyright © 2026 AST Publishers Ltd.

ALL RIGHTS RESERVED

This translated edition was published by arrangement with Changbi Publishers, Inc. through Shinwon

Agency Co., Ltd.

© О. В. Стефаненко, перевод на русский язык, 2026

© ZEENAZAVOR, иллюстрация на обложке, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

## Пролог

По улице мы всегда шли не ближе двух метров друг от друга. Таков закон сообщества. Даже звук шагов тонул в покрытии, гасившем удары подошв. Улицы были безмолвны. Совершенная тишина. Здесь не заговоришь с прохожим. Здесь никто ни с кем не сближается.

Совершенный город делал меня одинокой. И в конце концов я решила покинуть его.

Я все ближе подходила к высокой стене – границе. Место выглядело чужим, но я оказалась тут не впервые. Я знала, что когда‐то опекун привел меня в город из-за стены, но я была слишком маленькой, чтобы запомнить детали. И все же в этой стене осталась часть моей памяти… Такое странное чувство! Я обернулась и открыла глаза. В городе это запрещено, но я хотела в последний раз взглянуть на Центр.

Я увидела ровные ряды куполообразных строений, похожих на плоды, свисающие с ветки. В каждом куполе кто‐то жил. Конечно, в одиночестве. Люди, которые никогда не встречались друг с другом. Абсолютно все – одинокие, но здесь было самое безопасное место на Земле. Мне вдруг показалось, что я совершаю большую ошибку, но я продолжала идти к границе города.

– Ноль седьмая!

Я обернулась на голос. Среди выстроившейся у выхода охраны я увидела знакомое лицо. 126‐й махал мне рукой.

– Сожалеешь? – спросил он.

Я не смогла ответить. Мы познакомились совсем недавно – он пришел из другого мира, непохожего на мой. Уйти из города вместе с ним я решила всего неделю назад. Правильно ли? Я сглотнула.

– Вспомни, почему ты захотела уйти. Может, поможет.

126‐й говорил твердо. Внимательно глядя на него, я последовала совету. Он был причиной моего решения, и теперь я укрепилась в своем намерении.

– Я больше не хочу быть одинокой. Даже если потом пожалею.

Он отвел взгляд и подал охране знак. Один из них опустил рычаг, установленный рядом с воротами. Тяжелый металл, будто пробуждаясь после долгого сна, со скрежетом разошелся в стороны. За дверью была темнота.

– Идем?

Я глубоко вдохнула и шагнула в темный коридор. Чужие пальцы едва заметно коснулись тыльной стороны моей ладони. Я сосредоточилась на этом тепле и, набравшись храбрости, пошла вперед. Темнота оказалась туннелем. Постепенно стало светлеть и наконец открылось новое пространство. С губ сорвался дрожащий выдох.

Вот я и по ту сторону.


## Глава 1

– Я еще вернусь, – произнесла я, оглядывая пустой дом.

Дом, окруженный круглым пузырем, будто прощался со мной, помахивая невидимой рукой. Стоит только ступить за порог, как дорога подхватит меня и притянет за магнитные подошвы. Я уже знала, куда должна идти.

[Проверить входящие.]

[Входящих нет.]

По привычке перед выходом я проверила почту на специальном устройстве – дистансере. Разумеется, там снова пусто. С тех пор как я стала жить самостоятельно, опекун ни разу не дал о себе знать. Мне странно было даже называть дистансер средством связи – настолько бессмысленным он оказался в этой роли. Но наверное, странная тут только я, раз все еще цепляюсь за надежду после года молчания. Впрочем, винить опекуна глупо. Здесь, в Центре, так заведено.

Здесь верят, что человек счастлив лишь тогда, когда существует как самодостаточная личность. Чем меньше ты раскрываешься другим, тем меньше получаешь осуждения. Чем меньше знаешь о ближнем, тем меньше поводов для конфликта. Иными словами, чем дальше друг от друга – тем безопаснее. На этой вере наше общество выживало и процветало сотни лет.

Я давно живу в Центре. И все равно мне порой хочется, чтобы однажды опекун вошел в мой пузырь и обнял меня.

[Отправляемся?]

Дистансер прислал уведомление: настало время идти на работу. Я сунула устройство в карман и закрыла глаза. С первого же шага электромагнитная дорога потянула меня вперед, направляя.

На улицах все сохраняют двухметровую дистанцию. Стоит кому‐то оказаться слишком близко, и дистансер издаст предупреждающий сигнал. За пределами личного пространства все принадлежит всем и должно быть одинаковым для каждого.

Работать на благо общества – значит постоянно трудиться. Когда ты один, ты можешь быть личностью, но среди других нужно оставаться частью сообщества. В нашем мире простые правила: не прикасаться без разрешения, не выплескивать эмоции, уважать независимость каждого. Создатели правил не верили в силу человеческого самоконтроля, и потому мы обязаны доказывать свою «пригодность» снова и снова.

Такова моя жизнь, день за днем. Мое рабочее место – двухэтажное здание Оценочного центра.

Дорога сама вывела меня к нему. Подойдя к пузырю, я почувствовала, как датчик у входа уловил вибрацию моего служебного жетона. Пузырь дрогнул, подернулся рябью и раздвинулся, как занавес. Я прошла мимо сотрудника за стойкой регистрации: он сидел неподвижно и молчал, как того требуют правила.

Моя задача – проверять, соблюдают ли жители Центра предписанные нормы.

В своем кабинете я села за стол, и тут же заговорил окружающий меня пузырь:

[Начать рабочий день?]

Пузырь – не просто перегородка, разделяющая пространство. Он снабжен искусственным интеллектом, может выводить изображения, напоминания, по команде становиться абсолютно прозрачным или непрозрачным.

– Начать, – ответила я.

Стены кабинета тихо задрожали и потемнели, снижая прозрачность. Теперь никто не мог заглянуть внутрь. Я была совершенно одна. Безопасно. И пузырь наконец позволил мне открыть глаза по-настоящему.

«Закрой глаза».

Первое правило, которому учат детей, когда они вырастают достаточно, чтобы понимать, что такое правила: общаясь с другими, закрывай глаза. Потому что взгляд позволяет нам отличить друга от врага. А если различий нет, то и повода для ссоры не будет. Настолько логично, что даже страшно.

Я моргнула. Потихоньку зрение прояснилось, и все вокруг снова стало четким. Я положила ладони на стол – и на поверхности проявился экран. Система уже вывела на него досье жителей, которых мне сегодня предстояло оценить.

Женщина, выращивающая овощи в теплице. Работник электростанции. Сотрудница текстильной фабрики. Жители Центра честно трудились и вели скромную жизнь.

Мне, честно говоря, досталась довольно легкая работа.

[Закройте глаза.] – приказал пузырь.

Я послушалась. В тот же миг вошел первый житель и сел напротив.

«Я ни за что не открою глаза».

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Стоит начать разговор, и тут же появится страх и желание увидеть собеседника. Поэтому я снова и снова обещала себе: как бы ни было страшно, глаза останутся закрытыми. Лишь тогда я смогу заговорить.

– Назовите ваш специальный номер.

– Смотритель центральной электростанции, номер двести сорок девять.

– Сколько раз в неделю вы участвуете в собраниях с целью социального взаимодействия?

– Я в них не участвую.

Я легко стукнула указательным пальцем по столу – один балл. Ответь он «один» или более – получил бы ноль. Социальных встреч без абсолютной необходимости следует избегать.

– Сколько жителей обмениваются с вами словами во время работы?

– Один.

Один или меньше – это один балл. Двое и больше – ноль. Я снова щёлкнула пальцем по поверхности стола.

– Сколько человек в вашей семье?

– Я живу отдельно.

Я заметила, что его ответы становятся все быстрее. Сердце дрогнуло. Он просто хочет поскорее закончить? Или я сказала что‐то не то, вызвала раздражение? Разговор уже тянется слишком долго.

«Если бы только можно было видеть его лицо…»

Веки дрогнули. Мучительно хотелось понять: он действительно злится или просто волнуется? Но глаза, конечно, остались закрытыми. Если это злость, значит ли она, что я ему неприятна? Невероятно хотелось взглянуть, кто сидит напротив. Любопытство и страх переплелись так туго, что перехватило дыхание. Это чувство я носила в себе всегда – моя хроническая тревога.

Я поспешно выставила ему баллы за «независимость» и «тип семьи» – по одному. Хотелось поскорее со всем этим покончить.

– Поддерживаете ли вы связь с семьей, с которой жили до обретения самостоятельности?

– Да.

– Сколько раз в год? Учитывайте и письма, и визиты.

Житель на секунду замялся, протянул «э-э…», а затем ответил:

– Дважды.

Общается с семьей дважды в год… Что ж, ему повезло. Хотя бы одно письмо – и я бы прыгала от счастья. Но я все еще не могла выбросить из головы тот день, когда опекун сказал: «Поздравляю с обретением самостоятельности» – и сразу же развернулся, чтобы уйти. Вот так и оборвалась связь с человеком, который воспитывал меня семнадцать лет. Прощание оказалось до обидного коротким, и у меня ком встал в горле. Я тогда украдкой, щурясь, следила за его удаляющейся спиной и лишь потом решилась сама выйти за дверь в свой собственный, отдельный дом.

Опекун не грустил о моем уходе. По той же причине, по которой, пока мы жили вместе, он никогда не отвечал на мое ежедневное «спокойной ночи». Странная здесь я, а не он. В Центре все должно быть именно так.

Как бы там ни было, четыре контакта в год или меньше дают один балл. Этот житель набрал все пять из пяти возможных – образцовый гражданин Центра, не то что я.

– В какой сектор вы хотите быть распределены?

– Я хотел бы остаться в своем нынешнем пузыре.

Я провела ладонью по столу. В одной точке откликнулась теплая вибрация. Туда я положила обе руки и внесла пожелание жителя: «Проживание в Центре. Оставить свой пузырь». На этом моя работа с ним была окончена.

– Оценка завершена. Пожалуйста, немедленно возвращайтесь к своим обязанностям.

Житель резко поднялся. Слышно было, как он почти бегом двинулся от стола. Я быстро отодвинула стул и коснулась ладонью ближайшей стены.

– Разрешить выход.

Пузырь дрогнул и раскрыл проход ровно настолько, чтобы мужчина, пригибаясь, успел проскользнуть наружу. Я шумно выдохнула и наконец разлепила веки. Тут же раздалось:

[Закройте глаза.]

– Но ведь оценка еще не началась, – пробормотала я сквозь зубы и упрямо раскрыла глаза еще шире. В помещении никого не было, так что же я должна скрывать?

Не сближаешься – не ссоришься.

Такова главная мудрость.

Надо признать, в нашу эпоху не стало войн, да и бытовые ссоры почти исчезли. Работай исправно, и тебе гарантированы достаток и покой.

В школе нас учили, что закрытые глаза – залог мира. Но для меня темнота никогда не означала покой. Только тревогу. Я чувствовала, что не имею права знать даже цвет глаз своего собственного опекуна. Но все остальные так легко следуют правилам! Почему же мне одной так трудно? Может, я сломана? Порой одиночество накатывало с такой силой, что по спине бежал холод, а затылок немел.

Я снова закрыла глаза. В кабинет вошел второй житель.

– Здравствуйте, – вежливо сказал он.

Я не ответила. Не потому, что приветствия запрещены. Просто слова застряли в горле от изумления и неожиданности.

Я узнала этот голос.


«Почему он здесь?»

Он был одним из тех, кто регулярно приходил в Оценочный центр. За все время моей службы ее однообразный распорядок не менялся ни на йоту. Он стал первой трещиной в рутине. И первым человеком, на которого я осмелилась взглянуть.

Это случилось в один из дней, когда я, закончив утренние проверки, откинулась на спинку дивана.

[Желаете ли, чтобы во время отдыха был обеспечен комфорт?] – спросил пузырь.

Резкий взмах руки отключил его голос. Невозможно терпеть это навязчивое бормотание. Я подкралась вплотную к двери оценочной и, постукивая носком по полу, начала отсчет: один, два, три, четыре, пять.

Как и всегда, стоило главному входу разойтись мягкой рябью, в проеме появлялся он – 126‐й. Одетый не в обязательную для всех униформу Центра цвета индиго, всегда во что‐то другое. Убирал с лица вьющиеся волосы, закрывал огромные круглые глаза – спокойно, размеренно. Его шаг был широк, и уже через десять шагов он оказывался у стойки, где неизменно произносил одну и ту же фразу:

– Здравствуйте. Я пришел за записями.

Дежурные кивали, будто заранее зная, кто окажется перед ними, и провожали внутрь, в административные помещения за пределами оценочных комнат. Именно там обрабатывались отчеты, которые я подавала после проверок.

Я отогнала воспоминания и сосредоточилась на том, кто стоял сейчас передо мной.

– Мне садиться сюда? – спросил он.

Голос звучал взрослым, но, если прислушаться, чувствовалась легкая неокрепшая нота. Конечно, это был он. Я слышала от него только одну фразу: «Здравствуйте. Я пришел за записями». Но сомнений быть не могло.

– Да, садитесь.

Послышался легкий шелест ткани о поверхность стула. Другой материал. Такой звук не мог издать стандартный костюм центра.

– Здравствуйте, – снова сказал он.

Я растерялась и замолчала. Со мной так никогда еще не здоровались. В фильмах – запрещенных, подпольных фильмах – люди обменивались приветствиями. Но я не думала, что это когданибудь произойдет в моей жизни.

Я собралась с духом. Пора начинать.

– Назовите ваш специальный номер.

– А можно я расскажу о работе позже? Я хотел бы поговорить.

Я замерла.

– Пер… персональные разговоры между оценщиком и проверяемым запрещены, – заикаясь, напомнила я.

Он ответил спокойно и сдержанно, будто хотел меня защитить:

– Я пришел не для оценки. Я пришел встретиться с вами, оценщик номер ноль семь. Я из Внешнего города.

– Внешнего? – вырвалось у меня.

И все‐таки голос прозвучал удивительно ровно. Странно. Да, я вздрогнула от внезапности его слов, но страха не было. Может, потому, что я уже знала, как он выглядит? Или потому, что сказанное прозвучало с мягкой уверенностью?

– Да, с Окраины, – подтвердил он. – Вы ведь слышали? Огромная территория за стенами центра города. В школе учили: там выживают на подаянии из Центра. Вот оттуда я и пришел.

Я прикусила нижнюю губу. Мне было слишком любопытно. Кровь пульсировала в висках, хотелось открыть глаза. Внешний мир… место, куда свозили излишки из Центра, чтобы там могли выживать. Звучит безобидно, но там нет законов сообщества. Там никто не закрывает глаза.

В школе нас учили, что именно там рождаются «конфликты». Как в древние времена, когда люди воевали только потому, что их лица были непохожи, а страны мечтали сжечь друг друга из-за различий. Такие люди жили во Внешнем секторе.

– У меня для вас предложение, – сказал он.

– Я… что‐то нарушила?

Собственное хладнокровие все еще удивляло меня. Человек с Окраины, пришедший прямо ко мне на работу, едва ли мог означать что‐то хорошее.

– Нет, – по-прежнему мягко ответил он. – Я пришел дать вам выбор.

– Выбор?

– Да. Выбор, – повторил он с доброжелательной настойчивостью.

Я замолчала, ожидая продолжения.

– Разве вы никогда не хотели уйти на Окраину? – спросил он.

Я усмехнулась почти рефлекторно:

– С какой стати?

– Разве здесь, в Центре, вам не бывало одиноко? Не бывало страшно? Разве никогда не хотелось поздороваться с прохожим?

Я не нашлась что ответить. Губы сжались сами собой. А он продолжил все так же тепло:

– Жизнь в Центре не для всех. Если захотите переселиться во Внешний, я смогу вас туда провести. Каждый раз, проходя по этому коридору и слыша ваши шаги за дверью, я думал: «Может быть, она хочет уйти?»

Сердце бешено забилось. «Слышал ли он, как колотится мое сердце? Уйти на Окраину?» Мысли помчались одна за другой: «А если я правда решусь?» – и тут же: «А вдруг он врет?»

«Хочу увидеть его лицо», – внезапно мелькнуло в голове.

Может ли он и вправду отвести меня туда? Он ведь первый, кто увидел во мне не идеального гражданина Центра, а кого‐то испуганного и одинокого.

Если взглянуть на его лицо, я смогу понять. Смогу узнать, говорит ли он искренне. Неоправданная уверенность… Но я была убеждена, что стоит приоткрыть глаза – и я все пойму.

«А вдруг ничего страшного не произойдет?»

Я ведь уже украдкой видела его сквозь безопасный пузырь. И все это время разговор с ним не пугал меня.

Я знала правило: чем ближе люди, тем неизбежнее ссоры. Но может, бывают исключения? Ведь передо мной тот, кто впервые не вызвал во мне ужаса. Мне хотелось сократить дистанцию, хоть чуть-чуть.

«Может, и правда ничего не случится…»

Я с трудом сдерживала дрожь в руках. Меня распирало любопытство: как он выглядит вблизи – человек, нарушивший однообразное течение моей жизни?

Я медленно подняла веки.

И встретилась с ним взглядом.

## Глава 2

Я слегка вскрикнула от удивления и прижалась к стене. Он тоже вытаращился и зажал рот ладонью.

– Почему у тебя глаза открыты?

– Это я должен спросить. В Центре ведь запрещено так делать, верно?

Он вскочил. Первое, что привлекало внимание, – мягко ниспадающие волосы и круглые глаза. Если бы он не был так напуган, облик дополнили бы ровные, в нитку, брови. Я так удивилась, что он заговорил со мной на равных, что возражение само сорвалось с губ:

– Я-то знаю правила! Но и у тебя глаза открыты!

– Извини. – Он поднял обе руки.

– И ты меня прости. Закрой глаза, – скомандовала я, сжимая кулаки, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

Он замялся и осторожно предложил:

– Может, просто оставить открытыми?

– Разве так можно?

– Наверное, нельзя. Что будем делать?

[Закройте глаза.]

Голос пузыря прозвучал глухо, почти неразличимо. А я была слишком занята: я рассматривала.

Он специально выбрал одежду так, чтобы цвет волос и глаз казался мягче. А еще он смотрел на меня и наверняка что‐то думал о моей одежде. Но я‐то была уверена, что никто меня не увидит, и не стала заморачиваться.

Мне вдруг стало страшно.

– О чем ты подумал? – заикаясь, спросила я.

Он посмотрел непонимающе:

– Подумал?

– Ты смотрел на меня. Что‐то же ты подумал? Я плохо одета? Странно выгляжу?

– Ничего я не думал.

– Это невозможно.

– В Центре всегда сначала нападают? – Он удивленно приподнял брови.

Он был прав. Как только кто‐то открывает глаза, люди начинают опасаться всего, что может в них проявиться. Все, что видно другим, считается слабым местом.

– А на Окраине не так?

– Не так.

– Тогда что вы делаете?

– Здороваемся. Узнаем, как лучше друг друга называть.

Он протянул руку. Было ясно, что он хочет сгладить ситуацию, и неожиданно мне стало легко. Это всего лишь приветствие. Наверное, не стоит бояться.

– Привет. Я сто двадцать шестой, – сказал он.

У меня вырвался дрожащий смешок. Я осторожно вложила свою ладонь в его и слегка сжала. Его пальцы, немного длиннее моих, мягко обхватили руку в ответ.

– Привет. А я ноль седьмая.

Сердце билось сильно и часто. Тыльную сторону ладони согревало прикосновение 126‐го. В детстве я иногда подходила к опекуну, стоявшему на кухне, и обнимала его – вернее, цеплялась за ногу, слишком маленькой я была. Но все равно щекой ощущала тепло. В памяти живо всплыло ощущение влажности рук опекуна, шершавая грубая ткань и спокойствие, которое приходило, когда я прижималась к нему. Сообщество учило избегать прикосновений, но тепло кожи обладало силой куда большей, чем слова.

– Привет. Больше ничего не хочешь сказать или спросить? – улыбнувшись глазами, спросил он.

Я растерялась. Теперь моя очередь говорить? Я училась разговорам для работы оценщиком, но не дружеским беседам. Тогда как он, приехавший с Окраины, явно был привычен к разговору. Я хотела поддержать диалог, чтобы не показаться странной. Правила сообщества, время оценки – все это мгновенно исчезло из мыслей.

– После приветствия… что нужно делать?

– Нужно выбрать, что спросить. Хочешь, я начну?

– Буду благодарна.

Я чуть отступила, а он издал задумчивый звук и вдруг прямо посмотрел на меня.

– Какое у тебя хобби?

– Э… кино смотреть? – Ответ вырвался быстрее, чем я успела прижать ладонь к губам. Просмотр фильмов был запрещен. Большинство даже не могло достать видеозаписи. У меня сохранились старые кассеты опекуна, но официального разрешения смотреть их не было. А 126‐й спокойно продолжил:

– Любишь кино?

Кажется, он не счел мое хобби странным. Может, на Окраине говорить о фильмах – обычное дело, ничего странного? Я набралась смелости и ответила:

– Пожалуй, да.

– Почему?

Почему? Если выйти на улицу с закрытыми глазами, лица людей оказываются пустыми. Все и всегда. Это давило. Но когда я смотрела кино, пустота исчезала, экран был полон ясных, выразительных эмоций. Кино давало четкие ответы – единственная возможность перевести дух.

– Потому что становится легче на душе.

– И у меня так. Когда смотрю фильмы, на душе спокойно. Значит, у нас есть общее.

Неожиданный поворот разговора заставил меня покраснеть, и я упустила момент для ответа. Наступила неловкая пауза, и тогда он заговорил снова:

– Наверное, теперь твоя очередь спросить.

– Моя?

– Несправедливо, если только я задаю вопросы.

Я не знала, с чего начать, и губы никак не размыкались. Какую тему выбрать? Спросить о нем? Или сначала рассказать о себе и потом перейти к вопросам? А если он ответит односложно? Хотя… я же сама только что ответила слишком кратко… Мысли путались, голова кружилась, но тяжести почему‐то не было. Наоборот, с каждой минутой становилось все легче.

– Так вот что такое просто говорить с кем‐то? Пока сложновато. – Я, сама того не замечая, улыбнулась и попросила помощи.

Он тоже широко улыбнулся и ответил:

– Обычно нет. Сейчас получается скорее интервью, чем беседа.

– Прости. Я не умею поддерживать такие разговоры.

– Извиняться не за что. – Все еще улыбаясь, он махнул рукой.

– Тогда давай начнем с интервью. Если повезет, в конце концов интервью превратится в разговор, не так ли?

Губы растянулись в улыбке, несмотря на все напряжение, и, как только я улыбнулась, оно исчезло. Я очень давно не могла так естественно улыбаться.

– Ну, начинай допрос, – сказал он тихо и замер, выжидая.

Я долго думала, какой вопрос задать, и наконец определилась:

– Ты знаешь, что обмен личной информацией в Центре запрещен?

Он на мгновение замер, будто растерявшись, а потом расхохотался, обнажая ровные зубы. Глаза у него округлились, брови приподнялись, сделав улыбку такой, что при виде нее хотелось смеяться. Впервые я так близко разглядывала чужое лицо. И вдруг мне пришло в голову желание коснуться его щеки.

– Знаю. Но все же давай поговорим. Неужели ничего не любопытно?

– Любопытно… – прошептала я. Мне и правда хотелось знать. – Как там, на Окраине?

– Хорошо.

Я вспомнила школу: каждая парта была окружена пузырем. Там я впервые увидела фотографии Окраины: разбитые тротуары, семьи, живущие в тесных комнатах, странные на вид продукты.

В Центре нас учили: все живущие здесь должны помогать Окраине. Даже если там действуют другие правила, даже если город сильно отстал, они такие же люди. Работать достаточно усердно, чтобы помочь Окраине, – моральный долг жителей безопасного города.

– Почему тебе нравится жить на Окраине?

Мне было любопытно узнать причину.

– Э… трудно объяснить. Там спокойнее.

– То есть жить на Окраине спокойно?

Выходило как с кино: я смотрю фильмы, потому что так спокойнее. Вот и он живет на Окраине, потому что там ему спокойно. Но если на Окраине окажусь я, будет ли и со мной так же? Беспокойство из-за того, что я не знаю, все ли правильно делаю, оценивая жителей; раздражение оттого, что не могу выглянуть наружу ночью; горечь от запрета взять за руку соседа за стенкой – всего этого не будет? От одной лишь мысли сердце наполнялось восторгом.

– Я тоже хочу кое-что спросить. Можно?

– Что?

– Надумала? Хочешь переехать на Окраину?

Он как будто прочитал мои мысли. Я замялась, хотя уже все ясно понимала, но губы сами озвучили ответ:

– Хочу.

Мы удивились одновременно. Я торопливо добавила:

– Нет… не хочу. Не могу.

– Если ты отказываешься, потому что Окраина непривычна, учти, что возможность переехать туда ежегодно предоставляют двадцати людям из Центра и всем помогают адаптироваться. Ты не будешь одинока. Разве тебе не хочется жить с другими?

Мое сердце затрепетало. Именно этого я и хотела. Я отвела взгляд, а 126‐й тихо посмотрел на меня, опустил глаза и кивнул. То ли он успокоился, то ли огорчился. Кулаки сжались так, что ногти впились в кожу.

«Может, на Окраине лучше, чем в Центре?»

Я резко мотнула головой, отгоняя внезапную мысль. Здесь хорошее место, и у меня есть все, что нужно для жизни. Нет причин покидать безопасный, обеспеченный Центр.

Прозвучал сигнал об окончании оценки, и 126‐й поднялся с места. Я спокойно открыла пузырь, и он просто ушел! Я еще мгновение смотрела туда, где он растворился, а затем вернулась к своему креслу.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

Я упрямо распахнула глаза шире.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

Безупречно одинаковый голос пузыря повторил безупречно одинаковую фразу. Я вспомнила теплую уверенность, которую ощущала рядом со 126‐м. Пустая комната для оценок безразлично рассматривала меня.

Беседа не ради оценки – такое со мной случилось впервые почти за год. Мы, оценщики, не из тех, кому приходится с кем‐то делить рабочее помещение, и даже обязательные для всех плановые проверки нам назначают куда реже прочих.

Сегодняшний день – сбой в распорядке. И то, что посреди этого сбоя мне было приятно и легко общаться, – еще один сбой. Наверное, мне так никогда и не удастся поговорить хоть с кем‐то по-настоящему. Неожиданно мне стало одиноко.

«Я не хочу быть одна. Но если я не одна – значит, буду ссориться».

Я изо всех сил зажмурилась. Веки дрожали. Казалось, лопнули швы, всю жизнь стягивавшие их. И все из-за крошечной возможности. Мы со 126‐м разговаривали с открытыми глазами и не ругались, напротив, спокойно улыбались.

«Неужели нельзя быть рядом и не ссориться?»

Наивный вопрос всплыл сам собой. Я уже скучала по 126‐му, которого встретила только сегодня, и от этой тоски слегка покалывало около сердца. Рядом с ним мне не было ни тревожно, ни одиноко.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

Голос пузыря прозвучал снова. Я вдохнула, как утопающий, вынырнувший на поверхность. Я так больше не могла. Это он рассказал мне, как выбраться из Центра. Упущу 126‐го сейчас – и, возможно, уже никогда не стану свободной. Я распахнула глаза и в следующую секунду уже бежала по коридору, обшитому мягким амортизирующим материалом.

Я остановилась прямо перед 126‐м, который как раз собирался выйти.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

– Нет.

Я и сама толком не понимала, зачем его остановила и что хочу сказать. Ошеломленный, 126‐й открыл глаза, и в миг, когда наши взгляды встретились, все прояснилось.

– Я тоже пойду.

Слова прозвучали неожиданно твердо. Делать вид, будто мне и так хорошо, было бы ложью. Я никогда не хотела быть одна. Теперь я пыталась ухватиться за шанс.

Пока решимость не ослабла, я сказала:

– Я уйду на Окраину. Я хочу открыть глаза.

126‐й пристально, словно собираясь с духом, посмотрел на меня и ровно произнес:

– Если через неделю ты не передумаешь, встретимся у выхода из Центра. Я буду ждать.

Я отчаянно быстро кивнула. Не думала ни о том, придет ли он действительно за мной, ни о том, хватит ли моей решимости не передумать. В голове стучало одно: «Хватайся за шанс».

## Глава 3

Настал шестой день с того момента, как 126‐й предложил мне перебраться на Окраину. Прошедшие пять суток прошли в суматохе. Я подала все необходимые документы для переселения, уволилась из Оценочного центра, прошла медобследование и домашнюю проверку, оформила заявление о смене места жительства у представителя сообщества и дала ответственному отделу полный доступ ко всем своим файлам.

Сообщество хотело знать обо мне все. Граница между Центром и Окраиной предельно строга, проверка должна была быть доскональной. И все время этого утомительного процесса я без конца задавалась вопросом: «Что же я творю?»

Каждый раз, когда я подписывала очередную бумагу, меня охватывал страх. В последнее мгновение я замирала, почти раздавленная мыслью, что собираюсь уйти на Окраину. Уйти… Какая нелепая затея. Ошибка. Я это понимала. Каждый раз, когда рассудок хватал меня за подол и тянул назад, я не могла не колебаться.

Тогда я начала по-своему раскладывать то, что удерживало меня в Центре.

Работа в Оценочном центре? Я смогу найти достойное дело и на Окраине, если постараюсь.

Стабильность и безопасность Центра? Там будет меньше удобств, но возможность жить с открытыми глазами стоит жертв.

Чем меньше оставалось аргументов за, тем крепче становилась моя решимость.

Сейчас я шла разобраться с последней, самой важной причиной. Моим опекуном. Он жил в пузыре недалеко от меня. Когда я переберусь на Окраину, мы больше не встретимся, и я хотела повидаться хотя бы раз, прежде чем уйти.