Максим Гуров
Astra: великий и ужасный

Краткая Аннотация

Брунор де Тулеар потерял всё в двенадцать лет.

Весенней ночью 1131 года отряд «Чёрных псов» по приказу канцлера графа Арнульфа стирает с лица земли деревню Тулеар. Отец гибнет с мечом в руках, мать — изнасилованная и обезглавленная — на глазах у сына, который прячется в погребе.

Мальчик выбирается из пепла и клянётся отомстить.

Путь мести приводит его из сожжённой деревни в трущобы Руана, затем в гильдию наёмников «Костяные копья». Годы тренировок, утрат и крови превращают его в легендарного воина, которого враги называют «Бык».

Но судьба готовит ему встречу не только с убийцами родителей — Гарольдом Шрамом и графом Арнульфом. Однажды с неба падает золотой шар, а внутри — человек с заострёнными ушами, золотой кровью и полной потерей памяти.

Его зовут Астра или как его раньше называли (Эрхан). И он — последний из предтеч, падшая звезда, которая должна решить судьбу не только Альбиона, но и всех миров.

Война на два фронта, древние артефакты, погодная магия, штурмы замков и битвы, в которых сталкиваются не только армии, но и живые легенды. И два одиночества — бык и звезда — которые находят друг друга в аду.

ТЕХНИЧЕСКОЕ СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Пепелище (1131 г. от Рождества Христова)

· Часть 1. Ночь пожара

· Часть 2. Отец уходит

· Часть 3. Убежище в погребе

· Часть 4. Утро на пепелище

· Часть 5. Клятва

Глава 2. Дорога в Руан

· Часть 1. Одиночество

· Часть 2. Спасение

· Часть 3. Путь в гильдию

· Часть 4. Молчание

· Часть 5. Знакомство с Пьером

· Часть 6. Первая улыбка

Глава 3. Кости и деньги

· Часть 1. Взросление

· Часть 2. Талант Пьера

· Часть 3. Первое убийство

· Часть 4. Ночной кошмар

· Часть 5. Прозвище «Бык»

· Часть 6. Немая сцена

Глава 4. Старый Волк

· Часть 1. Возмужавший Бруно

· Часть 2. Мечта о рыцарстве

· Часть 3. Засада «Чёрных псов»

· Часть 4. Гарольд Шрам впервые

· Часть 5. Новая клятва

· Часть 6. Взгляд через зал

Глава 5. Война на два фронта

· Часть 1. Королевский совет

· Часть 2. После совета

· Часть 3. Возражение Арнульфа

· Часть 4. Колебание короля.

· Часть 5. Интрига.

Глава 6. Эдвин

· Часть 1. Королевский двор

· Часть 2. Знакомство с Эдвином

· Часть 3. Просьба Бруно

· Часть 4. Ответ Эдвина

· Часть 5. Откровение Эдвина

· Часть 6. Невидимые слёзы

Глава 7. Граф Арнульф

· Часть 1. Канцлер-заговорщик

· Часть 2. Пренебрежение

· Часть 3. Сдержанность

· Часть 4. Правда от Эдвина

· Часть 5. Новая клятва

· Часть 6. Взгляд через зал

Глава 8. Осада Верф-Фосса

· Часть 1. Осада замка

· Часть 2. Приказ короля

· Часть 3. Три дня осады

· Часть 4. Посвящение в рыцари

Глава 9. Кровавый Мотылёк

· Часть 1. Штурм

· Часть 2. В башне

· Часть 3. Месть Гарольду

· Часть 4. Арнульф

· Часть 5. После

· Часть 6. Взгляд через зал

Глава 10. Падшая звезда

· Часть 1. Золотой шар

· Часть 2. Отряд Эдвина

· Часть 3. Находка

· Часть 4. Страх солдат

· Часть 5. Приказ Эдвина

· Часть 6. Непонимание языка

· Часть 7. Реакция Эдвина

Глава 11. Чужой среди чужих

· Часть 1. Обучение языку

· Часть 2. Помощь в лагере

· Часть 3. Смена отношения

· Часть 4. Ночной разговор у костра

· Часть 5. Рисунок Астры

· Часть 6. Сцена с хлебом

Глава 12. Двор и ложь

· Часть 1. Прибытие в Кэр Лионен

· Часть 2. Придворные шепчутся

· Часть 3. Допрос королём

· Часть 4. Интрига

· Часть 5. Первое появление Бруно

Глава 13. Внезапная атака

· Часть 1. Совет прерван

· Часть 2. Катапульты за час

· Часть 3. Первое совместное сражение

· Часть 4. Ранение Бруно и гнев Астры

· Часть 5. Отступление Валенсии

· Часть 6. Новое королевство

Глава 14. Валенсия

· Часть 1. Отступление

· Часть 2. Лицо врага

· Часть 3. Отступление Валенсии

· Часть 4. Король-стратег

· Часть 5. Затишье перед бурей

Глава 15. Подготовка к большой войне

· Часть 1. Бруно с перевязью

· Часть 2. Астра учит солдат имперским техникам

· Часть 3. Приезд Элис

· Часть 4. Эдвин договаривается с великанами

· Часть 5. Пьер тренируется метать ножи левой рукой

· Часть 6. Король Альбиона видит всех на войну

Глава 16. Битва при Громовом Камне

· Часть 1. Погодный артефакт — небо рушится

· Часть 2. Астра уничтожает кристалл — теряет почти всю силу

· Часть 3. Никто из ключевых героев не умирает

· Часть 4. Ранения — Бруно ломает ногу, Пьер теряет руку

· Часть 5. Победа. Смерть короля Валенсии — северяне отступают

· Часть 6. Астра вытаскивает Бруно

Глава 17. Прощание

· Часть 1. Похороны

· Часть 2. Бруно на костылях прощается с Элис

· Часть 3. Сбор отряда

· Часть 4. Бруно отказывается не идти с отрядом

· Часть 5. Элис целует Бруно

Глава 18. Багдад

· Часть 1. Встреча с Ибрагимом

· Часть 2. Золотой верблюд в Багдаде

Глава 19. Александрия

· Часть 1. Путь к храму

· Часть 2. У костра перед храмом

· Часть 3. Храм не пускает людей

· Часть 4. Испытание

· Часть 5. Храм

· Часть 6. Сон и Память

· Часть 7. Выбор

Эпилог

· Часть 1. Альбион, Кэр Лионен (осень 1146)

· Часть 2. Тёмная станция.

· Часть 3. Пространство между мирами

· Часть 4. Наше время

ГЛАВА 1 — ПЕПЕЛИЩЕ

Часть 1. Ночь пожара

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Деревня Тулеар, граница Альбиона.

Ночь стояла над Тулеаром тяжёлая, как похмелье после трёхдневной пьянки.

Бруно спал на животе, раскинув руки в стороны, — двенадцать лет, кости и жилы, но уже чувствовалась порода. Широкие плечи, как у отца. Та же упрямая линия челюсти, те же тёмные волосы, сбитые в колтун после дня возни с телятами. Изба пропахла дымом, кислой капустой и старым потом — трое суток отец крышу чинил, не мылся, зато теперь не текло.

Печь дышала жаром, красные угли пульсировали, как сердце умирающего зверя.

Тишину разорвал крик.

Не во сне — наяву. Такой, от которого яйца сжимаются в комок. Бруно подбросило на лавке раньше, чем он понял, что происходит. Глаза открылись, но мозг ещё не проснулся — замешательство, тягучее, как смола. Что это? Собака завыла? Сосед с женой подрался? Дядюшка Ян опять надрался и ломится не в ту дверь?

Крик повторился. Теперь ближе. И — второй. Третий. Десятый.

Людские голоса. Чужие.

— Вставай, мразь!

— Где бабы? Гони баб, сука!

— Жги! Всё жги!

Стук. Не в дверь — в соседскую. Дверь хрустнула, как рёбра под каблуком. Женский визг — тётки Марты. И грохот — тело упало на пол. Или стол перевернули. Хрен разберёшь.

— Мать твою! — заорал дядюшка Ян. Он умел орать — когда трезвый. Сейчас он орал так, что стёкла задрожали. — Ты чё творишь, паскуда?!

Ответа не было.

Был удар. Тяжёлый. Мясницкий. И хруст — не доски, кости.

Ян замолчал. Навсегда.

Бернар взорвался из угла раньше, чем Бруно успел вдохнуть.

— Подъём!

Отец не спал — он лежал с открытыми глазами, как старый волк в логове. Схватил Бруно за шкирку, поднял в воздух одной рукой — двенадцать лет, полпуда живого веса, а он даже не напрягся. Бернар был огромен. Не просто высок — широк. Косая сажень в плечах. Спина в старых шрамах, как карта неизведанных земель. Бывший наёмник. Бывший убийца. Человек, который видел, как горят города, и сам их поджигал.

— Ах ты, сука! — заорал Бернар, глядя не на Бруно, а на дверь. На багровое зарево, которое змеилось в щели ставен. — Дождались, блядь!

— Бернар! — мать уже была на ногах. Элиан — тёмные волосы, зелёные глаза, матерь божья на иконах и то краше не была. Она не визжала, не паниковала. Просто взяла со стены топор. Маленький, хозяйственный — для дров. Но острый, сука, как лезвие бритвы. — Сколько их?

— Да похер сколько! — Бернар швырнул Бруно в угол, как мешок с картошкой. Парень врезался в стену затылком, искры из глаз, но молча — отец учил не ныть. — Сидеть! Понял? Сидеть и жрать сопли!

— Я с тобой, — Элиан шагнула к мужу.

— Нет. Один пойду.

— Бернар...

— Я сказал — сидеть! — рыкнул он так, что половицы задрожали. А потом вдруг — тише, мягче, как кот перед прыжком. — Элиан... если я не вернусь... — он взял её лицо в ладони, грубо, по-солдафонски. Поцеловал в лоб. — Ты знаешь.

— Знаю, — ответила она. Глаза не моргнули. — Иди. Псы ждут.

Бернар взял меч. Длинный, тяжёлый, с выщербленной гардой. Тот самый, которым он зарубил дюжину человек в войну за Кэр Лионен. Клинок тускло блеснул в отсветах пожара.

— Бернар, сука! Ты выходишь, или нам зайти? — голос с улицы. Не местный. Гортанный, рваный, как лай цепного пса.

— Иду, — сказал Бернар спокойно. Слишком спокойно. — Только штаны натяну.

— Быстро, падаль! Канцлер передаёт привет!

Бернар усмехнулся. Оглянулся на Бруно. Мальчик сидел в углу, сжавшись в комок, но глаза — взрослые, тяжёлые. Уже не ребёнок.

— Не помирать, понял? — сказал отец. Не спросил — приказал. — Я тебя ещё уму-разуму научу, ублюдок.

Он шагнул к двери, но мать остановила его.

— Бернар, — позвала она. Голос её дрогнул — впервые за эту ночь. — Береги себя. Ради сына.

— Ради сына, — кивнул он и вышел.

Дверь за ним захлопнулась.

Мать не стала ждать ни секунды.

Она схватила Бруно за шкирку, рывком подняла с пола, потащила к углу, где под старым рядном темнел люк погреба. Крышка откинулась с глухим стуком. Темнота пахнула снизу — сырая, холодная, как могила.

— Мама, что ты...

— Молчи, — оборвала она. — Вниз.

Она за шиворот — вниз. Бруно не успел испугаться, не успел закричать. Только услышал, как мать спрыгнула следом, как засов заскрежетал, закрывая их от мира. От огня. От смерти. От всего, что было снаружи.

Она села на холодную землю, прижала сына к груди так, что рёбра затрещали. Сердце её колотилось где-то у его виска — слишком быстро. Слишком громко.

— Мама... — прошептал Бруно в темноту.

— Тихо, — ответила она. — Ради бога, тихо.

Сверху заскрежетали половицы. Дверь в избу выбили с одного пинка.

— Никого? — спросил кто-то.

— Смотри печь, в печи могут.

— По углам шарь.

Шарканье сапог. Грохот — перевернули стол. Брякнулась миска. Рассыпалась крупа.

— Командир, тут люк.

— Вскрой.

— Закрыт изнутри.

— Ну, ау, мышки. Выходите. Ласково будем.

Мать зажала Бруно рот ладонью. Пахло от неё хлебом, чесноком и — чем-то ещё. Страхом? Молоком? Она кормила ещё? Нет, уже нет. Это просто она. Только она.

— Выходи, сука! — голос взбесился. — Я тебя насквозь мечом!

— Брось, командир, дерево толстое. Не пробьёшь.

— Тогда — жги. Жги, мать твою!

Горячее масло? Смола? Бруно не видел, но почувствовал. Жар ударил сверху, как дыхание дракона. Дом занялся в считанные секунды — сухие брёвна, старый тёс, солома на крыше. Всё горело.

— Жарко вам там? — хохотнул кто-то. — Вылезайте, пока жопы не поджарились!

Мать не шелохнулась. Только обняла Бруно крепче. Её пальцы дрожали — впервые в жизни. Она не дрожала, когда бык на неё бросился в загоне. Не дрожала, когда Бруно упал с крыши и сломал руку. А сейчас — дрожала.

Снаружи — крики. Другие дома. Другие бабы. И тот звук — влажный, частый, ритмичный. И стоны. Женские стоны.

— Не смотри, — прошептала мать. — Не слушай.

Но как не слушать, когда это у тебя в голове?

Один крик она узнала. Соседка Юлька, восемнадцать лет, ещё незамужняя.

— Пусти! Пусти, выродок! Больно!

— Сейчас не больно будет, сейчас весело станет.

— Отвали, сука, я первый кончил, дай другому.

— Бери, не обосрись.

Визг. Рыдания. А потом — всхлипы. Тихие, умирающие.

— Ой, а она кровью пошла.

— Похер. Дальше.

— Умерла, кажется.

— Тогда следующую. Где тут эти бабы?

— Всех вытащили. Девок мало.

— Ничего, Канцлер пришлёт новых.

Мать зажала Бруно уши руками. Но звуки всё равно просачивались. Сквозь пальцы, сквозь землю, сквозь сам воздух. Они были везде.

Сверху снова заговорил командир — масляный, вкрадчивый.

— Ладно, хватит. Дом рухнет через минуту. Закопает их обоих.

— Погреб проверить?

— Нахуй. Там уже угли. Через час остынет — заберём, что останется.

Шаги. Удаляющиеся. Копыта. Ржание лошадей. И — тишина.

Такая густая, что можно резать ножом.

Мать не убрала руку от его рта. Бруно дышал через её пальцы — тяжело, с присвистом. В лёгкие лез дым. Горло саднило.

Они сидели в темноте. В тишине. В аду, который горел у них над головой.

Дом трещал. Балки прогибались. Огонь лизал стены.

— Мама, — прошептал Бруно в ладонь.

Она убрала руку. В темноте он не видел её лица — только силуэт, только блеск глаз. Но он знал: она смотрит на него. Она улыбается. Так, как улыбается мать, когда хочет сказать «всё будет хорошо», но знает, что не будет.

— Бояться — не стыдно, — сказала она. — Стыдно — сдаваться.

Бруно сжал её руку.

Отец был снаружи. Отец сражался. Отец, возможно, уже был мёртв — но Бруно не знал этого. Не хотел знать.

Они сидели в погребе. Ждали. Слушали, как рушится их дом. Их жизнь. Их мир.

А снаружи, в красном зареве пожара, Бернар рубился с «Чёрными псами» — один против пятерых. И не отступал.

Часть 2. Отец уходит

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Деревня Тулеар, граница Альбиона.

Запах — вот что остаётся с тобой навсегда.

Не лица, не голоса, не последние слова. Запах. Мать пахла хлебом и чесноком. Отец — железом, потом и дорогой. А смерть пахнет горелым салом и медью.

Бруно не знал этого тогда. Он узнает позже. Очень скоро.

Бернар вышел на крыльцо, и ночь ударила ему в лицо — не холодом, жаром. Вся деревня горела. Не одно строение — всё. Соломенные крыши вспыхивали как спички, амбары полыхали факелами, конюшня рухнула с грохотом, от которого земля вздрогнула. Небо над Тулеаром стало красным — не закатным, не рассветным, а кровавым. Такого цвета небо не бывает днём. Только ночью. Только когда горит всё, что ты знал.

Бернар стоял на крыльце босиком, в одних портках, с мечом в правой руке. В грудь бился тяжёлый, размеренный пульс — не страх. Злость. Холодная, старая, выдержанная как доброе вино. Он ждал этого момента десять лет — с тех пор, как бросил наёмничество, завязал с войной и женился на Элиан. Десять лет он притворялся мирным человеком. Чинил крыши, колол дрова, учил сына держать топор.

Но зверь не умирает. Зверь спит.

— Бернар, сука! — голос из тьмы. Гортанный, хриплый, с акцентом северных графств. — Стоять будешь или как?

— Стою, — ответил Бернар. Спокойно. Слишком спокойно. — Вы ко мне или мимо шли?

Из темноты выступили фигуры.

Пятеро.

В кольчугах. В шлемах с забралами. С мечами, топорами и одним коротким копьём. Чёрные плащи с вышитой мордой пса — такие Бернар знал. «Чёрные псы». Личная армия графа Арнульфа. Наёмники, отморозки, отребье, которое не взяли бы в нормальный отряд. Но граф платил. Граф платил хорошо. А за хорошие деньги люди режут даже собственных матерей.

Пятеро против одного. Бернар усмехнулся.

— Ты чё лыбишься, старый? — спросил тот, что с копьём. Молодой, лет двадцать, прыщавый, с бегающими глазками. Хотел показать себя командиру. Такие дохли первыми.

— Зубы чешутся, — ответил Бернар. — Дай в твою рожу заехать — пройдёт.

— Ах ты падаль!

Молодой рванул вперёд, копьё на уровне груди — приём дурацкий, открытый. Бернар мог бы просто шагнуть в сторону, пропустить остриё мимо и срубить сопляку башку обратным движением. Но он не стал.

Он принял удар.

Копьё вошло в левое плечо, пробив мышцу насквозь, вышло с другой стороны. Бернар зарычал, перехватил древко рукой, рванул на себя. Молодой не удержался, понёсся вперёд — и лоб встретился с лбом.

Хруст.

Брызнула кровь — не Бернара, того парня. Нос раскроило как гнилую тыкву.

— Су-у-ука!

Бернар выдернул копьё из своего плеча — боль обожгла, но он даже не поморщился. Перехватил его, развернул и всадил молодому в бедро. Глубоко. С хрустом. До кости.

— А-а-а-а! Нога!

— Завались, — велел Бернар и ударил его лицом о колено.

Парень отключился мгновенно. Упал лицом в грязь и больше не дышал. Или дышал — Бернару было насрать.

Осталось четверо.

— Говорили же, он зверь, — буркнул один, коренастый, с бритой башкой и топором на длинной рукояти. — Надо было стрелами.

— Стрелы шумят, — ответил командир. Тот самый, с масляным голосом. Высокий, тощий, с козлиной бородкой и длинным мечом. — А нам тихо надо.

— Тихо уже не получится, — хмыкнул Бернар. — Полдеревни орёт.

— Полдеревни уже мёртвое, — усмехнулся командир. — Ты последний. Почти.

— Почти не считается, — Бернар перехватил свой меч поудобнее. Кровь из плеча текла по руке, капала на траву. Он не обращал внимания. — Кто первый?

— Все сразу, — приказал командир. — Рубите суку.

Они пошли втроём. Топорщик — слева. Мечник в кожаной куртке — справа. Третий — молодой, с двумя короткими мечами — по центру. Командир остался сзади, наблюдал.

Топорщик замахнулся — мощно, с заносом, дуга широкая, страшная. Бернар ушёл вниз, пропустил лезвие над головой, рубанул мечом по ногам. Клинок вошёл в левую голень топорщика чуть выше щитка — хруст, кровь фонтаном, мужик заорал и рухнул, как подкошенный.

— Справа! — закричал кто-то.

Бернар не успел развернуться полностью — кожаный мечник рубанул по рёбрам. Сталь скользнула по рёбрам, разрезала кожу, но неглубоко. Бернар взвыл, ударил локтем в лицо — противник отшатнулся, нос разбит в кровь, но не упал. И тут же юнец с двумя мечами прыгнул вперёд, как бешеный хорёк.

Клинки свистели, как пчёлы, — быстрые, лёгкие, смертоносные. Бернар едва успевал отбивать — раз, два, три. Ремешок на рукояти меча треснул. Кровь заливала глаза. Плечо горело огнём.

— Получай, старый!

Удар слева — Бернар принял на клинок, но второй меч зашёл снизу, вошёл в живот. Неглубоко. По касательной. Но боль обожгла, и Бернар зарычал по-звериному — не от страха, от ярости.

Он схватил юнца за горло.

Левой рукой. Той, которая висела плетью после копья.

Кость хрустнула — не у Бернара. У парня. Кадык продавился внутрь, глаза вылезли из орбит, рот открылся в беззвучном крике. Бернар сжал сильнее, вырвал кусок плоти вместе с кожей — и отшвырнул тело.

Юнец упал замертво, захлёбываясь собственной кровью.

— Дерьмо, — сказал кто-то.

— Берите его, он же ранен!

— Твою мать, у него три раны, а он всё ещё стоячая тварь!

Бернар стоял, покачиваясь. Кровь текла из плеча, из бока, из рассечённой брови — когда успели? Он не помнил. Но меч держал. Держал крепко. Держал как в тот день, когда зарубил первого человека. Ему было шестнадцать. Моложе этого сопляка.

— Всё? — спросил он хрипло. — Или ещё есть?

Кожанка попятился. Командир сплюнул сквозь зубы.

— Ты силён, Бернар, — сказал он без насмешки. — Зря ты ушёл от нас. Граф тебя уважал.

— Граф — гнида, — ответил Бернар. — Как и ты.

— Может, и так. Но гниды живут дольше. Быки дохнут молодыми.

Командир сделал шаг вперёд. Бернар приготовился — но удар пришёл не спереди.

Со спины.

Тот, кого он не заметил. Шестой. Сидел в кустах, ждал, курил вонючую самокрутку. А теперь подкрался сзади и всадил нож. Куда? В поясницу. Между пластин позвонков. Там, где нет мышц. Где боль — как молния.

Бернар не закричал. Не успел.

Второй удар — по голове. Чем-то тяжёлым. Темнота взорвалась искрами, ноги подкосились, и он рухнул на колени.

Меч выпал. Брякнул о землю.

— Есть, — сказал кто-то.

— Живой?

— Почти.

Бернар слышал всё. Сквозь пелену. Сквозь кровь. Сквозь звон в ушах.

— Бабу его нашли?

— В доме. С парнем.

— Парня — в расход. Бабу... — командир хохотнул. — Канцлер велел показательный пример. Чтоб другие не рыпались.

— Понял.

— А этого добить.

— Пусть смотрит, — сказал кто-то. Жестоко. Равнодушно. — Как бабку его будут трахать. Потом сдохнет.

Кто-то пнул Бернара в лицо. Мир перевернулся. Он упал на спину, глядя в красное небо. Пожар разгорался. Крики становились тише.

Он пытался встать — но тело не слушалось. Позвоночник? Сломан? Или просто отказывал? Неважно. Он лежал на земле, в грязи, в собственной крови, и смотрел, как горит его дом.

Там — Элиан.

Там — Бруно.

А он не может подняться.

— Бернар! — голос командира сверху. — Передай привет своему богу. Скажи, что мы ещё придём.

Удар. Мечом. По шее.

Бернар не почувствовал. Или почувствовал — но уже не помнил.

Мир погас.

Бруно прижимался спиной к холодной глиняной стене, колени подтянуты к груди, руки сцеплены в замок. Мать сидела рядом — он чувствовал её тепло, её дыхание, её страх. Не её — его. Она не боялась. Она уже всё решила.

Сверху — тишина.

Не та, что бывает после бури. Другая. Мёртвая.

— Мама, — прошептал Бруно. — Что там?

— Молчи, — ответила она. — Ради бога, молчи.

Но он и так молчал. Он слушал.

Сердце колотилось где-то в горле.

В голове стучало одно слово. Одно. Как молот по наковальне.

«Мёртвый».

Не «берут». Не «ранили». Не «убежал».

«Мёртвый».

Отец был мёртв.

Бруно не знал этого. Не мог знать. Но чувствовал. Тем местом, которое пока не умел называть. Тем местом, где заканчивается детство и начинается пепел.

Мать не сказала ни слова. Только прижала его крепче.

Сверху снова заскрежетали половицы.

— В доме баба. И парень.

— Парня завалить?

— Нахуй. Канцлер сказал — деревню сжечь дотла. Ни одного живого.

Бруно хотел закричать. Заорать так, чтобы у них лопнули барабанные перепонки. Выскочить с голыми руками и вцепиться в глотки — как учил отец.

Но он сидел. Молча. Потому что мать зажала ему рот ладонью.

— Не сейчас, — прошептала она. В ухо. Тихо-тихо. — Сейчас ты — ничто. Но ты вырастешь. Ты станешь сильным. И ты найдёшь их всех. Каждого. Понял?

Бруно кивнул. Слёзы текли по лицу, но он не издал ни звука.

Сверху — топот. Дверь выбили.

Бруно слышал, как они переворачивают дом. Как рушатся табуретки, как брякает посуда, как трещит половица под тяжёлым сапогом.

— Командир, тут люк.

— Вскрой.

— Закрыт изнутри.

— Ну, ау, мышки. Выходите. Ласково будем.

Мать не шелохнулась.

— Выходи, сука! Я тебя насквозь мечом!

— Брось, командир, дерево толстое.

— Тогда — жги.

Запахло дымом. Сначала слабо, как от костра. Потом сильнее — едким, чёрным, удушающим. Горело дерево. Горела солома. Горела крыша.

— Жарко вам там? — хохотнул кто-то. — Вылезайте, пока жопы не поджарились!

Мать посмотрела наверх. Глаза её — Бруно видел в темноте — вспыхнули.

— Ты будешь сидеть здесь, — сказала она. — И не вылезешь, пока я не вернусь. Или пока всё не кончится. Понял?

— Мама...

— Поклянись.

— Я клянусь.

Она встала. Нащупала в темноте топор. Короткий, хозяйственный — но острый. Этим топором она рубила курей. Теперь она собиралась рубить людей.

— Люблю тебя, — сказала мать.

Отодвинула засов.

Свет ударил вниз — багровый, живой, злой.

Она вылезла.

Крышка погреба закрылась.

Засов заскрежетал — снаружи.

Она закрыла его снаружи.

Чтобы он не вылез.

Чтобы не видел.

Часть 3. Убежище в погребе

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Деревня Тулеар, граница Альбиона.

Погреб пах землёй.

Не той землёй, что весной пашет соха, — чёрной, жирной, обещающей урожай. Другой. Сырой, холодной, как дыхание мертвеца. Стены из утрамбованной глины покрылись слизью, в углах шевелились мокрицы, а воздух был такой плотный, что каждый вдох отдавал гнилью.

Бруно сидел, прижавшись спиной к стене, и смотрел в темноту.

Не видел ни хера.

И это было хорошо.

Отец учил его драться. Мать учила его читать — по псалтырю, старой, потрёпанной, которую Бернар приволок из какого-то похода. Но никто не учил его сидеть в темноте и слушать, как насилуют твою мать.

Это знание пришло само.

Сначала были крики. Из других домов. Бруно узнавал голоса — соседей, знакомых, тех, с кем вчера пил квас на лавке. Тётка Марта визжала, как свинья под ножом. Дядюшка Ян — он был мужик крепкий, воевал в молодости — орал матом, сквозь хрип и лязг железа. Бруно слышал, как Ян закричал — и замолк.

Навсегда.

Потом — звуки ближе.

Наёмники ходили по деревне как у себя дома. Выбивали двери, тащили баб за волосы, стариков добивали пинками. Смеялись. Горланили песни. Бруно слышал, как кто-то разбил бутыль с брагой — запах кислого хлеба пробился даже сквозь дым.

— Эта моя, я первый её высмотрел!

— А я тебе рожу набью, понял? Канцлер сказал — всем хватит. Не ссы, обсохнешь.

— А вон та, рыженькая, худая...

— И худая пойдёт. В темноте все бабы одинаковые.

Хохот.

Грубый, звериный, как лай.

Мать прижимала Бруно к груди всё сильнее, но не дрожала. Только дышала. Ровно. Глубоко. Как перед прыжком.

— Мам... — прошептал Бруно. Губы не слушались, язык прилипал к нёбу. — Мам, они...

— Знаю.

— Отца... они отца...

— Знаю, — повторила она. Голос — спокойный, как у святой на иконе. — Я всё знаю.

— Что мы будем делать?

Мать помолчала. Секунду. Две. Потом ответила:

— Жить.

— Как?

— А вот так. Вопреки всему. Назло всем. Понял?

Бруно не понял. Но кивнул.

Сверху заскрежетали половицы. Кто-то вошёл в избу. Не один — с кем-то. Бруно слышал два голоса, тяжёлые сапоги, звон шпор — у одного были шпоры, значит, всадник. Командир.

— Проверили дом?

— Чисто, командир. Только старьё. Ни денег, ни баб.

— А ты смотрел в подполе?

— Там пусто, мы...

— Ты, блядь, тупой? — голос командира — масляный, вкрадчивый, опасный. — Я тебя спрашиваю: ты смотрел в подполе?

Пауза. Тишина.

— Сейчас посмотрю.

Шаги. Ближе. Ближе.

Люк.

Вот он — в двух шагах от матери. Старый, рассохшийся, прикрытый рядном. Бруно видел щель между досками — в неё пробивался красный отсвет пожара.

— Тут люк, — сказал солдат. Голос — неуверенный, молодой. — Закрыт... вроде изнутри.

— И что это значит, Петруха?

— Что... там кто-то есть?

— Умный какой, — командир хмыкнул. — Открой.

Солдат дёрнул. Засов заскрежетал, но выдержал. Дёрнул ещё раз — половица застонала, но засов держался. Крепкий. Отец ставил, отец и не разбаловался.

— Не открывается, командир.

— И что мне с тобой делать, Петруха? Ты чё, баба? Лом возьми!

— Лома нет...

— Топором. По херасу, топором.

Бруно вцепился в мать. Она не шелохнулась.

— А если там люди?

— Тем лучше. Живой товар — дорогой товар.

Стук.

Тяжёлый. Глухой. Топор входил в дерево — не в засов, в крышку. Доски трещали, но не поддавались. Бернар строил на совесть — не на один год, на века. Даже топор брал не сразу.

— Долбаная крепкая херня!

— Брось, — командир вздохнул устало. — Жги. Жги, и вылезут, как крысы из норы.

— А если с бабами?

— Идеально. Обгоревшие бабы — мои любимые. Меньше брыкаются.

Они ушли.

Через минуту запахло дымом. Сначала слабо — как от костра в хорошую погоду. Потом сильнее. Потом — как от печи, когда туда сунули сырые дрова. А потом — как от ада.

Горело дерево. Горела солома. Горела крыша.

Треск огня перекрывал крики. Жар проникал сквозь доски, сквозь землю, сквозь одежду. Бруно задыхался. В глазах темнело. Дышать стало нечем — воздух кончился, вместо него в лёгкие лез горячий пепел.

— Держись, — мать зажала ему рот и нос мокрой тряпкой. Откуда взяла? Неважно. — Дыши через это. Медленно. Не паникуй.

— Мы сгорим...

— Не сгорим, — сказала она твёрдо. — Погреб глубокий. Дом рухнет — нас засыплет, но не сожжёт. Главное — не вылезать. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Не вылезать.

И они сидели.

Минуту. Две. Десять.

Сверху — ад.

Крики людей, которые горели заживо, Бруно не слышал. Благо. Но он слышал другое.

Женский визг. Совсем рядом. Соседний дом.

— Пусти, сука!

— Сейчас, сейчас, милая...

— Помогите! Кто-нибудь!

Звук пощёчины. Всхлип.

— Завались, шлюха. Или хуже будет.

Ткань рвут. На ней — не на нём. На ней.

— Не надо, пожалуйста...

— Надо, милая. Очень надо.

И — тот звук.

Влажный. Частый. Звериный.

Их было много. Каждый различен — ритм, глубина, тяжесть. Но все одинаковы в одном: они не прекращались.

Один голос смолкал — начинался другой. Бабы кричали сначала — потом молчали. Молчали долго. Или не молчали? Может, просто не слышно было из-за треска огня.

— А эта ничего, упругая.

— Дай я.

— Отвали, я ещё не кончил.

— Держи её, держи, вырывается.

— Куда вырвешься, дура. Тут и так дом горит.

— Быстрее давай, а то сгорим нахуй.

— Успеем. Гореть будем потом, в аду.

Хохот.

И снова тот звук.

Мать сидела неподвижно, как каменная баба на могиле. Только пальцы одной руки — той, что обнимала Бруно — гладили его по голове. Автоматически, как курица гладит крылом цыплёнка. Успокаивала. Хотя никто из них не мог успокоиться.

— Командир! — крикнул кто-то с улицы. — Тут девка в амбаре, совсем молодая!

— Веди сюда.

— Она не идёт, брыкается.

— На руках неси. Или за волосы. Не ссы, волосы отрастут.

Визг приближался. Внутрь дома. В избу. Туда же, где люк.

— Пусти-пусти-пусти!

— Куда ты, дура, тут и так жарко, а там все сгоришь.

— Не хочу, не хочу, мамочка!

— Мамочка твоя сейчас сама подохнет где-нибудь в канаве. Забудь про мамочку.

Девка заорала. Не от боли — от ужаса.

Потом звук стал другим. Тяжёлым. Одежду рвали уже не там, а здесь.

— А она и правда молодая. Лет двенадцать?

— Тринадцать.

— Уже баба. Поехали.

И — тот звук.

Только этот раз — другой.

Девка кричала. Не стонала, не всхлипывала — кричала. Так, как кричат на пытках. Так, как Бруно никогда не слышал.

— Завались!

— Не могу, не могу, больно!

— Потерпи. Сразу не привыкают.

— Мамочка!

— Мамочка! Мамочка! — передразнил кто-то. — Слышь, командир, она мамочку зовёт.

— Скажи, что мамочка сейчас придёт. С топором.

— Мамочка твоя сейчас придёт, с топором, — повторил солдат и заржал.

— Я серьёзно, — сказал командир. Голос изменился. Стал жёстче. — Эй, ты, внизу. Слышишь меня?

Тишина.

— Я знаю, что ты там. Баба. С парнем. Выходи. Выходи по-хорошему.

Мать молчала.

— Выходи, говорю. Дом сейчас рухнет. Хочешь сгореть заживо? Я тебе не враг. Гориллы мои — да, злые уроды. Но я — командир. Я могу договориться. Выходи — обещаю, твоего парня не тронут.

Бруно почувствовал, как мать напряглась. Её сердце — он слышал его, прижавшись к груди — забилось быстрее.

— Не верь ему, — прошептал он одними губами.

— Я верю только богам, — так же тихо ответила она. — А они уже отвернулись.

— Ну? — командир нетерпеливо топнул. — Думаешь долго? Выходи, сука, или мы разойдёмся — и тогда я не отвечаю за последствия.

Мать отпустила Бруно.

Осторожно, как будто он был из стекла, отодвинула его к стене. Встала. Нащупала в темноте топор. Тот самый, хозяйственный.

— Мама, нет, — Бруно ухватил её за рукав.

— Пусти.

— Убьют!

— Убьют, — согласилась мать. — Но ты будешь жить.

— Я не хочу без тебя!

— А я не хочу, чтобы ты сгорел заживо в этой вонючей яме, — она вырвала руку. Силой. Жестко. — Ты — сын Бернара. Ты — моя кровь. Ты выживешь. Клянись.

— Клянусь.

— Громче.

— Клянусь! — выдохнул Бруно. — Но...

— Без но, — мать нащупала в темноте его лицо, поцеловала в лоб. — Я люблю тебя. Я всегда любила. И буду любить даже там, куда пойду. Запомни: не плачь по мне. Не сейчас. Будешь плакать, когда убьёшь каждого из них. Каждого, кто был здесь сегодня. Ты меня понял?

Бруно задыхался. Слёзы текли по лицу, но он не издал ни звука. Только кивнул.

— Повтори.

— Я понял.

— Клянёшься?

— Клянусь.

Мать выдохнула. Глубоко. Как перед погружением в воду.

— Эй, внизу! — командир стукнул по крышке люка рукоятью меча. — Последний раз говорю! Выходи!

— Выхожу, — сказала мать.

Громко. Отчётливо. Спокойно.

Она отодвинула засов.

Крышка люка откинулась с грохотом. Свет огня ударил вниз — красный, ядовитый, как растопленный металл.

Бруно зажмурился.

Когда открыл глаза — мама уже стояла наверху.

Он увидел её силуэт в проёме. Топор в правой руке. Волосы растрёпаны, рубаха изодрана — она специально? Чтобы выглядеть слабее? Или это от ужаса он не заметил, как она привела себя в этот вид?

Неважно.

Важно было другое.

— О! — удивился командир. — А ты ничего. Даже красивая. Жалко будет.

— Подойди ближе, — сказала мать. Голосом, которого Бруно никогда не слышал. Холодным, как зимняя вода.

— Чего?

— Подойди, говорю. Раз ты командир. Покажи, какой ты мужчина.

Солдаты заржали.

— Слышь, командир, она тебя вызывает.

— Она не вызывает, она ластится, — командир усмехнулся. — Умная баба. Знает, что лучше сдаться по-хорошему.

Он шагнул к ней.

Мать улыбнулась.

И ударила топором.

Бруно не видел результата — только услышал. Хруст. Крик. Брызги — они долетели даже до проёма, чёрные на фоне пламени.

— А-а-а-а! Глаз! Она мне глаз!

— Держи её!

— Сучка, тварь, убью!

Грохот. Топор упал на деревянный пол. Мать закричала — впервые. Не от боли, от ярости.

— Беги, Бруно! — успела крикнуть она.

А потом её схватили.

Бруно прилип к месту. Ноги не двигались. Глаза не закрывались.

Он видел, как её рвут на части. Как двое держат за руки, третий — за волосы. Как она брыкается, кусается, царапается. Как один солдат получил ногой в пах и согнулся пополам.

— Вяжите суку!

— Верёвки нет!

— Руками держите!

— Рубаху с неё! В рубаху свяжите!

Треск льняной ткани.

Мать осталась в одной нижней сорочке. Тонкой. Почти прозрачной.

Солдаты замерли на секунду.

— Ёбаный в рот, — выдохнул кто-то. — Красивая, сука...

— Командир, ты как? Глаз...

— Похер глаз, — командир дышал тяжело, с присвистом. Кровь текла по лицу из пустой глазницы. — Порвите её. Порвите, суки, чтобы орала. Медленно. Чтобы последний раз запомнила, кто здесь хозяин.

Они порвали.

Бруно смотрел.

Он не мог не смотреть.

Двое держали её за руки. Третий задрал сорочку. Командир — даже с выбитым глазом — стоял рядом, командовал, но сам пока не лез.

— Не бейте сразу. Сначала... пусть почувствует.

И они начали.

Первый был тот, что с пахотой. Он не лез, не царапался. Он просто делал своё дело — грубо, жестоко, без остановки. Мать стиснула зубы. Не закричала. Только дыхание сбилось — частое, рваное.

— Молчит, сука! — удивился кто-то.

— Сейчас запоёт.

Второй. Тяжелее. Дольше.

Мать молчала. Но глаза — её зелёные глаза — смотрели прямо на люк. Прямо на Бруно. И в них было: «Не вылезай. Молчи. Выживи».

Третий. Тот, что держал за волосы, бросил их, полез сам.

Мать застонала. Впервые. Тихо. Сквозь зубы.

— О! Слышали? Запела!

— Добавь ей!

Четвёртый.

Пятый.

Бруно перестал считать.

Он просто смотрел.

Смотрел, как её бьют, когда она пыталась закрыться. Смотрели, как плюют на неё. Как смеются. Как командир, стирая кровь с лица, кричал:

— Долбите её, быки! Долбите, чтобы к утру не встала!

Мать не вставала уже сейчас.

Она лежала на полу, на грязных досках, в луже собственной крови — не там, а ниже. И смотрела на сына.

Губы её шевелились.

Бруно не слышал слов.

Но понял.

«Люблю тебя. Живи».

Командир подошёл к ней последним. Расстегнул штаны. Но не стал делать то же, что другие.

Он достал нож.

Длинный. Изогнутый.

— Красивая была, — повторил он. — На память.

Мать закрыла глаза.

Командир взял её за волосы, оттянул голову назад так, что шея выгнулась дугой.

Взмах.

Хруст.

Короткий. Сухой.

Как ломают сучок.

Кровь брызнула на потолок. На стены. На люк.

Голова матери отделилась от тела и покатилась по полу, оставляя за собой тёмный, маслянистый след.

Остановилась у ног того, кто держал её за руки.

Глаза её были открыты.

Зелёные.

Как весенняя трава.

— Красивая, — сказал кто-то. — Жалко.

— Голова отдельно, — командир вытер нож о штаны. — Канцлер любит, когда с отчётом.

— Погреб вскроем?

— Похер. Дом рухнет через минуту. Закопает их обоих.

Солдаты засмеялись.

Похватали оружие, подхватили убитых и ушли.

Шаги. Копыта.

И — тишина.

Бруно сидел в погребе.

Дом трещал и стонал. Балки прогибались под тяжестью горящей крыши. Огонь лизал стены, сжирал всё, что было дорого. Через минуту — дом рухнет.

Бруно не шевелился.

Он смотрел на тело матери.

Без головы.

Кровь уже не текла — запеклась. Сорочка задрана до груди. Синяки, ссадины, следы пальцев на бёдрах. Всё, что осталось от той, кто кормила его, растила, учила читать.

Бруно закрыл глаза.

Слезы текли.

Но он не плакал.

Он обещал матери.

Он будет плакать, когда убьёт их.

Каждого.

Дом рухнул через несколько минут.

Бруно не пострадал.

Погреб выдержал.

Он сидел в темноте, в грязи, в вони смерти, и ждал.

Ждал рассвета.

Ждал того момента, когда можно будет выползти и увидеть пепелище.

Мать была права.

Бояться не стыдно.

Стыдно сдаваться.

Он не сдался.

Часть 4. Утро на пепелище

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Деревня Тулеар, граница Альбиона.

Рассвет пришёл не как обычно.

Не с петухами — их сожрали или они сгорели вместе с курятниками. Не с розовыми облаками и утренней росой, от которой трава серебрится. Не с запахом свежего хлеба из материнской печи.

Рассвет пришёл с пеплом.

Серым. Мёртвым. Безликим.

Он сыпался с неба, как снег в неурочный час — мелкий, едкий, горький. Он ложился на землю, на развалины, на тела. Он забивался в ноздри, в рот, в глаза. Он был везде. И его нельзя было стряхнуть — он прилипал к коже, пропитывал одежду, въедался в волосы.

Пепел — это единственное, что остаётся от дома, когда дом сгорел.

Бруно выполз из погреба не сразу.

Он лежал в темноте, прижавшись спиной к холодной глиняной стене, и смотрел в никуда. Время остановилось. Или растянулось в бесконечную резину — каждое мгновение звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть, но не лопающаяся.

Он считал.

До ста. До двухсот. До пятисот.

Счёт не помогал. Мать всё равно была мертва. Отец — тоже. А он — жив. Почему? За что? Ответа не было.

Дом рухнул через несколько минут после того, как ушли «Чёрные псы». Бруно слышал грохот падающих балок, треск ломающихся досок, шипение воды — где-то прорвало бочку с дождевой водой, и пар повалил белым облаком, смешиваясь с чёрным дымом.

Погреб выдержал. Бернар строил на совесть — для зерна, для картошки, для мяса. Для жизни. Не для того, чтобы сын прятался в нём от смерти.

Но выдержал.

Бруно сидел в темноте, прижимая к груди отцовский обломок меча — успел схватить его, когда мать вылезала. Сунул себе за пояс, не думая. Инстинкт. Или судьба. Хер разберёшь.

Клинок был тёплым. Впитал жар пожара. Или кровь отца? Бруно не знал. Не хотел знать.

Когда небо над головой начало светлеть — не розоветь, просто становиться серым вместо чёрного — он понял: пора.

Крышка люка прогорела. Доски обратились в угли, хрупкие, как сухари. Бруно толкнул их рукой — они рассыпались в прах. Он вылез.

Медленно. На четвереньках. Как зверь из норы.

Пепел.

Везде.

Он проваливался в него по запястья, когда опирался на руки. Он плавал в нём, как в воде — серой, горячей, мёртвой воде. Он вдыхал его — и кашлял, выплёвывая чёрные комки.

Дома не было.

Дом, в котором Бруно родился, где сделал первый шаг, где впервые попробовал кашу из отцовской миски — сгорел. От него остались четыре стены, наполовину обрушенные, обугленные брёвна, которые ещё дымились в углах, и печь — единственное, что не поддалось огню. Печь стояла как чёрный памятник всему, что было. Пустая. Холодная. Мёртвая.

Бруно стоял посреди пепелища и медленно поворачивался вокруг себя.

Деревня исчезла.

Там, где стояли соседские дома — чёрные провалы, кучи головешек, торчащие трубы печей, как пальцы мертвецов, тянущиеся к небу. Колодец завалило. Конюшню — рухнула, придавив лошадей. Бруно слышал их крики ночью? Не помнил. Может, и слышал. Всё смешалось в один сплошной вой.

Амбары. Сеновалы. Кузница дяди Яна.

Всё в пепел.

Бруно шагнул вперёд и чуть не упал — нога за что-то зацепилась. Он посмотрел вниз.

Рука.

Чья-то рука торчала из кучи головешек. Пальцы сведены судорогой, кожа обуглилась, но кольцо на безымянном — серебряное, с рубином — ещё можно было узнать.

Тётя Марта.

Бруно отшатнулся. Не от страха — от количества. Мёртвые были везде. Не все сгорели — многих убили до пожара. Их тела валялись на улицах, в дверях, у колодцев. У кого-то не было головы. У кого-то — рук. Женщины лежали голые или в разодранных одеждах. Между ног — кровь, чёрная, запёкшаяся.

Бруно не плакал.

Он шёл. Шёл по деревне, как по бойне. Мимо узнаваемых лиц — того, что от них осталось. Дядя Ян валялся у своей калитки, разрубленный от плеча до талии. Позвоночник блестел белым в красном. Глаза открыты, смотрят в небо — туда, где ещё дымится чёрный дым.

Тётка Агнешка — та, что жила через два дома — лежала без головы. Кто-то положил её голову рядом, на пенёк. Глаза закрыты. Лицо спокойное. Будто спала.

Бруно сглотнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, в горле стоял ком пепла.

Отец.

Он нашёл его у ворот.

Ворота ещё стояли — два столба с перекладиной, обгоревшие, но крепкие. Бернар их сам ставил — из дуба, на совесть, чтобы скотина не разбегалась. Теперь за этими воротами не было ничего, кроме пустоши.

Бернар лежал на спине, раскинув руки. Меч — его меч, тот, которым он клялся больше не браться — валялся в трёх шагах. Клинок в крови, рукоять — тоже. Руки отца были изрублены — не просто порезаны, а изрублены. Пальцы на правой отсутствовали — два, средний и указательный. Левая рука была отсечена почти полностью, держалась на лоскуте кожи.

Лицо.

Лицо отца было неузнаваемо.

Кто-то бил его чем-то тяжёлым — топором? молотом? — раз за разом, пока череп не превратился в кровавую кашу. Нос сломан, губы разорваны, один глаз вытек, второй — закрыт. Борода — та, которой отец гордился, чёрная, густая — пропиталась кровью и спеклась в один комок.

Но Бруно узнал его.

По плечам — широким, мощным, на которых он ездил верхом, когда был маленьким. По груди — волосатой, тёплой, к которой прижимался в холодные ночи. По шраму на левом боку — старый, от меча, ещё с той войны, о которой отец не любил говорить.

— Папа, — прошептал Бруно.

Отец не ответил. И никогда не ответит.

Бруно опустился на колени рядом с телом. Взял отцовскую руку — ту, что уцелела, левую, отсечённую по запястье. Кожа была холодной, но не ледяной — пепел сохранил тепло. Или это Бруно казалось? Неважно.

Он сжал его пальцы.

— Я убью их всех, — сказал он тихо. — Клянусь тебе, папа. Клянусь.

Слёзы не шли. Глаза пересохли. Плакать было нечем — вся влага вытекла ночью, в криках, которые он не издал.

Бруно положил руку отца на грудь. Взял с земли обломок меча — тот, который успел схватить в погребе. Треть клинка, отбитая у основания. Кровь на ней уже запеклась, но сталь всё ещё блестела — отцовская работа, добротная, не из дешёвых.

Он сунул обломок за пояс. Встал.

И пошёл дальше.

Мать он нашёл там же, где оставил.

У порога дома — того, что от него остался. Тело лежало в той же позе, в какой упало: на спине, руки вывернуты, ноги раскинуты. Сорочка всё ещё задрана до груди. Синяки на бёдрах, на животе, на руках — они проступили ярче, фиолетовые, почти чёрные на фоне бледной кожи.

Головы не было.

Бруно смотрел на шею. На ровный срез — кто-то умелый, привычный. Профессионал. Нож вошёл между третьим и четвёртым позвонками — чисто, без зазубрин. Такие срезы делают мясники, когда разделывают туши.

Или палачи.

— Мама, — сказал Бруно.

Он сел рядом с ней на колени. Взял её руку — холодную, синюю в районе локтя. Пальцы сломаны — на правой руке, той, которой она держала топор. Они были вывернуты под неестественным углом, как крылья мёртвой птицы.

Бруно поправил сорочку. Опустил её вниз, прикрыв то, что они оставили открытым. Не потому, что стыдно — мертвым всё равно. Потому что она не заслужила лежать так.

Он посмотрел вокруг. Голова. Где голова?

Головы не было. Командир забрал. «Канцлер любит, когда с отчётом».

Бруно запомнил это.

Канцлер.

Граф Арнульф.

Это имя теперь будет жить в его голове, как заноза. Как клятва. Как приговор.

Он встал. Постоял над телом матери. Потом наклонился, поцеловал её в лоб — холодный, шершавый от пепла.

— Я найду их, — сказал он ей. — Всех. Я убью их. Клянусь.

Он отошёл к тому месту, где когда-то была калитка. Развернулся лицом к деревне. К тому, что от неё осталось.

Пепелище.

Только что это было место, где он жил. Где бегал босиком по росе, где воровал яблоки из соседского сада, где впервые поцеловал девчонку — Марику, дочку кузнеца. Она тоже мертва. Её тело он видел у колодца. Раздетую. Растерзанную.

Теперь здесь ничего не было.

Ни одного живого звука. Ни собачьего лая — всех перерезали, чтобы не мешали. Ни мычания коров — их забрали с собой или убили на месте. Ни птиц — те улетели ночью, чуя беду.

Тишина.

Только ветер шевелил пепел, поднимая его в воздух серыми вихрями.

Бруно стоял посреди этой тишины, двенадцать лет от роду, в прожжённой рубахе, босиком на горячей земле, с обломком отцовского меча за поясом. Грязный. Обгоревший. Кровавый — чужой кровью, не своей.

И смотрел на горизонт.

Туда, где ушли «Чёрные псы».

На восток.

К Руану.

К графу Арнульфу.

К мести.

Часть 5. Клятва

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Деревня Тулеар, граница Альбиона.

Пепел кружился над пепелищем, как души умерших, не нашедшие покоя.

Бруно стоял на том месте, где вчера был двор его дома. Теперь здесь была только чёрная земля, перемешанная с углями, обрывками обгоревшей ткани и осколками керамики — мать берегла глиняные горшки, они треснули от жара, разлетелись на куски.

Небо серело. Не рассветало — просто становилось видно. Видно всё: разруху, смерть, конец.

Ветер дул с севера, холодный, злой. Он нёс запах гари за три мили, наверное. Может, кто-то в соседних деревнях уже смотрел в сторону Тулеара и крестился. Может, кто-то собирался прийти на помощь.

Но Бруно не ждал помощи.

Он стоял на коленях в центре пепелища. Прямо на углях. Они ещё дымились, прожигали штаны, жгли кожу. Он не чувствовал. Боль притупилась, сменилась тупой, ноющей пустотой — как будто из него вынули всё, что могло болеть.

Перед ним лежали два тела.

Отец — у ворот. Бруно не смог его перенести. Слишком тяжёлый. Слишком большой. Слишком мёртвый. Он оставил его там.

Мать — здесь. Головы нет. Тело остыло, затвердело, как деревяшка. Бруно накрыл её своей рубахой — единственным, что у него было. Снял с себя, надел только штаны. Ему было холодно. Он не замечал.

Солнце поднялось. Бледное, белое, похожее на монету, которую кузнец перекалил и испортил. Оно не грело. Оно просто висело в небе, равнодушное, как глаз мёртвого бога.

Бруно посмотрел на отцовский обломок меча.

Клинок лежал на его раскрытых ладонях. Треть от целого — где-то посередине сломано, край острый, как бритва. Гарды нет, рукояти — только половина. Кожаная оплётка обгорела, воняло палёной кожей.

Он поднял обломок над головой. Повернул так, чтобы лезвие блеснуло на солнце.

Кровь на стали запеклась, стала чёрной, как дёготь. Отцовская кровь. Или та, что была на лезвии от прошлых боёв. Бруно не знал. И не хотел знать.

Он смотрел на клинок, и в голове проносились обрывки — не мыслей, образов.

Вот отец чинит крышу. Вот мать печёт хлеб. Вот они вместе — Бернар и Элиан — сидят вечером у печи, отец курит трубку, мать вышивает. Она улыбается. Он кладёт руку ей на плечо.

Вот отец учит его держать меч. Бруно было шесть. Меч был слишком тяжёлым, он ронял его раз за разом. Отец смеялся: «Ничего, сынок. Руки вырастут — и меч вырастет».

Руки выросли.

Меч — нет.

Вот мать обнимает его перед сном. «Бруно, ты мой свет. Ты моя радость. Никогда не забывай — ты хороший. Что бы ни случилось».

Случилось.

Вот командир «Чёрных псов» берёт мать за волосы. Вот нож входит в шею. Вот голова отделяется от тела.

Бруно зажмурился.

Открыл глаза.

— Клянусь, — сказал он. Голос сел, прозвучал как карканье вороны. — Клянусь пеплом этого дома. Клянусь вашими телами, мама и папа. Клянусь всем, что было мне дорого.

Он поднял обломок меча выше. Лезвие повернул к себе — острой стороной к груди.

— Я, Бруно, сын Бернара и Элиан. Я клянусь:

Он полоснул лезвием по левой ладони.

Глубоко. До крови.

Боль была короткой, острой — и сразу ушла, растворилась в той огромной, всепоглощающей пустоте, что сидела у него в груди.

Кровь закапала на пепел. Чёрные крупинки впитывали её, как губка, становились тёмными, тяжёлыми.

— Я клянусь, — повторил Бруно, глядя на свою кровь, смешивающуюся с пеплом. — Я найду графа Арнульфа. Я найду Гарольда Шрама. Я найду каждого, кто был в этой деревне сегодня. Каждого, кто держал оружие. Каждого, кто смеялся. Каждого, кто смотрел.

Ветер стих.

Пепел перестал кружиться.

Бруно встал.

— Я не успокоюсь, пока вы все не умрёте.

Он сжал кулак. Кровь потекла быстрее, закапала на землю густыми каплями.

— И когда вы умрёте, я убью ваших детей. Чтобы вы знали — что такое терять всё. Чтобы ваши рода исчезли с лица этой земли.

Он поднял обломок меча к небу.

— Клянусь.

Тишина.

Ни грома. Ни вспышки. Ни гласа с небес.

Просто тишина.

Но Бруно знал: боги слышали. Или не боги. Кто-то слышал.

Он опустил клинок. Воткнул его в пепел рядом с телом матери. Встал на колени, поклонился.

— Прощайте, — сказал он. — И простите меня. Я не смог защитить вас сегодня. Но я отомщу за вас. Это я могу.

Он встал, развернулся и пошёл.

На восток.

Босиком. В одних штанах, прожжённых, грязных. С обломком отцовского меча за поясом и кровоточащей ладонью, зажатой в кулак.

Он шёл не оглядываясь.

Потому что если оглянется — увидит тела. Если увидит тела — заплачет. А если заплачет — уже не остановится.

А плакать он будет потом.

Когда убьёт их всех.

За пепелищем начиналась дорога. Узкая, грунтовая, избитая телегами. Она вела к тракту. А тракт вёл в Руан.

Бруно никогда не был в Руане. Не был нигде, кроме Тулеара и соседних деревень. Но он знал: Руан — большой город. Там гильдии, наёмники, торговцы, воры, убийцы. Там можно спрятаться. Там можно найти тех, кто научит.

Там можно выжить.

А выжить — значит отомстить.

Он шёл, не чувствуя ног. Обугленные ступни оставляли на земле кровавые следы. Мелкие камешки впивались в кожу, ветки хлестали по ногам. Он не останавливался.

Когда деревня скрылась за поворотом, Бруно всё-таки оглянулся.

Чёрный дым стоял над Тулеаром столбом. Его было видно за мили. Он поднимался к небу, как последняя молитва, на которую никто не ответил.

Бруно посмотрел на дым.

— Я вернусь сюда, — сказал он. — Когда всё закончится. Я похороню вас по-человечески. Я построю на этом месте часовню. И каждый год я буду приносить цветы.

Он помолчал.

— И каждый год я буду смотреть на ваши могилы и говорить себе: я сделал это. Я отомстил. Вы можете быть спокойны.

Он отвернулся.

И пошёл дальше.

Пепел прилип к его ногам. Кровь — к ладони. Клятва — к сердцу.

Тулеар остался позади.

Впереди была только месть.

ГЛАВА 2 — ДОРОГА В РУАН

Часть 1. Одиночество

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Тракт Тулеар — Руан, граница Альбиона.

Первый день после пепелища Бруно почти не помнил.

Ноги несли его сами. Механически. Как заводную куклу, которую завели на полный ход, а выключить забыли. Он шёл и шёл, не разбирая дороги, не чувствуя боли, не видя ничего, кроме серой полосы тракта под ногами.

Босиком.

Ступни превратились в кровавое месиво ещё через час после того, как он покинул деревню. Острые камни, сухие ветки, битое стекло — кто-то разбил бутылку, не поленился, натрахались и посмеялись. Каждый шаг отдавался в позвоночник тупой, ноющей болью, но Бруно не останавливался. Остановка означала смерть. Смерть означала, что клятва не будет исполнена.

А он поклялся.

На второй день начался голод.

Он не ел со вчерашнего утра — мать кормила его кашей, последней, какая была. Он тогда не доел, отодвинул миску: «Не хочу». Мать вздохнула, убрала в печь. «Потом доешь».

Потом не наступило.

Желудок скрутило в узел. Сначала просто ныло, потом закололо, потом скрутило так, что пришлось остановиться, согнуться пополам и выдохнуть сквозь зубы:

— Сука...

Голос прозвучал чужой — хриплый, ломающийся. Он не пил со вчерашнего дня. Губы потрескались, язык распух, во рту было сухо, как в печи после пожара.

Бруно вспомнил поговорку отца: «Человек может три дня без воды, три недели без еды и три минуты без воздуха. Всё остальное — хуйня».

— Хуйня, — повторил Бруно вслух. Хрипло, бессмысленно.

Он выпрямился и пошёл дальше.

Лес по бокам тракта стоял тёмный, настороженный. Деревья столпились в кучу, как заговорщики на сходке. Между стволов мелькали тени — звериные? человеческие? — Бруно не разбирал. В другое время он бы испугался. Сейчас ему было всё равно.

Волки? Пусть приходят. Псы графа Арнульфа? Приходите, суки. Я здесь.

Но никто не пришёл. Ни звери, ни люди.

Мир отвернулся от него.

На третий день кончились силы.

Ноги отказали где-то у ручья — маленького, звонкого, с холодной водой. Бруно упал на колени, потом на четвереньки, потом просто лёг лицом в траву. Ручей журчал рядом, в двух шагах. Он слышал его, но не мог подняться. Тело превратилось в мешок с костями.

— Вставай, — сказал он себе. Голос был не громче шёпота. — Вставай, падаль. Ты поклялся.

Он встал.

Прополз два шага до воды, упал в неё лицом, пил жадно, захлёбываясь, покашлял, выплюнул зелёную тину — и напился.

Холодная вода ударила в желудок, разбудила его. Боль вернулась, но вместе с болью вернулась и ясность.

Бруно сел на берегу, снял штаны — единственное, что осталось из одежды, кроме отцовского обломка меча — и опустил ноги в ручей.

Кровь смылась. Под ней оказалось мясо — красное, воспалённое, с кусками грязи, впитавшейся в раны. На левой пятке торчал осколок стекла, заноза, вошла глубоко.

Бруно вытащил её зубами. Скривился от боли, сплюнул кровь.

— Херня, — сказал он. — Я терпел и не такое.

Но «не такое» было впереди.

Он сидел у ручья, смотрел на своё отражение в воде и не узнавал себя.

Кто это? Худой, грязный, обгоревший. Глаза — взрослые, пустые. На щеке — сажа, въелась в кожу так, что не отмыть. Под глазами — мешки, синие, как у покойника. Губы — в трещинах, запёкшаяся кровь уголках.

— Ты — Бруно, — сказал он отражению. — Сын Бернара. Ты поклялся. Ты должен выжить.

Отражение не ответило.

Вода помогала. Ноги перестали кровоточить, опухоль спала. Бруно нашёл в лесу лопух — мать учила, лопух вытягивает гной и заживляет раны. Приложил листья к ступням, примотал полосками от штанов. Штаны укоротились до колен, но хуйня.

Главное — идти.

Он пошёл.

На четвёртый день он нашёл мёртвую лошадь.

Она лежала в придорожной канаве, раздувшаяся, с вытекшими глазами. Пахло — за двадцать шагов. Мясо уже начало зеленеть, кишечник лопнул, из брюха выползали черви.

Бруно остановился. Посмотрел на лошадь. Потом на свой живот.

— Нет, — сказал он. — Я ещё не опустился до падали.

Отошёл. Потом вернулся.

Ножом — тем самым, что мать брала в последний бой? Нет, тот остался у командира. Это другой, кухонный, который Бруно прихватил из погреба — маленький, с деревянной рукоятью, чуть зазубренный. Отец чистил им картошку.

Бруно отрезал кусок от лошадиного крупа. Там, где червей было меньше. Мясо пахло кислым, гнилым, вонючим. Желудок скрутило от одного запаха, но Бруно подавил рвоту.

Он развёл костёр. Кремнем — отец учил. Долго, с десятой попытки, высек искру. Сухая трава занялась быстро. Бруно насадил мясо на палку и подержал над огнём, пока оно не почернело и не перестало вонять.

Ел молча. Не чувствуя вкуса. Не чувствуя ничего, кроме отвращения и голода, который был сильнее отвращения.

— Дальше, — сказал он себе. — Дальше.

На пятый день он наткнулся на разбойников.

Их было трое. Сидели у обочины, пили какую-то гадость из глиняной кружки, обсуждали баб. Грязные, бородатые, в лохмотьях, с короткими мечами и одним ржавым топором.

Бруно увидел их раньше, чем они его. Кто-то учил его красться? Отец? Мать? Лес? Просто инстинкт выживания? Неважно.

Он замер за кустом, сжал обломок отцовского меча. Сердце колотилось где-то в горле. Разбойников трое. Ему — двенадцать. Обломок — треть клинка. Шансов — ноль.

Но он поклялся.

— ...а девка та была, говорю тебе, огонь. Ноги — до ушей. Я её...

Бруно выскочил из кустов.

Не с криком, не с молитвой — молча. Как отец учил: не ори, не давай знать, что ты боишься. Просто бей.

Первый разбойник даже не успел повернуть голову. Бруно всадил обломок ему в шею. Сбоку, в яремную ямку — туда, куда отец показывал: «Ударь сюда — и он не вздохнёт».

Вздохнуть он не успел. Кровь хлынула из раны, заливая руку Бруно до локтя. Разбойник захрипел, схватился за горло, вытащил обломок — и повалился набок.

— Эта сука! — заорал второй.

Он вскочил, выхватил меч, замахнулся. Бруно пригнулся. Лезвие свистнуло над головой, срезало несколько волос. Бруно ударил снизу вверх — куда? В пах. Удар пришёлся в яйца.

Разбойник взвыл, согнулся пополам, выронил меч. Бруно добил его. Тем же обломком. В спину. Раз. Два. Три. Пока тот не перестал дёргаться.

Третий убежал.

Как только Бруно повернулся к нему, тот уже ломился через кусты, ломая ветки, матерясь, рыдая. Бруно хотел броситься за ним — ноги не понесли. Слишком много сил ушло на двоих.

Он стоял над двумя трупами, тяжело дыша, сжимая в руке обломок, мокрый от крови до рукояти.

— Я убил их, — сказал он вслух. Голос дрожал. — Я убил их.

Он сел на землю. Посмотрел на свои руки. Красные по локоть. Тёплые. Чужие.

— Я убил их, — повторил он. Уже тише.

Желудок скрутило. Бруно наклонился вперёд и его вырвало. Жидко, кисло, с кусками гнилой конины. Он вытирал рот тыльной стороной ладони — и всё пачкал кровью.

Потом встал. Обыскал трупы.

Нашёл меч — короткий, тяжёлый, со сбитой гардой. Нож в сапоге. Два серебряных шиллинга. Краюху хлеба — чёрствую, заплесневелую, но съедобную. Бурдюк с водой. И штаны.

Штаны пришлись впору. Почти. Бруно натянул их поверх своих — тех, что превратились в шорты. В кармане нашлись ещё три медяка.

Он забрал всё, кроме трупов.

Пошёл дальше.

На шестой день он перестал плакать.

Слёзы кончились. Не высохли — просто внутри образовалась пустота, такая огромная, что слёзы терялись в ней, как дождь в океане. Он шёл и не чувствовал ничего. Ни страха, ни голода. Только ноги — механически перебирают, перебирают, перебирают.

Лес кончился. Начались поля.

Пшеница ещё не взошла — только зелёные ростки, тонкие, как волосы. Ветер качал их, шелестел сухой прошлогодней травой. Где-то вдалеке мычала корова. Живая, кормилица, не убитая псами графа.

Бруно посмотрел на корову.

— Скоро, — сказал он корове. — Скоро я убью их всех.

Корова промычала в ответ.

На седьмой день он увидел дорожный столб.

Деревянный, покосившийся, с прибитой доской, на которой кто-то выжег калёным железом:

Двенадцать миль. Полдня пешком. Меньше, если поторопиться.

Бруно остановился. Посмотрел на столб. Потом на свои ноги. Бинты из лопуха превратились в грязные тряпки, сквозь которые сочилась кровь.

— Дойду, — сказал он. — Я дойду.

Он пошёл.

На восьмой день он увидел ворота Руана.

Высокие, каменные, с башнями по бокам. Над воротами развевался флаг Альбиона — красный дракон на золотом поле. Внизу толпились люди: купцы, крестьяне, монахи, солдаты. Везде грязь, крики, смех, ругань. Кто-то торгуется, кто-то дерётся, кто-то наставляет рога чужой жене.

Бруно стоял на обочине и смотрел.

Город. Большой город. Там можно спрятаться. Там можно выжить.

— Мама, папа, — сказал он шёпотом. — Я добрался. Я не сдох.

Ветер принёс запах — не пепелища. Хлеб, навоз, жареное мясо, цветы. Жизнь.

Бруно сделал шаг к воротам.

Всё только начиналось.

Часть 2. Спасение

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Руан, восточные ворота.

Город вонял.

Бруно не знал, что города так воняют. Тулеар пах хлебом, сеном, навозом — но терпимо, по-деревенски, привычно. Руан пах по-другому. Тысячей тел, которые не мылись годами, дохлыми крысами в сточных канава, кислым пивом, прогорклым жиром, мочой, дёгтем и ещё чем-то сладковато-гнилым, от чего желудок скручивало даже на пустой желудок.

Бруно стоял у восточных ворот, сжимая в руке отцовский обломок — теперь уже не единственное оружие, рядом с разбойничьим мечом, который он приторочил к поясу криво, как умел. Люди текли мимо него, как вода мимо камня. Кто-то толкал, кто-то матерился, кто-то не замечал вовсе.

Никто не смотрел на него.

Никто не видел в нём человека.

Просто кусок грязи у обочины.

— Подвинься, падаль! — рявкнул возница, проезжая мимо на телеге, доверху гружёной бочками. Колесо плюхнулось в лужу, и вонючая жижа окатила Бруно с головой.

Он не шелохнулся.

— Уёбок, — бросил он вслед вознице. Тот не услышал.

Бруно шагнул вперёд. Под арку ворот. В тень. В город.

Руан встретил его шумом.

Не криками «Чёрных псов» — другим шумом. Жизни. Тысячи голосов сразу, сливающихся в один сплошной гул, как улей перед роением. Кричали торговцы, зазывая покупателей: «Яблоки! Свежие яблоки!», «Горячие пироги! Только из печи!», «Дёготь! Кому дёготь для колёс!» . Лаяли собаки, орали дети, ругались бабы, скрипели телеги, звенели колокола — далеко, в соборе, кого-то отпевали.

Запахи смешались в букет, который Бруно не мог разобрать. Но один запах он узнал сразу.

Хлеб.

Свежий, пшеничный, с хрустящей корочкой.

Желудок сжался так сильно, что Бруно согнулся пополам, вцепившись в живот. Слюна набежала в рот, во рту пересохло и тут же оросило.

Он пошёл на запах. Сквозь толпу, распихивая локтями тех, кто не уступал дорогу. Ему было плевать. Он хотел есть. Он хотел есть так, как хотел пить в пустыне, как хотел дышать под водой.

Хлебная лавка стояла на углу Мостовой улицы. Маленькая, прокопчённая, с вывеской, на которой был намалёван каравай. За прилавком стояла толстая баба с красным лицом и руками в муке.

— Чего надо? — спросила она, не глядя на Бруно. Вытирала пот со лба грязным фартуком.

— Хлеба, — выдавил Бруно. Голос прозвучал хрипло, как у столетнего старика.

— Деньги есть?

Бруно вытащил медяки — три штуки, из кармана разбойничьих штанов.

Баба взяла их, повертела, поднесла к свету.

— Это даже на корку не хватит, — бросила она и швырнула монеты обратно. — Вали отсюда, попрошайка.

— У меня есть ещё... — Бруно полез за пазуху, нащупал серебряные шиллинги.

Баба заметила блеск. Глаза её стали масляными.

— А ну покажи.

Бруно выложил оба шиллинга на прилавок. Баба схватила их быстрее, чем он успел моргнуть. Сунула за пазуху.

— Эй! — Бруно рванулся вперёд. — Отдай!

— Чего отдать? — баба нависла над ним, как туча. Толстые руки упёрлись в бока. — Ты, сопляк, мне должен за воздух. Дышишь моим воздухом, понял? Плати.

— Это мои деньги!

— Были твои! — баба рявкнула так, что в лавке задребезжали стёкла. — Стража! Стража! Во-о-ор!

Бруно отшатнулся. Толпа за его спиной загудела. Кто-то схватил его за шкирку — рука тяжёлая, грубая. Бруно дёрнулся, вывернулся, ударил локтем — и… чуть не упал, потому что никого не было. Просто показалось.

Он выбежал из лавки, скользя по грязи. Баба орала ему вслед: «Убью, падаль! Найду — кишки выпущу!»

Бруно бежал, не оглядываясь. Бежал, пока лёгкие не загорелись огнём. Бежал, пока не свернул в какой-то переулок — узкий, тёмный, вонючий.

Там он упал на колени и его вырвало. Желчью. Ничего другого в желудке не было.

— Сука, — прошептал он, вытирая рот. — Сука, сука, сука.

Отец учил его: в городе не верь никому. Мать учила: люди могут быть добрее, чем кажутся. Кто был прав? Оба. Но в этот момент Бруно хотелось верить только отцу.

Он выпрямился, прислонился к стене, перевёл дух.

Денег не осталось. Хлеба — нет. Еды — нет.

Только меч разбойника, обломок отцовского клинка и клятва, которая жгла сердце изнутри.

Первые три дня в Руане были адом.

Бруно спал, где придётся: под мостом, в подворотне, на паперти собора, пока сторож не пнул его сапогом в бок: «Вали, пёс, это святое место, а не ночлежка» . Он ел то, что находил: объедки с чужого стола, огрызки яблок, корку хлеба, которую кто-то выбросил, потому что она покрылась зелёной плесенью.

Он не воровал. Пока.

Отец сказал бы: «Воруй, если надо выжить». Мать сказала бы: «Не кради, это грех». Бруно выбрал отца. Но найти, что украсть, оказалось сложнее, чем он думал. Карманники в Руане были профессионалами, они чуяли новичка за версту. Дважды Бруно пытался стащить кошелёк у зазевавшегося купца — оба раза его ловили за руку. Первый раз просто оттолкнули, второй — врезали по морде так, что искры из глаз.

Он лежал в грязи, прижимая ладонь к разбитому носу, и слушал, как удаляются шаги.

— Ебаный город, — сказал он в никуда. — Ебаный мир. Ебаные люди.

На четвёртый день он встретил банду.

Пятеро мальчишек, чуть старше него, грязные, оборванные, с цепкими глазами и быстрыми руками. Они окликнули его на рынке, когда Бруно пытался стянуть яблоко с лотка.

— Эй, новенький! — позвал рыжий, с облупленным носом и щербатой улыбкой. — Слазь, не твоё.

Бруно замер. Яблоко было в руке. Лоточник отвернулся — торговался с бабой о цене на морковь.

— Я его первый увидел, — сказал Бруно, сжимая фрукт.

— Ах ты, сучонок! — Рыжий спрыгнул с бочки, на которой сидел, подошёл вплотную. Он был выше Бруно на голову. — Слышь, падаль, тут всё наше. Понял? Рынок — наш. Мост — наш. Соборная площадь — наша. Даже дерьмо в канаве — и то наше. Ты тут никто.

— Я Бруно.

— А мне насрать, как тебя зовут. — Рыжий ткнул его пальцем в грудь. — Деньги есть?

— Нет.

— Оружие?

Бруно прижал руку к поясу, где висел меч.

Рыжий увидел. Усмехнулся.

— О, игрушки. А ну покажи.

— Не подходи.

— Или что? — Рыжий шагнул ближе. Остальные четверо замерли за его спиной, готовые броситься по первому знаку. — Или ты меня зарежешь, щенок? Ты хоть раз кого-нибудь убивал?

Бруно выхватил меч.

Движение было резким, неуклюжим — не хватило ни силы, ни опыта, ни техники. Но лезвие сверкнуло, и рыжий отступил на шаг.

— Убивал, — сказал Бруно. Голос не дрогнул. — Двоих. На дороге. Разбойники. Я убил их, потому что они хотели убить меня.

Рыжий смотрел на него. Смотрел долго. В его глазах промелькнуло что-то — не страх, но уважение. Или любопытство.

— Двоих? — переспросил он. — Сам? Сопляк? Ну-ну.

— Хочешь проверить?

Тишина.

Рыжий склонил голову набок, разглядывая Бруно, как лошадь на ярмарке. Потом обернулся к своим.

— Слышали, падальщики? Новенький воюет. Двоих завалил.

Парни засмеялись. Но как-то неуверенно.

Рыжий снова повернулся к Бруно.

— Ладно, боец. Жить хочешь?

— Хочу.

— Жрать хочешь?

— Хочу.

— Тогда будешь с нами. Сегодня на дело. Покажешь, на что способен.

Рыжий протянул руку. Грязную, с обломанными ногтями.

Бруно посмотрел на его руку. Потом на меч, который всё ещё держал наготове.

— Как тебя зовут? — спросил Бруно.

— Кость, — ответил рыжий. — Ну что, идёшь или так и будешь тут торчать со своим мечом?

Бруно убрал меч в ножны. Пожал Костью руку.

Рука оказалась цепкой, сильной. Кость сжал пальцы так, что захрустели костяшки.

— Добро пожаловать в Руан, щенок, — сказал он. — Не обосрись.

Дело было ночью.

Цель — лавка того самого лоточника, у которого Бруно пытался украсть яблоко. Толстого, с кривыми ногами и жирными пальцами. У которого был сейф под прилавком, и в этом сейфе, по слухам, лежало серебро.

Банда Кости промышляла кражами на рынке: кто-то отвлекал, кто-то тащил, кто-то прикрывал. Работали шустро, но без особого размаха. В основном тырили еду, иногда — мелкие монеты.

В этот раз Кость хотел ударить по-крупному.

— Я следил за ним неделю, — объяснял он Бруно, пока они сидели в подворотне, ожидая темноты. — Каждый вечер, ровно в полночь, он уходит к шлюхам. Запирает лавку на два замка, но чёрный ход... чёрный ход дерьмовый, я его за час вскрою. Нам нужен кто-то, кто постоит на стрёме. И кто-то, кто потащит тяжёлое.

— Тяжёлое?

— Сейф, мать твою, сейф. Он маленький, но ебаный вес имеет. Донесёшь?

Бруно кивнул.

— А если кто придёт?

— Убьёшь, — Кость сказал это так равнодушно, как говорят «откроешь дверь» или «нальёшь воды». — У тебя же есть опыт, боец.

Бруно промолчал.

Полночь наступила быстрее, чем он ожидал.

Луна спряталась за тучами — Кость сказал, это хороший знак. Рынок опустел, лавки заперты, только где-то вдалеке лаяла собака да пьяный стражник горланил песню, пытаясь вспомнить слова.

Кость вскрыл чёрный ход за пятнадцать минут. Возился с замком, матерился шёпотом, но справился. Дверь открылась с протяжным скрипом, от которого Бруно замер и сжал рукоять меча.

— Заходите, — скомандовал Кость. — Тихо, как мыши.

Внутри пахло мукой, дрожжами и сахаром. Бруно принюхался — желудок дёрнулся, напоминая, что он не ел со вчерашнего вечера. Но сейчас было не до еды.

Кость и двое его парней — Зубило и Воробей — принялись шарить по лавке, выгребая монеты из ящиков. Бруно стоял у двери, сжимая меч, и всматривался в темноту.

Всё шло по плану.

Пока не пошло.

— Эй, вы там, — раздался голос с улицы. Пьяный, сиплый. — Кто в лавке? А ну выходи!

Стражник.

Бруно увидел его через щель в двери. Один. С факелом, с мечом на поясе, но шатается — еле стоит на ногах. Пьяный в стельку. Но опасный — даже пьяный стражник может позвать подмогу.

— Не выходи, — шепнул Кость. — Отсидимся, уйдёт.

— Эй, я сказал — выходи! — стражник толкнул дверь. Заперто. Он забарабанил кулаком. — Открывайте, суки, или я сейчас всех стражников сюда позову!

— Твою мать, — выдохнул Кость.

— Я выйду, — сказал Бруно.

— Ты охренел?

— Я выйду и отвлеку его. А вы делайте дело и уходите через чёрный ход.

Кость уставился на него. В темноте глаза его блестели — волчьи, настороженные.

— Ты труп, парень.

— Может быть. — Бруно отодвинул засов. — Но не сегодня.

Он вышел.

Стражник был пьян настолько, что сначала не понял, кто перед ним. Маленький, грязный, с мечом, который казался слишком большим для такого щенка.

— Ты кто такая? — спросил стражник, щурясь.

— Грабитель, — ответил Бруно. — Хотел украсть хлеб.

Стражник замер. Потом расхохотался, да так громко, что эхо покатилось по рыночной площади.

— Грабитель! Слышь, парень, ты или смелый, или тупой как пробка.

— Тупой, — сказал Бруно. — Но живучий.

Он шагнул вперёд, и стражник, всё ещё смеясь, выхватил меч.

— Ну давай, щенок, покажи, чему тебя мамка учила.

Он ударил первым — лениво, небрежно, ожидая, что Бруно просто отлетит в сторону.

Бруно не отлетел.

Он ушёл вниз, пропустил лезвие над головой, и ударил сам — не мечом, ногой. В колено. Стражник охнул, покачнулся, но не упал. Бруно ударил снова — на этот раз рукоятью меча в лицо.

Хруст. Кровь.

Стражник взвыл, отступил на шаг, закрываясь рукой.

— Су-у-ука! Я тебя, падаль...

Он бросился вперёд, размахивая мечом как косой. Бруно едва успел пригнуться — лезвие свистнуло в волосах, срезало прядь. Второй удар — Бруно принял на свой меч, но силёнок не хватило, клинок отлетел в сторону, и Бруно покатился по земле, уходя от третьего удара.

Стражник навис над ним с занесённым мечом.

— Сдохни, мразь!

Бруно выхватил обломок отцовского меча — тот, что всё ещё носил за поясом. Короткий, острый, злой.

Стражник не ожидал.

Бруно ударил снизу вверх — туда, где сходятся рёбра. В сердце.

Обломок вошёл на треть — неглубоко, но достаточно. Стражник выронил меч, схватился за грудь, уставился на торчащий из неё кусок стали. Глаза его стали круглыми, как у рыбы на прилавке.

— Ты... — прошептал он. — Ты, щенок...

Он рухнул на колени, потом на четвереньки, потом замер.

Бруно выдернул обломок.

Кровь хлынула на булыжники, закапала в щели между камней.

Бруно стоял, тяжело дыша, и смотрел на тело. Третий за его жизнь. Третий, кого он убил.

За спиной послышались шаги. Кость.

— Твою мать, — сказал рыжий, глядя на труп. — Твою мать, ты и правда мясник.

— Уходим, — бросил Бруно, не оборачиваясь. — Сейф взяли?

— Взяли.

— Тогда быстро.

Они скрылись в переулке за секунду до того, как на площади появился другой стражник, привлечённый шумом.

За их спинами залаяли собаки.

Сейф вскрыли в подвале заброшенного дома на окраине Руана.

Там оказалось больше серебра, чем ожидал Кость — почти пятьдесят шиллингов. Доход за месяц для хорошего ремесленника. Для банды оборванцев — целое состояние.

Кость разделил добычу поровну. Всем, кроме Бруно — ему дал двойную долю.

— За то, что вытащил нас, — сказал он. — Ты теперь свой, боец. Но с этого момента ты с нами. Мы — одна семья. Понял?

Бруно сжал в руке монеты. Серебро было холодным, тяжёлым.

— Понял, — сказал он.

Но про себя подумал: «Семья у меня была. Её убили. Больше у меня не будет семьи. Только месть».

Он пробыл с бандой Кости три недели.

Они крали, грабили, иногда дрались. Бруно оказался хорош в драках — не умением, а злостью. Он не боялся боли. Не боялся смерти. Он боялся только одного — не успеть.

Отец учил его: чтобы победить в драке, нужно быть злее противника. Бруно был злее всех. Его били — он вставал. Ему ломали пальцы — он перематывал их тряпками и продолжал сжимать меч. Его резали — он не чувствовал.

Он стал своим для банды. Но сам не чувствовал себя своим.

Однажды ночью, когда они сидели у костра в подвале — отмечали удачное дело, пили кислое вино, горланили песни — Кость положил руку ему на плечо:

— Слышь, Бруно. А чего ты такой злой? У тебя кто-то умер?

Бруно посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Все.

Кость не стал больше спрашивать.

На четвёртой неделе он ушёл.

Не потому, что поссорился с бандой — не поссорился. Просто понял: воровство не сделает его сильнее. Кражи не помогут убить графа Арнульфа и Гарольда Шрама. Для этого нужно другое.

Оружие. Тренировки. Учителя.

Бруно вышел из подвала рано утром, когда остальные ещё спали. Взял с собой только меч, обломок и несколько монет на первое время.

Кость проснулся от скрипа двери.

— Ты куда, боец? — спросил он спросонья, хрипло.

— Искать, — ответил Бруно. — Спасибо за всё.

— Вернёшься?

— Нет, — сказал Бруно. — Но я заплачу. Когда-нибудь. Когда убью их всех.

Кость смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась.

— Странный ты, боец, — прошептал он одними губами. — Очень странный.

Бруно бродил по Руану ещё два дня.

Он искал. Не знал, что именно — но знал, что найдёт.

И нашёл.

Старый Волк.

Старый Волк появился из ниоткуда.

Бруно стоял на развалинах старого римского форума — там, где городская стража не ходила, потому что боялись обвала. Среди обломков колонн и поросших мхом камней он тренировался с мечом — без техники, без школы, просто размахивал клинком, как топором, пытаясь придумать собственный бой.

— Хуже не видел, — раздался голос сбоку.

Бруно обернулся.

На колонне сидел старик. Лет шестидесяти, наверное. Седая щетина, шрамы на лице — один, через левую бровь и щёку, другой, на подбородке. Одет в чёрный плащ, потрёпанный, но дорогой. За поясом — два коротких меча и кинжал с костяной рукоятью.

— Ты кто? — спросил Бруно.

— Тот, кто спасёт тебе жизнь, щенок, — старик спрыгнул с колонны. Приземлился легко, почти бесшумно. — С такой техникой тебя убьёт даже бабка с клюкой.

— Я не просил меня спасать.

— А я и не предлагаю. Я предлагаю учить.

Бруно замер.

— Кто ты?

Старик усмехнулся. В его глазах было что-то волчье — жёлтое, цепкое, насмешливое.

— Меня зовут Старый Волк, — сказал он. — Я наёмник. Когда-то был лучшим в Альбионе. Теперь — старый, хромой, но живучий, как таракан. Ищу ученика. Ты — первый за десять лет, кто меня не испугался.

— А должен был?

— Большинство — да. Я страшный, — Старый Волк оскалился в улыбке. Зубов недоставало, но те, что остались, были острыми, как у хищника. — Так что, парень. Идёшь со мной или продолжишь махать мечом, как косой?

Бруно смотрел на него долго.

Потом спросил:

— Ты научишь меня убивать?

— Научу, — кивнул Старый Волк. — Научу не просто убивать. Научу выживать. Научу побеждать. Научу мстить.

Сердце Бруно ёкнуло.

— Откуда ты знаешь, что мне нужно мстить?

Старый Волк подошёл ближе. Положил тяжёлую руку на плечо Бруно.

— Такие глаза, парень, бывают только у тех, кто потерял всё. Я вижу тебя насквозь. Ты весь — клятва. Клятва, которая сожрёт тебя изнутри, если ты не найдёшь того, кто научит тебя её исполнить.

Бруно сглотнул. Горло пересохло.

— Сколько?

— Твоя жизнь, — ответил Старый Волк. — Это единственная плата, которая мне нужна. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь.

Он протянул руку.

Бруно посмотрел на неё. Потом на свой обломок отцовского меча.

— Если ты меня обманешь, я убью тебя, — сказал Бруно, глядя старику прямо в глаза. — Я убивал раньше. Я убью снова. Клянусь.

Старый Волк рассмеялся. Громко, раскатисто, от души.

— Обещаю, щенок. Если я тебя обману — убьёшь. Но сначала дай мне шанс.

Бруно пожал его руку.

Рука была твёрдой, мозолистой, сбитой.

— Пойдём, — сказал Старый Волк. — Сначала в баню. Надо отмыть тебя, чтобы от тебя не воняло за версту. Потом — жрать. Потом — спать. А завтра начнём.

Он развернулся и пошёл.

Бруно — за ним.

Впервые за много недель он чувствовал не пустоту, а что-то другое.

Надежду?

Нет. Не надежду.

Цель.

Часть 3. Путь в гильдию

Весна. Год 1131 от Рождества Христова. Руан, гильдейский квартал.

Старый Волк вёл Бруно через город так, будто знал каждую трещину в мостовой.

Они шли не по главным улицам — там, где толпился народ, воняло навозом и орали торговцы. Старик сворачивал в переулки, которые Бруно и не замечал раньше. Узкие, как кишки, тёмные, даже в полдень, с нависающими балконами верхних этажей, с грязными окнами и дверьми, за которыми кто-то стонал, матерился или тихо плакал.

— Не отставай, — бросил Старый Волк через плечо. — И не смотри никому в глаза. В этом районе взгляд могут принять за вызов. А ты пока не готов к вызовам.

— Куда мы идём? — спросил Бруно. Он едва поспевал — ноги всё ещё болели, хотя раны затянулись, а ступни загрубели, покрылись мозолями, как у старого нищего.

— В баню, — ответил старик. — Я же сказал. От тебя несёт так, что дохлые крысы дохнут.

Старый Волк не врал.

Бруно вонял. Он не замечал этого раньше — привык. Но теперь, когда старик сказал, запах ударил в нос сам собой, резкий, удушливый: смесь пота, грязи, запёкшейся крови, дыма и ещё чего-то кислого, что налипло за время жизни в подвале с бандой Кости.

— Да уж, — сказал Бруно, понюхав подмышку. — Херня.

— Херня, — согласился Старый Волк. — Но вонючая.

Баня оказалась в подвале старого дома на улице Мясников.

Снаружи никакой вывески. Только покосившаяся дверь, обитая железом, и запах — пар, мыло, горячая вода. Старый Волк постучал три раза — коротко, два длинных, ещё один короткий. Дверь приоткрылась, в щели показался глаз — мутный, старый, подбитый.

— Свои, — сказал старик. — Волк привёл щенка.

— Плати, — ответил глаз.

Старый Волк бросил на порог медяк. Дверь открылась шире.

Внутри было темно, жарко и влажно. Каменный пол, каменные стены, в углу — печь, раскалённая докрасна, над ней — котёл с водой. Пахло берёзовыми вениками, дегтярным мылом и мужским потом.

— Раздевайся, — велел Старый Волк, стягивая плащ.

Бруно замялся.

— Чего встал? Стесняешься? — старик усмехнулся. — В гильдии стеснительных не любят. Снимай штаны, парень, или я сам сниму.

Бруно разделся. Стянул рубаху — ту самую, прожжённую, грязную, которую не снимал с ночи пожара. Она прилипла к телу, отдиралась с трудом, кусками.

Старый Волк свистнул.

Под рубахой оказались раны. Не смертельные, но много. Синяки на рёбрах — от ударов разбойников. Ссадины на спине — от падения на камни. Порезы на руках — от колючей проволоки? от мечей? от осколков? Бруно сам не помнил. И красные полосы на запястьях — верёвка? нет, следы пальцев, чьих-то пальцев, которые сжимали его, когда он...

Он отогнал воспоминание.

— Кто ж тебя так, парень? — Старый Волк подошёл ближе, осмотрел раны со знанием дела. — Это не драка. Это война.

— Война, — согласился Бруно. — Моя.

Старик ничего не сказал. Просто взял ковш, зачерпнул горячей воды из котла и вылил на Бруно.

— А-а-а! — заорал Бруно, отскакивая. — Сука! Ошпарил!

— Терпи, — сказал Старый Волк. — Вода чистит не только тело. Потом поймёшь.

Он полил Бруно снова. И снова. И снова. Потом намылил жёсткой щёткой — из конского волоса, драло так, что кожа слезала лоскутами. Бруно стиснул зубы и молчал.

— Молодец, — одобрил старик. — Не ноешь. Это хорошо. Ноющие дохнут первыми.

Когда грязь наконец отмылась, Старый Волк протянул Бруно чистое бельё — льняное, грубое, пахнущее лавандой.

— Чьё это? — спросил Бруно.

— Твоё, — ответил старик. — Теперь. Заплатишь потом.

После бани Старый Волк повёл Бруно в таверну.

«Пьяный дрозд» называлась. Убогое место: прокопчённые стены, покосившиеся столы, на полу — солома, перемешанная с объедками. Но еда оказалась горячей, а пиво — некислым.

Они сидели в углу, подальше от пьяных мужиков, которые орали песни и тискали толстых девок. Бруно уплетал за обе щёки — баранью похлёбку, чёрный хлеб, кусок свинины с кровью. Старый Волк смотрел и усмехался.

— Давно не жрал?

— Три дня, — ответил Бруно с набитым ртом.

— Три недели, судя по тому, как ты накинулся на мясо. Не давись, никто не отнимет.

Бруно проглотил, отхлебнул пива — горького, пенного, незнакомого. Мать не давала пива, говорила: «Вырастешь — напьёшься». Он вырос. За одну ночь.

— Рассказывай, — сказал Старый Волк, откидываясь на спинку стула. — Кто ты, откуда, кому мстить.

Бруно замер. Положил ложку.

— Зачем тебе?

— Затем, что я не беру учеников с улицы. Мне нужно знать, кого я учу. Иначе однажды ты меня зарежешь во сне, а я даже не пойму, за что.

Бруно молчал. Долго. Потом сказал:

— Меня зовут Бруно. Мне двенадцать. Я из деревни Тулеар. Моих родителей убили «Чёрные псы» графа Арнульфа. Отца зарубили у ворот. Мать... — голос дрогнул, но он справился. — Мать изнасиловали и отрубили голову. Я видел всё.

Старый Волк не вздрогнул. Не охнул. Только глаза его стали жёстче, а лицо — непроницаемым, как каменная маска.

— Граф Арнульф, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Канцлер Альбиона. Правая рука короля.

— Ты его знаешь?

— Знаю, — кивнул Старый Волк. — И ненавижу. Но не так сильно, как ты. Для меня он просто гнида. Для тебя — конец света.

Бруно сжал кулаки.

— Клянусь, я убью его. И Гарольда Шрама. И всех «Чёрных псов». Каждого.

— Гарольд Шрам, — старик хмыкнул. — Это уже интереснее. Гарольд — правая рука Арнульфа, его пёс, его палач. Говорят, он убил больше ста человек. Голыми руками. Без оружия. Одной левой.

— Мне плевать, сколько он убил, — сказал Бруно. — Он умрёт.

Старый Волк посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Знаешь, чем отличается наёмник от того, кто просто хочет отомстить?

— Чем?

— Наёмник не торопится. Наёмник ждёт. Готовится. Выбирает момент. А тот, кто хочет отомстить, бежит вперёд сломя голову, и его убивают на третьем шагу. Так ты хочешь? Умереть на третьем шагу?

Бруно стиснул зубы.

— Нет.

— Тогда слушай меня внимательно. Я отведу тебя в гильдию «Костяные копья». Там ты научишься драться. Там ты научишься убивать. Там ты станешь тем, кем должен стать. Но это займёт годы. Много лет. Ты готов ждать?

— Я готов ждать всю жизнь, если нужно.

— Всю жизнь не понадобится, — Старый Волк поднял кружку. — Лет через семь, если не сдохнешь, сможешь попробовать. Согласен?

Бруно поднял свою кружку. Чокнулся.

— Согласен.

Гильдия «Костяные копья» располагалась в Руане, но не в центре — на окраине, там, где город встречался с лесом. Высокое здание из серого камня, с зубчатыми стенами, с башнями по углам, с воротами, за которыми угадывался внутренний двор.

— Крепость? — спросил Бруно, разглядывая строение.

— Цитадель, — ответил Старый Волк. — Наёмники не любят сюрпризов. Поэтому мы строим так, чтобы нас нельзя было взять врасплох.

У ворот стояли двое. В кольчугах, с алебардами, с холодными глазами.

— Старый Волк, — сказал один. — А это кто с тобой?

— Щенок, — ответил старик. — Пришёл учиться.

— Взнос?

Старый Волк бросил кошель. Тяжёлый. Звякнул серебром.

— За полгода, — сказал он. — Потом добавим.

Стражник развязал кошель, пересчитал монеты, кивнул.

— Проходи.

Ворота открылись. Бруно шагнул внутрь.

Внутренний двор оказался огромным. Вымощенный камнем, с коновязью вдоль стены, с колодцем посередине, с кузницей в углу — там двое здоровенных мужиков ковали мечи, раскалённое железо шипело, погружаясь в воду.

Двор был полон людей.

Мужчины. Женщины тоже — несколько, но мало. Все в доспехах, с оружием. Кто-то тренировался на манекенах — соломенных чучелах, обмотанных верёвками. Кто-то дрался друг с другом — учебные бои, на деревянных мечах, но били так, что искры из глаз. Кто-то чинил оружие, правил клинки, смазывал кожаные доспехи.

Запах — железа, пота, кожи. Бруно втянул его и почувствовал, как забилось сердце.

— Это — «Костяные копья», — сказал Старый Волк. — Одна из лучших гильдий в Альбионе. Тысяча наёмников. Пятьсот в отрядах, остальные — в резерве. У нас свои кузнецы, свои лекари, свои повара. Мы — маленькая армия.

Бруно смотрел по сторонам, разинув рот. Никогда он не видел ничего подобного.

— А это кто? — спросил он, кивая в сторону группы наёмников, которые сидели в кругу и что-то обсуждали. У одного на плече висела медвежья шкура.

— Отряд «Северные псы», — ответил старик. — Бывшие разбойники, которые перешли к нам. Злые, как черти. Но мастерские. С ними лучше не связываться.

— А это?

— «Кровавые сёстры». Женский отряд. Не советую шутить с ними — зарежут и не поморщатся. На их счету три десятка голов.

Бруно кивнул. Он понял: здесь не шутят. Здесь выживают.

Старый Волк привёл его в казарму — длинное помещение с деревянными нарами в три яруса.

— Здесь будешь спать, — сказал он. — Твоё место — в дальнем углу. Соседи — такие же щенки, как ты. Мальчишки, которых привели учиться. Не вздумай с ними драться, если не уверен в победе. Покажешь слабость — сожрут.

— А если я уверен?

— Тогда победи. Но не калечь. У нас каждый человек на счету.

Старый Волк вытащил из сундука свёрток. Развернул — там оказалась одежда: штаны, рубаха, куртка из толстой кожи.

— Надевай. То, в чём пришёл, выбрось. В печь.

Бруно взял одежду. Кожа пахла новой, не ношенной. Куртка оказалась тяжёлой, грубой, но тёплой.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. За всё заплатишь. Работой, потом или деньгами. Наёмники не дарят подарки. Мы даём в долг.

Бруно кивнул.

Первая ночь в гильдии была длинной.

Бруно лежал на нарах, прижав к груди обломок отцовского меча, и слушал, как вокруг храпят другие мальчишки. Кто-то говорил во сне. Кто-то плакал — тихо, в подушку. Никто не смеялся.

Бруно не спал. Он смотрел в потолок — деревянный, с балками, на которых висели связки сушёных трав. За окном ухали совы. Где-то далеко лаяли собаки.

Он думал о матери.

Она учила его, что сны — это послания от умерших. Что если очень захотеть, можно увидеть во сне тех, кого потерял. Бруно очень хотел. Но сон не шёл.

Вместо этого он видел красное зарево. Слышал влажные звуки. Чувствовал запах пепла.

Он закрыл глаза и сжал обломок так, что ладонь порезалась о лезвие.

— Я выживу, — прошептал он. — Я стану сильным. Я убью их всех. Клянусь.

За окном ухнула сова.

Словно в ответ.

Утром его разбудил рожок.

— Подъём! — заорал кто-то в коридоре. — Подъём, падальщики! Пропустите завтрак — сдохнете с голоду!

Нары заскрипели, затопали босые ноги, кто-то упал, матерясь. Бруно вскочил — не сразу, тело ломило, но он заставил себя двигаться.

В столовой — длинном зале с каменным полом — толпились люди. Взрослые наёмники сидели за отдельными столами, пили пиво, ели кашу, смеялись. Мальчишки — щенки, как их называли — стояли в очереди за раздачей, получая свои порции: миска овсянки, ломоть хлеба, кружка воды.

Бруно сел в углу, прижавшись спиной к стене — отец учил: всегда видеть дверь, всегда контролировать выход. Он не знал, чему его будут учить здесь. Но одно он знал точно: никто больше не застанет его врасплох.

Никогда.

Часть 4. Молчание

Весна — Лето. Год 1131 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Бруно не сказал ни слова три месяца.

Не потому, что не мог — язык был цел, связки работали, горло не болело. Он просто не хотел. Или не мог заставить себя. Слова застревали в глотке, превращались в комок пепла, который душил, но не выходил наружу.

В первый день гильдии Старый Волк спросил:

— Как спалось, щенок?

Бруно посмотрел на него и отвернулся.

Старик не настаивал. Только хмыкнул и ушёл.

На второй день мастер меча, человек по прозвищу Рваное Ухо (левое ухо ему отрубили в бою, правое — тоже, он слышал плохо, поэтому всегда орал), попытался вытянуть из Бруно имя.

— Ты! Новенький! Как тебя звать?

Бруно молчал.

— Я тебя спрашиваю, щенок! Имя, мать твою!

Тишина.

Рваное Ухо подошёл вплотную, навис над Бруно, как грозовая туча. От него разило чесноком, потом и старой кровью.

— Ты немой, что ли?

Бруно покачал головой.

— Тогда говори!

Бруно опустил глаза. Не вызов, не протест — просто отсутствие желания. Как будто внутри него кто-то нажал рычаг, отключивший голос.

Рваное Ухо сплюнул на пол.

— Старый Волк, ты привёл мне дебила? — крикнул он через весь двор.

Старик сидел у колодца, точил меч, не поднимая головы.

— Он не дебил, — ответил он спокойно. — Он просто молчит. Есть такое. Пройдёт.

— А если не пройдёт?

— Значит, не судьба, — Старый Волк пожал плечами. — Молчаливые воины — лучшие воины. Они не кричат в бою, не предупреждают о своих ударах. Им верёвку в руки — они и удавку затянут молча. Мне такие нравятся.

Рваное Ухо скривился, но отстал.

Бруно молчал не только с людьми — со всем миром.

Он не разговаривал с едой, которая таяла во рту, не благодаря. Не шептал молитв перед сном, как учила мать. Не матерился, ударившись пальцем о косяк — а бился часто, на новой территории, где каждый угол был врагом.

Он просто делал, что велели.

Вставал по рожку — в пять утра, когда небо ещё черное, а звёзды висят низко, как лампы в погребе. Шёл на зарядку — бег по двору, десять кругов, потом двадцать отжиманий, потом приседания, потом пресс, пока живот не сводило судорогой. Завтракал — каша, хлеб, вода. Шёл на тренировку — меч, топор, копьё, кулаки.

И молчал.

Старый Волк не давил. Он ставил Бруно в пару с другими учениками — теми, кто уже год или два был в гильдии. Бруно дрался с ними, проигрывал, вставал, дрался снова, снова проигрывал. Но каждый раз — чуть дольше держался. Чуть лучше уворачивался. Чуть точнее бил.

— Этот молчун, — сказал как-то один из старших учеников, здоровенный парень по кличке Мясник, — он как бык. Упрямый, тупой, но если разгонится — с ног сшибает.

— Сшибает, если попадёт, — усмехнулся второй.

— А он попадёт, — возразил третий. — Я с ним дрался. Он целится не в щит, не в меч. Он целится в горло. Каждый раз. Как будто хочет убить.

— Потому что хочет, — ответил Старый Волк, проходя мимо. — Он и пришёл сюда убивать. Не танцевать.

Месяц первый.

Бруно научился держать меч так, чтобы не сбивать мозоли на пальцах. Научился бить с вложением веса — не просто махать клинком, а вкладывать в удар всё тело, от пяток до макушки. Научился дышать в бою — не задерживать дыхание, не паниковать, не закрывать глаза в момент удара.

Его били. Часто. Иногда — жестоко.

В конце второй недели Мясник сломал ему два ребра. Удар пришёлся в левый бок, когда Бруно не успел закрыться. Хруст был слышен даже тем, кто стоял в двадцати шагах.

— Вставай, — сказал Мясник, потирая кулак.

Бруно встал. Лицо белое как мел, пот на лбу, дыхание рваное — но встал.

— Сдавайся, — предложил Мясник. — Больно же.

Бруно покачал головой. Поднял меч.

Мясник вздохнул и ударил снова. На этот раз — по ногам. Бруно рухнул, как подкошенный.

— Ну? — Мясник навис над ним.

Бруно попытался встать — не смог. Но меч не выпустил.

Тогда подошёл Старый Волк. Опустился рядом с ним на корточки.

— Слушай, парень. Я понимаю, что тебе больно. И я понимаю, что ты хочешь доказать, что ты крутой. Но сдохнуть на тренировке — это идиотизм. Ты никому не отомстишь с переломанными рёбрами. Понял?

Бруно смотрел на него. Глаза — твёрдые, как сталь.

— Отведи его к лекарю, — сказал Старый Волк Мяснику. — И чтобы через неделю был в строю.

Мясник подхватил Бруно, как куль с мукой, и потащил в лазарет.

Бруно молчал. Даже когда рёбра вправляли — без обезболивания, с хрустом и матом лекаря. Только стиснул зубы так, что заскрежетали.

Лекарь, старый еврей по имени Авраам, посмотрел на него с уважением.

— Ты, парень, или очень смелый, или очень глупый.

Бруно промолчал.

— И то и другое, — решил Авраам. — В твоём возрасте и то и другое — одно и то же.

Месяц второй.

Бруно научился терпеть боль.

Не просто не кричать — терпеть. Игнорировать. Отодвигать её на задний план, как ненужную вещь. Синяки, ссадины, растяжения, выбитые пальцы — всё это стало привычным, как завтрак и ужин.

Он дрался каждый день. С каждым, кто соглашался. Те, кто соглашались, быстро переставали соглашаться — Бруно был неудобным противником. Он не играл по правилам. Он бил в пах, в колени, в горло. Он плевался в глаза, кусался, царапался. Он использовал всё, что попадало под руку — песок, грязь, щепки от сломанного меча.

— Это не бой, это бойня какая-то, — жаловался один из учеников. — Он как бешеный пёс.

— Бешеные псы живут дольше, — ответил Старый Волк. — Потому что их боятся.

Бруно слышал это. Но не улыбнулся. Не кивнул. Просто стоял с мечом в руке и ждал следующего противника.

Ждал.

Всегда ждал.

Однажды ночью Бруно не спал.

Лежал на нарах, смотрел в потолок, слушал, как храпят соседи. За окном шумел лес — ветер раскачивал ветки, где-то ухала сова, вдалеке выл волк.

Бруно думал о матери.

Он старался не думать о ней днём — слишком больно, слишком тяжело, можно ошибиться в бою, а ошибка в бою — смерть. Но ночью, когда вокруг темнота и тишина, мысли лезли сами.

Её лицо. Её руки. Её запах — хлеб и чеснок.

Её крик. Её молчание. Тот хруст.

Бруно закрыл глаза. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Из горла вырвался звук — не крик, не стон, не слово. Просто воздух, прошедший через сжатые связки.

— Мам, — прошептал он в первый раз за два месяца. — Мам, прости.

Слеза скатилась по щеке. Одна. Потом другая.

— Я не смог тебя защитить.

Он сжал зубы, заставил себя замолчать.

— Но я отомщу. Клянусь.

Больше он не произнёс ни звука до утра.

Месяц третий.

Бруно стал замечать, что его боятся.

Не все. Старшие наёмники — те, кто видел войну, кто убивал людей, — относились к нему с уважением. Они понимали: этот парень не играет в солдатики. Он готовится к реальной резне.

Младшие — щенки, которые пришли в гильдию за романтикой — сторонились его. Перешёптывались за спиной. Обходили стороной в столовой.

— Призрак, — прозвали его за глаза. — Не говорит, не смеётся, не плачет. Просто дерётся и ест.

Однажды вечером, после тренировки, к нему подошёл мальчишка. Лет четырнадцати, рыжий, веснушчатый, с острыми коленками и вечно улыбающейся рожей.

— Привет, — сказал он. — Я Пьер.

Бруно посмотрел на него. Взял миску с кашей, отвернулся.

— Я знаю, что ты не разговариваешь, — не унимался Пьер. — Старый Волк сказал. Но это не значит, что ты не можешь слушать, правда?

Бруно ел.

— Меня привезли сюда два года назад. Отец — кузнец, мать — прачка. Я умею метать ножи. Хочешь покажу?

Бруно не ответил.

Пьер вздохнул, вытащил из-за пояса нож — маленький, лёгкий, с деревянной рукоятью — и метнул в стену. Точнехонько в щель между досками.

— Видел? Талант, мать его! Старый Волк говорит, если тренироваться, я смогу с тридцати шагов попасть в глаз. Хочешь, научу?

Бруно поднял голову. Посмотрел на нож, торчащий в стене. Потом на Пьера.

— Не хочешь, — понял Пьер. — Ну и ладно. Бывает. Но я всё равно буду с тобой разговаривать. Потому что молчание — это скучно. А я скучать не умею.

Он уселся рядом, поджав ноги по-турецки, и принялся болтать без умолку. О гильдии, о Старом Волке, о тренировках, о девках в городе, о том, что каша сегодня пересолена, а завтра, наверное, будет рыба, и он ненавидит рыбу.

Бруно слушал.

Не отвечал, но слушал.

Впервые за три месяца его лицо чуть-чуть смягчилось.

Только чуть-чуть.

— А знаешь, почему «Костяные копья» так называются? — спросил Пьер как-то раз.

Бруно точил меч. Кремень скрежетал по стали, высекая искры.

— Потому что основатель гильдии, старый хрыч, которого уже нет в живых, говорил: «Кости — единственное, что остаётся от человека, когда всё сгорело. А копья — единственное, что можно сделать из костей». Типа мы — копья, которые торчат из костей прошлого. Красиво, правда?

Бруно остановился на секунду. Посмотрел на свои руки. На обломок отцовского меча, который всегда лежал рядом.

— Ты тоже кого-то потерял? — спросил Пьер. Голос его стал тише, серьёзнее.

Бруно не ответил.

— Я понял, — сказал Пьер. — Извини. Не буду больше.

Он положил руку Бруно на плечо. Легко, почти по-дружески.

Бруно не отодвинулся. Не ударил. Просто продолжал точить меч.

Но внутри что-то шевельнулось.

То, что он считал мёртвым.

В конце третьего месяца Старый Волк позвал Бруно к себе в комнату.

Маленькая каморка, заваленная картами, свитками, оружием. В углу — кровать, застеленная медвежьей шкурой. На стене — портрет женщины. Чёрно-белый, углём нарисованный. Красивая, с грустными глазами.

— Садись, — сказал старик, указав на табурет.

Бруно сел.

— Три месяца, — Старый Волк откинулся на спинку стула. — Я смотрю на тебя всё это время. Ты не сказал ни слова. Не заорал, когда Мясник сломал тебе рёбра. Не заныл, когда лекарь вправлял пальцы. Ты просто делал, что велели, и молчал. Я прав?

Бруно кивнул.

— Это хорошо. Но это недостаточно.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом темнело, где-то в лесу кричала ночная птица.

— Молчание — это не просто отсутствие слов. Молчание — это умение держать язык за зубами, когда хочется орать. Когда хочется рвать и метать. Когда внутри всё кипит, а ты сдерживаешься. Умеешь?

Бруно подумал. Потом кивнул.

— Не уверен, — Старый Волк усмехнулся. — Но проверим. Завтра я возьму тебя в город. На дело. Покажешь, на что способен. А теперь — спи.

Бруно встал, направился к двери.

— И ещё, — окликнул его старик. — Пьер. Твой рыжий друг. Он о тебе заботится. Ты это цени.

Бруно остановился. Посмотрел на портрет женщины на стене.

— Кто это? — спросил он хрипло.

Первый вопрос за три месяца.

Старый Волк помолчал. Потом сказал:

— Жена. Умерла. Давно. Война.

Бруно кивнул.

— Прости, — сказал он.

И вышел.

Этой ночью Бруно спал спокойнее, чем обычно.

Может, потому что впервые за долгое время почувствовал — он не один. Рядом есть кто-то, кто понимает. Старый Волк. Пьер. Даже Мясник, который сломал ему рёбра, но потом принёс в лазарет яблоко.

Он не мог говорить. Не мог плакать. Не мог просить помощи.

Но он мог терпеть. Мог учиться. Мог ждать.

А ждать он умел.

Часть 5. Знакомство с Пьером

Лето. Год 1131 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Рыжий появился в жизни Бруно как сорняк — нахальный, живучий и абсолютно неистребимый.

— Привет, немой! — заорал он на второй день после того, как Бруно поселили в казарме.

Бруно сидел на нарах, перематывал порванную ладонь тряпкой. Пьер влетел в комнату, как пробка из бутылки шампанского — размахивая руками, хохоча и чуть не навернувшись о чью-то сумку.

— Ты кто? — спросил Бруно, даже не открывая рта. Вслух он не спросил. Но Пьер прочитал вопрос по глазам.

— Я Пьер, — сказал он, подходя ближе и протягивая руку. Грязную, с обкусанными ногтями и татуировкой на запястье — кривой крест, наколотый, наверное, иголкой и сажей. — Будущий лучший метатель ножей в Альбионе. А ты, я слышал, молчаливый убийца.

Бруно посмотрел на его руку. Не пожал.

— Ну и зря, — Пьер убрал руку, ничуть не смутившись. — Ручка у меня липкая, это правда, но сердце золотое. Мать так говорила. Правда, мать меня бросила, когда мне было пять, так что хрен её знает, можно ли ей верить.

Он плюхнулся на нары напротив Бруно, поджал ноги и уставился на него с такой интенсивностью, будто видел впервые в жизни.

— Говорят, ты из деревни, которую сожгли «Чёрные псы».

Бруно замер. Пальцы сжали бинт.

— Я тоже из деревни, — продолжал Пьер, не замечая или делая вид, что не замечает реакции. — Из Лонгвиля. Её сожгли три года назад. Не «Чёрные псы», другие, но суть та же.

Бруно поднял голову. Впервые посмотрел на Пьера в упор.

— Твои родители? — спросил он. Одними губами. Звука не было, но Пьер понял.

— Отец сгорел. Мать... — он помолчал, и впервые за всё время его улыбка померкла. — Мать увели. Я не знаю, куда. Может, в бордель. Может, убили. Я не нашёл.

Бруно смотрел на него. Рыжие волосы, веснушки, покрывающие нос и щёки, как созвездие. Худой, тощий, с острыми коленками и непропорционально длинными руками. Но глаза — не детские. Старые, повидавшие, уставшие.

— Я никому не рассказывал, — сказал Пьер. — Только тебе. Потому что ты свой. Свой по крови, по пеплу. Понимаешь?

Бруно не ответил. Но внутри что-то щёлкнуло.

Не ключ в замке — скорее, заноза, которую наконец заметили. Не вытащили, но заметили.

Метатель ножей

Старый Волк определил Пьера в специализацию «метательное оружие» в первый же день, как увидел, как парень кидает камни.

— У него глаз-алмаз, — сказал старик инструктору по метанию, угрюмому мужику по прозвищу Шест (потому что был высокий, тощий и прямой, как палка). — И рука лёгкая. Сделай из него убийцу.

— А он кто? — спросил Шест, разглядывая Пьера. — Шут? У него рожа такая, будто он всё время анекдот рассказывает.

— Шуты тоже убивают, — ответил Старый Волк. — Иногда лучше всех.

Шест взял Пьера в оборот.

Тренировки по метанию ножей были другими, не как бой на мечах. Там не нужно было быть сильным. Не нужно было иметь выносливость быка или мощь медведя. Нужно было одно: точность.

А точность — это скука.

Шест заставлял Пьера метать ножи часами. Сначала с трёх шагов, потом с пяти, потом с десяти. В соломенное чучело, в доску, в круг, нарисованный углём на стене.

— Ты должен чувствовать нож, — бубнил Шест, стоя за спиной Пьера и поправляя его локоть. — Нож — это продолжение твоей руки. Ты не бросаешь его — ты отпускаешь. Как птицу. Он сам должен найти цель.

— А если не найдет? — спросил Пьер.

— Значит, ты сдохнешь, — ответил Шест без тени юмора. — Настоящий бой — это не ярмарка. Там тебе не дадут второй попытки.

Пьер кивал, улыбался, но работал. Как бешеный. Как одержимый.

Он приходил на тренировку раньше всех, уходил позже всех. Даже когда пальцы стирались в кровь, даже когда локоть опухал от постоянного напряжения, даже когда Шест говорил: «Хватит на сегодня, перетренируешься». Пьер всё равно брал ножи и метал.

— Зачем ты так? — спросил его как-то Бруно. Без слов, взглядом.

— Я должен стать лучшим, — ответил Пьер, вытирая пот со лба. — Не потому что хочу. Потому что если я не стану лучшим, меня убьют. А я не хочу умирать. Я хочу жить. И найти мать.

Бруно кивнул.

Он понимал.

Первая улыбка

Это случилось в конце третьей недели.

Бруно и Пьер сидели на крыше казармы — туда можно было залезть по водосточной трубе, если не бояться свернуть шею. Пьер боялся, но лез, потому что Бруно лез. А Бруно не боялся ничего, кроме одного — не успеть отомстить.

Было тепло. Лето в этом году выдалось жарким, душным, даже ночью воздух не остывал, а висел над городом тяжёлым одеялом. Звёзды на небе горели ярко, но Бруно на них не смотрел. Он смотрел на запад — туда, где был Тулеар. Туда, где остались могилы.

— Слушай, немой, — сказал Пьер, жуя краюху хлеба, которую стащил из столовой (Старый Волк ругался, но закрывал глаза — «щенки растут, им жрать надо»). — А ты умеешь смеяться?

Бруно не ответил.

— Я серьезно. Я тебя три недели знаю. Ты не улыбнулся ни разу. Даже когда Мясник упал в лужу лицом вперёд. Это было смешно, между прочим.

Бруно вспомнил. Мясник — здоровенный бугай, два метра ростом, сто пятьдесят кило весом — поскользнулся на мокрых камнях после дождя и рухнул как подкошенный, да так, что земля вздрогнула. Все ржали. Даже Старый Волк усмехнулся. Бруно — нет.

— Вот видишь, — сказал Пьер. — Это ненормально. Человек без смеха — как меч без лезвия. Бесполезный хлам.

— Я не хлам, — сказал Бруно. Хрипло, едва слышно. Первые слова за три недели.

— О, заговорил! — Пьер подскочил, едва не свалившись с крыши. — Немой заговорил! Чудо! Святые угодники! Девки, родите мне!

Бруно посмотрел на него. На его дурацкий прыжок, на размахивающие руки, на хлеб, который вылетел изо рта и полетел вниз. На лицо — красное, потное, веснушчатое, с улыбкой до ушей.

И вдруг — что-то шевельнулось у него в груди.

Не смех — ещё нет. Но уголок губ дрогнул. Сам собой.

— О! — Пьер заметил. — О-о-о! Ты улыбнулся! Ты, блядь, улыбнулся!

— Не улыбнулся, — сказал Бруно.

— Улыбнулся! Я видел! У тебя губа дёрнулась! Это считается!

— Не считается.

— Считается, я сказал! Я — Пьер, будущий лучший метатель ножей в Альбионе, и я свидетельствую: Бруно из Тулеара улыбнулся! Пусть это занесут в хроники!

Бруно хотел сказать что-то резкое — но не смог. Потому что в горле запершило. Не от слёз — от чего-то другого. От чего-то, что он забыл за эти месяцы.

От желания жить.

Не просто выживать, не просто мстить, не просто терпеть — а жить. Смеяться. Смотреть на звёзды. Есть хлеб, который стащил друг.

— Ты дурак, — сказал Бруно. И это прозвучало почти ласково.

— Я знаю, — ответил Пьер. — Это моё оружие. Все недооценивают дураков. А потом получают ножом в глаз.

Он снова улыбнулся — и Бруно улыбнулся в ответ.

По-настоящему. Впервые за долгие месяцы.

Уголки губ поползли вверх, на щеках появились ямочки — мамины, мать всегда говорила: «Ты у меня красавчик, когда улыбаешься». Пьер захлопал в ладоши.

— Свершилось! Теперь я спокоен. Ты не робот. Ты человек.

— Я всегда был человеком, — сказал Бруно.

— Нет, — покачал головой Пьер. — Ты был статуей. Кусок камня с мечом. А теперь — человек. С мясом, кровью и... — он понюхал подмышку, — ...потом. Грязный, вонючий, но живой.

Бруно хотел толкнуть его в плечо — но вместо этого рассмеялся.

Тихо. Коротко. Один выдох.

Но Пьер услышал.

— Победа, — сказал он, поднимая руки к небу. — Полная победа. Можете расходиться.

Внизу, во дворе, кто-то заорал: «Заткнитесь там, спать мешаете!» Пьер высунул язык в темноту.

— Пошли, — сказал он, сползая с крыши. — Завтра рано вставать. Шест обещал научить меня метать с закрытыми глазами. Хочешь посмотреть?

— Хочу, — сказал Бруно.

Он слез с крыши следом за Пьером и подумал: «Может, не всё потеряно. Может, среди этого ада есть место для...» Он не подобрал слова. Но знал, что оно есть.

Дружба?

Старый Волк заметил перемену.

— Ты другой, — сказал он Бруно через несколько дней, когда они остались вдвоём в оружейной. — Раньше ты был как стена: глухой, тёмный, непробиваемый. А теперь... — он прищурился, — ...теперь в тебе появилась щель.

— Я не стена, — ответил Бруно. Голос уже не хрипел, но звучал низко, тяжело — не по возрасту.

— Ты бык, — поправил Старый Волк. — Я же говорил. Быки упрямые, сильные, но у них есть одно слабое место.

— Какое?

— Они стадные животные. Им нужен кто-то рядом. Иначе чахнут.

Бруно подумал о Пьере. О его дурацких шутках, о метательных ножах, о том, как он каждое утро будит его: «Подъём, немой, солнце уже встало, а ты всё дрыхнешь, как барсук!»

— Может быть, — сказал Бруно.

— Не может быть, — Старый Волк усмехнулся. — Есть. Твой рыжий друг — это твоя слабость. И твоя сила. Береги его. Такие, как он, не выживают в одиночку.

— А такие, как я? — спросил Бруно.

— Такие, как ты, — Старый Волк положил руку ему на плечо, — выживают, но не живут. А разве ты хочешь просто выжить?

Бруно молчал.

Но вечером, когда Пьер пришёл с тренировки, уставший, потный, с синяком под глазом (Шест сказал: «Уворачиваться надо, олух»), Бруно протянул ему краюху хлеба.

— Держи, — сказал он.

— Это чего? — Пьер удивился. — Ты же свой хлеб не доедаешь никогда.

— Сегодня доел, — соврал Бруно.

Пьер посмотрел на него, потом на хлеб. Улыбнулся.

— Спасибо, немой, — сказал он и откусил половину. Вторую половину протянул обратно. — На. Чтобы ты не сдох с голоду. Мне нужен зритель, когда я стану лучшим метателем в Альбионе.

Бруно взял хлеб.

— А если не станешь?

— Стану. Куда я денусь.

Они сидели на нарах, ели хлеб, смотрели в окно на звёзды. Пьер болтал без умолку. Бруно молчал.

Но молчание было другим. Не тяжёлым, не свинцовым. Лёгким. Почти уютным.

— Знаешь, немой, — сказал Пьер перед сном. — А мы с тобой, кажется, друзья.

— Кажется, — сказал Бруно.

— Ты только никому не говори, а то засмеют. Крутой убийца и рыжий дурак — какая дружба?

— Не скажу, — пообещал Бруно.

Он закрыл глаза и впервые за много месяцев не провалился в кошмар, а уснул спокойно.

Рядом кто-то дышал.

Рядом был друг.

Часть 6. Первая улыбка

Лето. Год 1131 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Это случилось в пятницу, на седьмой неделе с момента, как Бруно переступил порог гильдии.

День выдался паршивый с самого утра. Небо затянуло тучами — тяжёлыми, свинцовыми, похожими на брюхо дохлой лошади. Воздух стал влажным, липким, как пот на спине после бега. Пахло грозой, но дождь всё не начинался, только висел над городом, давил на голову, на плечи, на психику.

— Сегодня будет весело, — сказал Пьер, натягивая кожаную куртку. — У нас сегодня спарринг с отрядом «Железные башки». Слышал о них?

— Нет, — ответил Бруно. Он уже говорил. Мало, коротко, но говорил. Только с Пьером. Только когда оставались одни.

— Это отморозки, — Пьер понизил голос до шёпота, хотя в казарме никого не было — все уже ушли на завтрак. — Им лет по двадцать пять, все ветераны, у каждого на счету не меньше десятка убитых. Старый Волк говорит, они специально приходят к щенкам, чтобы потешить самолюбие. Бьют больно. Не калечат, но синяков наставляют — мама не горюй.

— Нас поставят против них?

— Поставят. Кого-то из нас. Может, тебя. Ты же «многообещающий».

Пьер скривил рожу, изображая Старого Волка: нахмурил брови, опустил уголки губ, заговорил басом:

— «Этот щенок, Пьер, многообещающий. Из него выйдет толк. Если не сдохнет, конечно».

Бруно невольно дёрнул уголком губ. Не улыбка — намёк на улыбку. Но Пьер заметил.

— О! Прогресс! — он ткнул Бруно пальцем в плечо. — Ещё месяц, и ты будешь ржать надо мной как конь. Я в тебя верю.

— Не буду, — сказал Бруно.

— Будешь! — захохотал Пьер. — Я сделаю из тебя человека, даже если ты против.

Спарринг

Во дворе гильдии уже собрались.

Около сотни человек — наёмники, ученики, мастера. Те, кто не участвовал, стояли у стен, облокотившись на перила галерей, жевали хлеб, пили эль, обсуждали ставки.

— Десять шиллингов на Железных, — крикнул кто-то. — Эти щенки даже дышать не умеют правильно!

— Пятнадцать на молчаливого, — ответил другой. — Слышал, он уже трёх положил. Вполне себе.

Бруно покосился на говорившего. Тот был незнаком — высокий, лысый, с татуировкой дракона на шее. Наёмник из отряда «Северные псы». Бруно никогда с ним не говорил. Но молва в гильдии работала быстрее, чем лезвие хорошо наточенного меча.

— Не слушай их, — шепнул Пьер. — Они просто бабки пропивают.

— Я и не слушаю, — ответил Бруно. И это было правдой.

Старый Волк вышел на середину двора, поднял руку. Шум стих.

— Сегодня, — сказал он, — у наших щенков проверка. Отряд «Железные башки» вызвал троих на спарринг. Правила простые: без серьёзных травм, без оружия, насмерть. Болевой — сдавайся. Всё ясно?

— Ясно, — рявкнули «Железные башки». Их было четверо. Здоровенные мужики, под два метра ростом, в кольчугах, с деревянными мечами и круглыми щитами. С лицами — как кирпичами, злыми, битыми, равнодушными.

— Щенки, — Старый Волк повернулся к группе учеников. — Кто хочет?

Молчание. Ученики переглядывались, переминались с ноги на ногу, прятали глаза. Против «Железных голов» никто не хотел. Это была не тренировка — это было избиение. Легальное, разрешённое, но избиение.

— Я, — сказал Бруно.

Старый Волк поднял бровь.

— Ты уверен, щенок?

— Я сказал — я.

— Хорошо, — Старый Волк кивнул. — Ещё кто?

— Я, — сказал Пьер. Голос его дрогнул, но он шагнул вперёд.

— Ты? — Старый Волк усмехнулся. — Ты же худой как жердь. Тебя ветром сдует.

— Ветра нет, — ответил Пьер с вызовом. — Не сдует.

Старый Волк посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл глаза на Бруно. Бруно стоял спокойно, руки скрещены на груди, лицо — каменное. Ни страха, ни сомнений.

— Идиот, — сказал кто-то из толпы. — Самоубийца.

— Смелый, — поправил другой. — Но глупый.

— Третий, — сказал Старый Волк, не обращая внимания на перешёптывания. — Кто третий?

Никто не вызвался.

— Тогда двое против четырёх, — решил старик. — Не жалко? Не справитесь.

— Справимся, — ответил Бруно.

Пьер посмотрел на него с ужасом.

— Ты охренел, немой? Четверо против двоих? Они же нас уроют!

— Не уроют, — сказал Бруно. — Делай, что я говорю, и не отсвечивай.

Пьер хотел возразить, но Бруно уже шагнул в круг.

Бой

«Железные башки» вышли вперёд, смыкая строй. Двое в первой линии, двое — чуть сзади, подстраховка. Профессионалы. Умеют работать в группе. Не лезут по одному, не дают себя раздергать.

— Щенки, — усмехнулся передний, лысый, с выбитым зубом. — Молоко на губах не обсохло. Может, сдадитесь сразу? Честно признаете, что вы слабаки, и разойдёмся по-хорошему.

— По-хорошему не получится, — сказал Бруно. Голос — ровный, холодный. — Вы уже заплатили за удовольствие. Мы не хотим вас разочаровывать.

В толпе засмеялись.

Лысый нахмурился.

— Острый язык, парень. Посмотрим, что останется от него после боя.

— После боя я буду есть кашу, — ответил Бруно. — А ты — через трубочку.

Лысый взревел и бросился вперёд.

Первый удар Бруно пропустил по касательной — деревянный меч скользнул по левому плечу, оставив длинную красную полосу. Больно, но терпимо. Он не отступил, наоборот — шагнул вперёд, вплотную к лысому, ударил головой в лицо.

Хруст. Кровь из носа лысого брызнула на куртку Бруно. Тот отшатнулся, закрываясь руками, и Бруно добил его коленом в живот. Лысый согнулся, выронил меч, рухнул на колени.

— Один, — сказал Бруно.

Это заняло пять секунд.

— Твою мать! — заорал второй «Железный башка», бросаясь на Бруно сбоку.

Бруно не успел развернуться — удар пришёлся в спину, между лопаток. Бруно покатился по земле, вскочил, вытер разбитую губу.

— Больнее не мог? — спросил он. — Или сил не хватило?

Второй взбесился. Он бросился на Бруно с двумя ударами — сначала слева, справа. Бруно ушёл от первого, второй принял на деревянный меч — треск, руки заныли, но выдержал. И ударил в ответ — в незащищённое горло.

Противник захрипел, схватился за шею и осел на землю.

— Два, — сказал Бруно.

Толпа взорвалась криками.

— Ебать! Да он монстр!

— Кто этот пацан?

— Молчаливый, его так зовут!

Старый Волк смотрел, не отрываясь. На его лице не было улыбки, но в глазах горел огонь — довольный, волчий.

— Молодец, щенок, — прошептал он одними губами.

Пьер тем временем отбивался от двоих.

Он не умел драться в ближнем бою — не его специализация. Пьер был метателем, ему нужно расстояние, ему нужен замах, ему нужна секунда, чтобы прицелиться. А здесь — два здоровых мужика лупят его деревянными мечами, как по груше.

— Помоги! — заорал он, уворачиваясь от очередного удара. — Немой, помоги, мать твою!

Бруно развернулся. Третий и четвёртый «Железные башки» — рыжий и чернявый — теснили Пьера к стене. Пьер уже получил по руке — левая висела плетью, меч валялся в грязи. Он отбивался ножом — метательным, маленьким, но в ближнем бою против меча он был бесполезен.

Бруно рванул вперёд.

Он не думал. Не планировал. Не выбирал траекторию. Он просто бежал — как бык, как тот, кем его прозвали, — разогнавшись, сбивая всё на своём пути.

Рыжий увидел его в последний момент. Попытался заслониться щитом — поздно. Бруно врезался в него плечом, как таран, сбил с ног, наступил на лицо, перепрыгнул через тело и оказался лицом к лицу с чернявым.

Чернявый был огромен. Выше Бруно на голову, шире в два раза. Он смотрел на него сверху вниз и ухмылялся.

— Пришёл, щенок? А ну иди сюда, я тебя...

Бруно не дал ему договорить. Он ударил ногой в колено — не сильно, но достаточно, чтобы противник покачнулся. Чернявый рухнул на одно колено, взревел, замахнулся мечом. Бруно шагнул в сторону, пропустил удар, схватил противника за руку и вывернул её под неестественным углом.

Хруст.

Чернявый заорал — от боли, от ярости. Меч выпал, рука повисла плетью.

— Сдаюсь! — закричал он. — Сдаюсь, сука!

Бруно отпустил его.

Повернулся к Пьеру.

Пьер стоял, прислонившись к стене, тяжело дышал, но улыбался.

— Ты, блядь, — сказал он, вытирая кровь с разбитой губы. — Ты, блядь, бык. Настоящий бык. Я же говорил.

— Ты говорил, я — бык, — ответил Бруно. — Я запомнил.

И тут это случилось.

Бруно улыбнулся.

Не уголком губ. Не кривой усмешкой. По-настоящему — широко, открыто, с ямочками на щеках, с искрами в глазах. Улыбнулся, как ребёнок, которому подарили щенка. Как человек, который впервые за долгие месяцы почувствовал, что жив.

Пьер замер.

— О, — сказал он. — О-о-о. Ты улыбнулся. Ты реально, блядь, улыбнулся.

— Улыбнулся, — согласился Бруно.

— При всех!

— При всех.

— Теперь ты не немой. Ты — улыбающийся бык.

— Не называй меня так, — сказал Бруно, но улыбка не сходила с его лица.

Толпа зааплодировала. Кто-то свистел, кто-то орал: «Молодцы, щенки!» Кто-то спорил о ставках.

Старый Волк подошёл к ним, положил руки на плечи — одному, второму.

— Хорошая работа, — сказал он. — Оба хороши. Пьер — ты не сдался, это дорогого стоит. А ты, Бруно... — он помолчал, глядя в глаза парню. — ...ты не просто бык. Ты — бык, который умеет улыбаться. Это страшное оружие. Не теряй его.

Бруно кивнул.

— Не потеряю, — сказал он.

После боя

Они сидели на крыше казармы — своём любимом месте. Пьер прижимал к губе мокрую тряпку, Бруно разглядывал синяки на рёбрах. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый и розовый — цвета, которых Бруно раньше не замечал.

— Немой, — сказал Пьер.

— А? — Бруно повернулся к нему.

— Ты сегодня... — Пьер замялся, подбирая слова. — Ты сегодня был другим. Не как раньше.

— Каким раньше?

— Мёртвым. Ты был мёртвым внутри. А сегодня — живой. Я первый раз видел, как ты дерёшься с удовольствием. Не потому что надо, а потому что хочется.

Бруно подумал.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, я начал оттаивать.

— Оттаивай, — Пьер улыбнулся. — Только не слишком быстро. А то я привык к твоей каменной роже. Если ты станешь весёлым, я не выдержу.

Бруно толкнул его в плечо.

— Не стану я весёлым.

— Обещаешь?

— Обещаю, — Бруно помолчал. — Но улыбаться иногда буду.

— Иногда можно, — разрешил Пьер.

Они сидели молча, смотрели на закат. Внизу, во дворе, кто-то играл на лютне — печальную мелодию, похожую на ветер в пустом поле. Птицы замолкали, готовясь ко сну. Звёзды зажигались одна за другой, как маленькие надежды в огромной тьме.

— Знаешь, немой, — сказал Пьер. — Может, мы оба станем теми, кем хотим. Ты — убьёшь всех своих врагов. Я — найду мать.

— Ты веришь в это? — спросил Бруно.

— Верю, — ответил Пьер. — Потому что если не верить, то зачем всё это? Зачем вставать по утрам? Зачем тренироваться до кровавых мозолей? Зачем терпеть боль? Без веры мы — просто мясо. Ходячее мясо, которое само идёт на бойню.

Бруно посмотрел на звёзды.

— Ты прав, — сказал он. — Без веры мы — никто.

Он взял обломок отцовского меча — тот самый, который нёс с собой через всю дорогу, через банду, через гильдию. Положил его на колени, погладил лезвие.

— Я верю, что убью их, — сказал он. — Всех. Каждого. Это не просто клятва. Это — моя жизнь. Если я не убью их — я умру. Другого не дано.

Пьер посмотрел на него. В его глазах — не страх, не жалость. Уважение.

— Тогда выживем оба, — сказал он. — Ты убьёшь своих врагов, я найду мать. И встретимся через двадцать лет в какой-нибудь таверне, будем пить пиво и врать, какие мы крутые.

Бруно улыбнулся.

— Договорились, — сказал он.

Они пожали руки. Крепко, по-мужски. Не как ученики — как братья.

Внизу, во дворе, лютня заиграла веселее. Кто-то засмеялся. Запахло жареным мясом — повара готовили ужин.

Бруно впервые за долгое время почувствовал, что голоден. Не просто физически — душой. Хотелось жить. Хотелось драться. Хотелось улыбаться.

Он посмотрел на запад. Туда, где когда-то был Тулеар. Туда, где догорали костры его прошлого.

— Скоро, — сказал он. — Скоро я приду за вами. Ждите.

Ветер принёс запах цветов.

И может быть, ему только показалось, но среди этого запаха он уловил знакомый — хлеб и чеснок.

Мать улыбалась ему с небес.

ГЛАВА 3 — КОСТИ И ДЕНЬГИ

Часть 1. Взросление

Лето. Год 1138 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Семь лет — это много.

Семь лет — это срок, за который рабы в рудниках седеют и умирают. Семь лет — это время, за которое деревья вырастают из желудей, а дети — из щенков. Семь лет — это расстояние между мальчиком, который клялся на пепле, и мужчиной, который готов исполнить клятву.

Бруно исполнилось девятнадцать.

Он стоял на плацу гильдии «Костяные копья» босиком, в одних штанах, сжимая в правой руке учебный меч — деревянный, тяжёлый, из дуба, сбитый от тысяч ударов. Тело его изменилось до неузнаваемости. Плечи стали шире, чем у отца — шире, чем у Бернара, который в своё время славился медвежьей статью. Руки — жилистые, перевитые венами, покрытые шрамами, как старая карта битвами. Грудь — глубокая, с выступающими рёбрами, между которыми прятались узлы мышц.

Он был красив. Не мальчишечьей, гладкой красотой — жёсткой, опасной, как хорошо наточенный клинок. Лицо заострилось, скулы выступили резко, подбородок стал тяжёлым, волевым. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные — смотрели из-под густых бровей с такой интенсивностью, что некоторые наёмники отводили взгляд, когда он на них глядел.

Только один глаз. Левый он потерял несколько лет назад в одной из стычек. Шрам через всю левую половину лица, от виска до подбородка, пересекал пустую глазницу, делая его похожим на языческого идола.

— Похорошел, бык, — сказал как-то Пьер, разглядывая его после боя. — Теперь ты не просто страшный — ты пугающий, блядь.

— Заткнись, рыжий, — ответил Бруно без злобы.

Пьер тоже изменился. Из тощего, веснушчатого мальчишки он вытянулся в жилистого молодого мужчину — невысокого, но быстрого, как змея. Веснушки остались, но под ними проступили морщины — ранние, от постоянного прищурства, когда он целился. Рыжие волосы отросли до плеч, он стягивал их в хвост кожаным ремешком. Правую руку от локтя до кисти покрывали шрамы — следы от ошибок, которые он допускал, когда учился метать ножи с закрытыми глазами.

Ошибок было много. Но теперь их не было.

— Ты сегодня какой-то дерганый, — сказал Пьер, подходя к Бруно. — Что случилось?

— Ничего, — солгал Бруно.

Но Пьер знал его слишком хорошо.

— Повторяю: что случилось?

Бруно помолчал. Потом сказал:

— Мне приснилась мать. Опять.

Пьер не спросил, что именно снилось. Он знал — тот же сон, который мучил Бруно годами. Тот же хруст. Та же тишина. Те же зелёные глаза, открытые и мёртвые.

— Скоро, — сказал Пьер. — Скоро мы пойдём на них. Старый Волк обещал.

— Старый Волк много чего обещает, — Бруно сплюнул на песок. — Я устал ждать.

Он развернулся, отошёл к стене, взял со стеллажа настоящий меч — длинный, тяжёлый, двуручный, выкованный по заказу у лучшего кузнеца гильдии. Клинок блеснул на солнце, отражая облака.

— Сегодня у меня спарринг с Рваным Ухом, — сказал Бруно. — Убью его, наверное.

— Не убьёшь, — усмехнулся Пьер. — Только покалечишь. Ты же знаешь правила: без серьезных травм.

— Рваное Ухо меня уже три раза отправил в лазарет. Пора платить по счетам.

Пьер покачал головой, но не стал спорить.

Спарринг

Рваное Ухо вышел на плац, поигрывая своим знаменитым мечом — коротким, широким, с навершием в виде медвежьей головы. Ему было под пятьдесят, но он оставался опасным — старый, битый, злой, как цепной пёс.

— Щенок, — сказал он, глядя на Бруно. — Пришёл ещё раз получить по зубам?

— Пришёл отдать, — ответил Бруно, опуская забралошлема. (Давно не полагалось?) Неважно. Бруно не носил шлем. Не любил. Говорил, что он мешает видеть врага.

— Острый язык, — хмыкнул Рваное Ухо. — Посмотрим, что останется от него через пять минут.

Они пошли в круг.

Толпа наёмников обступила плац, как зрители бойцовую яму. Кто-то делал ставки, кто-то просто смотрел, жевал, курил.

— Десять на Рваное Ухо!

— Двадцать на Быка!

— Пятьдесят на Быка, — сказал Старый Волк, проходя мимо.

Все замолчали. Старый Волк не делал ставок никогда. Если он поставил — значит, уверен в результате.

Рваное Ухо услышал. Скривился.

— Старый, ты меня недооцениваешь.

— Нет, — ответил старик. — Просто бык вырос.

Бой начался с удара.

Рваное Ухо атаковал первым — коротко, хлёстко, как учил: быстрая серия, сбить с ног, не дать опомниться. Бруно принял удары на меч, отступил на шаг, второй, третий. Но не упал.

— Ты стал быстрее, — признал Рваное Ухо, восстанавливая дистанцию.

— Я стал умнее, — ответил Бруно. — И злее.

Он пошёл вперёд. Не бегом — шагом. Тяжёлым, размеренным, неотвратимым. Как бык на тореадора. Меч он держал низко, почти у земли — приём, которого учил его никто. Он сам придумал. Неудобно, неестественно, но эффективно. Противник не понимает, откуда ждать удара.

Рваное Ухо атаковал снова — серия из трёх ударов: голова, корпус, ноги. Бруно отбил два, третий принял на бедро — боль взорвалась искрами, но он не охнул, не моргнул.

— Терпишь, — усмехнулся Рваное Ухо. — Молодец. Но терпение не поможет, когда я...

Он не договорил.

Бруно ударил.

Не мечом — ногой. Резко, снизу вверх, в пах. Рваное Ухо охнул, согнулся — и в тот же миг Бруно обрушил свой меч ему на спину. Плашмя, не лезвием — но силы было достаточно, чтобы Рваное Ухо рухнул лицом в песок.

— Сдавайся, — сказал Бруно, наступая ему на запястье.

Рваное Ухо попытался вывернуться — Бруно усилил давление. Кость хрустнула.

— Сдаюсь! — заорал Рваное Ухо. — Сдаюсь, паскуда!

Бруно отпустил. Отошёл на шаг.

Толпа взорвалась криками. Кто-то свистел, кто-то хлопал, кто-то матерился, проиграв деньги.

Старый Волк подошёл к Бруно, положил руку на плечо.

— Теперь ты лучший среди учеников, — сказал он. — Поздравляю.

— Лучший среди учеников, — повторил Бруно без радости. — А когда я стану лучшим среди наёмников?

Старый Волк усмехнулся.

— Когда убьёшь человека, который сильнее тебя. А не старика с больной печенью.

Он хлопнул Бруно по спине и ушёл. Бруно остался стоять на плацу, тяжело дыша, сжимая меч.

Пьер подбежал к нему, сияющий.

— Ёбаный в рот, бык! Ты его просто уничтожил! Я видел, как у него глаза на лоб полезли!

— Он был слабее, — сказал Бруно.

— Он был в два раза старше и в три раза опытнее!

— Это не важно, — Бруно вытер меч о штаны. — Важен результат.

Он пошёл к лазарету — перемотать ногу, которая уже начинала ныть от удара. Пьер шёл за ним, болтал без умолку, но Бруно не слушал.

В голове билась одна мысль.

Он готов.

Пора.

Разговор у костра

Вечером Старый Волк развёл костёр — большой, жаркий, с треском и искрами. Пригласил Бруно и Пьера. Других не было.

Они сидели на брёвнах, пили кислое вино, ели жареную курицу, смотрели на огонь.

— Ты хочешь знать, когда пойдёшь на «Чёрных псов», — сказал Старый Волк, не глядя на Бруно.

— Да, — ответил Бруно.

— Не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь, кто такой Гарольд Шрам. Ты видел его один раз, издалека. Ты не дрался с ним. Ты не знаешь его слабых мест. Ты не знаешь, как он дышит, как двигается, как бьёт. А он — профессионал. Он убивал таких, как ты, десятками.

Бруно сжал кружку так, что побелели пальцы.

— Я учился семь лет.

— Мало, — сказал Старый Волк. — Для Гарольда Шрама — мало. Ему тридцать пять. Он начал убивать в двенадцать. За его плечами — войны, резня, сотни трупов. А за твоими — спарринги на плацу и две стычки с разбойниками.

— Три стычки, — поправил Пьер. — Бруно забыл про ту, в лесу, когда нас окружили...

— Не важно, — Старый Волк отмахнулся. — Важно другое: ты умрёшь, если пойдёшь сейчас. Я не хочу хоронить тебя, бык. Ты — мой лучший ученик. И я хочу, чтобы ты стал не просто мясником, а воином. Настоящим. Тем, кого боятся короли.

Бруно молчал.

— У меня есть задание, — сказал Старый Волк. — Трудное. Опасное. С ним не справится ни один отряд, кроме нас. Ты пойдёшь со мной. Убьёшь несколько человек. Настоящих. Не разбойников с большой дороги — профессионалов. И тогда, может быть, я скажу: да, ты готов.

— Когда? — спросил Бруно.

— Завтра, — ответил Старый Волк. — Выступаем на рассвете.

Он поднял кружку.

— За кровь, — сказал он. — За деньги. За кости.»

— За кости, — повторил Бруно.

— За маму, — шепнул Пьер в сторону.

Бруно не засмеялся, но уголок его губ дрогнул.

Ночь перед боем

Бруно не спал.

Он лежал на нарах, глядя в потолок, перебирая в голове каждую деталь завтрашнего задания. Сопроводить купца через лес. Отбить товар, если нападут разбойники. Убить всех, кто не сдастся.

Обычная работа для наёмника. Но для Бруно — первый настоящий выход в поле. Без страховки, без подстраховки, без Старого Волка, который прикроет спину.

— Ты не спишь? — спросил Пьер.

— Нет.

— Я тоже, — Пьер сел на нарах, обхватил колени руками. — Боишься?

— Нет, — ответил Бруно. И добавил честно: — Не знаю. Может быть.

— Это нормально, — сказал Пьер. — Старый Волк говорит, что тот, кто не боится, — дурак. Дураки дохнут первыми.

— Я не дурак.

— Я знаю. Ты бык. Быки не думают — они делают.

Бруно повернулся к нему.

— Ты, рыжий, иногда умные вещи говоришь.

— Я всегда умные вещи говорю, — фыркнул Пьер. — Просто ты не слушаешь.

Они помолчали.

— Знаешь, — сказал Пьер. — Если завтра ты убьёшь человека — это будет первый раз, когда ты убьёшь не в драке, не в спарринге. По-настоящему. Со всей ответственностью. Ты готов?

Бруно подумал о матери. О том, как она смотрела на него перед тем, как вылезти из погреба.

— Готов, — сказал он.

— Тогда спи, — Пьер отвернулся к стене. — Завтра будет много крови.

Бруно закрыл глаза.

Кровь — это не страшно.

Страшно — не отомстить.

Он уснул почти сразу — сном человека, который знает, что завтрашний день изменит его.

Первый убитый им человек — не разбойник, напавший на дороге, а настоящий враг, которого он должен будет зарезать, зарубить, забить — лежал где-то в лесу, пил пиво, обнимал жену или шлюху, и не знал, что его смерть уже подписана.

Подписана обломком отцовского меча.

Часть 2. Талант Пьера

Лето. Год 1138 от Рождества Христова. Лес к северу от Руана.

Рассвет застал отряд на опушке.

Восемь человек. Старый Волк — командир, седой, хромой, но с руками, которые двигались быстрее, чем глаза успевали следить. Бруно — его тень, молчаливая и опасная. Пьер — рыжая шевелюра, вечная улыбка и два пояса с ножами. Остальные — наёмники из гильдии, бывалые, битые, с лицами, изрезанными шрамами, как старая карта.

— Отряд, стой, — скомандовал Старый Волк, поднимая руку. — Здесь ждём.

— Чего ждём? — спросил Пьер.

— Купца. Он должен был быть здесь ещё вчера. Что-то пошло не так.

Бруно спешился. Коснулся рукояти меча — привычка, за семь лет ставшая рефлексом. Пальцы пробежали по коже, по металлу, проверяя, на месте ли оружие. На месте. Всегда на месте.

— Пьер, — позвал он.

— А? — рыжий повернулся.

— Покажи.

— Что показать?

— Чему ты научился. Семь лет тренировок. Я ни разу не видел тебя в деле.

Пьер усмехнулся. Достал из-за пояса нож — небольшой, лёгкий, с костяной рукояткой. Крутанул его в пальцах, поймал за лезвие.

— Ты хочешь, чтобы я убил кого-то прямо сейчас? В лесу? Зайца, что ли?

— Покажи технику, — сказал Бруно. — Без жертв.

Пьер огляделся. Выбрал дерево в двадцати шагах — старый дуб, с корой, изъеденной жуками. На коре белел круглый след от сучка.

— Видишь? — он указал на сучок.

— Вижу.

— Сейчас я попаду в центр. С двадцати шагов. Одной рукой. С закрытыми глазами.

— С закрытыми? — Бруно поднял бровь.

— С закрытыми, — подтвердил Пьер. Он отвернулся от дерева, закрыл глаза, поднял нож. — Считаю до трёх. Раз.

Тишина.

— Два.

Ветер. Птицы. Шелест листьев.

— Три.

Взмах — короткий, хлёсткий, почти незаметный. Нож вылетел из пальцев Пьера, прорезал воздух, вонзился в дерево. Точно в центр сучка. С такой силой, что кора треснула вокруг.

— Ебать, — выдохнул кто-то из наёмников.

Бруно подошёл к дереву. Потрогал нож. Вошёл на два дюйма в твёрдую древесину.

— Не ожидал, — сказал он, возвращаясь.

— Ты меня недооцениваешь, бык, — Пьер растянул губы в улыбке. — Все меня недооценивают. Потому что я рыжий. И смешной. А потом получают ножом в глаз.

— Это ты про меня?

— Нет, про врагов. Ты не враг. Ты — ... — он замялся, подбирая слово. — ...брат.

Бруно не ответил. Но внутри что-то ёкнуло. Тёплое, человеческое, то, что он старался не чувствовать.

— Купца нет уже час, — сказал Старый Волк, прерывая момент. — Я посылаю разведку. Пьер, Бык — вы идёте.

— Вдвоём? — спросил Пьер.

— Вдвоём. Идите по тракту на север. Если увидите что-то подозрительное — возвращайтесь.

Бруно кивнул. Вскочил на коня. Пьер — следом.

— Не убей его по дороге, — крикнул Старый Волк вдогонку. — Мне нужны оба живыми.

— Обещать не могу, — ответил Бруно и пришпорил коня.

В лесу

Они ехали молча. Бруно — впереди, Пьер — чуть сзади, держа руку на поясе, где висели ножи. Лес гудел — сверчки, птицы, ветер. Где-то далеко стучал дятел, монотонный, как капель.

— Слышишь? — спросил Бруно.

— Что?

— Тишина.

Пьер прислушался. И правда — птицы замолкли. Только дятел — тук-тук-тук — и больше ничего.

— Что это значит?

— **Что в лесу кто-то есть. Чужой, — Бруно осадил коня, спрыгнул на землю. — Дальше пешком. Тише воды, ниже травы.

Они пошли. Крадучись, перебежками, от дерева к дереву. Бруно — впереди, меч наголо. Пьер — прикрывает спину, нож в каждой руке.

Через сто шагов Бруно поднял кулак — стоп.

Пьер замер.

Впереди, в просвете между деревьями, виднелась поляна. На поляне — телега. Опрокинутая, с проломленным дном. Рядом — тела. Четверо. Купцы? Охрана? Не разобрать — грязные, кровавые, мёртвые.

— Разбойники, — прошептал Пьер. — Недавно. Кровь ещё не запеклась.

Инстинкт убийцы проснулся в нём мгновенно. Не рыжий дурак из казармы — охотник. Хищник.

— Не уходи, — сказал Бруно.

— Я прикрою, — ответил Пьер.

Бруно двинулся к телеге. Крадучись, пригибаясь, меч наготове. Пьер остался у дерева, вытащил нож — лучший, тяжелый, с чёрной рукоятью, который никогда не метал впустую.

Первый разбойник появился из-за телеги внезапно — здоровенный, с топором, в кожаном колете. Заорал, замахнулся.

Бруно ударил первым.

Меч вошёл в горло — чисто, точно, без лишнего хруста. Разбойник захрипел, выронил топор, осел на колени. Кровь хлынула из раны, чёрная, горячая.

— Один, — сказал Бруно.

— Ещё трое, — отозвался Пьер. — Слева, за кустами, и один справа. Справа — ваш.

— Почему мой?

— Потому что слева — двоих я беру на себя.

Бруно не стал спорить. Он верил Пьеру. Знал, что рыжий не бросает слов на ветер.

Разбойник справа выскочил с криком — короткий меч, ржавый щит. Бруно встретил его ударом в плечо — глубоко, до кости. Тот взвыл, отступил, но Бруно не дал ему уйти — добил вторым ударом, в живот. Кровь хлюпнула, вывалились кишки. Разбойник упал лицом в траву и забился в агонии.

— Два, — сказал Бруно.

Он повернулся к Пьеру.

Пьер стоял под деревом. Нож в правой руке — блестит на солнце. Глаза прищурены. В левой руке — второй нож, запасной.

Двое разбойников выскочили из кустов одновременно — молодые, злые, с одинаковыми татуировками на лицах. Братья? Может быть. Неважно.

— Кончай рыжего! — заорал один.

Пьер метнул первый нож.

Бросок был коротким, почти незаметным — движение запястья, щелчок. Нож вонзился в горло первому разбойнику с такой силой, что тот отлетел назад, пригвождённый к дереву. Глаза вылезли из орбит, рот открылся в беззвучном крике.

Второй замер. Не ожидал. Не мог ожидать. Никто не метает ножи с тридцати футов с такой точностью. Никто не может попасть в горло движущейся мишени. Это невозможно.

Пьер улыбнулся.

— Сюрприз, сука.

Он метнул второй нож.

Тот вошёл второму разбойнику в глаз. Точно в центр. Только хруст — и тело рухнуло на землю, как мешок с костями.

— Два, — сказал Пьер.

Он повернулся к Бруно. Улыбка сползла с его лица. Глаза стали пустыми — такими же, как у Бруно после боя.

— Я убил их, — сказал он. — Я впервые убил человека.

— Как себя чувствуешь? — спросил Бруно.

Пьер посмотрел на свои руки. На кровь — чужую, яркую, алую на солнце. Потом в глаза Бруно.

— **Нормально, — сказал он. — Должен был? Да. Не жалею? Нет. Они убили купцов. Получили по заслугам.

Бруно положил руку ему на плечо. Так же, как когда-то Пьер — ему. После первого убийства. Годы спустя — теперь он стал тем, кто утешает.

— С первым, — сказал Бруно. — Остальные будут легче.

— Я слышал, они будут сниться, — тихо сказал Пьер.

— Будут, — кивнул Бруно. — Но ты привыкнешь. Или нет. Но ты научишься с этим жить.

Они стояли среди трупов, в лесу, который снова наполнился птичьими голосами — жизнь возвращалась, как ни в чём не бывало.

Пьер вытер ножи о траву. Сунул за пояс. Улыбнулся своей привычной улыбкой — немного кривой, немного безумной.

— Пошли, бык. Надо доложить Старому Волку.

— Пошли, — сказал Бруно.

Они пошли к лошадям. Молча. Но молчание было не тяжёлым — спокойным. Как после хорошей работы.

Возвращение

Старый Волк слушал доклад, не перебивая. Лицо его оставалось каменным — ни улыбки, ни похвалы, ни порицания.

— Четверо, — сказал он, когда Бруно закончил. — Убиты чисто. Тела оставили?

— Оставили. Пусть родственники забирают, если есть, — ответил Бруно.

— Купца не нашли?

— Нет. Наверное, увели в плен. Или убили.

Старый Волк кивнул.

— Задание не выполнено, — сказал он. — Но вы оба показали себя хорошо. Пьер — особенно. Я думал, ты струсишь.

— Я не струсил, — ответил Пьер.

— Вижу. — Старый Волк посмотрел на его глаза — пустые, уставшие. — Первое убийство всегда тяжёлое. Не пей сегодня. С утра будет плохо.

— Не буду, — пообещал Пьер.

— Бруно, — позвал Старый Волк.

— Да.

— Ты — молодец. Но не это главное.

— А что главное?

Старый Волк подошёл ближе. Понизил голос — чтобы слышал только Бруно.

— **Ты не дрогнул. Семь лет назад ты убил разбойника на дороге — и тебя вырвало. Теперь ты зарезал человека и даже не моргнул. Ты готов. Скоро мы поговорим о Гарольде Шраме.

Бруно сжал рукоять меча.

— Я ждал этого семь лет.

— Подожди ещё немного, — сказал Старый Волк. — Скоро. Обещаю.

Он отошёл, чтобы отдать распоряжения. Бруно остался стоять.

Пьер подошёл, встал рядом.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально, — ответил Бруно.

Они смотрели на запад. Туда, где садилось солнце. Туда, где когда-то был Тулеар.

— Скоро, — сказал Бруно.

— Скоро, — повторил Пьер.

Они пожали руки. Крепко, по-мужски.

Два брата по крови. Крови, пролитой на пепле.

Часть 3. Первое убийство

Осень. Год 1138 от Рождества Христова. Лес южнее Руана.

Первый настоящий заказ пришёл через три недели после той стычки в лесу.

Не учебный спарринг, не разведка, не сопровождение — настоящий контракт. Деньги. Кровь. Смерть, подписанная пергаментом и скреплённая печатью гильдии.

— Купец, — объяснял Старый Волк, разворачивая карту на походном столе. — Толстосум из Марселя. Везёт шёлк в Руан. Дорога через Гнилой лес — три дня пути, если без остановок. «Чёрные псы» там орудуют в последнее время, — он покосился на Бруно, проверяя реакцию. Бруно не дрогнул. — Зачистите тракт. Сопроводите купца. Получите золото.

— Сколько нас? — спросил Пьер.

— Пятеро. Ты, Бруно, старина Гуннар, одноглазый Михель и я.

— Ты тоже идёшь? — удивился Бруно.

— Я уже старый для таких вылазок, — Старый Волк усмехнулся, поглаживая седую бороду. — Но посмотреть на вас в деле хочу. А если что — прикрыть.

Он свернул карту, сунул за пазуху.

— Выступаем через час. Снаряжайтесь.

Час пролетел как мгновение.

Бруно надел кольчугу — тяжёлую, из кованых колец, каждое из которых он чистил сам, до блеска. Поверх — кожаную куртку, проклёпанную железными пластинами. На плечи — плащ, чёрный, гильдейский, с вышитым копьём на спине. Меч — длинный, двуручный, выкованный по его меркам — закрепил на поясе. Кинжал — в сапог. Ещё один — за голенище.

— Ты как на войну собрался, — заметил Пьер, наблюдая за ним. — А не на сопровождение каравана.

— Война сама найдёт, — ответил Бруно. — К ней надо быть готовым.

Пьер хмыкнул. Его экипировка была другой — лёгкой, почти невесомой. Кожаный доспех, наручи, перчатки с открытыми пальцами. За поясом — двенадцать ножей. Разных. Короткие — для метания, длинные — для ближнего боя, один — с волнистым лезвием, подарок Шеста на прощание.

— Ты как новогодняя ёлка, — сказал Бруно. — Весь в игрушках.

— Мои игрушки убивают, — парировал Пьер. — А твои — просто тяжёлые.

Они вышли во двор. Гуннар и Михель уже ждали — молчаливые, угрюмые, с лицами, изрезанными шрамами. Старый Волк сидел на коне, курил трубку, щурился на солнце.

— Время, — сказал он. — Едем.

Гнилой лес

Гнилым его называли неспроста.

Болота, туманы, гниющие стволы деревьев, которые стоят веками, но не гниют до конца — только покрываются мхом и склизкой плесенью. Воздух здесь был тяжёлым, влажным, пахло разложением и чем-то кислым. Дорога — узкая, петляющая между корнями, то и дело ныряла в лужи, где вода стояла по колено.

— Место для засады — лучше не придумаешь, — заметил Гуннар, оглядываясь.

— Заткнись, — ответил Михель. — Накаркаешь.

— Я не каркаю. Я констатирую факт.

Бруно ехал молча. Его рука лежала на рукояти меча — не сжимала, просто лежала. Готовая в любой момент сжаться, выхватить, ударить.

Пьер крутил головой, как заведённый.

— Я ненавижу это место, — сказал он. — Здесь даже птицы не поют.

— Птицы поют там, где нет людей, — ответил Старый Волк. — А здесь люди есть.

— И где они? — спросил Бруно.

Старый Волк указал трубкой вперёд.

Там, за поворотом, в грязи лежала опрокинутая телега. Рядом — тело. Одно. Мужчина в дорожном плаще, лицом вниз.

— Купец, — сказал Старый Волк, спешиваясь. — Или один из его людей.

Подошли ближе.

Тело было ещё тёплым. Убит ударом в спину — ножом, между рёбер. Профессионально. Чисто. Кровь почти не вытекла — сразу дошёл до сердца.

— Час назад, — определил Михель. — Не больше.

— Значит, убийцы ещё здесь, — Старый Волк выхватил меч. — В круг, мальчики. Пришло время работать.

Бой

Они вышли из леса как призраки.

Пятеро. В грязных плащах, с топорами, мечами и арбалетами. Лица скрыты капюшонами — видны только глаза, злые, голодные, цепкие.

— Деньги на бочку, — сказал передний, с акцентом северянина. — И телегу не тронем. Остальное — ваше.

— Что, прости? — переспросил Старый Волк, делая вид, что не расслышал.

— Деньги, говорю, на бочку. Жизнь сохраните.

Старый Волк сплюнул на землю.

— Слышь, щенок. Я наёмником стал, когда тебя ещё в планах не было. У меня за спиной три войны, два десятка заказов и полсотни трупов. И ты предлагаешь мне купить жизнь?

Первый разбойник напрягся.

— Ты сам напросился, старик.

Он махнул рукой — и двое с арбалетами вскинули оружие.

Пьер метнул нож быстрее, чем Бруно успел моргнуть.

Лезвие вошло в горло первому арбалетчику — тот выронил оружие, схватился за шею, рухнул на колени. Второй выстрелил — арбалетный болт просвистел в волосах Бруно, вонзился в дерево за его спиной.

— В атаку! — заорал Гуннар, бросаясь вперёд.

Михель — за ним.

Бруно остался на месте. Он ждал.

Семь лет тренировок, семь лет спаррингов, семь лет терпения — всё это должно было вылиться во что-то одно. В один момент. В один удар.

Разбойник с топором бросился на него первым. Здоровенный, косой сажень в плечах, оскал — как у волка.

— Сдохни, сука!

Топор описал дугу — широкую, мощную, смертельную. Бруно ушёл вниз. Лезвие просвистело над головой — срезало несколько волос. Бруно выхватил меч, ударил снизу вверх.

В пах.

Нечестно. Грязно. Эффективно.

Разбойник заорал, согнулся. Бруно добил его ударом по голове — плашмя, но достаточно сильно, чтобы тот потерял сознание и рухнул в грязь.

— Живой? — крикнул Пьер, уворачиваясь от удара мечом.

— Пока да, — ответил Бруно, поворачиваясь к следующему.

Тот здоровый детина. С мечом в каждой руке. Двигается быстро — неожиданно для таких размеров.

— Ну давай, бычок, — оскалился он. — Пободаемся.

Бруно не ответил. Он шагнул вперёд — не уклоняясь, не защищаясь. Просто пошёл на него. Как отец когда-то. Как учил Старый Волк: «Иногда лучшая защита — это нападение. Просто иди вперёд и руби. Не думай. Думать будешь потом, когда вытрешь кровь с лица».

Первый удар — разбойник принял на левый меч. Второй — на правый. Третий — пропустил. Клинок Бруно вошёл ему в правое плечо, разрезал мышцы, задел кость.

— А-а-а-а! — заорал разбойник, выронил оружие, отшатнулся.

Бруно шагнул за ним. Ударил снова. В живот. На этот раз — не плашмя. Настоящий удар, боевой.

Лезвие вошло глубоко. Разбойник замер, посмотрел вниз, на торчащую из живота сталь. Кровь хлынула на руки Бруно — тёплая, горячая, липкая.

— Ты... — прошептал разбойник. — Ты... убил... меня...

Он рухнул на колени, потом на бок, забился в конвульсиях. Бруно выдернул меч — вытащил с трудом, лезвие застряло между рёбер.

— Да, — сказал Бруно. — Убил.

И пошёл дальше.

Всё кончилось через несколько минут.

Гуннар и Михель прикончили троих — тех, кто пытался бежать. Пьер добил двоих, которых подстрелил с разбега. Старый Волк стоял в стороне, не сделав ни одного удара — только наблюдал. Курил трубку.

— Четверо твоих, — сказал он Бруно, когда дым рассеялся. — Один — добит, двое — в тяжелом состоянии, один — насмерть.

— Насмерть — это который с животом? — уточнил Бруно.

— Да. Хороший удар. Чистый.

— Он был дурак. Не закрылся.

— Теперь будет закрываться, — Старый Волк усмехнулся. — На том свете.

Он подошёл к телу, осмотрел рану. Кивнул.

— Твоё первое убийство, Бруно. Поздравляю.

— Я не... — Бруно запнулся. — Я уже убивал. Разбойников. На дороге.

— То были разбойники. А это — человек, — Старый Волк посмотрел ему в глаза. — Чувствуешь разницу?

Бруно промолчал.

Он чувствовал.

Руки дрожали. Не от холода — от чего-то другого. От внутри. От того, что он сделал. От того, что человек, который ещё минуту назад дышал, смотрел, боялся — теперь лежит в грязи, и из его живота торчит разорванная кишка, и глаза открыты, и в них — ужас.

— Ты как? — спросил Пьер, подходя.

— Нормально, — сказал Бруно.

— Ты дрожишь.

— Холодно.

Пьер посмотрел на него. Ничего не сказал. Просто снял с себя плащ и накинул Бруно на плечи. Молча.

— Спасибо, — сказал Бруно.

— Не за что, — ответил Пьер.

Ночь

Купца нашли живого — он спрятался в дупле старого дуба, когда напали разбойники. Рыдал, благодарил, обещал золото. Бруно не слушал. Он сел в стороне, прислонился к дереву, закрыл глаза.

Ему снилась мать.

Та же ночь. Тот же погреб. Те же звуки сверху — влажные, частые, живые. И хруст.

Но в этом сне мать не погибала.

Она стояла на пороге их дома — целая, живая, с хлебом в руках. Улыбалась.

— Бруно, — звала она. — Иди есть.

Он шёл к ней. Шёл, но не мог дойти. Расстояние не сокращалось. Мать отдалялась, таяла, как утренний туман.

— Мама! — закричал он. — Не уходи!

Она улыбнулась в последний раз.

— Прости, сынок. Я уже ушла.

И растаяла.

Бруно проснулся в холодном поту.

Седая предрассветная мгла висела над лагерем. Костёр почти погас — одни угли, красные, пульсирующие. Рядом сидел Пьер.

— Ты кричал во сне, — сказал он тихо.

— Знаю.

— Мать?

— Мать.

Пьер помолчал. Потом положил руку Бруно на плечо. Молча. Не спрашивал, не утешал — просто был рядом.

Бруно не отстранился. Не ударил. Не сказал «отойди». Он просто сидел, чувствуя тепло его ладони через куртку, и смотрел на угли.

— Бывает, — сказал Пьер. — Я тоже не сплю.

— Что тебе снится? — спросил Бруно.

— Мать. Отец. Дом. Как всё было до того, как сгорело.

Бруно кивнул.

Они сидели так до рассвета — два бывших щенка, два брата по крови, два человека, у которых не осталось ничего, кроме прошлого и клятв.

— Пьер, — сказал Бруно, когда небо начало розоветь.

— А?

— Спасибо.

— За что?

Бруно посмотрел на него. На рыжие волосы, на веснушки, на улыбку, которая не сходила с лица, даже когда было больно.

— За то, что ты есть, — сказал он.

Пьер улыбнулся.

— Иди ты, бык. Разнежился.

Он толкнул Бруно в плечо, встал, потянулся.

— Пошли завтракать. Купец обещал горячий завтрак.

— Пошли, — сказал Бруно.

Он встал, оглянулся на место, где спал. Мокрая от пота трава. Глубокая яма в земле — он сжимал её кулаками во сне.

— Прощай, мама, — прошептал он.

И пошёл за Пьером.

Часть 4. Ночной кошмар

Осень. Год 1138 от Рождества Христова. Лагерь у Гнилого леса.

Тьма пришла не одна.

Она приползла из леса, как старая, злая собака, у которой выбили все зубы, но когти остались. Села на грудь Бруно, вдавила его в землю, прошептала в ухо: «Спи. Я здесь. Я всегда здесь».

И он уснул — не добровольно, не спокойно, а так, как падает в колодец: головой вниз, в темноту, в холодную воду, которая смыкается над головой и не пускает наверх.

Погреб

Доски. Толстые, дубовые, пахнущие сыростью и гнилью. Он смотрит на них снизу вверх — и откуда-то знает, что это потолок. Потолок, за которым небо. Потолок, за которым жизнь.

Он — в погребе.

Ему двенадцать.

Руки маленькие, ноги тонкие, на лице — ещё нет шрамов. И мать рядом.

— Тихо, — шепчет она. Её голос — как тёплое молоко, как печь в морозный день. — Не смотри. Закрой глаза.

Но он не закрывает. Он смотрит. Всегда смотрит. Даже когда знает, что увидит — он не может отвернуться.

Сверху — шаги. Тяжёлые сапоги, звенящие шпоры. Два голоса. Один — знакомый, масляный, вкрадчивый. Командир.

— В доме баба. И парень.

— Парня завалить?

— Нахуй. Канцлер сказал — деревню сжечь дотла. Ни одного живого. Значит, никто не выйдет.

— А если в подполе?

— Подпалим — выскочат как миленькие.

Бруно чувствует, как мать напрягается. Её сердце — вот оно, под его щекой — начинает биться чаще. Не от страха. От решения.

— Слышь, командир, — другой голос, молодой, наглый. — А баба...

— Моя. Я первый.

— Э, командир, нечестно, я его меч взял себе. Я имею право.

— По очереди, суки, не ссать. Всем хватит.

Мать отодвигает его к стене. Встаёт.

— Нет, — говорит Бруно. Своим голосом — не детским, взрослым, но она не слышит. Она уже не здесь. — Мама, нет.

Она берёт топор. Тот самый, хозяйственный. Маленький. С деревянной рукояткой.

— Мама, пожалуйста.

Она смотрит на него. Её глаза — зелёные, как весенняя трава. В них — любовь, прощание и сталь. Такая же, как у отца.

— Люблю тебя, — говорит мать. Её губы шевелятся, но звука нет. Только тени слов, которые он дорисовывает сам.

Люк открывается. Свет огня — багровый, живой, злой.

Она вылезает.

Там

— Ёбаный в рот, баба с топором!

— Держи её!

— Сучка, царапается!

Удар. Топор падает на землю.

— Вяжи! Руки вяжи! Ноги вяжи!

— Ах ты тварь...

— Не бей, не бей, потом испортишь! Я первый!

Бруно смотрит в щель между досками. Он не хочет. Не должен. Но глаза не закрываются. Они никогда не закрываются.

Они валят её на землю. Она брыкается, кусается, царапается — но их четверо. Она одна. Её руки связывают. Её ноги раздвигают.

Рубаха трещит по швам.

— А ничего такая. Упругая, — первый голос — командир — говорит это так равнодушно, будто оценивает лошадь на ярмарке. — Держите её крепче. Люблю, когда дрыгается.

— Она смотрит, — замечает кто-то. — Сука смотрит.

— Пусть смотрит, — усмехается командир. — Запомнит на всю жизнь.

Он расстёгивает штаны. Бруно видит — слишком хорошо, каждую деталь, каждую складку кожи, каждый волосок. Видит, как командир опускается на колени. Как входит в мать.

Она не кричит.

Не стонет.

Не шепчет.

Она молчит.

И смотрит на люк. На Бруно.

— Не смотри, — говорит её взгляд. — Не смотри, сынок.

Но он смотрит. Всегда смотрит.

Командир кончает быстро. Отходит.

— Теперь вы.

Второй. Третий. Четвёртый.

Пятый. Шестой. Сколько их? Бруно сбивается со счёта. Ему кажется, что это длится вечность.

Мать молчит.

Только когда её переворачивают на живот — лицом в грязь — она издаёт звук. Тихо. Один всхлип. И всё.

— Слышь, командир, она плачет!

— Я не слышу, — говорит командир. — Пусть плачет громче.

Он бьёт её по лицу. Раз. Два. Три. Кровь летит на доски погреба. Бруно чувствует капли — тёплые, солёные.

— Мама, — шепчет он. — Мама, прости.

Она не отвечает.

Командир ждёт, пока все закончат. Потом подходит сам.

— Красивая, — говорит он, разглядывая её тело. Оно всё в синяках, в крови, в грязи. — Жалко.

Мать поднимает голову. Смотрит на него одним глазом — второй заплыл от удара, не открывается.

— Ты умрёшь, — говорит она. Тихо, спокойно, как если бы говорила о погоде. — Мой сын убьёт тебя.

Командир смеётся.

— Твой сын сосёт палец под землёй. А ты будешь сосать...

Он расстёгивает штаны снова. Показывает ей. Но не лезет.

Он достаёт нож.

Длинный. Кривой. Со следами ржавчины — и крови.

— Канцлер любит, когда с отчётом, — говорит он. — На память.

Лезвие входит в шею сзади.

Хруст.

Короткий. Сухой. Как ломают сучок.

Голова матери отделяется от тела. Покатилась по земле — в грязь, в кровь, в ту самую лужу, где минуту назад лежало её тело.

Глаза открыты.

Зелёные.

Смотрят на Бруно.

— Мама! — кричит он. — Мама, нет!

Пробуждение

— Мама!

Бруно сел на постели, как подброшенный пружиной. Сердце колотилось в горле, в ушах, в висках — так, что мир поплыл. В глазах темно. Только красные круги — отголоски огня, который давно погас.

Руки дрожали. Всё тело дрожало. Пот смешался со слезами — когда он успел заплакать? Он не чувствовал. Щёки мокрые, губы солёные, в горле застрял крик, который не вырвался наружу, только прорвался сквозь зубы хриплым, звериным выдохом.

— Тсс-тсс-тсс, — раздался голос рядом. Тёплый, живой, с рыжими нотками. — Тихо, бык. Тихо. Это я. Пьер.

Пьер сидел на корточках рядом с его лежаком. В одной рубахе, босиком, волосы растрёпаны — вскочил, наверное, с первого звука. В глазах — тревога, но не жалость. Ни в коем случае не жалость. Бруно ненавидел жалость.

— Ты кричал, — сказал Пьер. — Громко. Я с другого конца лагеря услышал.

— Знаю, — голос Бруно сел, прозвучал как карканье вороны. Он откашлялся, сплюнул в сторону. Во рту было горько. — Извини.

— Не извиняйся, — Пьер сел рядом, на траву, обхватил колени руками. — Бывает.

Бруно смотрел на свои руки.

Они всё ещё дрожали.

Руки, которые держали меч. Которые убивали. Которые сегодня вонзили сталь в живое тело, и оно захрипело, и кровь потекла по пальцам — тёплая, густая, пахнущая железом.

— Ты как? — спросил Пьер.

— Сказал же — нормально.

— Ты дрожишь.

— Холодно.

— На дворе август, — Пьер усмехнулся. — И ты в кожаном доспехе.

Бруно промолчал.

Пьер помолчал тоже. Потом снял с себя одеяло — шерстяное, грубое, с дыркой на углу — и накинул Бруно на плечи.

— Держи. Согреешься.

— Ты сам замёрзнешь.

— Я рыжий, — Пьер ткнул пальцем в свою шевелюру. — Рыжие не мёрзнут. У нас кровь горячая.

Бруно не засмеялся, но уголок его губ дрогнул. Едва заметно.

Они сидели так несколько минут. Молча. Костер почти погас — угли пульсировали красным, как сердце умирающего зверя. Где-то в лесу ухала сова. Пахло дымом, сырой землёй и — почему-то — яблоками. Может, у кого-то из наёмников был запас.

— Расскажешь? — спросил Пьер.

— О чём?

— О сне. Ты кричал «мама». Я слышал.

Бруно сжал зубы.

— Обычный сон. Один и тот же каждую ночь.

— Семь лет?

— Семь лет.

— И тебе не надоело? — голос Пьера звучал не насмешливо — устало. — Мне мои сны надоели. Я теперь сплю по два часа в сутки. Потом просыпаюсь и боюсь снова заснуть.

Бруно повернулся к нему. Посмотрел в глаза — под слоем вечной улыбки, под веснушками и дурацкими шутками скрывалась та же пустота, что и у него. Та же дыра, которую не залатать ни деньгами, ни славой, ни кровью врагов.

— Что тебе снится? — спросил Бруно.

— Мать, — Пьер пожал плечами. — Как её уводят. Как она оглядывается на меня. Кричит. Я бегу за ней, но ноги не двигаются. Как в смоле. А она тает. Как дым.

— Она жива?

— Не знаю. Может быть. Может, нет. — Пьер посмотрел на небо. Звёзды горели ярко — тысячи маленьких глаз, которые смотрят на людей и молчат. — Мне иногда кажется, что я ищу не её. А то, что от неё осталось. Память. Лицо. Голос. Я уже начинаю забывать, как она пахла.

Бруно молчал. Он не забыл. Запах матери — хлеб и чеснок — преследовал его везде. В каждую таверну, в каждый лес, в каждый бой он приходил с этим запахом. Он чувствовал его, когда ел, когда спал, когда убивал.

— Слушай, бык, — Пьер вдруг повернулся к нему. — А ты веришь, что они нас видят? Ну, те, кто на небе. Кто умер.

— Не знаю, — честно ответил Бруно. — Мать верила в бога. Отец — нет. Мать говорила, что отец попадёт в ад. Отец смеялся и говорил: «Главное, чтобы там было тепло».

Пьер хихикнул — коротко, нервно.

— Хороший у тебя отец был.

— Был, — кивнул Бруно. — Хороший.

— Мой тоже был хороший, — сказал Пьер. — Пока не сгорел.

Они помолчали.

— Пьер, — позвал Бруно.

— А?

— Спасибо.

— За что на этот раз?

— За то, что сидишь здесь. За одеяло. За то, что не спишь.

Пьер уставился на него с притворным ужасом.

— Бык, ты раскис. Бык, ты стал мягкотелым. Бык, тебя подменили.

— Заткнись, — сказал Бруно.

Но улыбнулся.

По-настоящему. Широко. Как не улыбался уже несколько дней.

Пьер улыбнулся в ответ.

— Пошли спать, — сказал он. — Завтра снова в бой.

— Пошли.

Они улеглись рядом — плечо к плечу, спинами к костру. Бруно закрыл глаза.

Сон не пришёл сразу. Он лежал, слушал, как дышит Пьер — ровно, спокойно. Как сверчки поют за лагерем. Как ветер шевелит листву.

Мать он видел краем глаза — она стояла на опушке леса, в белом платье, с распущенными волосами. Смотрела на него. Улыбалась.

Бруно не позвал её.

Не заплакал.

Просто посмотрел в ответ.

— Я сделаю это, мама, — прошептал он. — Клянусь.

Она кивнула.

И растаяла.

Часть 5. Прозвище «Бык»

Осень. Год 1138 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Прозвище не выбирают. Оно прилипает само — как грязь к сапогам в дождливый день. Отмыть нельзя, соскрести невозможно. Оно становится частью тебя. Твоим вторым именем. Твоим клеймом. Твоей судьбой.

Бруно не назвали Быком за один бой или за один поступок. Его назвали Быком за упрямство. За то, что он не сдавался там, где другие падали. За то, что его нельзя было остановить — ни ударом, ни болью, ни страхом. За то, что он шёл вперёд, опустив голову, и сносил всё на своём пути.

Имя пришло из таверны.

Таверна «Хромой пёс»

Это случилось через три дня после того, как отряд вернулся из Гнилого леса.

Они сидели в таверне — Бруно, Пьер, Гуннар, Михель и ещё несколько наёмников из гильдии. Отмечали заказ. Пили кислое вино, ели жареную свинину, хлебали похлёбку из чечевицы. Кто-то орал песни, кто-то тискал толстых девок, кто-то спал лицом в соломе.

Бруно сидел в углу, прислонившись спиной к стене. Как всегда. Меч — на столе, рука — на мече. Глаза — на дверях.

— Ты когда-нибудь расслабляешься? — спросил Пьер, пододвигая ему кружку с элем.

— Расслабляться буду на том свете, — ответил Бруно.

— На том свете уже не надо. Там все расслабленные.

— Значит, отдохну от тебя.

— Обижаешь, бык, — Пьер притворно надул губы.

В этот момент в таверну вошли трое. Наёмники из отряда «Чёрные псы» — Бруно узнал их по плащам, по нашивкам, по той особой походке, которая бывает у людей, которые убивают за деньги и не моргнут глазом. Двое здоровенных, бугаи, один — тощий, с козлиной бородкой и масляным взглядом.

— Свободно? — спросил тощий, указывая на стол рядом с Бруно.

— Занято, — ответил Бруно, не поднимая глаз.

— Я не вижу, чтобы кто-то сидел.

— А ты плохо смотришь.

Тощий прищурился. Посмотрел на Бруно — на шрам через лицо, на пустую глазницу, на руки, покрытые старыми рубцами. Потом на Пьера — рыжего, улыбающегося, с ножами за поясом. Потом на остальных.

— Слышь, парень, — сказал он. — Ты кто такой, чтобы мне указывать?

— Я тот, кто убьёт тебя, если ты не отойдёшь, — Бруно поднял глаза. Чёрные, холодные, без единой эмоции.

Тощий хотел ответить — но его друг, здоровенный детина с выбитым зубом, положил руку ему на плечо.

— Не связывайся, Рыжий. Это тот самый молчаливый урод из «Костяных копий». Говорят, он на прошлой неделе четверых положил.

— Четверых? — Рыжий (прозвище, не цвет волос — у него были чёрные, как уголь) присвистнул. — За раз?

— За раз. Слышал, его даже Быком прозвали.

— Быком? — Рыжий хмыкнул, оглядывая Бруно с ног до головы. — Ну, бык так бык. Быки тупые, но сильные. Как раз для «Костяных копий».

— А вот это ты зря, — сказал Пьер, вставая. — Мой друг не тупой. Просто неразговорчивый. Есть разница.

— Сядь, щенок, — бросил Рыжий. — Не лезь, куда не просят.

— Не люблю, когда про моего друга плохо говорят, — Пьер улыбнулся своей самой дурацкой улыбкой. — У меня ножи чешутся.

— Пьер, — сказал Бруно.

— Что?

— Сядь.

Пьер сел. Но нож из-за пояса достал — положил на стол. На всякий случай.

Рыжий хмыкнул ещё раз и отошёл к другому столу.

Бруно допил эль, поднялся.

— Пойду прогуляюсь.

— Один? — спросил Пьер.

— Один.

Он вышел на улицу. Ночь. Холодно. Звёзды. Грязь под ногами. Ветер с моря — сырой, пронизывающий.

Он стоял под фонарём — единственным на всей улице, с которых свисала коптящая плошка с маслом — и смотрел на свои руки.

Руки убийцы.

Руки, которые сегодня утром чистили меч от крови.

Руки, которыми он держал мать, когда ему было пять — держал, не отпускал, но всё равно не удержал.

— Бык, — сказал он вслух, пробуя прозвище на вкус. — Бык. Ебаный бык.

Звучало грубо. Сильно. Тяжело.

Как удар копытом.

— Тебе не нравится? — раздался голос за спиной.

Бруно обернулся. Старый Волк стоял в дверях таверны, закутанный в чёрный плащ, с трубкой в зубах.

— Не знаю, — ответил Бруно. — Привыкну.

— Привыкнешь, — кивнул Старый Волк. — У нас у всех есть прозвища. У меня — Волк. У Пьера — Рыжий (старая поганка его обозвала, прижилось). У Гуннара — Молот. У Михеля — Одноглазый (хотя он уже привык, что он одноглазый, обижается только когда называют «кривой»). А ты — Бык. За упрямство. И за силу.

— Я не упрямый, — сказал Бруно.

Старый Волк рассмеялся — хрипло, по-стариковски.

— Ты самый упрямый человек, которого я знаю, парень. Когда тебе ломали рёбра — ты вставал. Когда тебе выбили зуб — ты улыбался. Когда тебя хотели убить — ты убивал первым. Это не сила. Это характер. А характер — это бык. Бык не сдаётся.

Бруно промолчал.

— Ты знаешь, как быки умирают? — спросил Старый Волк.

— На арене? От руки тореадора?

— Нет, — старик покачал головой. — Быки умирают на бойне. Их забивают молотом между глаз. Ты когда-нибудь видел, как забивают быка? Не в цирке — на скотобойне?

Бруно отрицательно мотнул головой.

— Его заводят в узкий коридор. Там ему не развернуться. Не убежать. И бьют кувалдой в лоб. Раз — и всё. Бык падает. Но иногда — редко, но бывает — бык выживает. Он встаёт с разбитым черепом, с кровью на глазах — и идёт вперёд. На того, кто его ударил. И убивает его. А потом падает и умирает.

Старый Волк посмотрел Бруно прямо в глаза.

— Ты такой бык, парень. Тебя ударили — ты встал. Тебя ударили ещё раз — ты всё равно встал. Тебе разбили голову — ты пошёл на них. И ты убьёшь их. Всех. А потом упадёшь.

— Я не упаду, — сказал Бруно.

— Упадёшь, — твёрдо ответил Старый Волк. — Все падают. Вопрос не в том, упадёшь ты или нет. Вопрос в том, сколько ты утащишь с собой.

Он погасил трубку о каблук сапога, развернулся и ушёл в таверну.

Бруно остался один.

Смотрел на звёзды.

Думал.

Прозвище прижилось

Через неделю Быком его называли уже все.

— Бык, помоги меч поднять!

— Бык, отойди в сторону — заслоняешь солнце!

— Бык, слышал, ты вчера Мясника положил на лопатки? Молодец, бык!

Бруно отзывался на прозвище спокойно, без лишних эмоций. Оно стало маской — такой же, как шрам через лицо, как пустой глаз, как чёрный плащ гильдии. Маской, за которой можно спрятаться от вопросов: «Кто ты? Откуда? Почему ты такой?»

«Я Бык. А остальное не важно».

Пьер прозвище одобрил.

— Бык — это круто, — сказал он как-то, тренируясь на плацу. — Быков боятся. Быки таранят ворота. Быки не спрашивают разрешения. В отличие от, скажем, Козла. Или Барана.

— А ты кто? — спросил Бруно.

— Я — Рыжий, — ответил Пьер с гордостью. — Рыжих все недооценивают. А потом получают ножом в глаз. Хорошая стратегия.

— Ты не в глаз, — заметил Бруно. — Ты в горло метишь.

— В глаз тоже могу. Хочешь, покажу?

— Не хочу. И так знаю.

Пьер улыбнулся своей вечной улыбкой и метнул нож в соломенное чучело. Точно в голову. Глаза условного противника.

— Видишь? А ты говорил — таланта нет.

— Я никогда не говорил, что у тебя нет таланта.

— Ты вообще мало говоришь. Ходишь, молчишь, убиваешь, спишь, ешь. И всё.

— Чего ещё надо?

Пьер задумался.

— Может, выпить? Расслабиться? Найти девку?

— Девки отвлекают, — сказал Бруно.

— От чего? От мести?

— Да.

Пьер вздохнул.

— Ты, бык, слишком серьёзный. Серьёзные люди живут мало. Они надрываются, не отдыхают, сгорают изнутри. А потом их хоронят, и на поминках все говорят: «Какой был хороший человек. Жалко, что мало прожил». И через неделю забывают.

— Меня не забудут, — сказал Бруно.

— Это почему?

— Потому что я убью столько, что меня будут помнить поколения.

Пьер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В котором не было шуток.

— Знаешь, бык, — сказал он. — Иногда мне кажется, что ты не человек. А машина. Завели — и поехала. И ничто её не остановит.

— Я человек, — сказал Бруно. — Просто сгоревший.

Он встал, взял меч и пошёл на плац — тренироваться до седьмого пота, до кровавых мозолей, до боли в суставах.

Пьер смотрел ему вслед.

— Сгоревший, — повторил он. — А я — обугленный. Может, мы одной породы?

Ответа не было.

Как это было на самом деле

Прозвище он получил не в таверне и не после разговора со Старым Волком. Это была красивая легенда, которую рассказывали в гильдии новичкам.

На самом деле всё произошло на тренировке.

Бруно поставили в пару с Мясником — здоровенным бугаем, который был сильнее его на две головы и тяжелее раза в полтора. Мясник тренировал новичков — учил их выдерживать удар, не падать, не закрываться.

В тот день Мясник перестарался.

Он бил Бруно раз за разом. Деревянным мечом, но силы вкладывал — боевой. Удары оставляли синяки, ссадины, трещины — один раз Бруно услышал, как хрустнуло ребро.

— Падай, — сказал Мясник. — Сдавайся. И прекратим.

Бруно не падал.

Он стоял. Кровь текла из разбитой брови, заливала глаз, смешивалась с потом. Нога подкашивалась — удар по колену, Мясник попал точно. Но Бруно не падал.

— Ты упрямый, как... — Мясник запыхался, вытирал лоб. — ...как бык!

Бруно шагнул вперёд.

Ударил. Мясник не ожидал — пропустил. Деревянный меч Бруно врезался ему в челюсть, разбил губу, выбил зуб.

— Сука! — заорал Мясник, схватившись за лицо. — Ты мне зуб сломал!

— Ты мне ребро, — ответил Бруно. — Квиты.

Он развернулся и пошёл в лазарет. Пьер — за ним.

— Ёбаный бык, — прошептал кто-то из толпы учеников.

— Бык, — повторил другой.

— Бык, блядь, настоящий бык.

Имя прилипло. Навсегда.

Часть 6. Немая сцена

Осень. Год 1138 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Он сидел на нарах в казарме, смотрел на свои руки и не узнавал их.

Руки были чужими. Грязными. Красными. Кровь въелась под ногти, запеклась в трещинах кожи, забилась в шрамы, которых раньше не было. Или были? Он не помнил. Всё смешалось — старые раны с новыми, своя кровь с чужой.

Бой закончился три часа назад. Бруно убил того разбойника. Того, который не закрылся. Того, у которого из живота полезли кишки, а глаза стали круглыми, как у рыбы на берегу.

«Ты... убил... меня...»

Да. Убил. Что тут ещё скажешь.

Бруно сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на ладони. Ладони убийцы. Ладони, которые когда-то держали мать за руку.

— Интересно, — сказал он вслух. Ни к кому. Просто чтобы услышать свой голос. — Интересно, она смотрит сейчас на меня.

Мать — там, на небесах? Или в аду? Или просто в земле, в чёрной, холодной земле Тулеара, без головы, без имени, без молитвы.

Он не похоронил её.

Не поставил креста.

Не сказал «Отче наш».

Он просто ушёл. Убежал. Спасал свою шкуру.

— Трус, — прошептал он. — Ты — трус.

Кулаки сжались. Кровь выступила на ладонях — ногти впились в кожу, разодрали старые раны. Боль была короткой, знакомой, почти приятной. Она напоминала: «Ты жив. Ты ещё жив. Пока можешь чувствовать — ты жив».

Пьер

Пьер вошёл в казарму тихо — без обычного грохота, без дурацких шуток, без своей вечной улыбки до ушей. Он остановился в дверях, посмотрел на Бруно.

— Занято? — спросил он.

— Нет, — ответил Бруно, не поднимая головы.

— Я думал, ты в лазарете.

— Я уже вышел.

— С рёбрами? — Пьер подошёл ближе. — Мясник сказал, он тебе ребро сломал.

— Трещина, — небрежно бросил Бруно. — Через неделю заживёт.

— А может, через две?

— Может. Какая разница.

Пьер сел рядом — на те же нары, в двух шагах от Бруно, но не вплотную. Чувствовал дистанцию. Знал: Бык не любит, когда подходят слишком близко.

Они молчали. Долго. Слышно было, как за окном ветер шевелит листву, как в коридоре кто-то ругается матом, как далеко, в оружейной, звенят мечи — ночной дозор тренируется.

Пьер не смотрел на Бруно. Смотрел в стену. Ждал.

Бруно смотрел на свои руки.

Кровь засохла. Потемнела. Стала бурой — цвета старой меди.

— Знаешь, что я сейчас чувствую? — спросил Бруно.

— Что? — Пьер повернул голову.

— Ничего, — Бруно поднял руки, повернул их, разглядывая. — Пустоту. Как будто внутри меня вырезали кусок. Не сердце — что-то другое. Что-то, что раньше было тёплым. А теперь — нет.

Пьер кивнул.

— Это нормально, — сказал он. — Старый Волк говорил: первое убийство всегда самое тяжёлое. Потом привыкаешь.

— Я не хочу привыкать, — Бруно сжал кулаки, разжал. Посмотрел на ладони — белые следы от ногтей. — Я хочу чувствовать. Чтобы помнить. Чтобы не стать как они.

— Как кто?

— Как те, кто убил мою мать, — Бруно поднял глаза. Чёрные, холодные, но в глубине — боль. Такая старая, что стала частью его лица, его голоса, его дыхания. — Они не чувствовали. Они делали это с улыбкой. Им было всё равно. А если я стану таким же — то чем я лучше их?

Пьер хотел ответить — но не нашёл слов.

Вместо этого он молча снял с пояса флягу, открутил крышку, протянул Бруно.

— Выпей, — сказал он.

— Что это?

— Кислое вино. Украл у Гуннара, пока он спал. Он пьяный в стельку, не заметит.

Бруно взял флягу, сделал глоток. Вино оказалось кислым, почти уксусным, с горьким привкусом дыма.

— Дерьмо, — сказал он.

— Дерьмо, — согласился Пьер. — Но пьянит.

Они снова замолчали.

Немая сцена

Прошло ещё несколько минут.

Бруно всё смотрел на руки. Всё водил пальцами по ладоням, ощупывая шрамы, мозоли, трещины. Он заметил то, чего раньше не видел: на правой руке, между большим и указательным пальцем, появилась новая ранка. Не от меча — от чужого зуба. Разбойник, когда Бруно зажимал ему рот, успел укусить. Укусил — и умер.

— Он был чей-то отцом, — сказал Бруно. Голос был пустым, отстранённым. — У него, наверное, были дети. Бабы. Дом. А я пришёл и всё это забрал.

— Он хотел убить тебя, — сказал Пьер.

— Откуда ты знаешь? Может, он просто защищался. Может, его заставили. Может, он не хотел.

— Бруно, — Пьер повернулся к нему всем телом. — Ты убил разбойника, который напал на твой отряд. Если бы ты не убил его — он убил бы тебя. Или Гуннара. Или меня. Или того купца, которого мы сопровождали. Это война. Война — это дерьмо. Но ты не можешь изменить правила. Ты можешь только выиграть или проиграть.

— Я знаю, — кивнул Бруно. — Я это всё знаю. Но руки... — он снова посмотрел на ладони. — ...они не отмываются.

Пьер понял.

Не словами — всем своим рыжим нутром, всей своей сгоревшей деревней, всей своей болью, которую он прятал под улыбками. Он понял.

И молча положил руку Бруно на плечо.

Не хлопнул. Не потряс. Не обнял.

Просто положил.

Тяжёлую, мозолистую, пахнущую железом и ножами руку — на плечо друга.

Бруно замер.

Семь лет он не плакал. Семь лет он сдерживал слёзы, комкал их внутри, пережигал в ярость, превращал в месть. Семь лет он никому не позволял прикасаться к себе — не потому что был гордым, а потому что боялся: если кто-то тронет — он развалится на куски.

Но сейчас — не развалился.

Потому что рука Пьера держала его.

Держала — не давала упасть.

— Спасибо, — сказал Бруно. Голос дрогнул. Всего один раз. Он прочистил горло, повторил твёрже: — Спасибо.

Пьер молчал. Убрал руку только через минуту — когда понял, что Бруно больше не рассыплется.

— Пошли жрать, — сказал он, вставая. — Я оголодал, пока тебя утешал.

— Я не... — начал Бруно.

— Утешал, утешал. Не ври сам себе, бык. Ты сейчас выглядел так, будто мир рухнул. А я тебя спас.

— Ты меня спас, — неожиданно для самого себя сказал Бруно. — Да. Спас.

Пьер уставился на него. От удивления приоткрыл рот, закрыл. Спросил:

— Ты это серьёзно?

— Серьёзно.

— Охуеть, — выдохнул Пьер. — Бык серьёзно говорит спасибо. Надо запечатлеть этот момент. Где хроникеры? Где архиепископ? Где мать моя родная?

— Пошли уже жрать, — Бруно встал, хлопнул Пьера по спине. Но не сильно. Почти по-дружески.

Они вышли из казармы. Шли по коридору — молча. Но молчание было другим. Не тяжёлым, не свинцовым — спокойным. Почти уютным.

Столовая

В столовой было шумно.

Гуннар уже проснулся и теперь орал на весь зал, требуя вернуть его флягу. Михель ржал, тыкая в него пальцем. Кто-то играл на лютне — тот самый печальный мотив, который Бруно слышал в первую ночь. Запах каши, хлеба и жареного лука щипал ноздри.

Бруно сел в углу — спиной к стене, лицом к дверям. Пьер — напротив.

— Ешь, — сказал Пьер, пододвигая ему миску каши. — Ты с утра ничего не жрал.

— Я вообще мало ем, — ответил Бруно.

— Я заметил. Будешь мало есть — будешь слабым. Будешь слабым — тебя убьют. А тебя нельзя убивать, ты должен отомстить.

Бруно взял ложку, зачерпнул кашу, отправил в рот.

— Слушай, бык, — сказал Пьер, жуя хлеб. — А ты не думал, что будет после? После того, как убьёшь графа и Гарольда? Чем займёшься?

Бруно замер. Ложка застыла на полпути ко рту.

— Не думал, — ответил он.

— А надо бы, — Пьер пожал плечами. — Месть — это хорошо. Но когда она кончится — останется пустота. И чем её заполнить — непонятно.

— Ты предлагаешь мне найти бабу и нарожать детей?

— Нет, — засмеялся Пьер. — Я предлагаю тебе сначала выжить. А потом уже думать о бабах и детях.

Бруно доел кашу. Поставил миску.

— Спасибо, — сказал он ещё раз.

— За что теперь?

— За то, что ты спросил. Никто меня не спрашивал, о чём я думаю. Старый Волк — даёт задания. Мясник — бьёт по морде. Остальные — сторонятся. А ты — спрашиваешь. И сидишь рядом. И руку кладешь на плечо.

Пьер сделал серьёзное лицо — насколько он вообще мог быть серьёзным.

— Мы — братья, бык, — сказал он. — По крови. По пеплу. По клятве. Ты мстишь за своих. Я ищу своих. У нас одна дорога. Просто идём в разные стороны.

Бруно протянул руку. Пьер пожал её.

— Крепко, — сказал он. — Жми крепко. Как мужчина.

Бруно сжал. Пьер скривился.

— Ёбаный бык, — прошептал он, потирая пальцы. — Руку мне сломал.

— Нормально, — Бруно почти улыбнулся. — Заживёт.

Вечер

Они вышли во двор.

Сумерки сгущались, звёзды зажигались одна за другой. Где-то за стеной гильдии играли дети — смеялись, кричали, гоняли мяч. Бруно не помнил, когда в последний раз слышал детский смех. В Тулеаре дети тоже смеялись. До того, как пришли «Чёрные псы».

— Красиво, — сказал Пьер, глядя на небо. — Звёзды. Интересно, есть ли там кто-то, кто смотрит на нас? Или мы одни.

— Мать говорила, что есть, — ответил Бруно. — Бог. Ангелы. Святые. Все смотрят.

— И что они чувствуют, когда видят, как люди убивают друг друга?

— Не знаю, — Бруно помолчал. — Наверное, ничего. Они уже видели это тысячи раз. Миллионы. Им не больно.

Пьер вздохнул.

— Грустно, — сказал он. — Если даже богам наср… плевать, то зачем всё это?

— Затем, — Бруно положил руку на рукоять меча. — Чтобы мы сами себе не надоели.

Они стояли молча, смотрели на звёзды, и думали каждый о своём.

Бруно — о матери. О том, как она пахла хлебом и чесноком. О том, как улыбалась. О том, как смотрела на него перед смертью. О том, что он никогда больше не увидит этих зелёных глаз.

Пьер — о своей матери. О том, жива ли она. О том, помнит ли она его. О том, найдёт ли он её когда-нибудь. Или так и будет всю жизнь искать призрака.

Ветер принёс запах дыма — откуда-то из города, где жгли костры.

— Скоро зима, — сказал Пьер.

— Скоро, — кивнул Бруно.

— А зимой мы пойдём на «Чёрных псов»?

— Спроси у Старого Волка.

— Он говорит, не готов.

— Значит, не готов.

Бруно повернулся к Пьеру. Посмотрел ему в глаза.

— Но скоро, — сказал он. — Я чувствую. Скоро.

Пьер кивнул.

В этот момент зажглась первая звезда — яркая, пульсирующая.

— Загадай желание, — сказал Пьер. — Говорят, падающие звёзды исполняют желания.

— А если звезда не падает?

— Тогда просто пожелай. Вдруг сработает?

Бруно закрыл глаза.

Я хочу отомстить, — подумал он. — Я хочу увидеть её глаза — Гарольда Шрама — перед тем, как убить. Я хочу, чтобы она знала, кто её убивает. Я хочу, чтобы она вспомнила Тулеар. Я хочу, чтобы она боялась.

Он открыл глаза.

Звезда не упала. Небо осталось прежним — чёрным, холодным, равнодушным.

— Не сработало, — сказал он.

— Может, ты неправильно загадал? — спросил Пьер.

— Я загадал правильно, — ответил Бруно. — Просто никто не слушает.

Он развернулся и пошёл в казарму.

Пьер — за ним.

ГЛАВА 4 — СТАРЫЙ ВОЛК

Часть 1. Возмужавший Бруно

Зима. Год 1139 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Год пролетел как один миг. Или как десять лет. Бруно не знал. Он перестал считать время там, где оно измеряется не днями, а количеством убитых врагов, заживших шрамов и бессонных ночей.

Он стоял на плацу гильдии «Костяные копья» босиком, в одних штанах, сжимая в правой руке учебный меч — деревянный, тяжёлый, из дуба, сбитый от тысяч ударов. Тело его изменилось до неузнаваемости. Плечи стали шире, чем у отца — шире, чем у Бернара, который в своё время славился медвежьей статью. Руки — жилистые, перевитые венами, покрытые шрамами, как старая карта битвами. Грудь — глубокая, с выступающими рёбрами, между которыми прятались узлы мышц.

Он был красив. Не мальчишечьей, гладкой красотой — жёсткой, опасной, как хорошо наточенный клинок. Лицо заострилось, скулы выступили резко, подбородок стал тяжёлым, волевым. Глаза — тёмно-карие, почти чёрные — смотрели из-под густых бровей с такой интенсивностью, что некоторые наёмники отводили взгляд, когда он на них глядел.

Левого глаза не было. Пустая глазница, прикрытая чёрной повязкой, и шрам через всю левую половину лица — от виска до подбородка — делали его похожим на языческого идола. Как он его потерял? Бруно не любил говорить об этом. Скажет, когда придёт время. Или не скажет никогда.

— Похорошел, бык, — сказал как-то Пьер, разглядывая его после боя. — Теперь ты не просто страшный — ты пугающий, блядь.

— Заткнись, рыжий, — ответил Бруно без злобы.

Тело

Бруно не был просто сильным. Он был монстром.

Не в том смысле, что мускулы перекачены как у циркового силача — нет. Его сила была другой. Функциональной. Живой. Он мог рубить мечом часами — и не уставать. Мог бежать десять миль в полном снаряжении — и не задыхаться. Мог поднять таран, который четверо мужиков не могли сдвинуть с места.

— Откуда в тебе это? — спросил его однажды Старый Волк. — В твоём отце была сила, но не такая. Ты — аномалия.

— Я просто тренируюсь, — ответил Бруно.

— Нет, — старик покачал головой. — Тренировки делают сильным. Но тебя сделало что-то другое. Злость? Ненависть? Или то, что ты каждый раз вкладываешь в удар всё, до последней капли?

— Я не знаю, — честно сказал Бруно. — Я просто делаю. Не думаю. Делаю.

— Бык, — усмехнулся Старый Волк. — Настоящий бык. Бык не думает, зачем он бодает стену. Он просто бодает. До тех пор, пока стены не рухнут.

Бруно считал, что он — стена. А враги — быки.

Но иногда он просыпался ночью, смотрел в потолок и слышал голос матери: «Ты — свет мой. Ты — радость моя. Ты — не бык. Ты — человек». И ему становилось страшно. Не за себя. За то, что он может потерять человеческое лицо. Превратиться в зверя окончательно. Бесповоротно.

Но утром он снова брал меч и шёл убивать.

Сравнение с отцом

Отец был сильным. Бруно знал это — помнил, как Бернар поднимал бревно, которое не могли сдвинуть двое взрослых мужиков. Помнил, как отец одним ударом ломал доску. Помнил, как он рубился у ворот — один против четверых — и не отступал.

Но Бруно перерос отца.

Он стоял перед старым дубом в лесу, на месте, где они когда-то тренировались — он и отец. Дерево давно засохло, стояло голым, мёртвым, но крепким.

Бруно ударил.

Меч вошёл в ствол на три дюйма. Он выдернул, ударил снова — в то же место. Рана углублялась. Третий удар — клинок пробил дерево насквозь, вышел с другой стороны.

— Ёбаный в рот, — сказал Пьер, который стоял рядом. — Ты только что дерево прошил. Насквозь. За три удара.

— Отец мог за два, — ответил Бруно, вытирая меч.

— Твой отец был чудовищем.

— Был, — кивнул Бруно. — Теперь чудовище — я.

Пьер не нашёлся, что ответить.

Внешность

Девки в тавернах крутили головами, когда Бруно проходил мимо. Не от страха — от интереса. Некоторые даже пытались заговорить с ним. Предлагали выпить. Танцевать. Пойти на сеновал.

Бруно отказывался. Всегда.

— Ты чего, евнух что ли? — спросила его однажды толстуха-трактирщица, у которой Бруно отказался от «особого угощения». — Или баб не любишь?

— Люблю, — ответил Бруно. — Мать любил. Жену буду любить. А чужих — не хочу.

— Странный ты, — покачала головой трактирщица.

— Я знаю. Мне уже говорили.

Пьер, услышав этот разговор, полчаса ржал.

— «Жену буду любить»! — передразнивал он. — Ты, бык, сначала найди ту, которая не побоится лечь с тобой в постель! С такой рожей — только в монастырь.

— Монахи не любят женщин, — заметил Бруно.

— Значит, в рыцари! Рыцари любят женщин. Или, по крайней мере, их домогаются.

Бруно не ответил. Но подумал: рыцари. Интересно, а он когда-нибудь сможет стать рыцарем? Или так и останется наёмником — грязным, кровавым, безродным псом, который убивает за деньги?

Он спросил у Старого Волка.

Старый Волк долго молчал. Потом сказал:

— Рыцари — это дворяне. А ты — бык. Быки пашут землю и умирают. Но иногда... — старик понизил голос. — ...иногда быки убивают королей.

Бруно запомнил это.

Прозвище

— Бык! — крикнул кто-то с другого конца плаца.

Бруно поднял голову.

Гуннар — здоровенный детина, которого все называли Молотом — махал ему рукой. На его плече болталась туша кабана, которого он приволок из леса.

— Помоги разделать! Один не справлюсь!

Бруно встал, пошёл.

— Бык! Рыжий! Идите оба!

Пьер сунул ножи в ножны, подбежал.

— Что, Молот, баран не поделился?

— Кабан, — поправил Гуннар. — Здоровенный, сука. Полтора центнера. В одиночку хер поднимешь.

— А со мной поднимешь? — спросил Бруно.

— С тобой — да. Ты же бык.

Бруно взвалил тушу на плечо. Оно показалось ему лёгким, как пуховая перина.

— Ёбанный в рот, — сказал Гуннар с уважением. — Ты даже не напрягся.

— А должен был? — Бруно повернулся к нему. — Это мясо. Не живой враг.

— Живой враг тяжелее?

— Нет, — Бруно усмехнулся. — Живой враг легче. Потому что я не тащу его — я его убиваю.

Отношения с Пьером

— Бык, — сказал Пьер, когда они сидели на крыше казармы (их любимое место). — А ты не боишься, что твоё прозвище станет твоим проклятием?

— В каком смысле?

— Ну, бык. Животное. Сильное, тупое. В конце концов его забивают. На мясо, на кожу, на рога. Ты не думал, что и тебя когда-нибудь...

— Забьют? — закончил Бруно. — Думал. Часто думаю.

— И как?

— Я не дамся, — Бруно посмотрел на звёзды. — Меня можно убить, но нельзя забить. Как быка. Я упрямый, но не тупой. И когда придёт мой час — я утащу с собой столько, что меня не забудут.

Пьер помолчал.

— Страшно с тобой, бык, — сказал он. — Но ещё страшнее — без тебя.

— Ты размяк, Рыжий, — Бруно толкнул его в плечо. — Скоро будешь стихи писать.

— Я уже пишу, — усмехнулся Пьер. — Всякую херню. Никому не показываю.

— Покажешь когда-нибудь?

— Когда убьёшь Гарольда Шрама. Я прочитаю их на твоей свадьбе.

Бруно не засмеялся, но улыбнулся. Краем рта. Почти незаметно.

Пьер заметил. Хлопнул его по спине.

— Оживаешь, бык. Хороший знак.

Часть 2. Мечта о рыцарстве

Зима. Год 1139 от Рождества Христова. Руан, гильдия «Костяные копья».

Он видел их однажды.

Рыцарей.

Не на картинке из псалтыря, которую мать показывала ему по вечерам, объясняя, что такое благородство и честь. Не в песнях бродячих менестрелей, которые врали про подвиги и прекрасных дам. Вживую. Настоящих.

Бруно было семнадцать. Гильдия «Костяные копья» получила заказ на охрану дороги от Руана до Кэр Лионена — королевской резиденции. Король Эдуард Второй, старый, больной, почти не встававший с постели, собирал войска для похода на север. Дороги были полны разбойников, дезертиров и просто отморозков, готовых зарезать за пару медяков.

Отряд Старого Волка сопровождал обоз с продовольствием. Бруно, Пьер, Гуннар, Михель и ещё десяток наёмников ехали по тракту, скучали, матерились, травили байки. Настроение было паршивое — дождь лил третьи сутки, дорогу развезло в кашу, и телеги то и дело вязли в грязи.

— Ёбаный лес, — бурчал Гуннар, вытирая лицо. — Ёбаная погода. Ёбаные разбойники, которых нет, но из-за которых мы тут мокнем.

— Не ной, — ответил Пьер. — Ноев Ной потопил.

— Кого?

— Ноя. Который с ковчегом.

— А он при чём?

— Не важно.

Бруно не слушал. Он смотрел вперёд.

Там, за поворотом, сверкнуло золото.

Встреча

Это были они.

Пятеро рыцарей в полном облачении. Не те наёмники в поношенных кольчугах, не ополченцы в стёганых куртках — настоящие. Лошади — огромные, тяжёловозы, покрытые попонами с королевскими гербами. Доспехи — блестящие, сверкающие даже в сером, моросящем свете. Плащи — алые, шёлковые, несмотря на грязь и слякоть.

Впереди ехал тот, кто сразу приковал взгляд Бруно.

Молодой. Лет двадцать пять — не больше. Светлые волосы, стянутые в хвост. Голубые глаза, чистые, без дна. Лицо — гладкое, без единого шрама, будто он никогда не бывал в бою. Но меч на поясе — длинный, двуручный, с позолоченной гардой — был настоящим. И руки, сжимавшие поводья, были сильными, жилистыми, сбитыми тренировками.