# Развёртка

Сергей Лептуга

Сдержанная, глубокая, исполненная внутреннего света, повесть останется с внимательным читателем надолго, как та самая «свёрнутая длительность», способная развернуться в самый нужный момент.

Для ценителей «Страны багровых туч», «Пикника на обочине» братьев Стругацких и «Тёмных лесов» Лю Цысиня.

ПОВЕСТЬ «РАЗВЕРТКА»


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — ВОДА

Вдох. Выдох. Пауза.

Я несу. Я помню. Я разворачиваюсь.

И иногда — редко — я касаюсь.

Сейчас — касаюсь.

Свод был низкий и тёплый.

Он шёл волнами — не каменный, а живой, дышащий медленно и ровно, на полный вдох в долгую долготу. По своду еле различимо ходили блики. Не отражения воды — собственный свет свода, тусклый, постоянный, такого цвета, который наверху назвать было нечем, потому что наверху таких цветов не было.

Под сводом стояла вода.

Большая. Стоячая на поверхности. По толще — с длинными медленными движениями, идущими снизу, от тёплых слоёв, к верхним, и обратно. Вода была тёплая, в меру плотности — плотнее, чем верхняя, и легче, чем самая нижняя, которой никто не достигал. У её плотности был запах — слабый, как у горячего камня перед грозой; по этому запаху он узнавал, что среда готова. На этой плотности и шла работа.

Он стоял в воде по грудь.

Тело его было устроено для этой среды и в этой среде существовало без усилия. На сухом он бывал недолго — только в часы отдыха. Сейчас были его рабочие часы, и он работал.

Работа шла так.

Он держал в себе длительность. Не звук — длительность, имеющую форму. Эта длительность выходила из него в воду через грудь и переднюю часть горла, и шла вперёд от него на много длин, ровными слоями, расходясь под определённым углом. Угол он держал вниманием. Слой шёл, доходил до плотной полосы, которая стояла в воде на расстоянии семи длин от него, и в этой плотной полосе слой поднимался.

Не в плазму. До плазмы оставалось ещё несколько работ. Сейчас он поднимал воду в предсостояние — в то, что было между водой и тем, чем она становилась дальше. В предсостоянии вода переставала быть только водой и начинала отвечать.

Ответ шёл обратно. Той же длительностью, но с малым сдвигом. Сдвиг был содержанием. По сдвигу он читал, в порядке ли среда, не нарушен ли где слой, держится ли плотность на семи длинах, и есть ли ниже — в той толще, куда сам он не доходил, — изменения, о которых ему следовало знать.

Сегодня ответ был ровный. Сдвиг — обычный, рабочий. Среда была в порядке.

Он держал длительность ещё какое-то время — не считая, потому что считать время в воде было нечем и незачем. Когда ответ перестал нести новое, он закрыл длительность. Закрыл — это значит свёл её к нулю плавно, не оборвав, потому что обрыв уходил в воду как ранение и тревожил среду на много смен вперёд. Свёл — и стоял ещё, давая воде успокоиться.

Вода успокоилась.

Он повернулся — не телом, а обращением, — и пошёл к сухому. На сухом, в углу, где свод опускался ниже всего, было его место. Туда вода не доходила. Там он отдыхал между сменами.

Он лёг.

Лежать было плотно. Сухое держало его так же, как вода держала, только иначе — снизу, ровной поверхностью. Он закрыл то, чем смотрел, и стал ждать сна.

Сон пришёл скоро.

Во сне вода стала другой. Не той, в которой он работал, — а верхней. Это была вода, какой он никогда не видел: тонкая, с поверхностью, открытой во что-то, чего у его воды не было. У его воды наверху был свод. У этой — не было. Над ней стояло пустое, и в пустом — что-то горело, далёкое, ровное.

Он стоял в этой верхней воде по щиколотку.

И к нему Пришёл.

Тот, кто пришёл, был форма. Не тело — форма движения, узнаваемая сразу, как узнаётся почерк работы. Эту форму он раньше не встречал, но узнал, что она — с Проекта. На Проекте были те, кто приходил к работающим во снах. О них говорили мало, потому что слов о них не было; о них знали, и этого хватало. Это были Главные Инженеры. Каждый держал свою смену на том уровне, который был выше всех уровней, доступных снизу.

Пришедший имел почерк длительности через тонкое.

Он не говорил. Он показал.

Показ был необычным. Пришедший вошёл в верхнюю воду рядом с ним, встал так же — по щиколотку, — и держал длительность. Длительность была — он узнал это сразу — той же, что он сам держал в смену. Но она шла иначе. Не вперёд от груди на семь длин, а вверх — в пустое, которое стояло над водой без свода.

И в пустом, на той высоте, до которой длительность доходила, что-то отозвалось.

Отзыв пришёл обратно — тем же способом, со сдвигом, — но сдвиг был другой природы. Не водяной. Тоньше. Он не сразу понял, какой природы был этот сдвиг, и пришедший дал ему время понять. Пришедший держал длительность долго, ровно, и сдвиг возвращался, и он постепенно — во сне это шло быстро, потому что во сне обучение шло без сопротивления среды — узнал, что сдвиг был от плазмы.

Не от той плазмы, в которую он сам однажды научится поднимать свою воду на плотной полосе. От другой — той, что стояла наверху, в пустом, сама, без поднятия. Она была там всегда. К ней можно было обращаться длительностью, и она отвечала.

Это было новое. Он принял.

Пришедший показал ещё одно. Что отзыв сверху и отзыв снизу — один и тот же. Что плазма, которую он поднимает в плотной полосе, и плазма, которая стоит в пустом наверху без поднятия, — это одна среда, к которой подошли с двух сторон. Одна работа, на разных глубинах. Снизу её делают через воду, сверху — через тонкое. Способы разные. Среда — общая.

Он принял и это.

Пришедший постоял ещё. Закрыл свою длительность так же, как закрывал он сам — плавно, не оборвав. Дал верхней воде успокоиться.

Перед тем как уйти, пришедший сделал то, о чём говорили все, кто встречал Инженеров во сне: Отметил. Отметка ставилась не на теле и не в работе — в той части его, где жила длительность сама, в её корне. Отметка значила: этот — продолжит. Не сейчас. Когда придёт время.

И ушёл.

Сон закрылся.

Он лежал на сухом в своём углу. Свод дышал над ним ровно. По своду шли блики. Скоро будет следующая смена.

Он не вспоминал сон, потому что вспоминать не было нужно: то, что показано, лежало в нём теперь как своё, без отдельной памяти. Так у работающих и устроено. То, что приходит во сне от Инженеров, становится рукой, а не словом. Рука помнит.

Он встал. Пошёл к воде.

Вошёл — по щиколотку, по колено, по пояс, по грудь.

Встал на своё рабочее место. Открыл длительность.

И в этот раз — в первый раз за все его смены — длительность пошла не только вперёд, на семь длин к плотной полосе, но и немного вверх. Совсем чуть-чуть. На один угол, который во сне ему показал пришедший. Угол вверх был проба. Среда вверху — его, нижняя, — отозвалась слабо, потому что наверху у его воды был свод, а не пустое. Свод задержал.

Но что-то прошло сквозь свод. Малая часть длительности — прошла. Он почувствовал, как она ушла туда, куда сам он никогда не уйдёт.

И там — на той стороне свода, очень далеко по любой мере, — она встретила отзыв.

Отзыв был не сейчас. Отзыв был спустя. Спустя такую длительность, для которой у его работы не было меры. Но он узнал, что отзыв — будет.

Он принял это и продолжил работу. Свёл длительность к семи длинам, к плотной полосе, к обычному рабочему углу. Среда отозвалась ровно. День был в порядке.

Он работал свою смену до конца.

Прошло то, чему меры нет.

Свод опустился. Вода ушла. Сухое сместилось. Те, кто работал на двенадцатом, — закрылись. Закрылись плавно, не оборвав, потому что обрыв уходил вперёд как ранение и тревожил среду на много смен.

После той смены, в которой он впервые послал длительность чуть вверх, он отработал ещё много смен. Сколько — он не считал, потому что в воде считать было нечем. Главные Инженеры приходили к нему во снах ещё несколько раз. Каждый — со своим почерком. Один показал, как держать тишину внутри длительности — не паузу, а активное молчание, которое несёт ту же работу, что и звучание, только иначе. Другой показал, как слушать сразу два направления — вперёд и вниз, — не разделяя внимание. Третий, последний из приходивших, показал самое тонкое: как сводить длительность к нулю так, чтобы она продолжалась после сведения. Чтобы тишина после работы была не пустой, а наполненной свёрнутой длительностью, способной развернуться, когда придёт время.

Этого последнего знания он не успел применить в своих сменах. Время подходило к закрытию. Он понял это раньше других — по тому, как стала меняться плотность на семи длинах. Полоса начала истончаться. Это значило: среда уходит, скоро работать будет нечем.

Он закрылся одним из последних. Закрытие занимало долго — много смен сведения, без обрыва. Когда он свёл свою длительность к нулю окончательно, он применил то, чему научил его последний пришедший: оставил длительность свёрнутой, способной развернуться.

Он не знал, когда она развернётся и в ком. Он знал только, что Главный Инженер поставил отметку — а отметка значила: этот продолжит. Когда придёт время.

И ушёл в сухое. И сухое приняло его.

Но Отметка осталась.

Она лежала там, где была поставлена — в корне длительности, — и ждала.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ — ОПЕРАТОР

Башня дышала.

Оператор стоял на верхней галерее центрального зала и смотрел вниз, в её разворот. Спираль уходила в шахту на полтора километра, и снизу, из самой глубины, поднимался тот ровный гул, который он за пятнадцать лет службы научился слышать как состояние собственного тела. Если гул был ровным — он мог спать спокойно. Если в нём появлялось биение — он не спал.

Сейчас в гуле было биение.

Не сильное. Не такое, какое бывает перед Сбросом. Просто лёгкое подрагивание, словно очень большое сердце где-то на пределе своей частоты делало лишний удар раз в минуту. Оператор слушал его, не двигаясь, и считал. На третьей минуте лишних ударов стало два. На пятой — три.

Он перевёл взгляд на индикаторы, опоясывающие галерею двумя медленными кольцами. Кольца шли в противоположных направлениях, и точки на них горели тем мягким, не электрическим светом, который давали все системы Генератора — светом, как будто перенесённым из другого, более плотного мира. Поле держалось. Третий контур брал на себя то, что не успевал брать второй, и это было нехорошо: на сухом счёте получалось, что разница между ними сокращалась примерно на четверть процента в час. Через сутки её не будет совсем. А ещё через сутки третий контур начнёт работать впустую, потому что брать будет уже нечего: сшивка к этому времени поплывёт сама.

Он отошёл от перил.

Внизу, на одном из боковых пультов, тихо мигал индикатор молчателей — четырёх вспомогательных систем, которые не делали ничего, кроме как слушали тишину между всплесками. Сейчас они слушали внимательнее обычного. Это тоже было плохо: молчатели оживали только тогда, когда в самом фоне реальности появлялось то, чего там быть не должно.

В нише у входа в галерею стоял его арсенал — открыто, на виду, как всегда. Оператор не любил закрытых шкафов: ему нравилось видеть, чем он располагает, каждую минуту своей смены. Двенадцать единиц защитного снаряжения. Семь — атакующего. Один — особый, который он за пятнадцать лет ни разу не применил и о котором старался не думать.

Он взял пояс с шестью разрядниками и три световые гранаты. Подумал и добавил направленный звуковой излучатель. Этого должно было хватить.

Сигнал пришёл в этот момент.

Он не был тревожным. Просто короткий, мягкий, как капля, упавшая в воду. На внутреннем кольце индикаторов одна из точек переменила цвет с молочно-белого на янтарный. Это означало: периметр пересечён. Внешние сенсоры зафиксировали движение. Не одного человека. Группу.

Оператор замер на секунду — не от удивления, а потому что внутри у него на эту секунду сделалось очень тихо. Он давно ждал этого. Не их конкретно, а вообще — того, что однажды кто-нибудь придёт. На Планете оставалось около двухсот тысяч человек, и из них, по последним данным, около восьми тысяч принадлежали к тем, кого теперь называли альтернатами. Восемь тысяч человек, для которых Проект стал невыносимым. Восемь тысяч человек, которые верили, что если разрушить Генераторы Стабилизации, то всё вернётся — реальность сама собой свернётся обратно в ту форму, в которой они выросли, в которой у них были дома, семьи, понятный язык и понятный свет.

Оператор знал, что это не так. Разрушение Генераторов не вернёт ничего. Они и сами-то не возвращали — они только удерживали; на двенадцатом горизонте Проект давно перешёл черту, за которой возврат был невозможен, а на восьми верхних его и не предполагалось. Разрушение Генераторов просто ускорит распад — и тогда не хватит времени тем, кто сейчас грузился на эвакуационные платформы и уходил к Мите.

Он также знал, что объяснять это альтернатам бесполезно. Они уже всё для себя решили. Они устали — а уставший человек не слышит доводов; уставший человек слышит только обещание отдыха.

Он застегнул пояс.

Янтарных точек на кольце стало три. Потом пять. Потом семь.

***

Оператор спустился по узкой винтовой лестнице на ярус ниже, в первый из переходных залов. Здесь свет был другим — холоднее, серебристее. Высокий свод уходил в полумрак, и его пересекали ровные полосы поддерживающих жил, тянущихся к Башне со всех направлений: Башня была сердцем, остальное — кровеносной системой. В точках, где жилы сходились, стояли узлы Икерна — короткие гранёные столбы, гудящие на ноте чуть ниже слуха; их было всегда четыре, и они всегда стояли так, чтобы между ними образовывался почти равносторонний треугольник с одним смещённым углом. Оператор знал почему, но никогда никому об этом не рассказывал; ему казалось, что объяснение разрушит ту тихую несоразмерность, ради которой Икерн в своё время и поставил один из узлов мимо.

Он шёл по залу, и его шаги звучали в нём слабо, почти не отражаясь от стен: материал, из которого был сделан Генератор, гасил звук так же, как Башня гасила всплески.

На середине зала он остановился.

Он не молился — у него не было того, чему молиться, — но в эту минуту он сделал что-то очень похожее на молитву. Он сказал себе, очень медленно и очень ясно, одно простое предложение:

Я не убью никого из них.

Он подумал это так, как будто впервые в жизни проверял на прочность. Слова легли в нём ровно, без зазора. Он подождал, не возникнет ли в ответ что-нибудь — сомнение, страх, поправка. Ничего не возникло.

Тогда он пошёл дальше.

Внутреннее кольцо индикаторов на его запястье показывало, что первая группа альтернатов уже находилась в техническом тоннеле под северным сектором. Они шли быстро — значит, знали, куда идут. Кто-то им рассказал планировку. Значит, среди них кто-то из бывших. Значит, скорее всего, среди них тот, о ком его предупреждали не так давно, — тот, кого они называют просто по имени, без титулов и без эпитетов. Тот, кто умнее остальных и не похож на остальных. Талюта.

Оператор произнёс имя про себя — и Башня за его спиной коротко, как будто в ответ, ударила лишним ударом. Биение участилось.

Он улыбнулся — едва-едва, одними глазами. Потом погасил улыбку и шагнул в тоннель.

Тоннель шёл наклонно вниз, и Оператор спускался по нему быстрым ровным шагом, не зажигая нашлемного света. Здесь было довольно светло и без него: вдоль стен, на уровне колена, тянулась тонкая фосфоресцирующая нить, проложенная ещё во время первой настройки Генератора и с тех пор не гасшая ни на час. По одной этой нити, говорили молчатели старшей смены, можно было прочесть всю историю объекта: где она светилась чуть ярче — там был ремонт, где чуть тусклее — там однажды прошёл всплеск.

Сейчас нить горела ровно. Это означало, что альтернаты пока не повредили ничего серьёзного.

Оператор остановился у первой развилки и прислушался.

Их было слышно. Не голоса — звуки. Сухое позвякивание чего-то металлического о камень, торопливое дыхание, шорох плотной одежды. Они двигались тремя группами, и средняя из них — он почти физически чувствовал это — была не очень собранной. Скорее всего, новички. Те, кого взяли с собой больше для счёта, чем для дела.

Он начал с них.

Из-за поворота он не вышел, а просто бросил перед собой, в тоннель, одну из световых гранат. Граната ударилась о пол, мягко подпрыгнула — и пространство впереди вспыхнуло белым. Не ослепляющим — он не любил ослепляющий свет, — а ровным, плотным, как будто кто-то распахнул дверь в полдень. В этом свете альтернаты увидели его силуэт на дальней стене тоннеля, многократно увеличенный отражением, и услышали его голос — тоже многократно увеличенный, идущий со всех сторон сразу через звуковой излучатель:

— Назад.

Одно слово. Спокойно. Без угрозы.

Средняя группа отшатнулась. Один из них упал, кто-то выронил оружие — Оператор услышал по звуку, что это короткий энергетический резак, не для боя, для взлома. Они и не шли биться. Они шли что-нибудь сломать.

Он шагнул в свет, чтобы они увидели его уже не отражением, а так, как есть. Они увидели. И побежали — назад, в ту сторону, откуда пришли. Двое из них помогали третьему, упавшему. Это было хорошо. Это означало, что среди них ещё оставалось то, что мешает человеку быть полностью альтернатом.

Оператор стоял в тоннеле, пока их шаги не стихли. Потом погасил излучатель и пошёл дальше.

***

Со второй группой получилось сложнее.

Они шли по дуговому переходу мимо вспомогательного зала с пыльниками. Оператор знал этот зал наизусть: пыльники гудели на двух разных нотах, и если встать на правильное место, ноты сходились в одну. Альтернаты вошли, рассчитывая срезать путь, — и на правильном месте, сами того не понимая, получили в голову прямую согласную ноту. На несколько секунд они перестали соображать.

Оператор опустил на входе тяжёлый аварийный створ и заблокировал его разрядом. Запер не до конца: оставил узкую щель — кто сообразит, тот выползет. Кто не сообразит — посидит в нотах, пока всё не кончится.

Он уже отходил от створа, когда из тёмного бокового штрека сбоку — оттуда, откуда он не ждал, — на него вышли двое.

Они шли тихо. Они отделились от второй группы ещё до того, как она вошла в зал, — кто-то у них всё-таки соображал и в нотах. У одного был резак, у второго — короткий тяжёлый прут, на конце которого Оператор сразу узнал контактный наконечник от ремонтного электрозажима: при правильном ударе такой наконечник пробивает человека сквозь защитную ткань, и пробивает насквозь.

Они ударили почти одновременно.

Оператор успел поставить разрядник на резак — резак ушёл в сторону, скрежетнув по стене, — но прут он не успевал отбить рукой. Он принял его в бок. Контакт не пробил ткань — ткань выдержала, она и должна была, — но удар был такой, какой выбивает воздух из лёгких и на полсекунды отключает зрение. Полсекунды Оператор не видел. Полсекунды он действовал по памяти стен: за его спиной, в полутора метрах, была ниша; в нише — выступающий край опоры; и он отшагнул туда и пригнулся, и второй удар прута прошёл над ним и попал в стену.

Тот, что с прутом, на мгновение оказался прямо над ним.

Если бы Оператор хотел убить, он сделал бы это сейчас, одним движением: у него на поясе был тяжёлый разрядник, который при контакте в висок гасит человека насовсем. Он чувствовал этот разрядник под рукой. Он чувствовал, как тело само просит — теперь.

Он не сделал.

Он ударил прутового в колено — сбоку, разрядником малой мощности, — и тот завалился набок, выронив прут. Резачный уже шёл вторым ударом, и Оператор принял этот удар тоже — на этот раз в предплечье, и на этот раз ткань не выдержала: резак коротко прошёлся по ней, и Оператор почувствовал, как по коже пошло горячее. Он перехватил руку с резаком за запястье и крутанул — не сильно, не на излом, а ровно настолько, чтобы пальцы разжались. Резак упал. Оператор разрядил резачного в плечо. Тот сел на пол.

Они оба сидели, оба дышали, оба были живы.

Оператор постоял над ними, переводя дыхание. Бок болел. Предплечье жгло — несильно, поверхностно, но кровь шла. Он быстро прижал к ране пластырь из аптечного кармана, и пластырь сразу втянул кровь в себя и подсветился оранжевым: глубоко, но не опасно.

Он активировал их эвакуационные метки и пошёл дальше.

***

Третья группа была самой опасной.

Она двигалась прямо к узлам Икерна северного сектора. И двигалась быстро. Это означало одно: с ней шёл кто-то, знающий, что узлы Икерна — это не просто гудящие столбы, а опорные точки сшивки на данном участке. Сбей хотя бы один — и сшивка начнёт расходиться. Не сразу, не катастрофически, но достаточно, чтобы у Башни прибавилось работы. А у Башни сейчас работы было и так больше, чем она могла выдержать.

Оператор прибавил шагу.

Он догнал их в коридоре перед самым залом узлов. Их было пятеро. Они услышали его и обернулись все сразу — слаженно, как будто их этому учили. И это было нехорошо: их действительно учили.

Они встали в форму. Двое впереди, с резаками. Один справа, с импульсным ружьём. Двое сзади, прикрывая друг другу спины. Оператор узнал раскладку — старая планетарная разведка, отменённая лет двенадцать назад. Среди этих пятерых был кто-то из бывших.

Они не дали ему времени для гранаты.

Импульсное ружьё выстрелило раньше, чем он успел бросить. Заряд прошёл рядом — он успел сместиться вбок, к нише, и заряд ударил в стену там, где он стоял секунду назад. Материал зашипел, оплавился, начал заживать. Двое с резаками уже шли на него — не вместе, а в разные стороны, разводя его внимание; и ещё прежде, чем он успел выбрать, кого брать первым, один из задних коротко метнул что-то ему под ноги. Это была не граната — это была сцепка из двух пыльниковых катушек, кустарная, опасная не взрывом, а звуком: если она сработает в полутора метрах, она выключит человека на минуту полностью.

Оператор сделал три вещи одновременно: накрыл сцепку шлемом, бросил световую гранату в потолок и шагнул не вбок, как они ждали, а вперёд, на левого резачного.

Сцепка ухнула под шлемом — глухо. Свет ударил сверху, и они на полсекунды зажмурились. Все, кроме ружейного: он успел зажмуриться раньше. Он выстрелил во второй раз — и заряд ударил Оператора в плечо. Ткань выдержала, плечо отнялось до локтя.

Оператор работал одной рукой.

Левого резачного — разрядником в горло, мягко, не на излом гортани, а на отключение блуждающего нерва: человек падает, дышит, через десять минут встанет. Правого резачного — корпусом, плечом, тем самым отнявшимся плечом, потому что оно отнялось, но не перестало быть твёрдым; резачный отлетел в стену, сполз по ней. Ружейного — разрядником в кисть, чтобы выронил ружьё; ружьё выпало; ружейный пошёл на Оператора с ножом, появившимся неизвестно откуда; нож вошёл Оператору в бедро — неглубоко, но вошёл; и в этот момент Оператор снова мог его убить.

Он чувствовал нож в своём бедре. Он чувствовал, как ружейный тянется за второй атакой. Он чувствовал в правой руке тяжёлый разрядник, и тяжёлый разрядник в висок — это решение, которое заняло бы полсекунды.

Он не сделал.

Он ударил ружейного открытой ладонью в подбородок — снизу вверх, точно, как учат, — и ружейный осел, обмякнув. Двое задних уже бежали — не на него, от него: они увидели, что форма не сработала, и им стало страшно. Оператор не стал их догонять. Бегущий человек в этом тоннеле выйдет ровно к одному месту — к транспортному порталу аварийной эвакуации, активированному ещё час назад. Портал заберёт его и перебросит в безопасную зону, в трёхстах километрах отсюда, в одной из старых исследовательских станций. Там его подберут. Там с ним разберутся.

Оператор постоял над тремя лежащими, проверил у каждого пульс, у одного поправил голову, чтобы тот не задохнулся в собственной крови из разбитой губы. Потом активировал на их поясах эвакуационные метки. Через минуту автоматика заберёт их тоже.

Нож из бедра он вынул сам.

Кровь пошла сильнее, чем он ожидал; он прижал к ране второй пластырь, и пластырь медленно засветился оранжевым, потом густо-красным. Это означало: глубже, чем хотелось бы, но не задеты крупные сосуды. Идти можно. Бежать — нежелательно.

Он выпрямился — и тут увидел его.

Не того, что убежал. Другого. Он не заметил его раньше: тот шёл шестым, поодаль, и в момент столкновения остался в тени за поворотом. Теперь он стоял там, у самой стены, и смотрел на Оператора.

Это был очень молодой человек. Почти мальчик. Лет восемнадцать, может быть девятнадцать. В руках у него ничего не было. Он не пытался ни нападать, ни убегать.

Он просто стоял и смотрел, и на лице у него было то выражение, которое Оператор за пятнадцать лет видел десятки раз и которое всегда означало одно: человек дошёл до конца своих сил и больше идти не может.

— Верните, — сказал мальчик тихо. — Пожалуйста. Верните как было.

Оператор смотрел на него и не мог ответить.

Что-то в этом лице было ему знакомо. Он не мог понять, что. Может быть, разрез глаз. Может быть, форма скул. Может быть, просто — что мальчик был похож на кого-то, кого Оператор когда-то знал и забыл. На сына сослуживца. На ученика из подготовительной смены. На самого себя в восемнадцать лет — Оператор давно не помнил, как он выглядел в восемнадцать.

— Я не могу вернуть, — сказал Оператор наконец. — Никто не может.

Мальчик кивнул так, как будто давно знал этот ответ и просто хотел услышать его ещё раз.

Потом повернулся и пошёл — медленно, без спешки — в ту же сторону, куда убежали задние. К порталу.

Оператор смотрел ему в спину, пока он не скрылся за поворотом.

Потом он закрыл глаза — на секунду, не больше — и сказал себе, очень тихо, теми же словами, что и в первом зале:

Я не убью никого из них.

В этот раз слова легли иначе. С зазором — там, где болело бедро, и там, где болел бок, и там, где предплечье начинало неметь под пластырем. Зазор держался ровно, не расширяясь и не закрываясь.

Он открыл глаза.

В кольце индикаторов на запястье оставалась одна янтарная точка. Она не двигалась к порталу. Она двигалась к Башне.

***

Зал у подножия Башни был самым тихим местом Генератора. Это удивляло всех, кто попадал сюда впервые: Башня уходила вверх на семьдесят метров, и где-то наверху, на средних горизонтах, её звук был такой, что от него ломило зубы, — а внизу, у самого её основания, стояла тишина. Не отсутствие звука. Тишина как вещество. Воздух здесь был плотнее, чем в коридорах, и человек, входящий в зал, начинал слышать собственное сердце так отчётливо, как будто оно билось не в груди, а в стене напротив.

Оператор вошёл в зал медленно. Бедро не давало быстро. Он остановился у входа и постоял, давая глазам привыкнуть к освещению — здесь свет был не тот, что в тоннелях; здесь он шёл изнутри Башни, рассеянный, тёплый, чуть желтоватый.