Владимир Пронский
Штурмовик Прибылой

© Пронский В., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

* * *

1

Минуло полтора года.

Война продолжала греметь и греметь.

В августе 2024 года после демобилизации по ранению появился в Заречье товарищ Семёна Прибылого – Антон Безруков. С ним когда-то вместе сражались на Луганской земле, оба получили ранения, сдружились в госпитале, а после поддерживали связь как земляки. Антон нравился Семёну искренностью, отзывчивостью – невидимым стержнем, составлявшим основу немногословного человека. Больше года они не виделись после излечения Безрукова и его возвращения на фронт, редко созванивались, и в душу ему Семён не лез. Сочтёт нужным позвонить – позвонит. Семён чаще разговаривал с его родителями, от них больше знал о нём, чем от него самого, и почему-то испытывал вину перед ним. Более находился в режиме ожидания, резонно продолжая надеяться, что друг – а теперь это так и было – появившись в городе, сам обрадует, что жив-здоров и они сходят в то самое кафе, где оказались полтора года назад после посещения могилки Толика Кочнева. Получалось, что Толян заочно, с небес скрепил их дружбу, и они всегда помнили об этом, вспоминали его; Семён иногда даже бывал в церкви и ставил свечку за его упокой.

И вот Прибылой дождался появления Антона, когда услышал в телефоне знакомый голос. В тот же день они встретились, когда он, как в Великую Отечественную говорили деды, сказал, что, мол, по чистой пришёл с фронта, чем нагнал на Семёна знобкие ожидания: если «по чистой» – значит, после серьёзного ранения. Идя с ним на встречу, издали оглядел – вроде невредимый: в джинсах, тенниске – совсем не похож на служивого, а когда подал руку для приветствия – Прибылой осёкся, даже сконфузился, не зная, как поздороваться с его левой рукой, потому как правая кисть была забинтована в ткань телесного цвета. Семён не удержался, спросил, указав на руку:

– Что с ней?

– Осколком мины три пальца отсекло и саму кисть зацепило. Так что теперь остался с мизинцем, чтобы в носу ковырять, и большим пальцем… Зато теперь легко строить фигуру, приглашая на выпивку.

– Да ты вроде незаводной.

– Пример, конечно, есть с кого брать – имею в виду своего отца – хотя, может, потому и небольшой специалист по этому делу! – сказал Антон горделиво и провёл пальцами по горлу. – А вот пивка иногда, да с рыбкой – почему нет? Иногда-то можно.

Они отправились в то самое кафе, заказали пива, рыбы – всё, как всегда. Лишь поход обернулся скандалом. А началось с того, что, увлёкшись, Антон погрузился в воспоминания, рассказывая о своей службе на фронте, которую проходил в рембате, в месте относительно «тёплом», как считалось всеми, да повздорил с командиром, когда тот начал без меры придираться. И закончилось это отправкой Безрукова на передовую, где он провоевал недолго – получил ранение, а после госпиталя был определён на списание.

– Врач в госпитале так и сказал: «Радуйся, что легко отделался. Рука будет работоспособной даже с двумя пальцами – штаны всегда поддержишь при случае». – Что есть, то есть. Теперь охранником работаю. Не пропаду.

Семёну понравился настрой товарища, его оптимизм, без которого – хоть на войне, хоть где – не проживёшь. Они всё-таки разговаривали довольно громко, а когда рассчитались и собрались уходить, получили грубое замечание из-за стола с шумевшей весёлой троицей:

– Погуляли, вояки, – валите.

Семён сперва даже не понял, что это было сказано им, а когда понял, то побледнел от наглости:

– Вас бы туда, оглоедов!

– Что ты сказал, недобиток?!

– Что слышал…

– Пойдём, Семён, не связывайся! Молодёжь, чего с них взять, – ухватил Антон Семёна за плечо.

Когда поднялись из-за стола, к ним подскочил один из молодых губошлёпов – в широкой, не по размеру, рубахе навыпуск, широченных штанах:

– Вас проводить пинком под зад или как?!

Прибылой загородил Антона и сунул руку в карман, сделал движение будто схватился за нож:

– Попробуй, испытай счастье!

Видя такой поворот, другой, в облезлой футболке, поднялся и вернул шустрого товарища за стол, сказал ему:

– Угомонись! Пусть уходят…

Уже на улице Антон спросил у Прибылого:

– Правда, что ли, за ножом потянулся?

– Если бы он был… Но ведь сработало! – с прищуром улыбнулся Семён.

Более они не говорили на эту тему, забыв стычку, довольные встречей, разошлись по домам, где Семён нашёл в ящике шкафа нож с откидным лезвием и сказал сам себе: «Теперь всегда при мне будет. Так надёжнее!»

С появлением Антона жизнь Прибылого вернулась в то время, когда после возвращения с фронта полтора года назад он и теперь продолжал жить подробностями прежних боёв, не желавших уходить из памяти. Поэтому особенно взбудоражила весть о нападении ДРГ, как сперва говорили, на Курскою область. Подобные группы и ранее воровски пробирались лесами, пугали местное население. Их быстро выбивали и забывали о переполохе до следующего раза. Теперь же, похоже, всё разворачивалось серьёзнее, что стало неожиданным не только для местных жителей, но и для военных.

Началось наступление укронацистов в направлении Курска утром шестого августа. Генштаб успокаивал докладами, в которых упоминались несколько диверсионных групп, но через день-другой оказалось, что на нашу область напали несколько украинских бригад и вклинились, пользуясь неожиданностью и неразберихой среди военных, на десятки километров в глубь Курской земли, ставя своей главной целью захват Курской атомной станции в городе Курчатове. Пришлось задействовать срочников, спешно собирать резервы, но с Донбасского и с других фронтов их почти не привлекали, на что надеялись враги. «И начали планомерно вытеснять оккупантов с Русской земли», – как говорили в СМИ, но наши воины с ними не цацкались, а попросту вышибали. В ответ противники стягивали резервы, оголяя позиции на других фронтах, отчего операция по освобождению ранее занятой врагами земли ускорилась, а под Курском набили к концу августа личного укросостава аж 20 тысяч, и это помимо сожжённой техники. В общем, в отечественных пределах проводилась полномасштабная войсковая операция.

И что самое интересное, с самого начала операции иные армейские чины наперебой вещали о скором освобождении временно занятой территория, что, мол, готовятся «котлы», но сражения продолжались и продолжались, и не видно им было конца. Разные приводились доводы, что двигало врагами, почему они отважились на неперспективную оккупацию. Говорили разное. Кто имел в виду будущие выборы президента Америки, и укровояки своими действиями напоминали западным покровителям о своём существовании, мол, не зря в них вкладываются деньги, они по-прежнему полны сил и замыслов; было и другое мнение: в случае заключения перемирия они могут использовать захваченные территории в качестве обменного фонда в торге с русскими, но, видимо, ошалевшие от собственных прожектов, они не понимали, и никто им, видимо, не подсказал, что при успешном наступлении российских войск на других фронтах никто не собирается идти на какие бы то ни было переговоры и все ранее заявленные цели и задачи СВО будут непременно выполнены.

2

Бабье лето выдалось, на удивление, погожим, таким, каким не было давно. Вроде бы и долго текли погожие дни, когда временами стояла летняя жара, но для Семёна Прибылого они пролетели одним мгновением, как и два минувших года, прошедшие с сентябрьской мобилизации 2022 года, тех тревожных и непредсказуемых дней, когда всё ломалось и никто не знал, чем обернётся поспешное расставание с устоявшейся жизнью.

Да, утекшие месяцы много принесли тревожных событий, но были и радостные, одно из них – рождение дочери в августе 2023 года. С её появлением жизнь с Ольгой он стал воспринимать по-новому, хотя временами казалось, что он всегда жил с ней. И вот теперь то, что, казалось, переросло в другое понятие, превратилось в настоящую семейную жизнь, и Семёну отводилась в ней главная роль: он муж, отец, он защитник семьи. И кормилец, что так и было на самом деле. Заработок на автобазе логистической компании у него не ахти, но его и семью это устраивало, хотя, понятно, денег никогда не бывает много. Их как раз большинству людей и не хватает, а богатым особенно. Но не о них речь. Как бы самим выкарабкаться в этой ситуации, пока Ольга не работала, занимаясь воспитанием дочки. Обещали работу в местном архиве, как и в Затеряеве, но для этого необходимо подождать год, пока выйдет на пенсию их теперешняя работница. Конечно, за год много воды может убежать, да и нельзя стопроцентно надеяться, что именно так и будет, как было предварительно обговорено, но деваться некуда, если так и так надо было сидеть с Анютой хотя бы до младшего детсадовского возраста.

И вот теперь заканчивался очередной сентябрь, маленькая Анечка, начавшая ходить, ещё крепче сцепила их души, в какой-то степени даже отвлекала от событий на Донбассе, не желавших затихать, а разгоравшихся всё сильнее. И если семейная жизнь текла своим чередом, то события на фронте постоянно напоминали Семёну о том, где он не так давно сам был. Они снились почти каждую ночь и не давали повода вести себя как-то по-иному и быть спокойным в этой ситуации.

В стране уж было пройдено множество красных линий, но появлялись новые. Воинственный Запад раз за разом поэтапно нагнетал и нагнетал обстановку, поставляя на Украину всё новые виды вооружений: танки, ракеты, самолёты, не говоря уж о массе беспилотников – самое ходовое оружие. А ещё снаряды, патроны, мины. С каждым днём стороны всё более ожесточались, враги захлёбывались во вранье, не гнушались диверсиями, били артой и ракетами по гражданским объектам, больницам, рынкам. При этом их всё науськивали и науськивали, скрывая правду об истинном положении на фронте от населения, а о целях и задачах союзной армии говорили прямо противоположное. Похоронив в прошлом году на запорожском направлении свой разрекламированный «наступ», украинские войска ничего не добились – не зря генерал Суровикин выстроил в предыдущую зиму тройную оборонительную линию защиты, о которую укровойска, собираясь прорваться к Приазовью, обломали зубы, и теперь пришла очередь проявить себя российским войскам. Все ждали наступления от воинства Шойгу, но оно никак почти не проявляло себя, к тому же вскрылись многочисленные факты коррупции среди его заместителей, и вроде стало не до наступлений. В быстрое окончание кампании уже никто не верил, пока лишь на словах, но всё чаще просачивались слухи о ЧВК «Вагнер», храбро сражавшейся и взявшей вместе с регулярными войсками Артёмовск, но окончательно растерявшей понимание со стороны Генштаба, словно из-за ревности, ограничивавшего поставки снарядов и мин, патронов и прочего вооружения. И вот на этом фоне в начале лета 2023 года вскипел мятеж Пригожина, организовавшего поход на Москву и поначалу почти не встретивший сопротивления. И хорошо, что и сам Пригожин, и его помощники вовремя одумались, остановились, а потом и вовсе развернули мятежные колонны, правда, при этом успев сбить два самолёта и шесть вертолётов, тем самым погубив множество невинных душ и технику. Понятно, что такие геройства не проходят бесследно, пусть и не сразу, но кара за подобную вольность настигает любого, кто осмеливается покуситься на соотечественников и государство. Но сперва всё спустили на тормозах, видимо, не желая лишних брожений в умах и сердцах. Мятежники были прощены, ЧВК расформирована, и о ней быстро забыли, как и об её руководителе, отделавшемся лёгким испугом. Но через два месяца частный самолёт с Пригожиным и его приближёнными на борту при перелете из Москвы в Питер по неизвестной причине потерпел катастрофу. Что ж, бывает. Сколько бьётся самолётов и вертолётов в стране из-за непогоды и ошибок пилотов – только успевай считать.

Возможно, гибель предводителя мятежа, как и сам мятеж, его природа возникновения, помогли кому-то раскрыть глаза тем, кому это полагалось по статусу, – не сразу, но начались аресты, отставки, сменился министр обороны, правда, не сразу, а с назначением в мае 2024 года нового министра. При нём перетряска лишь усилилась. Но как же медленно разворачивалось обновление в армии, со скрипами и оглядками, хотя новый министр сразу высказал девиз своего служения Отечеству: «Ошибаться можно, врать нельзя». И с этого момента наступление нынешнего года началось по-особенному, с другим настроением, которого ждала вся страна. И более всего оно оживилось на Донбасском фронте. Войска методично, помаленьку отколупывали от занятой Донбасской земли и окончательно возвращали её под российское знамя. С каждым днём всё качественнее шло наступление, всё настойчивее и умело наши отодвигали врага.

Может, поэтому всё настырнее шло сопротивление Украины, хотя во многих местах фронт был прорван, из-за нехватки личного состава, а мобилизованных, которых хватали на улицах и иных людных местах, было недостаточно. Именно поэтому нелегетимный укропрезидент с просроченными полномочиями просил разрешения у западников использовать территорию России для ударов дальнобойными ракетами. «Вконец оборзел, – как-то подумал Семён, когда тот зачастил в Америку и всех там «изнасиловал» просьбами о помощи! – И как только терпят такую гнусь за океаном? Или им кого-то надо под пули подставлять, лишь бы не своих пиндосов!» – злился он, будто от него что-то зависело.

В этой связи, пусть и с запозданием, пришлось изменить ядерную доктрину России. Об этом Верховный главнокомандующий сказал на заседании Совета безопасности 25 сентября: «Агрессию против России со стороны любого неядерного государства, но с участием или при поддержке ядерной державы предлагается рассматривать как их совместное нападение на РФ. При этом условием перехода нашей страны к применению этого вида оружия может стать получение достоверной информации о массированном старте самолетов, крылатых ракет и БПЛА, а также о пересечении госграницы».

Сильно заявлено, ничего не скажешь. А как иначе угомонить полсотни стран, помогавших Украине, вздумавшей из-за своей гордыни воевать против ядерной державы? На что надеялись и надеются гарные хлопцы? На западников? А что, своего ума нема? И чтобы с вами было, если бы не западная помощь, если бы тамошние господа не использовали вас как хотели. Ведь всего и дел-то было первоначально – не запрещать русский язык на Донбассе, предоставить его жителям автономию, и жили бы себе на здоровье в единой стране, ни о чём не заморачиваясь. Так нет же – свои бандеровские порядки решили устанавливать оружием!

3

Так что война расползалась, и теперь велись бои за исконно русские земли, что более всего тяготило Прибылого. И ещё не давала покоя одна мысль, прозвучавшая от Маргариты Леонидовны на днях. За последние месяцы экс-тёща ещё более пополнела, зато дочка Семёна вытянулась, лицом стала более походить на него. Семён часто помогал Маргарите, даже и тогда, когда прошёл год после пропажи жены, уехавшей с любовником в Испанию. За это время Семён развёлся с ней после всех прокурорских проверок и признанной судом безвестно пропавшей. Это, конечно, формальность, но она была необходима для того, чтобы расписаться с Ольгой. Маргарита предъявила письмо от некой незнакомки, пришедшее ей вскоре после пропажи дочери. Семён с Маргаритой были на суде в качестве свидетелей, что знали – всё рассказали, хотя показания их были схожими и практически ничем не помогли следствию. Не помогли ему и показания Макса, хотя могли бы по-настоящему внести ясность. Ведь он был последним, кто видел Ксению, о чём он, собственно, и сообщил следствию, когда возвратился из Испании в подозрительном одиночестве. Его не единожды вызывали к следователю, что он уж наговорил, Семёну, понятно, никто не докладывал, но Максим как-то выкрутился, тем более что связь с заграницей была заблокирована по многим каналам; это в прежние годы к поиску пропавшей гражданки могли привлечь Интерпол, но сейчас это почти невозможно, да и не тот уровень. Так что все, как говорится, остались при своих интересах. На этом всё и закончилось, хотя жалко, конечно, Ксению, даже Семён её жалел, хотя, казалось бы, не за что. Но как сказать, не побоявшись Бога, что его это не касается. Нет, это невозможно. Как довести до Максима то, в чём его можно было упрекнуть, даже уличить? Поэтому, когда выходили из здания суда, Семён сказал ему:

– Нас не боишься, так побойся Бога! Это пострашнее будет…

В тот раз подумалось, что более никогда с ним не пересечётся. Но вот встретил на заправке раз, другой и более не мог на него спокойно смотреть. Стал ездить на другую заправку, чтобы не видеть этого слизняка. Уж думал, что теперь нескоро встретятся, а лучше – никогда, но вышло совсем не так, как представлялось, после недавнего разговора с Маргаритой. Она позвонила на работу и начала чего-то говорить о Виолкиной квартире, которая теперь по дарственной может достаться ему, что, мол, сегодня звонил Максим и сказал, что надо встретиться.

– Встретилась?

– Да, он приезжал…

– Ну и чего ему надо? – спросил Семён, сразу догадавшись, что просто так этот ублюдок звонить не будет.

– Показал дарственную на Виолкину квартиру… Мол, дарственную ещё Ксения написала, перед тем как поехать в Испанию.

– Вы эту доверенность видели?

– Даже читала… Написана от руки, женским почерком с указанием паспортных данных Ксении.

– Ну и?

– Что «и»… Приезжай – поговорим. Тем более Виолка прихворнула.

После работы Семён заехал к Маргарите и сразу с вопросом:

– Что этому подонку нужно?

– Два миллиона… А откуда они у меня? Писатели отстали, теперь этот прицепился.

– Дарственная у нотариуса заверена?

– Нет же – от руки написана женским почерком.

– Тогда он пусть идёт лесом! И откуда он мог знать, что у Виолки есть квартира, если сама Ксения ни сном ни духом не ведала о ней? Сами же вы говорили после кончины Германа Михайловича.

– Как-то узнал… Он сказал, что, когда был муж жив, он тайно сказал о квартире Ксении, подстраховался на всякий случай, хотя мы с ним договаривались до поры до времени не говорить об этом дочери.

– Значит, отец сказал Ксении о квартире, а она похвалилась новостью с Максимом?

– Получается, что так.

– И сразу написала дарственную? Что за бред! Не могла она так поступить, тогда бы пришлось нарушать договорённость с отцом, пусть и устную. Да и с какой стати она должна дарить квартиру чужому человеку. А у ней разве дочери не имелось?! У вас есть его телефон?

– Да, остался ещё с того времени, когда шло следствие.

Семён сразу позвонил по продиктованному Маргаритой телефону, и, как и ожидал, телефон был вне зоны доступа.

– У него же мать должна быть жива?

– Есть и её телефон…

Он вновь перезвонил, домашний, женский голос ответил, а Прибылой попросил к телефону Максима.

– А кто его спрашивает?

– Знакомый.

– Скажите, что ему передать?

– Надо с ним встретиться. Запишите мой телефон.

Обладательница старческого голоса сказала: «Одну минуточку – возьму авторучку». Прибылой продиктовал номер своего телефона, попросил:

– Передайте ему, что я жду его звонка!

Маргарита, слушавшая разговор, вздохнула:

– Не позвонит он. Они оба с матерью скрытные.

– Подождём и будем принимать меры в случае чего.

Поговорив с Маргаритой Леонидовной, Семён знал, что делать: надо самому найти Максима! И даже знал, как: вернуться на прежнюю заправку и там его выследить. Пусть не сразу, но он должен объявиться, если уж таким дерзким стал и потерял всякий страх. Была мысль о том, что, может, связался с кем-то, кто науськивает его и в случае чего защитит. Всё может быть. Но в любом случае нужно его сперва разыскать и попытаться узнать планы и вообще: кто он на самом деле, с кем связан и кто, возможно, за ним стоит. Если криминальная группировка, то это осложнит вопрос принятия решения, когда придётся выкручиваться, хитрить. Хотя хитрить придётся в любом случае. Вот только знать бы, сколько времени понадобится, чтобы разыскать его. Ведь пока будет дожидаться встречи с ним, может что угодно произойти и может так статься, что все усилия окажутся запоздалыми. Вот что более всего тревожило. Прибылой хотел было в соцсетях пошариться, но, не зная фамилии, это почти бесполезно, потому что с таким именем могут быть сотни, тысячи пользователей. Оставалось дожидаться случайной встречи на заправке, но не факт, что она быстро состоится и состоится ли вообще. В какой-то момент его осенило, и он позвонил Маргарите, торопливо спросил:

– Фамилию Максима не помните? У меня вертится на языке и не более того.

– Где-то была записана! – всколыхнулась Маргарита. – Подождёшь, пока посмотрю, или мне перезвонить?

– Подожду!

Ждал минут пять, пока тёща взяла трубку, спросила:

– Запишешь или запомнишь?

– Запомню, если простая.

– Терентьевский он, как и мать его. А зачем это тебе? Ведь с матерью сегодня разговаривали.

– Боюсь, что не позвонит. Попытаюсь найти в соцсетях.

Семён сразу же начал поиск с «Контакта». Фамилия редкая, поэтому высветилось в поиске всего несколько Романов с такой фамилией. Отбросив неподходящих по возрасту, он остановился на одном, правда, без аватарки. Представившись, написал ему в мессенджер, высказал просьбу о встрече и сообщил свой телефон. Попросил безотлагательно связаться. Семён не надеялся, что Терентьевский позвонит, а если и позвонит, то, значит, чувствует себя в создавшейся ситуации неуверенно, захочет выведать настроение Маргариты, его собственное. Быть может, затеет торг. Всё может быть. Если же за ним кто-то стоит, будет пытаться запугать. В любом случае встреча просто необходима.

Домой Семён вернулся позже обычного, Ольга его ждала, спросила:

– На работе задержался?

– К Маргарите заезжал. Виолка прихворнула.

Более она ничего не стала спрашивать, быстро подогрела котлеты, поставила на стол салат из помидоров, включила чайник.

– Как Анютка? – спросил Семён.

– Спит. Тебя ждала. К двери подойдёт и тебя зовёт, что-то лопочет по-своему…

– А где Женька?

– За компом сидит.

Он посмотрел на жену долгим-предолгим взглядом, отчего она даже слегка смутилась:

– Ты чего?

– Соскучился.

Ольга хотела что-то сказать, но лишь улыбнулась и, немного подумав, ласково сказала:

– С тобой всё ясно.

Пока они неторопливо и молчаливо ужинали, изредка поглядывая один на другого, Ольга приглядывалась и приглядывалась к мужу, словно о чём-то хотела спросить. Под конец решилась:

– Ты чего сегодня такой? Или на работе что-то не так?

– Говорю же: Виолка захворала. Второй класс, а всё никак не привыкнет к школе.

– Чем-нибудь надышалась.

– Так и есть… Ладно, температуры у неё нет – денёк-другой отлежится и оклемается. Она ведь более не от вирусов всяких страдает, а от общей колготы и усталости. Попробуй попасть из квартирной тишины в школьный бедлам. Она же в детсадик-то не ходила – берегла её бабушка. Хотя год-то уже отучилась, вроде бы должна привыкнуть к школьной обстановке.

Семён замолк и уставился на жену, смотрел, как она собирает и моет посуду, изредка вздыхал.

– Ну, что с тобой? – Подошла и обняла его.

– Да так, – отговорился он. – Пойду-ка я в душ.

Он ополоснулся, потом, когда в ванную отправилась жена, позвонил Антону Безрукову. Тот удивился, сразу спросил:

– Что-то случилось?

– Случилось…

Пока рядом не было Ольги, он коротко рассказал о вымогателе, квартире Ксении, о Максиме…

Безруков сразу спросил:

– Что, этот сучонок всё не успокоится?!

– Так и есть. У тебя, помнится, брат в органах работал. Может, чем-то поможет?!

– Хватился… Брат давно в Москву на повышение пошёл, но я знаю кое-кого из его друзей. Постараюсь что-то узнать у них. Вам надо не мешкая заявление в полицию написать. И не вздумайте денег давать этому отморозку. Наверняка он всё сам выдумал, чтобы бабла срубить. Повезёт – хорошо, нет – ну и ладно. Если бы кто-то за ним стоял, то действовали бы по-другому: заранее дело провернули, а вас поставили бы перед фактом. Мол, «вы жили, а теперь мы поживём. Будьте любезны, освободите квартиру. И документ под нос!».

– Я тебя услышал. Постараюсь с ним встретиться и понять, чего хочет, как с ним далее вести себя.

– И ещё посоветую сходить к нотариусам, объясни ситуацию – там всё тебе подскажут, как далее действовать. Может, и кипишь поднимать не из-за чего.

– Спасибо, Антон! О нотариусе мы даже не подумали. Завтра же с утра рвану к нему. Будь здрав! Пойду, а то жена вот-вот из ванной выйдет, не хотелось бы её в это посвящать.

Очень даже вовремя поговорил Семён с Безруковым. Сразу перевернулась душа на счастливую сторону, задышалось легче. Прибылой даже на себя осердился: надо сперва всё самому выяснить, а потом других людей втягивать. Но об этом хорошо теперь говорить, когда хоть какой-то, а план нарисовался, знаешь хотя бы, с чего начинать. После разговора с Антоном он и Олю встретил совсем с иным настроением, как будто давным-давно её не видел и необычайно соскучился. Вот ведь как бывает.

4

Максим Терентьевский как знал, что от звонка зятя Маргариты не увернуться. Ведь наверняка она всё рассказала ему, нажаловалась. Это всё логично. Ведь не тысячу, не две он запросил, а два миллиона! Казалось бы, неподъёмная сумма, но это для простого смертного, но не для такой щуки, как вдова местного олигарха, наверняка припрятавшей в заначках ого-го сколько. Должна припрятать. И сколько она не прикидывайся нищенкой, никто ей не поверит. Надо лишь покрепче поднажать, припугнуть, а потом можно и торг устроить. Допустим, согласится на полтора лимона. На худой конец, лимончик отжать, который ох как пригодился бы в сегодняшней жизни. А жизнь его оказалась закрученной донельзя. Ещё с той самой поездки в Испанию с Ксенией. Тогда казалось, что дело верное, в случае успеха они бы с ней нехило заработали, но вся тогдашняя авантюра обернулась если уж не трагедией, то драмой – это точно. Но бесследно исчезла Ксения, пропали немалые деньги – два «лимона зелени»… Он не любил теперь вспоминать те события, но они нет-нет да возвращались во снах, и он вновь и вновь испытывал тогдашнее безумие. Он хорошо помнил, как они договорились в Барселоне с некими дельцами, гарантировавшими им половину суммы, за которой они приехали в Испанию и которую в банке не выдавали законным способом из-за санкций, как получили её, как потом им организовали «туристическую» поездку на мини-автобусе, обещали доставить через Шенгенскую зону по югу Европы, а на таможенной границе Греции и Турции у них, мол, есть надёжные люди, которые помогут добраться до Стамбула.

Максим сразу понял, что это развод, туфта, никто их не повезёт до Стамбула, а за Барселоной в горах грохнут, завалят камнями, и всё – прощай жизнь. Тем более что они выехали в ночь. Собравшись совершить побег, Максим проверил в кармане джинсов портмоне с документами, пачку евро в заднем, под рубашкой навыпуск, и попросил остановить машину по нужде.

– Остановим, только чтобы без шуток, – предупредил один с южнорусским акцентом.

Ксения, тоже попыталась выйти, но её остановили:

– По одному!

И Максим понял, что, возможно, иных шансов у него не будет, поэтому, отойдя к придорожным кустам, сразу же сиганул за валун, от него – в сторону за дерево и побежал что было сил в гору, иногда спотыкаясь о валежник, в каком-то месте оступился, упал, но быстро подхватился и продолжил мчаться со скоростью, на какую способен мастер спорта в беге на средние дистанции. Наверное, через километр остановился, прислушался: погони не было или она безнадёжно отстала. Мысли работали лихорадочно, он пытался их успокоить, обдумать. Не сразу, но отдышался. Вспомнил о Ксении. С ней-то что? Ведь не отпустят. И денег она не увидит, и саму где-нибудь прикопают. Будет ли его вина в этом? Как сказать. Ведь сама же она втянула в эту авантюру – и вот что в результате вышло. Где он, а где она?

Часа через два он осторожно вышел на дорогу и пошёл на зарево от огней Барселоны, желая одного: незамеченным добраться до аэропорта и постараться как можно скорее улететь в сторону России. Машин к этому часу относительно немного, поэтому он успевал сойти с обочины и спрятаться либо за кустами, либо за валуном, либо просто присесть, если не оказывалось подходящего укрытия. Только когда добрался до городских зданий, то начал присматриваться к проходящим машинам, надеясь высмотреть такси. Но их не было, и он шёл и шёл, пока кто-то остановился, и водитель, наклонившись к окну, что-то сказал по-испански:

– Такси? – спросил Максим.

– Такси, сеньор, такси…

– Аэропорт Эль-Прат?

– Си, пор фавор, – кивнул водитель. – Синкуэнта еврос…

Терентьевский утвердительно кивнул и сел на заднее сиденье. Пока ехал, вспоминал, сколько у него евро в портмоне, так сказать, на мелкие расходы, – тысяча должна быть, но из тысячи отдавать пятьдесят – это ещё то удовольствие. Менее чем за полчаса он оказался в аэропорту и первым делом устремился к табло вылета. Увиденное его огорчило, потому что рейс до Еревана будет лишь после обеда, и надо перекусить и как-то перекантоваться, желательно, не особенно светясь под камерами. Хотя теперь от них никуда не денешься – они везде понатыканы. Но за ним лично никакого греха не водилось в Испании, а проходимцы, с которыми они с Ксенией связались, вряд ли будут светиться там, где полно полиции, да и служба безопасности в штатском наверняка имеется. «Так что выше голову, Максим, чем меньше будешь озираться по сторонам, тем естественнее. Положись на удачу!» – убеждал он себя и успокаивал.

Купив билет, он устроился в зале ожидания, хотел поспать, но сон не шёл, да и не то это место, где можно завалиться на лавку с ногами и дать храпака. Он сходил в буфет, наелся гамбургеров, после чего его по-настоящему накрыло, и он, наверное, полчаса, опустив подбородок на грудь, дремал, но этого времени хватило, чтобы перемочь сон. Максим понимал, что сейчас не до него, нужно присматриваться и прислушиваться ко всему, что происходило вокруг.

Промаявшись до обеда, он ещё раз перекусил, дождался регистрации и посадки на рейс. И всё на нервах, приглядываясь к тем, кто оказывался рядом. Да и потом, когда сел в самолет, успокоился только на время, а совсем уж окончательно вздохнул, приземлившись в Ереване и взяв билет до Москвы.

Жизнь его с той поры потекла кривая. Он быстро промотал десять тысяч евро, какие у него оставались от Ксении, работать толком нигде не работал, и всё у него кособоко выходило. По деньгам даже в минус ушёл, пришлось продать дорогую машину, обзавёлся «Ладой», а с такой ни одна из женщин к нему не пристала, наверное, ещё и потому, что все, кто встречались ему на пути, сами жаждали познакомиться с обеспеченным, а не с таким, кого полгода таскают к следователям. Только последнее время они более или менее отстали от него, и он их терпеть не мог, ибо давно им всё рассказал, как было дело, и, как они ни пытались его подловить на нестыковках, ничего у них не получилось, потому он рассказал в самом начале правду, так и держался её, зная, что в таком случае никому не удастся сбить спонталыку, сколько бы кто ни пытался запутать его; запоминается только правда, а всё придуманное с годами забывается. А правда была на его стороне. Он осмелел, решил, давно наблюдая за матерью Ксении, что живёт она не по средствам, если нигде не работает – ясно же, что на деньги покойного мужа, у которого когда-то имелась вилла в Испании, счета в тамошних банках, ну а если счета за границей, то и на родине должно иметься много тайных закромов. Надо лишь умело поднажать на его вдову, припугнуть, если сразу не поймёт, сказать, что за ним стоят люди, от которых не поздоровится, если она вздумает жаловаться. В полицию сама не пойдёт, а зятю она и подавно не нужна – не то сейчас время, чтобы кто-то за кого-то драл горло. Надо лишь спокойно поговорить, всё объяснить этой Маргарите, снять с неё денег – и забыть, как её звали.

Всё это не раз вспоминал Терентьевский и обдумывал, пока собирался на встречу с Прибылым. Они договорились встретиться в обеденный перерыв, потому что вечером никто из них не мог. Или не хотел. Встретились недалеко от работы Семёна. Он пешком прошёл до обозначенного места и вскоре увидел подъезжавшего Максима на «Ладе». Подъехал, остановился, указал на дверь: мол, прошу… Прибылой сел, торопливо кивнул, словно доброму знакомому:

– Привет!

– Здравствуйте! Какой у вас вопрос? – сразу спросил Максим, рассматривая Прибылого.

– А то ты не знаешь. Зачем тёщу напугал?

– Захотел и напугал. Долго ли умеючи. Бумага всё стерпит. Только не думайте, что два года назад я написал вашей Маргарите о том, что её дочку якобы в бордель на лайнере увезли.

– А где она на самом деле?

– Кто же знает… Полетела из жадности в Испанию за большими деньгами и… с концами. Я же следователю всю изложил в своё время. Поверил он мне или не поверил – другой вопрос. Да вы же знаете. На суде я давал показания, как оно было на самом деле. А уж кто письмо написал – откуда мне знать. Кто-то, наверное, из той же шайки, для отвода глаз.

– Хорошо, а кто дарственную состряпал? Почерк-то женский?

– Это мама моя постаралась, я лишь паспортные данные Ксении ей сообщил. Болеет мама сильно. На лечение, так сказать. Так почему бы вашей семье олигархов не помочь нам в трудную минуту?! Так сказать, компенсацию за причинённые мне волнения, от которых до сих пор не отойду.

– А ты наглец!

– Отчего же?

– Что, объяснить?!

– Не такую уж большую сумму просим.

– Для кого-то, может, и небольшая, а для пожилой женщины просто огромная. И с чего ты решил, что она запросто отвалит два лимона? Я сегодня наводил справки у нотариуса и выяснил, что дарственная в любом случае, даже написанная от руки, должна быть заверена, а само дарение оформлено подобающим образом. А ты как думал: пришёл, показал бумажку, от которой только и пользы, что подтереться, – и пожалуйста, деньги на бочку. Так, что ли?

Максим промолчал, задумался, а потом сказал:

– Вот вы артачитесь, а, наверное, забыли, что у вас есть дети, две прелестных дочурки. Ну, с младшей неинтересно возиться, а старшую вполне можно на время взять на воспитание. В одно прекрасное время вы хватитесь, а она не пришла из школы… Вы туда-сюда, а вам звонок от неизвестного лица с предложением: либо дочка, либо деньги. И ставка в таком случае повысится.

Семён чуть не задохнулся:

– Ты представляешь, что сейчас сказал-то?! Ты в своём уме?

Максим достал узкий ножик, начал им якобы чистить ногти.

– Зря ты его показал! А если открыл, то бей! – И вспомнил, что свой нож оставил в бардачке машины.

– Зачем, иногда надо лишь предупредить! Вот так! – И чиркнул по руке Семёна, отчего выступила кровь… – Умный человек всё поймёт…

– А я не буду предупреждать! – сказал Семён, посмотрев на раненую руку и затрясшись от ударившей в голову крови. Он перехватил руку Терентьевского с ножом, развернул её и, не помня себя, вонзил нож в его горло. – Ты этого добивался, сучёнок?!

Максим округлил глаза, хотел что-то сказать, но почти сразу же склонил голову, захрипел.

Прибылой какое-то время сидел, замерев и, казалось, не дышал от всего, что произошло, что он натворил собственноручно. И сразу голова заполнилась роем мыслей, и сделалось до слёз горько, когда представил, как только что разрушил собственную жизнь из-за этого поганца. А как же дочки, жена, родители… Получалось, что в один миг всё рухнуло, превратилось в эфемерность, и как он теперь будет смотреть всем в глаза?! Что о нём скажут на работе, как отнесутся соседи? Да и как самому быть? Одно дело – уничтожить на фронте врага, а другое… своего знакомого человека, хотя какой он свой? Или он, Семён Прибылой, на фронте научился убивать, не задумываясь, не спрашивая, как говорится, фамилии. Тогда совсем плохо, если душа остервенела до такой степени. Но даже если это так, то необязательно ломать свою жизнь, а главное, жизнь своей семьи. Это-то зачем?

Он не помнил, как оказался на газоне и достал телефон, позвонил в полицию, в «скорую», ещё не до конца понимая, что ждёт его, в какую заваруху он попал и что теперь будет, и что он не мог представить ещё сегодня утром.

5

Ольга в этот день, как обычно, покормила в обед Анютку, уложила спать, а теперь, когда дочка проснулась, собиралась с ней гулять. На улице начало октября, но погода тёплая, безветренная – самая для прогулок. Она переоделась для выхода на улицу, собиралась заняться Анютой, когда раздался телефонный звонок. Звонил Семён, но говорил непохожим голосом:

– Это я…

– Поняла.

– Звоню из полиции. Меня задержали за преступление.

– Совсем не смешно!

– Вот именно – не смешно. Ладно, долго говорить не могу. Меня действительно задержали за преступление: человека… убил… Он у Маргариты деньги вымогал. Максима Терентьевского.

У Ольги на какое-то язык задеревенел: не могла ничего сказать. Лишь, глубоко вздохнув и прокашлявшись, спросила:

– Серьёзно?!

– Серьёзней некуда… Я пока в нашем отделении нахожусь. Объясняться нет времени. Вот что сделай: найди в записной книжке на тумбочке телефон Антона Безрукова – ты должна помнить его, он у нас в гостях был, в руку раненный, – позвони ему и расскажи о том, что я тебе сейчас сказал. Он знает, что надо делать. Ещё попроси его отогнать мою машину от работы в гараж. Ключи запасные на крючке в прихожей. Маргарите позвони, сообщи ей, что её, возможно, вызовут на допрос как свидетельницу вымогательства.

– А как тебя увидеть?

– Пока никак… Будет возможность, тебе сообщат.

– Семён, милый, как же так, как всё произошло, зачем это всё?

– Сам не знаю, как это получилось, но не стерпел, когда пообещали дочку в заложницу взять. Во мне всё взорвалось. Отец я или нет?! Ладно, что сделано, то сделано – не переживай.

Ольга залилась слезами, Семён окликнул её:

– Перестань, ты слышишь меня?

– Слышу… – пролепетала она.

– Вот и хорошо. Я живой и невредимый, а уж что дальше будет, только Богу известно. Ну, всё. Целую тебя!

Прибылой положил трубку, спросил у стоявшего рядом сержанта:

– Можно ещё звонок сделаю?

– Безрукову, что ли? Так его в Москву перевели… Бесполезно.

– Нет, не ему.

– А если бы и ему, то всё равно более одного звонка не полагается задержанным.

К ним подошёл мужчина в мятом сером пиджаке и сам какой-то серый, внимательно посмотрел на Прибылого, представился:

– Следователь Соловьёв. Норму закона выполнили. Пойдёмте, надо с вас показания снять.

Семён молча пошёл впереди следователя, подсказавшего:

– Вторая дверь направо.

Когда сели за столом друг против друга, он подал лист бумаги:

– Пишите объяснение, как и почему вы совершили преступление! Можете особенно не расписывать – подробно я сам запишу, а вы потом прочитаете и распишетесь в верности изложенного. Вы – молодец, что сами позвонили в полицию, не ударились в бега.

– От вас всё равно не убежишь. И пытаться не надо. А то, что прикончил гниду, то это, конечно, лишнее, но сдержаться не смог, особенно, когда тот начал угрожать похищением дочери.

– Рана на руке откуда?

– Пустяк… Его работа. Пугать собрался. Её медики обработали, забинтовали. Всё нормально.

– А из-за чего всё началось?

– Из алчности… Моей восьмилетней дочке по наследству от пропавшей без вести матери досталась квартира, и этот ублюдок Терентьевский наверняка принудил свою мать написать от руки дарственную якобы от имени моей жены ещё при её жизни на его имя. Он в то время, пока я воевал на СВО, был её любовником, а теперь начали шантажировать тёщу, вымогать у неё два миллиона.

– Ой, как всё запущено. Как имя и фамилия тёщи?

– Маргарита Леонидовна Чернопут. Адрес нужен?

– Пишу… – Следователь записал, явно довольный тем, что так легко продвигается следствие. – Это хорошо, что есть свидетели. Кстати, эту «дарственную» нашли при убитом, что очень поможет следствию.

– Да, забыл сказать. Когда меня обыскивали, то отобрали портмоне с правами и телефон. Когда я шёл на встречу с Терентьевским, то на всякий случай включил телефон на запись. Пока дожидался полицию, немного послушал её – разговор хорошо записался.

В этот момент в комнате раздался звонок телефона. Следователь взял трубку, коротко сказал: «Иду…» – и посмотрел на Прибылого:

– Я отойду, а вы пока пишите объяснительную.

Вернулся окончательно повеселевший следователь минут через десять, и Семён подал ему лист с объяснительной, подумал: «К начальству, наверное, вызывали, и он поспешил доложить, что преступление фактически раскрыто, надо лишь оформить его!»

– Лихо вы! – удивился Соловьёв.

– А чего расписывать?

– А теперь рассказывайте подробно под запись.

Часа полтора следователь писал и писал, переспрашивал и вновь брался за авторучку. В какой-то момент попил кофе, предложил Семёну, но тот отказался, хотя его предложение порадовало. Значит, Соловьёв настроен позитивно: не грубит, не цепляется к словам – нормальный мужик. И от его покладистости у Прибылого даже на душе отлегло. Он себя и преступником перестал считать, как в первые минуты, почему-то казалось, что он сделал благое дело. И чего теперь? Что случилось, то случилось, зачем волосы на голове рвать.

Когда Прибылой закончил рассказывать, а Соловьёв писать, то подвинул лист с написанным задержанному:

– Прочитайте и распишитесь внизу, если согласны.

Семён не хотел читать, но тот всё-таки заставил. Прочитал, искажений не нашёл, расписался. Опять раздался звонок. Соловьёв взял трубку, коротко сказал:

– Слушаю… – И через паузу: – Да, у меня. Пока у нас побудет. Да всё хорошо! – Он кого-то успокаивал и посматривал на Семёна, словно давал понять, что говорит о нём, мол: «Слушай, мужик, и запоминай. От меня ты ничего не добьёшься: моё дело – всё точно зафиксировать, а уж выводы будет делать прокурор».

Слушая реплики следователя, Прибылой тотчас сделал вывод: «Обо мне говорят! А вот кто звонил – вопрос? Но в любом случае, если звонят, то кто-то беспокоится, хлопочет. И это хорошо. А почему бы обо мне не похлопотать?!»

Закончив разговор, следователь подошёл к двери, распахнув, крикнул:

– Уведите. В одиночку его.

Через минуту Семён оказался в пустой камере с топчанами вдоль стены. Он хорошо знал по роликам в Сети, как встречают в камерах новеньких, и подумал: «Рано я радуюсь. Через день-другой отвезут в следственный изолятор, там другие песни будут, если вообще до них дело дойдёт». Ещё он вспомнил Безрукова, вспомнил, как вёл себя следователь, отвечал на звонки, и сделал вывод, что это Антонова забота. Сам он, конечно, не мог это всё провернуть, но, если у него действительно остались друзья брата, то вполне возможно, что они похлопотали о нём. Ну, не сам же брат будет суетиться из-за какого-то убийцы из Заречья. Тем более что, по словам Антона, тот сказал ему напоследок, когда отъезжал в Москву: «Теперь, если вздумаешь помогать кому-то, забудь, что у тебя есть я!»

И Семён верил Антону. Как не верить друзьям?

6

Второй день Семён Прибылой томился в Сарматовском следственном изоляторе, где он оказался на другой день после ареста на месте преступления. Приняли его в общей камере совсем не так, как он представлял, когда его везли из Заречья на милицейском уазике. Нормальные мужики подобрались. Выслушали, вопросы задали, и, отвечая всё как есть, Семён понял, что им особенно понравилось, что прикончил падлу за покушение на ребёнка. Ему выделили шконку на втором ярусе, и никто не издевался, не провоцировал. Семён всё делал, что говорили, молча. О себе ничего лишнего не болтал, вопросов не задавал. Вёл себя по принципу: как все, так и я.

После отбоя он задремал, а потом очнулся от дрёмы, и мысли, мысли побежали ручьём, и не было им остановки. Хотя и говорят, что от тюрьмы да от сумы не зарекайся, но он, дожив до тридцати с лишним лет, никогда и предположить не мог, что попадёт в такое заведение, о котором все знают, но никто по доброй воле и одним глазом не заглянет сюда. Всё, что происходит здесь, – другая планета. Сколько здесь мелькало расколотых судеб, сколько надежд рождалось и исчезало! И много таких, как он, Прибылой, оказались из-за роковой случайности, от неповторимого стечения обстоятельств и создавшейся жизненной ситуации, когда выход был лишь один. А какой? Это уж у каждого свой, и очень жаль, что не оказалось рядом понимающего мудрого человека, способного словом или делом отвести беду, не допустить её. И вот теперь томись и мучайся. Подумав о себе, он вспомнил Олю, её сына Женьку, вспомнил своих родителей, представил, как Виолка пристаёт к Маргарите, спрашивая, когда придёт папа. Им-то каково теперь находиться в неведении, строить догадки? Остаётся молиться Богу за непутёвого мужа и сына. А ведь действительно – непутёвый. Ну, кто просил, что толкнуло встречаться и выяснять отношения с Терентьевским?! Надо бы Маргарите сразу подать заявление на него, и пусть полиция разбирается с этим подонком. А так чего добился он? Жизнь свою искалечил, близким сделал больно? Терзаясь, Семён уснул под утро, хотя показалось, что вовсе не спал.

На другой день его дважды водили на допрос, он познакомился с вёртким и чернявым адвокатом Евсеем Евгеньевичем по фамилии Ветер, которого наняла Маргарита.

Он появился и на третий, предварительно ознакомившись с материалами заведённого на Прибылого дела, и в присутствии Соловьёва сказал, заглядывая в свои бумаги:

– Я обязан довести разъяснение моему подзащитному Прибылому С. И. о законопроекте, который ещё летом поступил в силовые структуры, о наборе этими структурами подозреваемых и обвиняемых в воинские части, участвующие в Специальной военной операции, действующие под контролем прокуратуры. Обращение от желающих следователи должны «незамедлительно» направлять для рассмотрения в военкоматы по месту дислокации территориальных органов. При этом стражам порядка предписывается обеспечение и ведение «накопительных производств» о наборе рекрутов, которые должны предоставляться руководству «по первому требованию». Для контроля за мобилизацией фигурантов уголовных дел должны быть составлены их списки с указанием инкриминируемых деяний и назначен сотрудник, отвечающий за данную работу. Контроль за соблюдением законности осуществляют органы прокуратуры… Пока шла подготовка к выполнению данного предписания, утверждении его в Госдуме и Совете Федерации, а на днях Верховный главнокомандующий подписал два закона, которые разрешают освобождать подсудимых от уголовной ответственности в случае призыва их на военную службу или заключения договора с Минобороны в период мобилизации или военного времени.

– Обо всём этом уже известно нашему подозреваемому, – добавил Соловьёв, явно недовольный спешкой адвоката. – Ему об этом было своевременно сообщено. Он знает, что все мероприятия, связанные с отбором подследственных, находящихся под арестом, военные проводят в самих изоляторах. Доступ туда представителям комиссариата и врачам обеспечивает руководитель учреждения по ходатайствам следователя или дознавателя. Если будущий рекрут подходит военным, следователь выносит постановление об его освобождении. Военные обеспечивают его призыв по мобилизации, и бывший подследственный передается под надзор вначале военкомату, а потом представителю воинской части, в которой он будет служить. С подследственным заключается, как было вами правильно указано, договор, но не контракт. Здесь, главное, чтобы сам подследственный высказал своё желание. Насильно его никто не может мобилизовать.

– Но может так статься, – заметил адвокат, – что это и не понадобится, если ему будет вменяться условное наказание за преступление, совершённое в состоянии аффекта.

– Вряд ли. Нет к этому доказательств. Так бы всех убийц осуждали условно – нам бы тогда и работы никакой. Сказал, что лишил жизни кого-то в состоянии аффекта, и гуляй себе на здоровье. Так что за всё отвечать нужно.

– Это так, но всё-таки следствие должно учитывать, что он участник СВО, кровь пролил. Разве не веский довод к снисхождению? К тому же есть запись откровенного разговора потерпевшего, во многом проливающую свет на мотивы его шантажа.

– Ну, это не мне решать, а прокуратуре. И ещё неизвестно, в какую сторону она повернёт дело. Как скажет, так и будет, а вашему подзащитному надо определиться. Пока следствие квалифицирует его преступление как преступление средней тяжести, и от этого зависит его наказание. А насчёт отправления на фронт многое зависит от него самого! – сказал Соловьёв и посмотрел на Семёна, словно спросил о его согласии.

Надо было отвечать, и, будто спохватившись, что упустит момент, Прибылой вздохнул:

– Я же говорил, что не против… Был там уже дважды – Бог любит Троицу!

– Что ж, – захлопнул папку адвокат, – пожелание высказано, остаётся его зафиксировать и приобщить к делу, что я и сделаю незамедлительно.

В тот день Семён не уходил с допроса, а летел в камеру. Скоро ему дадут шанс, и его надо будет использовать. Единственное, из-за чего могут завернуть, – это нога. Но ведь он и не инвалид совсем. Да, немного неловко ходит, приходится поролон подкладывать на место отсечённых пальцев, но ведь это не влияет на ходьбу, он запросто управляется с машиной – в общем, прямая дорога на фронт.

Его изменившееся настроение заметили в камере, спросили:

– Что, агитировали на СВО?

– Агитировали, только я пока несогласный, надо подумать… – ответил он, зная настроение друзей по несчастью.

– Они и рады стараться. Сбагрили клиента – самим меньше дел. А что с ним потом будет – никому это не интересно.

– Как Бог даст! – всерьёз сказал он, выдавая себя и не желая развивать эту тему. – Мы подневольные.

И вот уж прошла неделя, а он всё находился в подвешенном состоянии, никак пока конкретно не определившемся, потому что повода следователь не давал, а самому что-то узнавать, совать нос куда не просят – только себе навредить. Поэтому бесконечно тянувшиеся дни он проводил в раздумьях, прокручивая разные варианты поведения до стычки с Терентьевским. Вот явно же было видно, что он больной человек. Какой здоровый психически будет затевать дело с подложной дарственной, ссылаясь на неё, вымогать деньги? Никому такое и в голову не взбредёт. К тому же с ножом полез! Хорошо, что царапину нанёс, и она, кстати, зафиксирована медиками, а что, если сразу в горло ткнул бы или глаз выколол? Ведь ничего подобного Семён не ожидал, и не мог ожидать, а надо было быть ко всему готовым, а он пропустил этот момент, расслабился, довел до выяснения отношений, а не заставил Маргариту пойти в полицию и написать заявление. «Что, – мучил он себя вопросами, – разобрался? Теперь либо лет пять-семь на зоне будешь париться, либо на фронте башку снесут!» Впрочем, обдумывая разные варианты дальнейшей жизни, он выбрал более предпочтительный для себя вариант: вынужденную мобилизацию. А там уж как Бог даст: возьмёт под защиту – благодать, отступится – не заслужил.

В конце концов он так накрутил себя мыслями, что готов был к любому развитию событий, хотя всё-таки надеялся вытащить жребий с отправкой на фронт. Там он уж дважды бывал, пусть и недолго, знал что к чему, что с чем едят, а тюремная зона – неведомое и тревожное многолетнее ожидание. А с его характером, ставшим в последние годы неуравновешенным и вспыльчивым, ещё неизвестно, чем оно может закончиться. Так что уж лучше фронт, а после него, как сказал адвокат, уголовное преследование по ходатайству военных приостанавливается, а полностью прекращается после награждения фигуранта госнаградой, завершения СВО или утраты здоровья или жизни. И самое заманчивое положение в череде вариантов – завершение СВО, от которого будет хорошо не только ему.

Об этом Семён коротко сообщил Ольге, когда следователь устроил ему встречу с ней. Хотя они говорили через стекло и в микрофоны, но Прибылой хорошо видел её испуганные зелёные глаза, общее скорбное выражение побледневшего лица, пытался взглядом ободрить, даже пытался улыбнуться.

– Я знаю, мне Маргарита Леонидовна говорила об этом, после того как её вызывали к следователю. Она сказала, что ты дал согласие отправиться на фронт, а я переживаю, не знаю, что лучше. Не хочу, чтобы ты шёл на войну! Понимаешь, не хочу… Я боюсь за тебе, просто дрожу. Уж лучше на зоне отбыть срок, чем подвергать себя смертельному риску. Ты о нас подумал?

– Оль, а я решил, что так будет правильно, – сказал он прямо. – Либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

– Не говори так… – Она смотрела на него глазами, залитыми слезами, умоляла взглядом не ходить на фронт.

– Женька знает? – спросил он её о сыне, никак не реагируя на жесты и мольбу.

– Да. Переживает.

– Пока меня не будет, держись Маргариты, – сказал он, как о решённом. – Она хоть чужая тебе, но в трудную минуту не бросит.

– Ко мне мама скоро приедет, а я, наверное, пойду работать.

– Не спеши с работой. Посмотрим, как всё обернётся. Тогда и решишь. Никуда работа не убежит.

Они бы говорили и говорили, но им отключили микрофоны, и подошедший сержант пришёл за Семёном. Он оглянулся, стараясь бодриться, и лишь успел слегка коротко махнуть жене и смотрел на неё, чувствуя наворачивающиеся слёзы, прекрасно понимая, на что он подписывается, и зная, где ему предстоит воевать. По существу, это билет в один конец, и ему очень сильно повезёт, если его тяжело ранит, он выживет и вернётся в семью. Но и дать попятную он не мог позволить себе, потому что был настроен на любой конец, чем гнить на зоне без конца.

7

Всё это время Маргарита Леонидовна не находила себе места из-за бед, свалившихся на её голову. Иногда она задумывалась и вспоминала жизнь с Германом Михайловичем, когда семейный быт был размерен, всё работало по установившемуся неспешному порядку. Она не знала, что происходит у мужа на работе, могла только догадываться, но совсем не вникала в подробности, считая, что это не женское дело – вмешиваться в его дела. Её обязанности – дом, хозяйство, забота о семье, чтобы все вовремя питались, вовремя уходили и приходили с учёбы и со службы. Теперь же, после пропажи дочери и кончины мужа, всё смешалось, и в худшую сторону. Неприятности спешили одна хлеще другой, а последняя так и вовсе непостижимая. Зять, отец её внучки, – убийца! Могла ли она когда-нибудь предположить, что подобное может произойти в её семье?! Да, именно в её, потому что она считала и Прибылого родственником. И теперь, если уж так получилось, болела душа и за него. Она не понимала, как взрослый мужчина, отец двух детей, мог решиться на такое преступление – с ножом наброситься на человека. Пусть и на гадкого, преступника, по сути, но зачем Семён взял на себя роль судьи, почему не мог сдержаться? В конце концов, есть полиция, уж худо-бедно разобрались бы, задержали бы, уличили авантюриста в подлоге и наказали его.

Поэтому Маргарита не поверила, да и не могла сперва поверить словам рыдающей Ольги, сообщившей жуткую новость в тот злополучный день. Ольга начала что-то объяснять, а Маргарите казалось, что она говорит о каком-то другом человеке, а не о Семёне. Он, конечно, мог выкинуть фортель, но чтобы такой! Она могла долго клеймить зятя, но в какой-то момент вдруг поняла, что во всём этом есть и её вина, и вина всей их семьи. Ведь не попади он к ним, не женись на Ксении, то жизнь бы сложилась у парня наверняка по-иному. Она никогда не могла упрекнуть его в неуважении, хамстве, стяжательстве. Ведь иной хлыщ, явись в обеспеченную семью, круговерть бы устроил, но Семён не такой, всегда отказывался от всего, что чуть ли не силой предлагали ему. Он всё видел и понимал, терпел до поры ветреность Ксении, хотя и пытался подстроиться под неё, даже понять, но в конце концов взбунтовался и отправился на фронт. Ну кому ещё может прийти в голову эта глупая идея: добровольно подставлять себя под пули? Только такому, как Семён. Ему это не впервой. И что в итоге: психанул, съездил и вернулся с подбитой ногой, и чего добился? Что жена загуляла и помахала ему ручкой!

Маргарита хотя и осуждала теперь зятя, но всё равно своё осуждение принять душой не могла, даже если попыталась бы собрать весь его негатив в кучу: «Доброты, порядочности в нём всё равно больше. Просто ему почему-то всегда не везло в жизни, или не те люди попадались на пути, и в этом есть и моя вина. Вот взять теперешний случай. Не будь злосчастной квартиры, ничего бы и не случилось. А так Ксения засветилась, похвалилась перед подонком, а не подумала о последствиях. Герман Михайлович был умным отцом, наперёд думал, в том числе и о своей дочери, только она сама о себе не заботилась – ветер в голове гулял. Прости, дочка…» Маргарита вспомнила Ксению и заплакала, и слёзы её не могли показать глубину её тревог и переживаний – того, до конца пока не понятного состояния, когда пытаешься наладить жизнь, переломать невзгоды, а они будто сами по себе с необыкновенной лёгкостью появляются вновь и вновь. Это более всего и огорчало, постоянно обрывало чувства, заставляло думать о том, что всё, что бы она ни делала, всё делала напрасно. И это походило на заколдованный круг. И как выбраться из него, она до конца не знала, но и сложа рук сидеть не хотелось.

В тот раз, когда только узнала о «подвиге» Семёна, она сразу задумалось о самой Ольге. Ей-то как теперь быть? Ведь вряд ли Семён отделается лёгким испугом – впереди их ждала долгая разлука, а Маргарита теперь знала, занимаясь Виолкой, что такое воспитывать одной ребёнка. А вот вместе жить – иное дело. Сказала об этом Ольге, а та не отказалась, но и не согласилась, вспомнив о сыне, не очень-то обрадовавшись такому предложению.

– Подумай… – не стала сильно нажимать Маргарита. – А вашу квартиру могли бы сдавать. Потом могли сдавать и Виолкину. Я имею на это право как опекунша внучки. Сдавали бы вполне официально, чтобы самим меньше заморачиваться.

– Можно, конечно, подумать… – замялась Ольга, но не сейчас, когда ещё неизвестно, в какую сторону всё повернётся. Да и не уверена я в сыне: вот он точно не захочет переезжать.

– Но тебе трудно будет одной!

– Пойду работать. Мама обещала ко мне приехать, если понадобится. Она ведь недавно на инвалидность вышла – с Анюткой посидит на первых порах. Потом дочку в ясли устроила бы или, попозже, в детский сад.

– Не так-то легко сейчас работу найти даже в Сарматове, а в нашем Заречье так вообще безнадёга с этим делом.

– Ну, какую-нибудь простую, думаю, найду.

– А с простой и нечего связываться. Хотя решай сама, – внутренне осердившись, но не показав этого, вздохнула Маргарита. – В любом случае всегда помогу, чем могу.

– Спасибо, Маргарита Леонидовна! Виолка поправилась?

– Да, в школу пошла, но пару деньков всё-таки полентяйничала. Жалко мне её. Когда всегда со мной была, горя я не знала, а теперь постоянно переживаю за неё, особенно, когда в школе бывает. Провожу её, а сама места не нахожу от забот: помыла ли руки после туалета и перед едой, не бедокурит ли на переменах, слушается ли учительницу и не ловит ли «мух» на уроках. Всё заставляет переживать меня. Сиротка же она без матери, а теперь ещё и с отцом беда случилась.

– Будем надеется на всё лучшее.

«Ольгу можно понять, – поговорив, резонно подумала Маргарита. – Любая женщина хочет быть хозяйкой в своём гнёздышке. Это уж так мы устроены. Ну, ничего, время покажет, кто из нас прав!» Нет, у неё не имелось обиды на Ольгу, да и не могло быть. И квартирой теперь она не вправе распоряжаться, потому что квартира теперь принадлежит её семье, и они вправе поступать с ней так, как им захочется. Так когда-то решил Герман Михайлович, а если он решил, значит, так и будет. А всех денег не заработаешь, всего не захватишь. Что это так, Маргарита по-настоящему убедилась после случая с дочерью. Уж на что она была хваткая, но не помогла ей хватка, если всё так печально закончилось. Теперь – одно к одному – неизвестно, что будет с Семёном.

Даже не внесло окончательной ясности сообщение Евсея Евгеньевича; его телефон она тоже нашла в записной книжке мужа, когда понадобился хороший адвокат для Семёна. Если был телефон, значит, что-то связывало мужа с этим человеком со странной фамилией Ветер. Но что бы она ни значила и как к ней ни относись, но в любом случае Маргарита держала с адвокатом дистанцию, наученная постыдным опытом общения с прежним адвокатом Померанцевым. Поэтому, предварительно всё-таки узнав его отношения с Германом Михайловичем и не заподозрив ничего подозрительного и негативного, дала согласие на сотрудничество, оформила официальный договор, отвалив довольно круглую сумму. И первым его сообщением было сообщение об указе Президента, сказанное таким тоном, будто это был его собственный указ:

– Маргарита Леонидовна, спешу сообщить вам, что вышел указ о привлечении подследственных к добровольной мобилизации и подписании ими договора с Министерством обороны, что освобождает их от уголовного преследования, и Семён Иванович дал согласие воспользоваться этой возможностью.

Она задумалась и ответила:

– Радоваться-то нечему: ещё неизвестно, как всё выйдет на самом деле и где выгадаешь, а где прогадаешь, и что безопаснее: несколько лет провести в заключении или получить пулю в первом же бою.

– Всё это так, но это его воля, и я всё сделал, чтобы он сделал выбор. Думаю, это неплохой выбор!

«А сам-то ты отправил бы своего сына, будь он у тебя, под пули или всякими путями постарался облегчить его участь, а то и вовсе «отмазать?» – подумала она и сказала:

– В любом случае вам спасибо за общее содействие… Остаёмся на связи.

Коротко поговорив с адвокатом, Маргарита невольно задумалась, вспоминая недавние разговоры, и вдруг поняла, что они ни о чём, а все потуги Ольги, адвоката, её самой – это всего лишь бесплодное успокоение души. Как если пришлось бы держать перед кем-то ответ на вопрос: «А как ты помогла отцу своих детей (мужу, подзащитному)?» – каждый бы из них был вправе уверенно сказать: «Я сделал или сделала, что мог или могла». И ведь не возразишь, а лишь промолчишь и согласишься с неутешительной мыслью: «А сделать-то ничего никто не сумел». И если адвоката будет не в чем укорить, то для остальных-то этот вопрос покажется колким.

8

Арест Прибылого перепутал планы Антона Безрукова. В ближайшие дни он собирался пойти с невестой в загс и подать заявление о бракосочетании, а после с Семёном и Ольгой отметить это событие. Лучше бы, конечно, сходить в ресторан, но Прибылым некому отдать дочку на временное попечение. Был вариант с Маргаритой, но у той самой голова распухла от Виолки. Но и с собой не возьмёшь годовалую малышку, а возьмёшь, то будут проблемы, а хотелось относительно спокойно пообщаться, порадоваться событию. Но теперь эти хлопоты и заботы оказались бесполезными. Придётся и заявление подавать, и устраивать свадьбу без Семёна, которого Антон собирался взять свидетелем. Теперь всё, связанное с ним, отменялось. А ему очень хотелось познакомить друга со своей Антониной, о которой он несколько раз упоминал вскользь, вроде бы несерьёзно. Сказал только, что её имя созвучно с его именем, что познакомился с ней в военкомате, когда оформлял денежное довольствие, а она – в этот момент Антону всегда хотелось горестно вздохнуть – тоже оформляла, только документы на погибшего мужа. Было это летом, когда Антон вернулся после ранения. У Антонины имелся десятилетний сын, но в это было трудно поверить, глядя на стройную девушку – так ему, по крайней мере, казалось. И вообще она была какая-то светлая: волосы, глаза, руки, только губы показались необычно красными, словно у обиженного человека.

Она хотя и была в трауре, но, познакомившись с Антоном, помаленьку-полегоньку, встречаясь с ним, оттаяла. Начала улыбаться. И как-то так сложилось, будто само собой, что она привязалась к нему, а когда уехали на дачу мать с сыном, то он жил у неё почти до самой школы, когда мать с внуком возвратились в город. Первое время Антон не верил в её привязанность, не понимая, как женщина, совсем недавно потерявшая мужа, забыв обо всём на свете, словно никогда не видела мужчин, привязалась к нему. Да и он-то зачем ей нужен, косорукий? Но когда она призналась, что не видела мужа почти два года с сентябрьской мобилизации 2022 года и ни разу за это время не изменила ему, терпеливо подавляя тоску, от которой иногда хотелось удавиться, дожидаясь и дожидаясь его возвращения, но вместе его самого пришёл цинковый гроб. И что ей оставалось тогда делать? Оставалось встретить Безрукова. И встретила в военкомате, и он, словно оправдывая фамилию, оказался ну… не безруким, а раненным в руку. Но это её не смутило, а смутил тоскливый и зовущий взгляд, перед которым она не устояла.

С тех недель всё и началось по-настоящему. Антон о своих планах с ней загодя не говорил Семёну, хотел ему сделать сюрприз, но теперь всё сорвалось. Это и огорчало. Тем более что одно событие наложилось на другое, и это «другое» заставило задуматься. Он словно с обратной стороны посмотрел на Прибылого и, на какое-то время отбросив фронтовую привязанность, заметил в нём сильно изменившийся характер. В окопах на передней линии он был иным человеком, хотя тогда Антон мало знал его, но и тех немногих эпизодов было достаточно, чтобы понять его сущность. Ведь на фронте человек очень быстро раскрывается, даже если он молчун, но даже и молчун проявляет свою сущность поступками. И, судя по ним, Антон ни разу не усомнился в сержанте Прибылом, разве только его «командировка» в распоряжение начбата пошатнула на короткое время мнение о нём. Но он у майора не задержался, вернулся с повышением в звании и получил под своё начало отделение. И эта маленькая начальная должность никак на него не повлияла, все уважали его совестливость и неумение выслуживаться перед начальством. А как о нём заговорили, когда он спас пленного «укропа», хотя вполне мог прикончить его, но, значит, Бог в душе есть – не позволил отнять жизнь у беззащитного. Так что же теперь произошло, когда он поднял руку на человека, и не просто поднял, а совершил преступление, лишив его жизни? Да, человек этот, похоже, был поганец из поганцев, но всё равно, даже из-за угрозы расправиться с детьми, вправе ли он был совершить суд над ним тогда, когда он ещё не совершил ничего? Антон пытался понять, что двигало Семёном в ту роковую для него минуту, и не мог найти объяснения. Вспомнился эпизод в кафе, когда трое оболтусов пытались наехать на них, и как тогда Семён вскипел, готов был уже на многое: ведь неспроста сунул руку в карман, якобы хватаясь на нож.

Антон не из пустого любопытства пытался понять Прибылого. Хотелось по-простому сослаться на участие в боях, мол, повлияла неутешительная подноготная войны: страдания, пот, кровь и слёзы, но ведь не у него одного это всё было, и он совершил то, что совершил. Конечно, во многом повлияло поведение жены, общая атмосфера в семье Чернопутов. Он, насколько понимал Безруков, оказался в ней посторонним элементом, от этого вся жизнь его смешалась, начиная от первого побега из семьи на фронт и заканчивая теперешним случаем. Семён, наверное, и сам не понимал этого, но это было так, и взгляд со стороны только подтверждал реальность. Размышляя о товарище и придя к неожиданному для себя заключению, Антон окончательно понял, что это не вина Семёна, а его беда, а попавшим в беду людям всегда помогают. Без этого нельзя. Именно поэтому Антон, как только ему позвонила рыдающая Ольга и сообщила о товарище, тотчас сам позвонил знакомому из УМВД и попросил узнать о задержанном Прибылом и хоть что-то прояснить. Сказав, что перезвонит, тот пропал на час, но всё-таки нехотя отозвался:

– Думаю, переживать особенно не стоит… Твой кореш признался во всём, сам вызвал полицию. Уж так совпало, что к этому дню в Москве приняли закон, по которому находящихся под следствием можно мобилизовать на СВО, при их согласии, конечно. У твоего знакомого уже есть туда две ходки, так что и третья не помешает. Больше у тебя ничего нет ко мне?

– Нет, спасибо! – Антон поблагодарил и понял по тону, каким спросил напоследок бывший подчинённый брата, теперь занявший его место, что больше никогда не позвонит, не будет мельтешить перед чужим, в общем-то, человеком, последним вопросом всё сказавшим.

Разобравшись с собственными мыслями и чувствами, Антон при первой же встрече с Антошкой назначил дату, когда подадут заявку в загс, а потом распишутся. Он знал, что порадуется его мать, отец, повторно закодировавшийся, теперь сказав, что навсегда, потому что и самому тошно стало. Безруков уже жил у Антонины, благо квартира позволяла, сдружился с его сыном Егором, первое время называвшим Безрукова дядей Антоном, а потом просто Антоном, как ровесника. Общаясь с ним – подвижным и непоседливым, играющим за местную детскую футбольную команду – Антон всё чаще вспоминал Ольгиного сына, Женьку, и Семёна с ними, и вполне очевидно выходило, что в этом у них схожесть судеб. Только в одном различие: судьба не подарила тестя в лице Чернопута, не устроила проверку на прочность, если можно так сказать о судьбе Семёна, за которого Антон всё более переживал, понимая: случись что, другого такого Семёна у него не будет.

А заявку в загс Антон с Антониной подали и очень сожалели, что Ольга и Семён не погуляют у них на свадьбе.

9

О многом передумал Семён Прибылой в эти дни, но ничего не знал о переживаниях Антона, о скорой его свадьбе. Другое его больше беспокоило: своя собственная судьба. Уж середина октября, а он всё валялся на шконке. Его изредка водили к следователю, он знал, что завели дело против матери Терентьевского, но его это сильно не волновало. Другой вопрос терзучил: «Когда отправят на СВО?» Он спрашивал об этом, но Соловьёв лишь хмыкал:

– Не спешите… Любой документ должен вылежаться.

– Резину протянем, и СВО закончится, и отправится тогда зека Прибылой по этапу! – говорил Семён, позволяя сказать о себе в ироничном ключе.

– Не будьте эгоистом, подследственный Прибылой! – В тон отвечал следователь. – Вы что, хотите, чтобы война бесконечно тянулась? – И добавлял уже серьёзно: – Давно бы пора ей закончиться – сколько бы жизней сохранили. А насчёт своей судьбы не беспокойтесь. Команда желающих повоевать почти сформировалась, так что скоро повезём вас в военкомат на медкомиссию и прочие процедуры. Так что всё нормуль, Семён Иванович! Готовьтесь! «Шторм V» ждёт всех желающих.

– Это что-то новенькое, два года назад, когда утопал в грязи окопов под Временной такого подразделения что-то не помню? И какие задачи стоят перед этим «Штормом?»

– Штурмовать позиции противника. Не хило, да?

– Откуда это известно?

– Нас проинформировали, чтобы мы своим подследственным разъяснили, чтобы они потом в отказ не пошли. Ну так что? Ещё есть время дать задний ход…

– Что-то раньше такого не слышал от вас.

– Слышали, слышали, Семён Иванович, но мимо ушей пропустили, поэтому и не поняли. Так что готовься стать штурмовиком. А что, всегда на виду, о них только и говорят по телевизору: то город на Донбассе освободили, то два села под Курском отбили. – Он взял лист с каким-то текстом. – Вот, могу зачитать. Слушайте: – В отличие от Шторм Z, контракты Шторм V заключаются на 1 год с автоматическим продлением до окончания СВО. Особенность этих контрактов заключается в том, что участники выходят из ИК по условно-досрочному освобождению (УДО), а не по помилованию, так же, как и подследственные из СИЗО получают условное освобождение по недавнему принятому закону. Такие бойцы приобретают статус военнослужащего, заключившего договор. Полное освобождение и погашение судимости такие люди получат только в случае получения госнаграды или увольнения по основаниям, которые разрешены в военное время: конец войны, потеря здоровья или достижение предельного возраста. Это намного более жесткие условия, чем те, которые предлагали заключенным ранее. И ещё: с такой категорией лиц, как у вас, заключают не контракты, а именно договора, в которых вы обязуетесь бесплатно защищать Родину взамен снятия судимости или прекращения следствия по вашему делу.

– Вот и прекрасно! – долбанул по столу кулаком и прищурился Семён. – И нас по телевизору покажут! – От такого подробного объяснения Семён налился весёлой злостью: – Двум смертям не бывать, а одной не миновать! Уж быстрее бы отправили!

И точно. Не прошло и двух дней, как после завтрака дверь камеры распахнулась и два конвойных сержанта-казаха с женскими лицами появились в проёме, и один из них пискляво объявил:

– Подследственный Прибылой, на выход с вещами!

А из вещей у него только куртка-ветровка с затёртыми следами чужой крови. Всё, что было на себе, в том и провалялся почти две недели. Махнув на прощание сидельцам, он торопливо вышел из камеры, послышалась привычная команда: «Руки за спину. Лицом к стене!» Подчинился – дело привычное – и подумал: «Неужели сегодня это закончится?!»

Его отвели на первый этаж, где уже находилось несколько помятых личностей – будущих воинов. Их построили в шеренгу, и начальник СИЗО коротко объяснил:

– Граждане подследственные! Здесь собрали тех, кто изъявил желание отправиться на фронт. Сейчас вы проедете в военкомат, где пройдёте медкомиссию, и тем, кто окажется годным к воинской службе, предложат подписать договор. В отношении таких следствие будет приостановлено. Кто окажется негодным – вернётся в изолятор. Сейчас вас отвезут на служебной автомашине в военкомат. Думаю, лишний раз напоминать не надо, что вы поедете под охраной.

Оказавшись в автозаке, где набралось полтора десятка хмурых мужиков, Семён исподволь оглядывал их, пытаясь отгадать, по какой они статье оказались под следствием. У всех ли у них 105-я, как у него, или какие-то иные, более мягкие. Исподволь он рассматривал их и радовался даже относительной свободе и тому, что вырвался из угрюмого застенка, но и переживал из-за ноги. Вдруг хирург прицепится, завернёт – и что тогда? Край жизни?

Проверив зрение и слух, проверив физиологические рефлексы у невропатолога, Семён дошёл да хирурга – пожилого, губастого и волосатого, похожего на священника, только в белом халате. Он издали наблюдал за ним, пока дожидался очереди у других врачей, и не заметил, чтобы он придирался. Семён не слышал, о чём спрашивал хирург, а если и спрашивал, то не выходя из-за стола. И всех заставлял приседать. И это порадовало Прибылого. Уж чего-чего, а приседать он любил: приседания – его любимое упражнение на утренней зарядке, особенно после ранений. И тем более сейчас, когда похудел в изоляторе. Он бы, наверное, мог соврать, утаить, что имеет ранение ноги, но, когда подошёл к столу хирурга и на вопрос: «Переломы, ранения есть?» не смог этого сделать: «Ранение ноги было…» – сказал он таким голосом, будто подписывал себе приговор. Доктор вышел из-за стола, осмотрел покалеченную ногу, спросил:

– Воевали?

– Да. По мобилизации.

– Давно?

– Почти два года назад…

– Присядьте несколько раз.

Прибылой легко, без видимых усилий поприседал в хорошем темпе, про себя досчитал до десяти, и был остановлен:

– Достаточно! Боли не беспокоят? Инвалидность оформляли?

– Не беспокоят… После госпиталя на год давали – мороки больше. Весной сняли! – И умоляюще посмотрел на доктора, будто сказал ему: «Ну, подпишите годность, не мучьте. Никак мне нельзя возвращаться на нары».

– Тяжело вам придётся, – знающе предупредил он, и Семён понял, что его предупреждение сравни одобрению. – Знаете ли вы, в какое подразделение вас направят?

– Мне всё равно, в какое, лишь бы не возвращаться… А вообще-то знаю.

Более ни о чём не спросив, доктор расписался в «бегунке» и сказал, поманив ухоженными пальчиками: «Следующий!» Семён поспешно отошёл к другому столу, где сидел председатель медицинской комиссии, поставивший свою подпись, после быстренько оделся и оказался перед общевойсковым упитанным капитаном, отдал ему медкарту осмотра, а тот указал на соседний стол – мол, присаживайтесь – и подал бланк для поступающего на службу:

– Заполняйте…

Когда Семён заполнил, капитан указал на двух солдат в коридоре. У одного возвышался ворох курток, мол, выбирай на дорогу. Он особенно не выбирал, быстренько примерил и снял, прижал под мышкой, чтобы не париться в тёплом помещении. От второго получил полторашку воды и сухпаёк. Запасшись на дорогу, Семён присел в уголке, и очень быстро первая радость улетучилась, и он начал обдумывать, пытаясь предугадать дальнейшие события. Но сколько ни думал, уж видел себя, по крайней мере, на первом этапе. Всё повторялось в его жизни. Дорога до полигона, потом «курс молодого бойца», который ему предстояло пройти в третий раз, и тогда… Тогда первый бой, опять окопы, грязь, пот. Но это всё равно лучше, чем томиться в СИЗО, а потом считать деньки на зоне.

Всего набралось «новобранцев» около шестидесяти, собранных из нескольких изоляторов и колоний области. Из военкомата их вывел армейский старлей к двум крытым КамАЗам, стоявшим во дворе военкомата, а около двух же уазиков прохаживались солдаты с автоматами из охранения. «Ну хоть здесь свои…» – подумал Семён, вспомнив казахов в изоляторе.

Как только расселись и машины тронулись, первым делом начали дербанить сухпаи. Наевшись сухомятки, напились воды и почти все, как по команде, уткнулись друг в друга и моментально заснули. Семён тоже заснул, но успел подумать: «Здесь никто не скажет: “Не спать!” Спите, ребята, пока есть возможность. Скоро она закончится!»

Когда они выехали за Сарматов, то Прибылой понял, что повезли их куда-то в другое место, а не на прежний полигон, где был два года назад. По светившему солнышку определил, что направление взяли на юг. «А более и некуда, – подумал он. – Только на Донбасс. Вот оно, началась движуха!»

Рядом с Семёном пристроился крепкий молодой пацан с запоминающейся фамилией, над которой все посмеивались в изоляторе, но не издевались и не мстили, когда он вырубил тамошнего блатаря. Этот Козодой, видно, привык за короткую жизнь к насмешкам и спокойно к этому относился, тем более среди взрослых мужиков. А он молодой, летом всего лишь исполнилось восемнадцать, а через два месяца после совершеннолетия он с пацанами насильственно отобрал у какого-то мужика, надавав тумаков, а проще – причинив тяжкие телесные повреждения, «Ладу» и поехали гонять по городу. Конечно, были подшофе, конечно, разбили машину… Он так и остался за рулём, оглушённый ударом от столкновения со столбом, до приезда полицейских. Его быстренько замели под белы руки; «товарищи» его разбежались, но их быстро вычислили по камерам наблюдения, и теперь они дожидались суда. Всем по 166-й статье грозили разные сроки, в зависимости от креативности в поступках, как сказал прокурор, а Лёше Козодою грозило до семи лет, его подельникам – поменьше, но никто из них не планировал попасть на СВО. Зачем? Лучше зона, чем пугающая неизвестность. И вот Лёша, разрумянившийся во сне, склонил голову на плечо старшего товарища; из уголка беспомощно раскрытого рта у него стекала светлая слюнка на засаленный бушлат Семёна, и он подумал, вспомнив старшую дочку: «Как у маленькой Виолки!»

Спали они часа три-четыре. Потом начали ворочаться, продирать глаза, и вскоре машины остановились в чистом поле.

– Оправиться! – прозвучала команда.

Охрана встала с двух сторон машин, мужики выходили, разминали ноги, и никто не стеснялся: команда была – надо выполнять. Курящие закурили, некурящие прохаживались около машин, и всех всколыхнул оклик:

– Стой, стрелять буду! – И охранник передёрнул затвор, стрельнул в воздух, наблюдая, как от машин к ближнему леску убегает молодой белобрысый мужик. И все подумали, что сейчас ему будет хана: полосонут по ногам, и всё – добегался!

– Отставить! – раздался приказ офицера. – Далеко не уйдёт!

Два офицера пошептались, и один скомандовал:

– Построиться!

Когда построились, всех пофамильно пересчитали, сверяясь по списку, проверяя документы. Наверное, полчаса неторопливо шли вдоль шеренги. Проезжающие машины им сигналили, но никто не обращал на гудки внимания. Окончив перекличку, старлей сказал:

– Здесь все взрослые люди, все добровольно подписали договора, и, если у кого-то ещё есть подобные намерения, как у этого недоумка, подумайте сто раз, прежде чем совершить глупость. Убежать сейчас легко, но всю жизнь не пробегаешь.

Инцидент с беглым по-разному отозвался: кто-то никак это не воспринял, кто-то, наоборот, озадачился, словно сверял свои намерения и возможные поступки, но настроения это никому не прибавило, будто все разом поняли, что попали в ситуацию, которая лишь развивалась и в которой их не ждало ничего хорошего.

10

У Прибылого было два свидания с Ольгой, пока томился в СИЗО: первое, когда, заплаканная, она ничего толком не сказала о себе и своих переживаниях: лишь принесла передачу, вспомнив, рассказала, что Антон Безруков отогнал машину в гараж.

– Откуда он гараж-то знает? – удивился Семён.

– Я ему показала…

– Ключи отдал?

– Да…

– А то сейчас много развелось любителей кататься на чужих машинах! – вспомнил он Козодоя.

На втором свидании Ольга узнала, что Семён твёрдо решил идти на СВО по договору, и это её пугало и смешивало чувства. Но любой вариант в её понимании – это что-то ужасное, такое, чего она до конца не представляла, хотя не так уж давно видела и знала, что это такое, дожидаться Семёна с фронта после ранения.

На другой день после отправки мужа на фронт, когда он прошёл медкомиссию и подписал договор на год, и ему вернули личные вещи на момент задержания, он позвонил из военкомата и доложил, что их готовят к отправке, она было вызвалась проводить, но он не разрешил, сказав, что не знает, как будет на самом деле, и не желая лишний раз рвать душу жене, да и зачем она будет мотаться с маленькой дочкой. Не тот случай. И слёзы лить на прощание не обязательно, если расставание будет недолгим. В любом случае – он уже догадывался, зная, где будет воевать, что надолго не задержится за ленточкой и прибудет в Заречье, как говорили древние, со щитом или на щите. О худшем варианте ему не хотелось думать, лишь когда мелькали картины подобного возвращения, он ощущал, как пробивала дрожь и сердце будто сжималось. «Нет же, нет – не бывать этому! – уговаривал он себя в такие моменты. – Всё преодолею и вернусь на своих ногах или, в крайнем случае… каким придётся».

После отправки мужа Ольга, не находя места, было собралась съездить к его родителям, а они сами позвонили, тоже захотели приехать; если не получится увидеться с сыном, то хотя бы передачку оставить.

– Хватились! – «обрадовала» сноха. – Два дня назад его отправили.

Родители, особенно мать, начали допытываться, как ведут себя дети, что говорят?

– Анютке, сами понимаете, всё равно, а Женька отмалчивается, шестнадцатый год идёт. Всё понимает. Да и вообще он молчун. Говорит, вот этот год отучусь и пойду в колледж, чтобы специальность получить – не хочу на вашей шее сидеть. А я не оговариваю. Пускай сам решает. Да и всё может измениться.

В какой-то момент Ольга подумала о том, чтобы пригласить свёкра и свекровь погостить – всё не таким горестным покажется расставание с мужем, но не решилась сказать об этом. И правильно сделала. Появись они, только и разговаривали бы о Семёне, и был бы это не разговор, а сплошные слёзы. А зачем размокать? Она и без них может обходиться, когда с ней её дети, а главное, Анютка. Ведь сколько она требует к себе внимания, только успевай с ней вертеться и… радоваться. Ольге иногда казалось, что даже к первенцу не имелось такой привязанности. Молодая была, ничегошеньки не понимала, а теперь вон как материнство пробрало. Или она не помнит, как у неё было с Женькой. Но всё-таки, если начинала вспоминать, тоже много доброго приходило на память. Этот теперь сын вырос, и с ним не особенно не посюсукаешься, а в первые годы только и занимались этим. Особенно дед.

И всё-таки они приехали в следующий выходной. Свёкр накануне позвонил и порадовал:

– Как хочешь, дочка, а завтра с утреца мы с матерью прибудем.

– Приезжайте, будем ждать.

И вот пришло утро, и они на пороге. Ольга сперва даже не узнала их, так они изменились с лета, когда не такими запомнила. Были загорелыми, улыбчивыми, а сейчас бледные, скукожившиеся, измождённые. Свёкор ещё более похудел, даже, казалось, стал выше ростом, а Вера Алексеевна – приземистей, неповоротливей. Ольга сразу с ней обнялась, обе они потекли слезами, и Ивану Семёновичу это не понравилось. Раздеваясь в прихожей, он упрекнул:

– Вера, хватит, хватит! Посмотри, какое чудо стоит!

Действительно, они не сразу заметили это чудо в глубине комнаты – Анютку. Она словно знала об отце и не отозвалась на звонок в дверь, хотя обычно спешила на этот звук, встречая отца, иногда падая: топых-топых ножками. А теперь замерла с игрушкой и смотрела на гостей, не понимая, что это родные ей люди, так как редко приезжали, да и мала она, чтобы запоминать их и знать, кто они. И только когда гости разделись и помыли руки, а Вера Алексеевна заглянула в комнату, Ольга сказала Ане:

– Иди к бабушке! – И дочка осторожно подошла к ней.

– А Женька где? – спросил Иван Семёнович.

– В футбол они по субботам играют. А я не против, а то он только и знает, что за компьютером сидит. А так хоть разомнётся, – пояснила Ольга.

Зная, что будут гости, она ещё с вечера нажарила рыбы, котлет. С утра почистила картошку и теперь сразу же поставила кастрюльку на плиту и порезала салат из помидоров. Свёкор достал из сумки трёхлитровую банку маринованных огурцов – чего ещё надо?

За столом они долго говорили о чём угодно, только не о Семёне, словно ничего не случилось с ним, словно его и не существовало. А потом, когда свёкор всё-таки спросил о сыне, то началось. Опять слёзы.

– Ну, вот! Лучше бы и не спрашивал. Что вы, как клуши. Чуть чего – мокроту разводите… Оль, расскажи ещё раз, из-за чего это произошло с ним? Что-то не верится, чтобы он ни с того ни с сего набросился на человека. Так не бывает. Видно, тот что-то сказал, оскорбил… и понеслось!

– Как говорил мне следователь… – Ольга вздохнула. – Это история давно началась – более двух лет назад. Да вы знаете. В первую поездку на фронт Семёна жена его загуляла, потом и вовсе пропала. По суду он развёлся с ней как с безвестно пропавшей, а недавно её тогдашний любовник объявился, начал требовать с Маргариты Леонидовны крупную сумму, тогда она попросила Семёна защитить её, поговорить с ним… Ну и поговорил, называется. При встрече тот попросил Семёна не вмешиваться в его дела. А если продолжит, то у него есть дочки, одна из которых может однажды не вернуться из школы.

– Он, что с ума сошёл, этот негодяй?! – резанул рукой по воздуху свёкор.

– Так вот, – продолжала Ольга. – Чтобы попугать, тот ножом полосонул по руке Семёна, а он перехватил у него нож и воткнул ему горло… Всё остальное вы уже знаете.

Все замолчали, лишь свекровь всхлипывала и вытирала слёзы платком. Даже освоившаяся Анечка, прыгавшая на коленях деда, затихла и поворачивалась в одну и другую стороны, по-детски не понимая, что происходит со взрослыми.

– Мне теперь, наверное, надо на работу устраиваться?! – после долгой паузы вздохнув и утерев слёзы, сказала Ольга.

– Погоди, не спеши, – сразу встрял Иван Семёнович. – Дочурка маленькая совсем. Успеется. В случае чего поможем. Да и Семёну что-то должны заплатить. Ну, просто же так он будет кровь проливать. Так что погоди, не руби с плеча. Ещё наработаешься, успеешь! – начал отговаривать свёкор и посмотрел на жену.

– Ничего ему не заплатят, да и не за деньгами он пошёл на фронт – за свободой.

– Мы тебя всё равно не бросим, – спохватилась Вера Алексеевна, – вот привезли немного. На первое время хватит.

Ольга взяла пакет и удивилась:

– Куда столько? Я ведь недавно с работы Семёна получила – посчитали под расчёт и его трудовую книжку отдали.

– Бери, бери, – настоял Иван Семёнович. – Пригодятся. Тебе детей надо кормить.

11

Колонна из двух КамАЗов и машин сопровождения прибыл на место среди ночи. Кряхтя по-стариковски, разминая ноги, затекшие от долгой езды, «договорники» выбрались из машин, кое-как преодолев высокие борта. Их встречали инструкторы, как они представились, а за всеми со стороны наблюдала группа офицеров во главе с майором. Построились на слабо освещённой площадке, провели перекличку. После чего их провели к расположению, и один офицер объявил:

– Располагайтесь, отдыхайте. Подъём будет позже обычного – в 8:00. Туалет в двадцати метрах, за палатками. Звонить запрещено, кто не сдал телефоны в дороге, сдайте их сейчас. Это приказ.

Двух палаток хватило на всю группу, хождение было недолгим, каждый из прибывших занял пустующий матрас с подушкой и одеялом, и вскоре, казалось, захрапели даже те, кто не храпел никогда. Семён и Алексей устроились рядом.

– Где мы? – спросил Козодой, а Прибылой отмахнулся:

– Спи, какая тебе разница. Где-то на полигоне в Донбассе.

– Далеко от фронта?

– Далеко… Спи!

Приказав спать молодому, он и сам быстро заснул, а проснулся от окликов караульных, ходивших с автоматами по городку. Когда все проснулись, приведя себя в порядок, позавтракали, их построили на площадке перед палатками. И офицер, командовавший ночью, объявил:

– Сейчас вы получите обмундирование, экипировку, разобьётесь на отделения и приступите к учёбе. Боевое оружие за вами закрепят перед отправкой на передовую, а пока будете заниматься учебным, хотя оно учебное только по названию. Разойдись!

Семён с Алексеем оказались в разных отделениях, и пока было не поздно, Семён подошёл к инструктору со списком и попросил:

– Можно Прибылого из первого отделения и Козодоя из второго записать в какое-нибудь одно отделение?

– Что так? Вы подследственные?

– Да. Земляки.

– Хорошо, оба будете в первом отделении первого взвода.

Семён подошёл к Алексею и сказал:

– Вместе служим! Так что держись за старика! – улыбнулся Прибылой и подумал: «Вот так и с Толяном начиналось. И чем всё закончилось. А в теперешней истории всё сложнее будет».

Выдали зимнюю одежду: куртку и утеплённые штаны, берцы, шапочки, перчатки, а к ним броник, каска. Когда суета и хождение по лагерю закончились, инструкторы провели собрания. Предложили каждому подумать о позывном, пока будут выдвигаться на полигон, и объяснили ситуацию.

Инструктор им достался молодой, худой и загоревший, отчего казался продублённым, со слегка выпирающими ушами, которые он постоянно прикрывал шапочкой. Был он без явных знаков различия, но это сути не меняло. Чувствовалось, что он командир.

– Расклад такой, бойцы, – сказал он, привлекая внимание. – Обязан вам кратко рассказать о подразделении, в котором вам предстоит защищать Родину. Называется оно: «Шторм V». Вы будете воевать в составах РТГ – ротных тактических групп, выделенных из состава бригад и полков и подчиняющихся только их командирам. Назначение этих рот – ведение штурмовых наступлений. Ранее они комплектовались из добровольцев. Но с определённого времени в штурмовые роты стали привлекать заключённых. А теперь привлекают и подследственных. Среди вас есть и те, и другие. Все вместе вы одна команда и должны будете делать то, что другим не по силам. А чтобы это отлично получалось, вам предстоит за две недели успеть освоить науку штурмовать. Подробности вы узнаете в процессе обучения, а сейчас: равняйсь, смирно… – Увидев, что большинство и слыхать не слыхивали таких команд, сказал просто: – Отставить… – И когда шеренга более или менее выровнялась, сказал не по уставу: – Налево и шагом марш.

Семён и Алексей шагали вместе, и Прибылой спросил:

– Позывной придумал?

– «Молодым» буду… Я же здесь моложе всех, как я понял.

– Не, это не годится, учитывая контингент. Ты разве забыл? А то узнают, что ты «Молодой», только цепляться будут. Я заметил одного из второго отделения, на тебя всё пялится. Может, он того, пидор?!

– На меня особо не попялишься. Отец научил, как припугнуть таких. Хотя согласен, что кликуха эта какая-то несерьёзная, будто я сам напрашиваюсь.

– Хорошо, что понимаешь. Предупреждён, значит, вооружён.

– Во, придумал: «Рулевым» буду – как раз мне подходит. Семён, а ты какой придумал?

– Простой: «Воин». Так что, «Рулевой», мы теперь два сапога – пара! – улыбнулся Семён и приглушённо спросил: – А чему тебя отец научил?

– Он у меня Афган прошёл, поэтому знает, что сказать на ушко: «При первой же атаке застрелю!»

– Круто…

Они шагали и шагали на полигон, и кто-то поинтересовался:

– А что, машин нет в наличии?

– Есть, но вам полезно вместо физкультуры! – ответил один из инструкторов. – К началу боевой работы помимо штурмовых навыков вам необходимо набрать необходимые физические кондиции. Так что всё по плану.

На полигоне каждое отделение выстроилось.

– Кто служил в армии – шаг вперёд! – скомандовал их инструктор по имени Николай.

Вышло примерно половина отделения.

– Кто участвовал в СВО? Ещё шаг вперед!

Шагнули несколько человек, среди них и Прибылой.

– Кто дважды и более? Ещё шаг!

Шагнул только Семён.

– Где и когда, кем?

– В апреле двадцать второго года под Рубежным и в октябре – ноябре под Временной. Оба раза оказывался в госпиталях. Мотострелок.

– Что ж, опытные воины нам нужны. Будете моим помощником, хотя у нас другой профиль работы, но есть и схожие моменты. Как у вас со здоровьем? Ранения сильные?

– Средней тяжести. Всё зажило, как на собаке.

– А то нагрузки у нас будут те ещё!

– Загадывать не хочу, но я в форме.

Прибылой пожалел, что разоткровенничался, но и врать он не мог, потому что ври – не ври, а правда всё равно выскочит наружу. Так что уж лучше сразу, и как на духу. «Главное, ввязаться в драку!» – воинственно подумал он, ощущая в себе нарастающую с каждой минутой отчаянность, даже ярость ко всему, что может помешать исполнить задуманное. И шло это от безысходности. И пусть изменились условия нахождения на фронте для таких, как он, но в его душе ничего не изменилось, оставалось лишь проклинать случай с Терентьевским, перевернувшим его жизнь. В какой-то момент он подумал, что и мобилизованные, которых теперь меж собой называли «мобиками», в тех же условиях: та же служба до окончания войны, а демобилизация по тяжёлому ранению или по возрасту, до которого сперва надо дожить. Так что как ни крути, а воевать придётся или позорно давать задний ход, а там суд, зона, насмешки… В общем, везде край.

– Вот и хорошо, проверим всех в деле. Для начала необходимо научиться ползать по-пластунски, а кто когда-то ползал – вспомнить это увлекательное упражнение, – напомнил о себе Николай.

– В новой одежде? – спросил кто-то.

– Другой у вас нет… Так что давайте с того и начнём, кто спросил. – На исходную позицию!

– Сперва показать надо…

– Вот вы и покажете…

– Кончай базар, – кто-то встал на сторону инструктора. – Сказали – исполняй!

– Уважаемые, напоминаю: все посторонние вопросы после занятий. И только по существу, – напомнил инструктор. – Итак, повторяю приказ: «На исходную позицию!», и приказы дважды не повторяют. Уясните это себе.

Спорщик долго примерялся, чуть ли не пыхтел, а потом кое-как растянулся на животе.

– Хорошо, но медленно – в вас уже пять пуль прилетело. Необходимо не пыхтеть, а камнем падать на землю-матушку и животом чувствовать её. Ладно, продолжаем. Теперь подтягивайте одну ногу, сгибая её в колене, и делаете отталкивание, одновременно подтягивая другую ногу, и то же самое проделываете с другой. Выполняйте!

Когда боец остановился, инструктор приказал:

– Теперь все вместе двадцать пять метров!

После небольшого перерыва они повторяли это упражнение три раза. Прибылой, понятно, вместе со всеми, и более всего опасался за левую ногу: выдержит ли отталкивание? Выдержала, хотя и щадил он её, отталкивал не резко и с небольшой амплитудой. А вот впереди всякий раз оказывался Козодой, теперь с позывным «Рулевой», не служивший в армии. Это и понятно: молодой, энергия через край хлещет.

Когда вволю наползались, если это можно назвать своей волей, продолжили курс «молодого» бойца стрельбой из-за укрытий из положения стоя, с колена, лёжа, с перекатом на спине. Стреляли из АК-12 холостыми патронами, и в этом упражнении главное на первых порах – приучить контрактников к звукам выстрелов, к владению оружием, чтобы они, не глядя, научились переводить предохранитель на все ЧЕТЫРЕ положения.

«Те ещё ученики, – нерадостно подумал Прибылой, когда объявили перекур. – Все почти “чайники”, и я с ними заодно “чайником” стал. Хотя два года почти автомат в руках не держал, а подержал, пострелял, пусть и холостыми, от которых отдачи почти никакой, и все тогдашние деньки вспомнились; лучше бы их не было. Теперь надо вновь всё вспоминать. – Он многое знал, но многое приходилось вспоминать, единственное, чему хотел поучиться, это штурму зданий, в котором ранее по-настоящему не участвовал, а там много своих тонкостей. – Теперь никуда не денешься. Сам подписался».

12

Через неделю их приучили к масштабным тренировкам: они меньше потели, чётче выполняли команды. Несколько дней отдав обучению штурмам опорников, перешли к штурмам зданий, или «жилки», как говорили у них. Тренировки эти могли быть бесконечными – Николай только успевал говорить: «так», «не так – все “двухсотые”». И всё повторяли сначала. А перед этим делились на восьмёрки. Одна четвёрка – группа прикрытия, состоявшая из командира группы, гранатомётчика, пулемётчика и снайпера. Их задачей было прикрывать огнём бросок штурмовой четвёрки к намеченному зданию, а после вести огонь по этажам, прикрывая в тот момент четвёрку, бравшую штурмом первый. Обучали всему: с какой стены заходить, как зачищать помещения, как продвигаться от одному к другому, в какой очерёдности, как проламывать стены в случае надобности. Причём «курсанты» меняли позиции с первой по четвертую, не жалели холостых патронов, уж как они научились разбирать жилку – лишь Богу известно, зато научились не жмуриться при стрельбе, на ощупь менять режим стрельбы на предохранителе, забрасывать учебными гранатами тёмные углы, зная, что там никого нет. И все понимали, что их учёба – условность и как всё будет выглядеть на самом деле – сплошная неизвестность. Надеялись на ветеранов, зная, что где-то неподалёку на пополнении находится РТГ, в ряды которой они скоро вольются.

На второй неделе начали выводить на стрельбище, где они стреляли боевыми патронами из автоматов и пулемётов, метали боевые гранаты из окопа, стреляли из подствольников, гранатомётов. Разбирали, собирали оружие, чтобы при случае уметь им пользоваться. Набивали на скорость магазины патронами. Один день тренировались с БТР и с БМП: учились заскакивать внутрь, выскакивать. На броне прокатились, чего более всего остерегался Прибылой, поэтому не спрыгивал с брони, как тот же Алексей, а сползал, тем самым берёг ногу, которая у него первое время слегка отекала.

После позднего обеда все смотрели ролики с натуральными штурмами, учились читать карты, ориентироваться на местности, чтобы знать, откуда выдвинулись в атаку, что впереди, что по бокам, чтобы в случае отхода не угодить в лапы укров.

Прибылой заметил, что Алексей Козодой более всех активничает. Почему-то казалось, что не понимает, куда он попал, и похоже, что занятия воспринимает как игру. Особенно любил стрелять и по стрельбе был одним из лучших, может, и самый лучший – мишени клал с первой короткой очереди.

– Наверное, раньше стрелял? – как-то спросил Семён.

– Из охотничьего ружья отца. Бутылки в лёт разбивал.

– С такой стрельбой тебе надо в снайперы проситься – к стрельбе у тебя несомненные способности. И вообще, я вижу, ты повеселел.

– А чего… Две недели почти отслужил, на свежем воздухе набегался. Ни о чём плохом думать не хочется. К тому же деньга, наверное, капает.

– Какая деньга? – хмыкнув, удивился Семён. – Ты что, с луны свалился? Копия «контракта», который называется договором, у тебя имеется?

– Да, вроде того.

– В нём есть хоть одно слово о выплатах?

– Не знаю.

– Так ты почитай повнимательнее, а потом рассуждай. Спасибо скажи, что тебе позволили отправиться на фронт, спасли, можно сказать, от зоны. Так что, парень, будешь воевать за еду – и радуйся этому.

Козодой замолчал, о чём-то задумался и тряхнул головой:

– А хотя бы и так. Раньше наши прадеды воевали без всяких денег, ну, если только на махорку выдавали, и ни о каких деньгах не думали.

– Откуда это знаешь-то?

– Отец рассказывал о своём деде. А мы чем хуже? И мы повоюем, тем более погодка подходящая.

– Это хорошо, – неопределённо сказал Семён и вздохнул, подумал: «Погоди, пацан, скоро пойдут дожди, а после них грязь, но не это страшно, а страшно станет, когда к грязи добавятся кровь и слёзы. Вот тогда ты по-другому заговоришь».

Всё когда-нибудь заканчивается, заканчивалась и их муштра, к которой относились по-разному. Одни вьюнами вертелись, такие как Козодой, другие считали, что они в авторитете. Соответственно инструктор Николай к ним относился по-разному. Кто старался, тому и внимания больше, и на подсказки не скупился, а кто отбывал время – соответствующее отношение. Мол, я сказал, а ты поступай как знаешь.

Накануне отправки за ленточку им дали день отдыха от занятий и привезли в расположение роты, для которой сарматовский «призыв» стал пополнением. Здесь выдали автоматы с записью номера в военном билете, ножи, сапёрные лопатки, номерной жетон, окончательно распределили по взводам и отделениям, познакомили с командирами отделений, в основном сержантами, с таким расчётом, чтобы в первых же штурмах из них получились боеспособные восьмёрки. «Старики» по-доброму встречали новобранцев, спрашивали, кто откуда. Помогали подогнать рюкзаки, ремень автомата, правильно навесить варбелт для разгрузки, подсумки для магазинов, аптечку, сзади укрепить карабин для, не приведи господь, эвакуации. В общем, во все мелочи вникали.

В отделении Прибылой и Козодой первым делом познакомились с земляком из Заречья – своим командиром, сержантом Ильёй Сомовым. На вид ему лет тридцать. Коротко подстрижен, чубчик деревенский, как оказалось, у него позывной такой же: «Чубчик». Невысок, коренаст, курнос и голубоглаз, как северянин. Служил он третий месяц, ходил в десятки штурмов, но не был ни разу ранен; боясь сглазить, на это тему разговоров не вёл; они и узнали-то о его заговорённости от других. Был он добровольцем, сам напросился в «Шторм V» и, говорят, отлично ладил с «контингентом», уважавшим его за прямоту и честность, а он не любил подхалимов. Когда Козодой похвалил его броник с напашником и сидушкой, тот просто сказал:

– Не завидуй. Со временем всем обзаведёшься.

– Трофеи?

– И трофеи, и волонтёры привозят, да и командиры заботятся. Как фамилия?

– Козодой Алексей.

– Это ты меткий стрелок? Из снайперской винтовки приходилось стрелять?

– На полигоне несколько раз.

– Погоди, завтра за ленточку попадём – попробуешь.

С Прибылым Чубчик поговорил, отведя в сторону.

– Говорят, Семён, ты ветеран нашего дела? Так?

– Было дело. Дважды бывал под Луганском. Это третий раз, не знаю, куда судьба теперь забросит.

– Завтра узнаешь. Дальше Донбасса не уедешь. Говорят, был ранен дважды в ногу.

– Было дело.

– То-то вижу, что вроде прихрамываешь.

– Под Временной попал на «лепесток», ну и два пальца оттяпало, стопа повреждена, но свод цел, крепкий. А то, что прихрамываю, так берегу ногу, пригодится ещё.

– Это правильно. В группу огневой поддержки пойдёшь?

– Куда прикажете, туда и пойду.

– Вот и хорошо.

Чуть позже Чубчик собрал отделение, разбил на две восьмёрки, восьмёрки на четвёрки, определив каждому обязанности. Причём группировал так, чтобы рядом с новобранцами находились бывалые. По номерам разбились, не сказать чтобы раз и навсегда, ведь это относительно условное разделение. В бою каждый обязан уметь заменить каждого.

Прибылому нравилось, как сержант обращался с подчинёнными, хотя и на «ты», о чём сразу всех предупредил; его же называли «товарищ сержант» и на «вы», хотя он и не просил. И ещё что нравилось Семёну в командире: он и словом не обмолвился об их прошлом: мол, по какой статье привлекался, как далее собираешься вести себя, можно ли на тебя надеяться, не подведёшь ли. Не заикнулся. «Значит, настоящий мужик, а не сплетник, всякого уважает, кто отважился, не забился испуганной крысой под нары».

Вечером долго не валандались. Дождавшись отбоя, все рухнули на матрасы. Улёгся и Семён Прибылой, и хочешь – не хочешь в памяти вернулись его предыдущие дни и вечера перед отправкой за ленточку, первые бои. Тревоги или боязни не было, лишь грусть навалилась от неизвестности, когда не знаешь и не можешь предугадать завтрашний день и события, ждущие впереди. Он третий раз оказался перед первым сражением, и если в предыдущие два случая, особенно в первом, не очень-то понимал, что да как будет, то теперь-то ему и объяснять ничего не надо, и голову свою необходимо беречь с первой секунды подхода к передовой. А там… А там уж как повезёт, но в любом случае рот не разевать, слушать команды командира и не заниматься отсебятиной. Казалось бы, всё просто, но как подчинить себя этой простоте, быть с ней заодно?

При свете дежурных лампочек Семён иногда косился на Алексея, представляя, о чём тот думает. Представляет ли, что его ждёт утром, как он будет применять знания, полученные на полигоне, имеющие свойства внезапно испаряться. Когда дело доходило до схватки, когда всё менялось и выглядело совсем не так, как представлялось. Козодой лежал на спине с закрытыми глазами, но не спал, а шевелил губами, словно про себя читал молитву. Молитв он, конечно, не знал, значит, с кем-то заочно разговаривал, быть может, Бога вспомнил. О нём все вспоминают, когда впереди обозначается пугающая неизвестность и не знаешь, как она раскроется.

13

На сон им отвели всего четыре часа. Потом предстояло собраться, облачиться, получить оружие и быть готовыми за час до рассвета прибыть ко второй линии. Там спешиться с машин, выдвинуться на позиции, что и станет началом фронтовой жизни.

Алексей Козодой старательно пытался уснуть, желая хоть немного поспать, но сон, как назло, не шёл, как он ни старался. Даже пытался считать до тысячи – бесполезно. Почему-то перед глазами вставили то мать, то отец, то появлялся старший брат, что-то говорил, а что именно – Алексей не мог разобрать, только заметил, что он хмурится. Хотя он всегда такой: всё ему не так, всё неправильно. Не угодишь, хотя Алексей и не старался угождать. Брат был давно женат, имел двоих детей, работал прорабом на стройке в Сарматове. Жил вроде близко, а приезжал к родителям редко. А с ним виделся ещё реже… И вот же приснился, стоит рядом и что-то говорит, пальцем у виска крутит. Надоело смотреть на него, Алексей повернулся на бок и увидел маму – вот она что-то собирает в дорожную сумку, словно перед дальней дорогой, а отец не пускает, громко так говорит: «Никуда он денется! – И Алексей понял, что это он о нём, о своём младшем сыне говорит. – Его никто не толкал туда!» А мама отмахивается от отца, мол, не мешай… Алексею немного обидно стало, что отец так говорит, ведь он никогда особенно не сердился, даже и тогда, когда он бедокурил или двойку приносил в дневнике. Это только после недавнего случая осердился по-настоящему, поэтому, когда приходил в изолятор на свидание, почти ничего не говорил, а всё больше вздыхал и учил, что надо держаться, не вешать нос. И повеселел только тогда, когда узнал, что сын дал согласие отправиться на СВО, будто там пирогами кормили. А вообще-то, конечно, паршиво получилось с тем мужиком: зачем-то избили его, машину отняли. Алексей сел тогда за руль. Прав у него не было, но он часто ездил на машине отца где-нибудь в степи, когда ездили охотиться на пролётную птицу. Минувшим летом после школы учил правила дорожного движения, потому что собирался сдавать на права, и намечал успеть получить их к тому дню, когда призовётся в армию. В общем, всё хорошо складывалось, если бы не тот вечер… Снов у Козодоя было много и все какие-тот нерадостные, и все картины оказывались печальными. А ведь так не бывает, чтобы сплошная чёрная полоса. Всегда найдётся такое, что может порадовать глаз, согреть душу, но нет – только сплошная печаль и чернуха. Он уж почти заснул, но тут кто-то начал тормошить. Глаза продрал – Семён. И с места в карьер:

– Вставай, поехали воевать!

Козодой сел на матрасе. Огляделся, заметил, что все копошатся.

– Хорошая сегодня погодка для ротации – дождь пошёл. А это значит, дроны летать не будут, мать их ети. Всё складывается в нашу пользу! – порадовал Семён.

Собирались недолго. Конечно, со скоростью, далекой для армейского построения. Но не по тревоге же. Дождь действительно накрапывал, и похолодало. И на Донбасс пришла осень. На построении командиры отделений и взводов устроили перекличку личному составу, потом погрузились на машины. Ехали на крытых КамАЗах часа полтора молча, сосредоточенно, и можно лишь представить, что витало в это время у бойцов в головах.

Они прибыли на недавно оставленные расположения в виде обширных блиндажей, где всё оказалось покинуто в беспорядке. Будто кто-то спешил и побросал всё как есть. Кто-то попытался, скинув броники и амуницию, отложить в сторону автоматы, но получили нагоняй от сержантов. Алексею первому досталось от земляка из Заречья, сержанта Сомова:

– Козодой, запомни, заруби на носу: с автоматом никогда не расставаться, тем более в такой тесноте.

– Так он же мешает убираться.

– Отставить разговоры!

Когда рассвело и более-менее разобрались по местам, новички начали выглядывать из блиндажей, осматриваться и прислушиваться к дальним разрывам орудийных снарядов. Командиры загоняли их назад:

– Успеете, наслушаетесь и пороха нанюхаетесь до тошноты.

– Когда начнём воевать? – спросил Козодой у Прибылого.

Тот усмехнулся:

– То ты радовался, что две недели на свежем воздухе провёл, профилонил, так сказать, то в бой рвёшься. Есть возможность – сиди, как раньше говорили: «Солдат спит – служба идёт!» А вообще-то нас сперва покормить должны.

Действительно вскоре в блиндажах появились термосы с едой, самые нетерпеливые сразу окружили их, но сержанты окликнули:

– По одному подходить!

– Ну, поели, а дальше что? – допытывался Козодой у Семёна, и это его уже начинало раздражать.

– На толчок сходи… – отговорился он, не глядя на торопыгу-земляка. Хотел добавить: «Может, голова просветлеет!» – но сдержался.

В этот день они так и не «воевали», как хотелось Рулевому, а после завтрака и до обеда продолжили подгонку амуниции, слонялись по окопам, заглядывая в другие блиндажи. С западной стороны слышались разрывы снарядов, автоматные очереди – чувствовалось, что там что-то происходит, хотя, как объяснили «старики», – это всё обычное дело. Вот завтра всё по-другому заиграет.

Слухи подтвердились, когда после обеда командиры отделений собрали своих бойцов и постарались объяснить завтрашнюю задачу. Сержант Сомов усадил своих подчинённых кружком и объяснил намечающееся дело.

– Нашему отделению предстоит взять опорный пункт в лесополке. Кто не знает, что это такое, объясню: это лесополоса. Опорный пункт, как кость в горле, и мешает охватить в клещи рядом стоящий населённый пункт. Наша задача: на рассвете выдвинуться на двух БМП. После артподготовки – первыми под углом к лесополке высаживается группа огневой поддержки, занимает складку местности и огнём автоматов, пулемёта и гранатомёта прикрывает высадку штурмовой группы непосредственно у опорника. Задача группы – ворваться в окопы, закрепиться и вступить в бой с врагом. Первыми идут «старики», «молодёжь» смотрит, учится и не зевает. Всё, шутки кончились. А теперь подходите ко мне. Покажу план местности.

Бойцы окружили сержанта, и он начал показывать на схеме расположение опорника, населённого пункта, указал, где север-юг, с какой стороны они выдвинутся на БМП.

– В общем, сразу врубайтесь, где и что находится, смотрите, что делают другие и без нужды нос не суйте, куда вас не просят его совать, это я говорю пополнению. Сходив пару раз в штурмы, вы быстро научитесь, как приказ выполнить и голову уберечь. Опорник, судя по снимкам с дронов, состоит из двух блиндажей и сети связывающих окопов. В окопах устроены гнёзда для бойцов, есть отнорки – всё это имейте в виду и постарайтесь делать всё так, как учили на полигоне. У вас получится.

«Конечно, получится! – согласился в душе Прибылой. – Не скажет же сержант с сомнением: у вас должно получиться… Только “получится” – и никак иначе!» Эта мысль и согревала до самого вечера, когда они набили по пять магазинов патронов, оружие поставили в пирамиды, запаслись водой, сухпайком. Завтра лишь останется забросить в рюкзак десяток пачек патронов, десяток гранат.

Спали не раздеваясь, притулившись, кто на грубо сколоченных нарах, кто где. Прибылой и Козодой долго не засыпали, устроившись на расстеленном брезенте. Алексей не переставал задавать вопросы, и всё-то его интересовало: приходилось ли штурмовать опорники, стрелять в упор, спасаться от арты?

Когда Семён сказал, что приходилось, то он ужаснулся:

– Что, прямо в живого человека?

Хотел Прибылой сказать ему: «Ты что, парень, того? Тебя для чего сюда привезли? Чтобы нянчиться?» – но сказал едко, с усмешкой:

– В мёртвых не стреляют!.. Стреляют в живых врагов. И учти: если не ты в него, так он в тебя. Вот и выбирай. Всё, спим.

В этот момент Семён наконец понял, как этот Рулевой надоел. «Ну, сколько можно задавать глупых вопросов?! Одно дело – спросить по существу: об экипировке, например, или об оружии, а у него всякий хлам в голову лезет. И ладно бы сам свою кашу переваривал, так ему со всеми хочется этой мутатой поделиться».

К месту или нет, немного отстранившись от всего, что происходило вокруг, Семён вспомнил Олю с Анюткой и Женькой, родителей, Маргариту с Виолкой. Представил, чем они занимаются, и от собственного воображения сделалось на душе тепло, уютно, словно в этот момент все они находились рядом. С каждым захотелось поговорить, услышать родные голоса. Как же это хорошо, что может быть лучше этого, когда есть вспомнить того, кто и тебя помнит, думает, переживает.

14

Хотя Маргариту Семён вспомнил по привычке как бабушку Виолки, но именно с ней произошёл случай, заставивший её поволноваться, убедиться, как всё-таки хрупка налаженная жизнь, обретённые привычки и установленный порядок в душах, семье, в собственный жизни. И как случайность, непредвиденный случай может не только всполошить, но и напугать, поломать планы и заставить по-иному смотреть на себя и окружающих.

Третьего дня Маргарита Леонидовна, проводив до школы Виолку, вернулась домой и начала убираться. В какой-то момент она оступилась, пошатнулась и, не удержав равновесия, упала на одну ногу, при падении стукнувшись об угол кухонного стола. Лоб рассекла сильно, залилась кровью, а главное, когда подумала, что надо вызвать «скорую», не смогла встать из-за ужасной боли в искривлённой ниже колена ноге. Она телефон всегда держала при себе, знала, что он лежит на столе, но как дотянуться теперь до него – вопрос, если пошевельнуться не могла. Отдышавшись, она потихоньку-потихоньку придвинулась к столу, увидела телефон и, хорошо под рукой оказался нож, с помощью его аккуратно придвинула телефон, еле-еле сумев подцепить его. Наконец дотянулась. Сразу высветила номер Ольги и не сдержала слёз.

– Маргарита Леонидовна, что случилось, что такое?!

– Оля, дорогая, ты дома?.. Приходи скорее ко мне. Я ногу сломала, встать не могу.

Ольга еле передохнула:

– «Скорую» вызвали?

– Сперва тебе позвонила. У тебя есть ключ от моей квартиры?

– Да. Вы сами давали на всякий случай.

– Вот этот случай и наступил… Одевай Анечку и приходи. А я пока медиков вызову.

– Бегу, бегу…

Быстренько одев дочку, проверив плиту, воду, сама себя успокаивая: «Спокойно, не суетись, всё проверь, всё закрой!» – Ольга выскочила из квартиры. Через десять минут она была в нужном подъезде, поднялась на этаж, открыла дверь, поставила на пол дочку и заглянула на кухню, а там светопреставление: окровавленная хозяйка на полу с поникшей головой едва-два отреагировала на появление Ольги.

Она подскочила к ней:

– Давайте, помогу подняться!

– Ни в коем случае… Дождёмся врача, он обезболивающий сделает. Без обезболивающего может шок наступить. Дай попить.

– Бинт или томпоны имеются? Надо кровь на лбу остановить, а то уж она сгустками сделалась.

Пока Ольга искала бинт, в незапертую дверь позвонили, и кто-то спросил:

– Кто есть в квартире?..

– Есть-есть… Проходите, – зашевелилась Маргарита.

Вошедший врач – высокий и на вид сердитый, увидев потерпевшую, быстро помыл руки, надел перчатки и нагнулся к Маргарите:

– Что случилось?

– Доктор, оступилась я и головой ударилась…

– Вижу, вижу – сейчас наведём порядок. Сильно ударились?

– Не могу сказать. Искры из глаз посыпались.

Врач сделал обезболивающий укол в голень, зафиксировал её, помахал ладонью перед глазами Маргариты, проверяя реакцию, и обработал рану на лбу, принялся бинтовать:

– Сейчас отвезём вас в больницу, там наложат гипс, и всё будет в порядке. Перелом закрытый, на первый взгляд несложный, не переживайте.

– Как же, доктор, не переживать. На моём попечении внучка маленькая… – И обратилась к Ольге: – Обязательно встречай её из школы, чтобы я не переживала. И меня дожидайтесь. – И врачу: – Доктор, сегодня отпустят?

– Отпустят, но сперва должны убедиться, что у вас нет сотрясения. А теперь надо подниматься…

Доктор позвонил водителю:

– Поднимись… Носилки захвати.

– Ольга, – попросила она, – собери мне в сумку телефон, зарядку, портмоне, паспорт там должен быть. И ветровку дай, что же я – в халате поеду.

– И страховой полис не забудьте! – напомнил доктор.

– Он у меня всегда с паспортом.

Вскоре появился упитанный, широкий в поясе водитель. Чтобы не заставлять Маргариту Леонидовну прыгать на одной ноге, что у ней вряд ли бы получилось, они аккуратно уложили её на медицинские носилки и, кое-как протиснувшись в двери, вынесли на лестничную площадку. Ольга с Анечкой на руках провожала.

– Виолку из школы встреть… – напомнила Маргарита.

Её увезли, а Ольга закрыла дверь, присела в комнате на диван и долго не могла прийти в себя от Маргаритиной суеты. Вот ведь человек: тысячу указаний даст, всех закружит. Хотя и недолго Ольга знала Маргариту, но прежде она такой не была, а теперь сделалась нервной, обидчивой, словно ей каждый день делали сплошные неприятности. И чтобы только по её было – всё расскажет и подскажет, всё по «полочкам» разложит.

Домой Ольга решила не ходить. Покормила Анютку остатками утренней каши Виолы и уложила спасть. Только заправила кровать – звонок: Маргарита.

– Вы где?

– У вас нахожусь.

– Я тоже хороша. Уехала, а телефон Виолки не оставила. Сейчас скину. Виолке я звонила, она знает, что ты придёшь встречать.

– Спасибо, мне и ни к чему. Что с вами?

– Всё хорошо: рентген сделали, нога в гипсе, лоб тремя швами украсили, сотрясения нет. Скоро домой отпустят.

– Вот и хорошо. Ждём вас.

Маргарита Леонидовна действительно рвалась домой. Была причина, от которой она никогда и нигде и не упоминала, ни с кем не говорила о ней, тем более по телефону. Хранила её, как величайшую тайну. Именно из-за неё она не ездила на курорты, редко ходила в гости, лишь бы быть рядом с заначкой, которую берегла в тайном сейфе под подоконником в спальне. В квартире ещё был сейф, стоял он в кабинете мужа, и он и по сей день стоит там, на всякий случай служа своеобразным громоотводом. Но в нём она держала малую часть сбережений и считала, что правильно делала. Два года назад, когда в Испании пропала дочь, а Семён был мобилизован, к ней в квартиру обманом ворвались двое незнакомцев и, приставив к горлу нож, потребовали деньги, оставшиеся от мужа. Она, несказанно перепугалась, но ответила, на удивление, спокойно: