# Пламя ада

Кармен Мола

1866 год. Улицы Мадрида залиты кровью – мятеж против правления Изабеллы II жестоко подавлен. В городе царит хаос. Защищая друг друга, танцовщица Леонор и студент Мауро убивают напавшего на них солдата.

Спасаясь от смертной казни, они решают бежать из Испании. Леонор выходит замуж за кубинского землевладельца, которого едва знает, и уезжает с ним в Гавану, потеряв связь с Мауро.

Но остров, который представлялся ей раем, оказывается настоящим земным адом. Здесь все еще процветает рабство и в невероятных масштабах происходят ужасные зверства – жестокие издевательства и пытки, изнасилования, убийства. В одном из рабов на плантациях своего мужа Леонор узнает Мауро – он тоже добрался до Кубы, но был обманут и лишен свободы. Влюбленные начинают планировать бегство из ада, но оказываются втянуты в водоворот убийственного заговора…

> Carmen Mola

> El Infierno

> El Infierno © 2023, Carmen Mola

> Translated from the original edition of Editorial Planeta S.A., Barcelona This edition has been published through the agreement with Hanska Literary&Film Agency, Barcelona, Spain

> Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2025

> © Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2026

## Часть первая

### Ад. Круг первый

– Хочешь быть могущественным, как сама королева, но без дворцов, золота, армии? Ты сможешь этого достичь – обрести такую же власть над людьми. Или еще бóльшую. Отними у кого-нибудь жизнь – у кошки, у оборванца, который даже имени своего не знает… Делай это медленно, не торопясь, пусть существо осознает, что это делаешь с ним именно ты, и по его взгляду ты поймешь: в последние мгновения жизни ты значишь для него гораздо больше, чем королева, и даже чем бог.

Мы сидели на ступеньках церкви Святого Себастьяна, двое детей лет десяти или двенадцати – я не знал точно, в каком году родился, – и дожидались окончания мессы, надеясь выпросить у прихожан парочку монет. Мы мечтали, как избавимся однажды от сиротских лохмотьев и у нас будет не только тарелка горячей еды раз в день, а карета, запряженная красивыми лошадьми, зáмок, а то и целое королевство. Тогда-то мой приятель, пристально посмотрев на меня, поведал, как именно можно стать могущественнее самой королевы. Память много раз возвращала меня и в тот жалкий, грязный Мадрид, задыхавшийся, измученный холерой, пресмыкающийся у ног сильных мира сего, и к тем поразившим меня словам. Прошло немало лет, прежде чем я понял: это были вовсе не безобидные детские фантазии.

Моя беспорядочная и беспутная жизнь увела меня из Мадрида в монастырь в Калатраве, где, несмотря на зверства монахов, которые использовали сначала ребенка, а потом и подростка в качестве вьючного мула, я научился грамоте, а потом набрался смелости, чтобы бежать. Я еще не осознавал, что бегство будет моим вечным спутником – бесполезное бегство, потому что трусу никогда не удается сбежать окончательно. А я и есть трус, которого преследуют страх и чувство вины, подобно неотрывно смотрящим в спину немигающим глазам из жуткой сказки, которую сочинил французский писатель Филарет Шаль.

Я ни в чем не претендую на главную роль – даже в том путешествии в ад, в которое превратилась моя жизнь. Превратности судьбы, которые привели меня на этот остров в Вест-Индии, незачем подробно описывать. Мое имя также не имеет значения.

Столько всего мне хотелось бы забыть, столько имен, а те, что я еще помню, упоминать не буду: я лишен безрассудной храбрости героев, не думающих о последствиях. Упомяну лишь одно, ставшее историей: «Санта Каталина де Баракоа». Так назывался корабль-призрак, в 1852 году обнаруженный в бухте Кочинос на Кубе.

Говорят, его нашли два креольских рыбака из Сьенаги-де-Сапата, Анатаэль и его сын Бардо. Я решил разыскать их и выяснить, существует ли связь между кораблем-призраком и местом, которое разрушило мою жизнь.

Бардо я нашел в грязной хижине. Молодой рыбак поселился вдали от моря и выглядел так, будто проснулся наутро после кошмара. Он рассказал, что страх погубил его отца, а сам он покинул бы Кубу, если бы мог. Любой уголок мира лучше, чем остров, где обитает демон. Я хотел сказать ему, что поздно бежать, если демон преследует тебя по пятам, но пожалел и не стал раздувать ужас, постоянно тлевший в его душе.

На рассвете июньского дня 1852 года Бардо нашел своего отца на пляже Ларга. Анатаэль уже приготовил сети, а сын опоздал, так часто случалось. Вечер накануне Бардо провел, танцуя и попивая агуардьенте в глинобитной хижине, где от свисающих с потолка ветчины и чоризо воздух был густым, как молоко. В то утро, когда солнце еще отказывалось подниматься на небосвод (и, по словам Бардо, так и не взошло, словно не захотело видеть происходящее), он решил не спорить с отцом и молча снес все его упреки.

Не успели они пройти первый риф, как увидели большую лодку под парусом. Она стояла на мели среди кораллов, окаймлявших восточную часть залива, скрытых и опасных для любого, кто не был с ними знаком. Рифы были первым, о чем они подумали, когда добрались до суденышка. Заброшенное, с пробоиной в левом борту, оно, должно быть, потерпело кораблекрушение, а пассажиры прыгнули в море – земля была недалеко, до нее можно было добраться вплавь. Но откуда оно взялось? На корме они прочли надпись: «Санта Каталина». Анатаэль предположил – и совершенно справедливо, – что это вполне могла быть спасательная шлюпка с какого-нибудь клипера, из тех, что под покровом ночи иногда причаливали к пляжам, доставляя контрабанду.

«Нам следовало вернуться обратно», – сожалел Бардо. В деревне они с отцом могли бы разыскать гражданскую гвардию, какое-нибудь должностное лицо, сообщить о находке, и пусть другие разбираются. Но они этого не сделали и пошли дальше, в Антильское море, потому что отец Бардо был полон решимости не возвращаться, пока в сети не попадется достаточно пагрусов или красных тилапий. Силуэт «Санта Каталины» на горизонте походил на трещину в серой стене, на которую в то утро было похоже небо.

Они подплыли к обломкам затонувшего судна – трехмачтового клипера длиной не менее сорока пяти метров, чем-то напоминавшего гончую. Суда с паровыми двигателями уже вовсю заполонили моря, но клиперы все так же бороздили Атлантический океан. Стоило им подобраться ближе, вся красота «Санта Каталины» исчезла. Они увидели сломанную мачту, порванные паруса, которые больше не расправятся на ветру… На борт они поднимались в абсолютной тишине. В гнетущей тишине, пропитанной запахом гнилого мяса.

Едва шагнув на палубу, Бардо закрыл руками нос и рот. Откуда такое зловоние? Даже морской воздух не мог его приглушить. Резкое и всепроникающее, оно навязывало себя всему сущему, въедалось в кожу. Однако Анатаэля это, казалось, не смутило, как и отсутствие экипажа. Он громко звал кого-нибудь, расхаживая по пустынной палубе судна, пострадавшего, как он думал, от шторма.

Паруса, повисшие между грот-мачтами, были красными, и, приподняв их край, Бардо обнаружил источник зловония. За ними были сложены полуголые мужские тела, белые и темнокожие. Бардо сказал, что их было десять, может, больше, он не мог сосчитать. Гниющая плоть, покрытые запекшейся кровью раны от ножей и пуль… Тела напоминали испортившиеся плоды с лопнувшей кожицей. С трудом подавив тошноту, Бардо отвернулся и, пытаясь сохранить самообладание, стал смотреть на водную гладь. Анатаэль его обнял и пояснил: «Тут был мятеж». Вероятно, «Санта Каталина» перевозила рабов. Это был не первый корабль, доставлявший подобный товар в бухту Кочинос, но оба они понимали, что вряд ли на борту клипера было всего десять или двенадцать чернокожих.

И почему трупы свалены в одном месте, а не разбросаны по палубе, что было бы логичнее, если все же произошел мятеж? Они искали выживших, правда, без особой надежды. Проверили кубрик, зашли в капитанскую каюту. Кораблекрушение не пощадило не только людей, но и вещи: подзорная труба, карта, стол были готовы погрузиться в воду и оказаться среди кораллов, чтобы служить новым хозяевам – рыбам.

«Не смотри», – сказал отец, но Бардо поступил иначе, как всегда, когда слышал этот приказ.

В кресле, с руками, привязанными к подлокотникам, сидел капитан – так они решили, увидев его одежду. В первый момент Бардо показалось, что тот жив: его открытые глаза и выражение лица были не как у мертвеца, а как у человека, который испытывает страшную боль. По лбу его стекала струйка крови. «Уходи! Быстро иди отсюда!» – приказал Анатаэль. Бардо рад был бы подчиниться, но тело не слушалось. С головы капитана был снят скальп (позже Бардо заметил, что он, обритый, лежал у ног несчастного), как и верхушка черепа, а в мозг (вернее, в кровавое месиво) были воткнуты две тонкие палочки, похожие на веточки кустарника, связанные вместе и напоминавшие распятие. Похоже, истязавший капитана развлекался тем, что вынимал и заново погружал в череп палочки, перемешивая мозг, пока он не превратился в вязкую жижу.

Анатаэль вытолкнул сына из каюты. «Какой демон способен на такое?» – в отчаянии подумал Бардо. Он не помнил, что тогда кричал, но звуки разносились эхом по всему кораблю. Отец подхватил его под руку, точно слепого, и повел к трюму, откуда доносился стук. Он взял нож, который нашел среди трупов, – как знать, что их ждет за небольшой запертой дверцей в полу, в которую стучали изнутри…

Они открыли ее, и на них устремились взгляды сотен глаз на черных лицах. Едва дышавшие изможденные люди смотрели на них, словно из преисподней.

«Но не этот кошмар стал причиной болезни отца, – сказал мне Бардо в той хижине. – Собака. На палубе внезапно не пойми откуда появилась черная собака. Она лаяла и исходила слюной, будто бешеная. Припадала на передние лапы, словно готовилась к нападению. Она смотрела на нас, и, казалось, ее взгляд говорил: „Вам здесь не место. Это мои владения. Навеки проклинаю вас за то, что ступили на мой корабль“».

Истории о «Санта Каталине», которые ходят в этих краях, повествуют об ужасной смерти капитана и умирающих на борту рабах, но ни в одной ни слова о собаке. Животное, которое Бардо и его отец видели на палубе, для обоих превратилось в навязчивую идею. Анатаэль утверждал, что каждую ночь слышит рычание этой собаки, и боялся, проснувшись, обнаружить ее у своей постели. Страх был велик и мучил его год за годом.

Страх тоже умеет убивать.

Мой друг детства, если можно так его назвать, знал о существовании этой собаки, да я и сам ее видел. Вот поэтому он выбрал такое имя – «Санта Каталина де Баракоа». Святая Каталина из города Баракоа, первого испанского поселения на Кубе. В этом названии были заключены история корабля и воспоминание о той ужасной собаке.

#### 1

– Зал полон?

– Битком.

Леонор Морелл выглядывала из-за кулис Мадридского театра комиков не для того, чтобы, как ее подруга Пили ла Галларда, узнать, много ли собралось зрителей. Комическая опера «Молодой Телемах» композитора Хосе Рохеля и либреттиста Эусебио Бласко, которую они играли уже четыре недели, пользовалась бешеным успехом, так что решено было в субботу играть ее дважды, а в воскресенье дать и третье представление – утром. Нет, Леонор выглядывала в зал, чтобы убедиться: в четвертом ряду, у прохода, как и каждый день, начиная с премьеры, сидит дон Кандидо Серра.

– Не понимаю, почему он так тебя балует, – заметила Пили.

– Так ведь лучше компании, чем моя, в Мадриде не найти.

– И дороже, учитывая, что проку от тебя мало.


…Улыбка Леонор, предназначенная дону Кандидо, погасла: руководитель театра Франсиско Ардериус задернул занавес. Девушкам пора возвращаться в гримерки и готовиться к выходу на сцену. Леонор, Пили и остальные артистки были главной приманкой для публики. Кто мог заранее знать, что они добьются такого успеха, выступая в амплуа с необычным названием: сурипанта, – как называли исполнительниц танцев и куплетов в представлениях театра Ардериуса. Сам Ардериус и не мечтал о подобной популярности. Он приехал из Парижа с намерением не только выступать как актер, но и попробовать себя в качестве антрепренера и импресарио: поставить в Мадриде пьесу, уже получившую признание во французской столице, – но только с испанскими артистами, для чего и основал Мадридскую труппу комиков.

Критики называли комический театр апофеозом пошлости, но кого и когда волновало их мнение? Спектакль, поставленный в небольшом театре «Варьедадес» на улице Магдалены, произвел настоящую революцию: эффектные декорации, легкие музыкальные номера, диалоги, полные намеков и двусмысленностей… Но все же изюминкой представления стали дерзкие сурипанты. Жители Мадрида были от них без ума: молодые хорошенькие танцовщицы выступали в нарядах гораздо более откровенных, чем у актрис в других театрах, – взорам зрителей открывались обнаженные икры, плечи, декольте… Ардериус умело раздувал славу своих артисток: у входа в театр он поместил объявление о том, что беспорядки и обмороки, вызванные красотой танцовщиц, запрещены, а нарушителям грозит штраф в пять дуро.

И вот, вновь выстроившись полукругом, Леонор и другие танцовщицы в облегающих туниках отплясывают, исполняя непонятные, странные куплеты, состоящие из вымышленных слов, и приводя публику в восторг.

Suripanta, la suripanta
Maca trunqui de somatén
Sun fáribum, sun fáriben
Maca trúpitem sangasinén…

Спектакль закончился, но эхо аплодисментов еще звучало в ушах Пили и Леонор, пока они шли по направлению к театральному кафе на улице Капелланов.

– Кто мне объяснит, почему весь Мадрид подпевает этой бессмыслице на несуществующем языке? – возмущался Мигель Рамос Каррион, молодой писатель из Саморы, присоединившийся в этот вечер к своей обычной компании – Франсиско Ардериусу, Пили и Леонор, сопровождавшим дона Кандидо Серру. Последний решал, где они будут ужинать, поскольку он оплачивал счета – как правило, немаленькие.

– Возможно, стоит спросить Эусебио Бласко, где он черпает вдохновение, ведь твоя пьеса должна быть по крайней мере столь же успешной, – раздался ответ Ардериуса.

Усевшись за столик, заказанный заранее, и шевеля усами, отпущенными, чтобы казаться старше, Каррион начал жаловаться на строгость Ардериуса к авторам. В Театре комиков нет места неудачам, и, если пьеса не имеет успеха, спектакль тут же снимают из репертуара. Подобная участь могла постигнуть и комедию Карриона «Un sarao y una soirée» – о том, как испанская буржуазия перенимает французские нравы.

– Милый, не заказать ли нам бутылочку «Перрье Жуэ»? – подала голос Леонор. – Быть может, шампанское подбодрит нашего юного писателя и он сочинит что-нибудь не хуже тех стихов на несуществующем языке, которые выдумал Бласко?

Дон Кандидо Серра не мог отказать Леонор и без лишних слов отправился выполнять ее поручение… Молчаливость его была вызвана застенчивостью, обычно несвойственной мужчинам его возраста – ему ведь уже перевалило за пятьдесят. Итак, без лишних слов, желая угодить возлюбленной, он отправился на поиски официанта. Его стройная фигура разрезала толпу, будто нож. Остальные продолжали потешаться над тем, с каким энтузиазмом зрители подпевали дурацким стишкам.

– Suripanta, la suripanta! Maca trunqui de somatén…

Пение Пили и Леонор привлекло внимание сидевших за соседними столиками – песенка была известна всем, и во многих взглядах вспыхивало желание при виде хорошеньких хористок, которые сидят так близко…

– О, счастье! Счастье и смех! – воскликнул Ардериус при появлении шампанского. – Вот что нужно этому городу. Слишком долго Мадрид сетовал на королеву, невзгоды и нерадивых политиков. Настало время радоваться, ведь вместе с нескончаемым потоком слез утекает и сама жизнь. Прав я или нет, Кандидо, друг мой?

– Я первым начну тосковать по этим вечерам, когда вернусь в Гавану.

– Как, вы уже думаете об отъезде?

– Переговоры с правительством подходят к концу, но это вовсе не значит, что мы, плантаторы, приехавшие с Антильских островов, довольны результатом. Налоги по-прежнему слишком высоки.

– Чтобы получить хоть что-нибудь от нашей королевы, – вмешался Рамос Каррион, – придется переодеться монахиней, как Сор Патросиньо, или отрастить усы, как у сенатора Карлоса Марфори. Правда, в таком случае вы рискуете оказаться в ее постели, а лично я предпочел бы заплатить налоги, чем подвергнуться такому испытанию.

Поставив локти на стол, Леонор подперла щеки кулачками, будто капризная девчонка. Она знала, как привлечь внимание Кандидо, как сделать так, чтобы ему показалось, будто они одни в этом шумном зале, и чтобы он почувствовал, как нужен ей.

За столом все шутили и смеялись, появилась новая бутылка шампанского… Леонор начала опасаться, как бы от обычных шуток о королеве разговор не перешел к более серьезным темам, например, к генералу Приму и его требованиям свободы или к постоянно вспыхивающим мятежам с целью свергнуть Изабеллу II… Однако, к счастью, на сцене вдруг появился Сильверио Франконетти – певец, наполовину цыган, наполовину итальянец, невероятно крепкого сложения. Раньше он зарабатывал на жизнь, выступая пикадором, и, проведя десять лет в Америке, Аргентине и Уругвае, вернулся в Испанию.

Очередная жалоба Ардериуса на королеву стихла при звуках фламенко в драматическом стиле сигирийя.

– Простые песни он возвысил до уровня оперного искусства… – проговорил кто-то за соседним столом.

Шумные посетители кафе почтительно умолкли при звуках голоса, который уносил их в иной мир. Грустное пение, сопровождаемое гитарными переборами, словно невидимой преградой отделило слушателей от повседневной суеты, они будто парили в прозрачном пузыре. Леонор подумала: вот настоящее искусство! Казалось, что все в кафе были охвачены одним и тем же чувством… все, кроме Кандидо Серры. Леонор испытала легкое раздражение, заметив, что он не сводит с нее восхищенного взгляда и улыбается, как тот, кто готов пасть ниц перед Девой Марией. Леонор попыталась отвлечься и наслаждаться музыкой, но ничего не вышло. Покорность, которую Кандидо проявлял с начала их знакомства, заставляла ее чувствовать себя неловко: она играла им, дарила ложную надежду лишь для того, чтобы, пользуясь его положением, посещать лучшие рестораны и пить дорогое шампанское.

Компания покинула кафе около трех часов ночи. Франсиско Ардериус сразу попрощался с ними, но остальным удалось уговорить Франконетти отправиться вместе с ними в «Гранд Отель де Парис», в номер Кандидо Серры. К ним присоединились и другие посетители кафе, соблазнившись возможностью продолжить веселье и еще послушать известного певца, а заодно увидеть интерьеры самой роскошной столичной гостиницы, находившейся на площади Пуэрта-дель-Соль.

В «Гранд Отеле» вино и шампанское продолжили литься рекой, заглушая дурное предчувствие, которое возникло у Леонор в кафе. Но она гнала его прочь, танцевала и смеялась, забравшись на кровать вместе с Пили, рядом с мужчинами, чьих имен даже не знала и которые считали, что им очень повезло, если удавалось подержать ее за талию во время танца. Благодаря Франконетти и его гитаристу номер Кандидо превратился в пещеру, где до рассвета поют и пляшут цыгане.

Начинало светать. Леонор вышла на балкон подышать свежим воздухом. Разгоряченная и немного пьяная, затянулась сигаретой. Внизу раскинулась площадь Пуэрта-дель-Соль. После того как здесь снесли несколько зданий, она стала намного просторнее; струя воды из фонтана в центре площади поднималась на высоту более тридцати метров. Тут и там по ней брели нищие и игроки, возвращаясь домой голодными и без гроша в кармане…

– У нас почти не было возможности поговорить. – Кандидо прислонился к перилам балкона рядом с Леонор.

Несмотря на бессонную ночь, он не выглядел ни уставшим, ни пьяным.

– Да мне и сказать особо нечего…

– Мне бы хотелось больше узнать о твоей жизни. Буду рад и тому немногому, что ты скажешь.

– Я дочь цирюльника и прачки, которая пела как ангел. Благодаря им я полюбила музыку, театр. А еще… – она зловеще понизила голос, – мне нравится держать бритву у чужой шеи!

Леонор беззаботно рассмеялась, зная, что Кандидо не мог долго сердиться на нее, когда слышал ее смех.

– В прошлый раз ты говорила, что твой отец был трактирщиком, а мать умерла при твоем рождении.

– А сегодня мне захотелось стать дочерью цирюльника и прачки-певицы!

Кандидо заметил грусть в ее глазах. Смущенная разоблачением, она перестала смеяться и обхватила себя руками, пытаясь укрыться от холодного предрассветного ветра. Возможно, именно загадочность Леонор и пленила Кандидо, а не только ее красота. Вдалеке что-то прогремело. «Раскат грома, предвестник грозы», – подумала Леонор.

– Я был бы рад прогуляться с тобой по парку, – негромко произнес Кандидо, стоя у нее за спиной. – Чтобы насладиться твоим обществом и при дневном свете.


Пили и Леонор вышли из «Гранд Отеля». Пили ухватилась за руку Леонор. Она едва держалась на ногах, мысли путались.

– Ну и как им после этого не говорить, что сурипанты ветреные?! Посмотри только, что ты творишь с бедным Серрой! На Кубу он вернется с пустым кошельком, не получив на память даже поцелуя…

– Он старик, Пили, я не собираюсь с ним целоваться. Да и зачем все усложнять? Мы ведь прекрасно проводим время, правда? А это, мне кажется, главное. Счастье и смех, как говорит Ардериус!

По улице Майор галопом промчались лошади. Девушки обернулись на шум… и увидели, что полицейские из гражданской гвардии начали стрелять по людям, столпившимся на другом конце площади. Одни падали замертво, окрашивая своей кровью мостовую, другие тащили откуда-то старую мебель и строили баррикады. Крики и шум сливались с раскатами грома, которые Леонор слышала, стоя на балконе. Грохот повторился, и она поняла, что это не гром, а канонада, и предвещала она не грозу, а ожесточенное уличное сражение.

#### 2

Он приехал в Мадрид, чтобы спасать жизни… Вот что твердил он себе, вонзая штык в грудь солдата. Изо рта у солдата хлынула кровь, он потянулся к Мауро – не для того, чтобы продолжить бой, а от страха близкой смерти. Солдат был гораздо моложе него, возможно, ему не исполнилось еще и двадцати. Мауро подхватил его и осторожно, как младенца в колыбель, уложил на землю. Солдат дрожал и плакал. От кровопотери его тело холодело, широко раскрытые глаза уже не видели гладко выбритого лица юноши, который в схватке на улице Каньос-дель-Пераль сбил его с лошади и отобрал штык. Перед его взором расстилалась лишь пустота смерти.

«Все не так, как задумано». Произнес ли он эти слова вслух, или они лишь мелькнули в его голове? Мауро сам не знал: посреди захлестнувшего Мадрид хаоса трудно было отличить реальность от вымысла.

– Отступаем! Слышишь?! Хочешь, чтобы тебя убили? Нужно возвращаться на площадь Санто-Доминго!

Рикардо Муньис схватил его за руку и потащил за собой вверх по улице. Они будто поднимались на поверхность после глубокого погружения. Мауро постепенно начал слышать звуки – конское ржание, выстрелы. Подступало осознание происходящего: он убил солдата… мятежники проигрывают. На этой улице, где многие его товарищи испустили последний вздох, человеческая жизнь не стоила ломаного гроша. Мауро придется бросить их здесь, и некому будет закрыть им глаза. Некоторые еще цеплялись за жизнь, но им уже не помочь. Как тот убитый им солдат, они превратятся в цифры потерь, на сухом языке статистики описывающие ужас Мадрида, бьющегося в жестокой, неистовой агонии.

Мауро и Муньис перелезли на другую сторону баррикады на Санто-Доминго, сооруженной из мебели, ящиков, мешков с песком – люди тащили сюда все, что удавалось отыскать, лишь бы защититься от королевских солдат. Окна в окрестных домах были выбиты, стены изрешечены пулями. Отовсюду доносились крики мирных жителей, напуганных и измученных войной – необъявленной, но уже несколько месяцев бушующей в стране и время от времени разгорающейся с новой силой.

– Им не удалось захватить даже казармы Сан-Хиль, – проговорил Муньис, потом крикнул, чтобы дали еще патронов, и стал возиться с ружьем.

«Прим и свобода!» – выкрикивали мятежники, забрасывая солдат камнями, так как оружия не хватало.

– А казармы на Горе? – спросил Мауро.

– Пока неизвестно, но, если они не перейдут на нашу сторону, мы пропали.

К баррикаде подобрался какой-то старик. Судя по одежде, это был буржуа, торговец или один из либеральных интеллектуалов-конспираторов Атенео, ставшего площадкой для публичных дискуссий. Мауро знал далеко не всех, кто участвовал в восстании. Старик сообщил Муньису, что на Пуэрта-дель-Соль собралось больше тысячи человек. Студенты, рабочие и простые граждане вышли на улицы и оказали сопротивление гражданской гвардии, но многие генералы, вроде Серрано и Савалы, остались верны королеве.

– На Пуэрта-дель-Соль долго не продержатся, если не придет помощь. Они там сражаются палками и охотничьими ружьями.

Муньис угрюмо молчал. Он был соратником Прима, его близким другом. За тот месяц, пока в подполье шла подготовка к сражению, он почти поверил, что теперь, после стольких попыток, Бурбонов наконец удастся изгнать из Испании… Но реальность заставила его вернуться на землю. На его лице промелькнуло выражение отчаяния.

– Галисиец, – обратился он к Мауро с решительностью, свойственной ему как бывшему военному. – Отправляйся в дом номер семь по улице Сан-Буэнавентура. На третьем этаже спроси Бенито Сентено, скажи, что от меня. Возьмите ружья, которые у него хранятся, и отнесите на Пуэрта-дель-Соль. Тогда те, кто сражается там, смогут еще некоторое время сдерживать солдат.

Мауро никогда не подвергал сомнению приказы Муньиса. Прячась за парапетами вокруг площади, протискиваясь мимо укрывшихся за ними людей, Мауро добрался до Санто-Доминго и бросился навстречу судьбе.

Он старался ни о чем не думать, но реальность была упряма и отчаяние подступало все ближе. Будет ли польза от оружия, за которым отправил его Муньис? Или оно лишь продлит агонию?

Восстание не случайно вспыхнуло именно сейчас: бо́льшая часть страны была охвачена голодом, на бирже произошел обвал. Даже каталонские текстильные фабрики встали: их владельцы погрязли в склоках и лишились доступа к американскому хлопку. Правительство и королева запятнали себя кровью после убийства студентов в Ночь святого Даниэля, произошедшего чуть больше года назад. На этот раз в противостоянии участвовали не только военные: восстание стало народным, люди были готовы пожертвовать жизнью, чтобы изгнать Бурбонов.

Мауро встретил группу повстанцев, бежавших от Королевского оперного театра. Оттуда хорошо был виден дворец… Если бы все сложилось удачно, они бы сейчас направлялись к нему.

– Военные из казарм на Горе встали на сторону королевы!..

Рассказывать подробнее сил уже не было: повстанцы понимали, что проиграли. Единственное, что теперь оставалось, – попытаться спасти свои жизни. Но Мауро был охвачен слепым идеализмом – тем, что привел его в Мадрид из деревни Суточао, одного из примыкающих к границе с Португалией галисийских приходов; идеализмом, заставившим его бросить изучение медицины, на которое было потрачено столько денег, и присоединиться к заговорщикам. Мауро не собирался останавливаться, как и сержанты из казарм Сан-Хиль, на рассвете зажегшие факел революции; как не остановится и генерал Прим, который, должно быть, уже вошел в Испанию через Байонну. Лучше умереть, чем выполнять прихоти королевы, отобравшей у народа не только хлеб, но и свободу.

Мауро направился вниз по улице Унион. Шум битвы становился тише; дым, поднимавшийся с площадей Санто-Доминго, Пуэрта-дель-Соль, Себада и из казарм Сан-Хиль, улетал все дальше. Мятежным сержантам не удалось взять под контроль казармы, большая их часть осталась верна Изабелле II и правительству генерала О'Доннелла, и это вызвало цепную реакцию: в казармах на Горе гарнизон отказался поддержать восставших.

Подойдя к улице Эспехо, Мауро вдруг услышал душераздирающий крик и увидел солдата на лошади, которая поднялась на дыбы и вот-вот должна была обрушиться на беззащитную женщину, распластавшуюся на земле.

#### 3

Леонор не могла дышать. В легкие будто вонзались иглы, каждый вздох причинял страдания. Перед глазами все померкло… Солдат на лошади превратился в размытое пятно. Он что, спешился? Леонор казалось, что вокруг растекается густая как смола тьма.

Всего несколько минут назад Леонор вышла из «Гранд Отеля», где всю ночь напролет смеялась и танцевала. Уставшая, опьяненная, счастливая, она мечтала оказаться в своей постели в скромной комнатке на улице Месон-де-Паредес, которую делила с Пили. Весь день она проведет дома, прячась от солнца, пока не наступит вечер и не придет время готовиться к спектаклю.

– Стой! Куда прешь?! – внезапно раздался крик где-то над ее головой.

Солдат, сидевший верхом на лошади, пнул ее ногой в подбородок. А потом начал снимать с плеча ружье со штыком. Леонор почувствовала во рту металлический привкус крови. Нужно было что-то сказать в свою защиту, поклясться, что она не имеет никакого отношения к мятежу, но она могла лишь неразборчиво бормотать.

…Всадники застали их врасплох в начале улицы Майор… Леонор шла, опираясь на руку Пили, они продолжали, смеясь, говорить о Кандидо, о вечеринке в его номере. И вдруг увидели гражданскую гвардию и множество мужчин на баррикаде на улице Пресиадос. Время будто замерло. Уверенность, с которой они вышли на Пуэрта-дель-Соль, сменилась паникой. Оказавшись в самой толчее, они потеряли друг друга. Пили бросилась в сторону улицы Ареналь, хотя Леонор кричала, что туда нельзя, ведь столкновения возле дворца могли быть гораздо более ожесточенными. Но та не слышала ее, и Леонор осталась одна среди тех, кто сражался или бежал с поля боя. Оставаться здесь было опасно, и она побежала по улице Майор. Леонор думала, что сделала правильный выбор, но вдруг увидела приближающийся отряд солдат и свернула на улицу Миланесес. Рядом грохотали выстрелы и раздавались крики, но здесь было тихо. Леонор пошла по улице Эспехо, пытаясь отыскать дверь, за которой можно было бы укрыться. И тут перед ней возник солдат верхом на лошади. Его руки были в крови, а в глазах – Леонор умела читать во взглядах мужчин, – в глазах была растерянность. Она испугалась, когда солдат остановил ее, и не ошиблась, догадавшись, что ему нужно выплеснуть отчаяние, охватившее его из-за гибели товарищей или из-за поражения.


Несмотря на приказ остановиться, Леонор бросилась бежать. Всадник настиг ее, сбил с ног и, пришпорив лошадь, поднял ее на дыбы.

Внезапно откуда-то раздался крик:

– Оставь ее!

Леонор, лежа на земле, пыталась повернуться, будто, оказавшись спиной к солдату, сумела бы избежать смерти. Она пыталась ползти, а крик раздавался снова и снова:

– Я сказал, оставь ее!

Леонор не понимала, слышит ли она его на самом деле, или это лишь игра ее воображения.

– Кем ты себя возомнил, чтобы мне приказывать? – возмутился солдат.

К ним приближался какой-то человек. Он шел, заложив руки за спину, как обычный прохожий – или профессор, читающий лекцию. Леонор видела таких в салонах, куда ее приглашали.

От солдата пахло чем-то кислым, сапоги в стременах были выпачканы грязью. В руке он сжимал штык.

– Ты один из солдат Прима! – воскликнул он, обращаясь к незнакомцу. – Когда вы уже смиритесь с тем, что проиграли?

Спаситель Леонор остановился в паре метров от солдата так спокойно, будто никто не угрожал ему острым штыком. Леонор изо всех сил пыталась приподняться, но тело ее не слушалось. Улыбка, с которой странный прохожий смотрел на нее, казалась грустной. Это был вовсе не профессор, а молодой человек, возможно, ее ровесник – лет двадцати на вид; вопреки моде, у него не было ни бороды, ни усов, ни густых бакенбард; вьющиеся волосы были растрепаны, и больше всего он напоминал поэта-романтика, мечтателя. А это означало, что в схватке ему не победить. Леонор хотела крикнуть: «Уходи! Незачем и тебе тут погибать!»

– Если воюешь за правое дело, поражение не имеет значения, приятель. Рано или поздно мы победим, и ни ты, ни кто-то другой не сможет этому помешать, – проговорил он.

«Это храбрость или безумие?» – подумала Леонор. И вдруг незнакомец взмахнул рукой и швырнул в лицо солдату булыжник. Штык взлетел вверх, рассекая воздух. Леонор удалось отползти в сторону. Мужчины, сцепившись, упали на землю. Незнакомец разбил солдату нос, кровь залила лицо, искаженное яростным оскалом. Ему удалось разоружить солдата, отшвырнуть штык в сторону. Стоя над ним на коленях, прижимая его руки к брусчатке, юноша нанес ему удар головой в лицо. Леонор надеялась, что этого будет достаточно, чтобы солдат потерял сознание, но тот вывернулся, ударил юношу коленом в живот, и вот они уже поменялись местами. Подобно быку, обезумевшему от ударов пикадора, истекающий кровью солдат бил вслепую снова и снова. Юноша пытался защититься, но его шансы на победу таяли на глазах.

Леонор собрала остатки сил, понимая, что ей придется вмешаться. Иглы все глубже вонзались в легкие, из горла при каждом вздохе вырывался хрип. Боль наполняла все ее существо, но она заставляла себя оставаться в сознании. Нужно было продержаться еще немного…

Солдат вытащил нож, собираясь перерезать юноше горло. Тот с трудом удерживал его руку, вцепившись в запястье.

Откуда-то сверху раздался шум. Леонор с надеждой подняла взгляд и увидела на балконе пожилую женщину с седыми волосами, в черной накидке. Может быть, она поймет ее безмолвную мольбу? Поможет? Старуха смотрела прямо на нее и странно облизывалась, а потом так и замерла с открытым ртом, обнажив беззубые десны.

…Времени уже не оставалось. Леонор схватила штык, приблизилась к мужчинам, которые продолжали бороться на мостовой, и вонзила оружие в спину солдата. Она давила на штык до тех пор, пока не перестала чувствовать сопротивление.

Последняя ее мысль была о том, что она никогда больше не выйдет на сцену и не услышит аплодисментов.

И сознание покинуло ее.

#### 4

– Где я?

Мауро вздохнул с облегчением, услышав голос девушки, дрожавший, как капля росы. Придвинув стул ближе к кровати, он осторожно коснулся ее лба – она по-прежнему горела от жара, лихорадка не прошла.

– Тише, ты в безопасности, но тебе нужно отдохнуть.

Глаза девушки были медового цвета, теперь он видел это, хотя в комнате царил полумрак. Шторы на окнах, выходящих во внутренний двор, пришлось задернуть, чтобы избежать взглядов соседей, которым всегда до всего есть дело.


Когда Мауро удалось сбросить с себя труп солдата, девушка уже лишилась чувств. Из ее губы сочилась кровь, но его беспокоила не эта ранка, а след от копыт на ее корсаже. Приникнув ухом к ее груди, он услышал, как тяжело она дышит. Мауро взвалил ее на лошадь. Рискуя в любой момент нарваться на отряд королевской гвардии, он все-таки добрался до улицы Сан-Буэнавентура и, взяв девушку на руки, поднялся с ней на третий этаж.

– Ей нужен врач. Муньис сказал, что я могу привести ее сюда, – сказал он.

Ложь Мауро сработала, и Бенито Сентено, очень маленького роста, упитанный и похожий на заводной волчок, засеменил по обшарпанной двухкомнатной квартирке площадью тридцать квадратных метров. Он провел Мауро в спальню. Мария, жена Бенито, помогла уложить девушку на широкую кровать. Бенито попросил принести марлю и горячей воды. Мария, не умолкая ни на минуту, ворчала: «Вот увидишь, добром это не кончится, однажды мы еще горько пожалеем…» – но времени даром не теряла и принесла все необходимое, а также ножницы и бутылку коньяка, который должен был заменить обезболивающее.


– Как тебя зовут? – спросил Мауро девушку.

– Леонор Морелл…

Ее взгляд блуждал по комнате с облезлыми стенами, цинковым тазом и замершими настенными часами, и наконец остановился на деревянном ящике, стоявшем у кровати вместо тумбочки. На ящике стояла фотография элегантно одетых Бенито и его жены. Они успели рассказать Мауро, что потратили все свои сбережения, чтобы сделать этот портрет в студии придворного фотографа Хеберта, но Леонор этого не знала. Как и того, что под кроватью, на которой она лежала, спрятаны двадцать ружей и несколько ящиков с патронами.

– Спасибо, что спасла мне жизнь, Леонор.

Она попыталась улыбнуться, но от боли ее губы лишь искривились в жалкой гримасе.

– Не напрягайся. Поспи. У тебя сломано ребро, поэтому тебе больно.

Веки Леонор опустились, она была благодарна за возможность забыться. Ее рука покоилась на потертом одеяле. Нежная и бледная, она напомнила Мауро белый вереск, который рос у дверей его дома в Галисии.


…Леонор проснулась. Который час? Ее посетило смутное воспоминание о молодом человеке, который спас ее от солдата… Он был здесь, в этой странной комнате, или ей показалось? Красноватый отсвет окрашивал занавески – неужели уже вечер? Она попыталась подняться, но почувствовала колющую боль в груди. Осторожно откинув одеяло, Леонор увидела, что обнажена. У нее мелькнула мысль: а что, если она заложница? Но кто ее похитил и зачем? Образ Пили, бегущей по улице Ареналь, вернулся к ней, четкий, резкий, – словно предвещая беду. Леонор захотелось немедленно покинуть этот дом. На деревянном ящике рядом с портретом неизвестной пары стоял таз с ледяной водой. Леонор почувствовала, что ее грудь влажная и холодная. Увидев, что дверь открывается, она испуганно натянула одеяло, и в комнату со свечой в руке вошел маленький человечек с пышными усами.

– Ты проснулась?

– Кто вы?

Мужчина подошел к кровати – казалось, будто он не переступает ногами, а катится, словно мячик, – сел рядом и улыбнулся. На вид ему было лет пятьдесят, глаза блестели, как у юноши. Леонор заметила, что у него нет одного уха: возможно, поэтому он говорил так громко…

– Бенито Сентено, часовщик и заговорщик. Прим и свобода! Королева все еще во дворце, но мы упорны и будем сражаться до тех пор, пока в стране не останется ни одного Бурбона. Достаточно всего двух либералов из Прогрессистской партии и Прима, чтобы революция продолжилась.

– Бенито, спасибо, что присмотрели за ней.

В комнату вошел молодой человек с вьющимися волосами и осторожно поставил на ящик у кровати какую-то баночку. Он выглядел усталым, как будто давно не спал. Бенито вышел, громко повторяя: «Прим и свобода!» – а Мауро сел на край кровати и обратился к Леонор, указывая на баночку:

– Это из аптеки на улице Толедо. Карболовая мазь! Ее пока используют не очень широко… Однако врачи, что следят за исследованиями хирурга Джозефа Листера – это крупнейший специалист по антисептике, – убеждены: она помогает снизить смертность от инфекций.

– Я умру?..

– Нет, если позволишь помочь тебе. Возможно, твой жар вызван травмой груди. Нельзя допустить, чтобы перелом ребер привел к воспалению легких.

Но Леонор сидела, вцепившись в одеяло, и думала: можно ли доверять этому человеку? Она была настороже: после того, что случилось на улице Эспехо, в ее памяти образовался провал. Леонор не нравилось зависеть от кого-то, чувствовать себя в чужой власти. Ей нужно было хотя бы отчасти вернуть себе контроль над тем, что с ней происходило. Показать молодому человеку: она не из тех, кто станет безропотно подчиняться. Да ему всего лет двадцать, ну может, чуть больше… И он даже не пытается отрастить усы, чтобы казаться старше!

– Я раздета. Кто снял с меня одежду?

– Пришлось разрезать платье ножницами. Я не знал, насколько серьезны твои раны, нужно было обращаться с тобой осторожно.

– Ты врач?

– Я отучился только два курса. Точнее, полтора. Последние несколько месяцев я помогал Приму и Муньису.

– Это вы с Бенито начали бунт?

– Первыми выступили сержанты из казарм Сан-Хиль, но мы с Бенито, да и многие другие тоже были готовы выйти на улицы, чтобы изгнать королеву. У каждого была своя задача. К сожалению, все закончилось не так, как мы планировали… Восстание подавлено. Много задержанных, сержанты из Сан-Хиля…

– Задержанных? Да там одни трупы! – Отчаяние Леонор сменилось яростью.

Она отказывалась понимать тех жителей Мадрида, кто был одержим идеей превратить весь город в ад, подобный тому, что разверзся на Пуэрта-дель-Соль.

– Там груды трупов, и я могла бы оказаться в одной из них! Я даже не знаю, жива ли моя подруга! Удалось ли ей спастись! Ты и подобные тебе ничтожества… Вам наплевать на чужие жизни, вы думаете только о своих интересах, о власти… Убирайся! Ты спятил, если думаешь, что я позволю врачу-недоучке прикасаться к себе.

– Ты обвиняешь меня? Позволь напомнить, я спас тебя от солдата, который служит твоей королеве!

– Мне плевать на королеву! И плевать на тебя. Меня не нужно было бы спасать, если бы вы не взбаламутили весь Мадрид.

– Мы вышли, чтобы защитить граждан этой страны! Или тебе нет дела до того, что люди умирают от голода?

– О, конечно, ты же просто святой! Тогда скажи мне, святой… как тебя там, разве можно быть святым и убийцей одновременно? Потому что я уверена: сегодня ты точно убил человека, а возможно, и нескольких.

– Меня зовут Мауро Москейра, и я вовсе не святой. Я заговорщик, врач-недоучка, как ты и сказала, а еще я человек, который не может сидеть сложа руки и просто смотреть, когда столько испанцев страдает из-за правительства, отобравшего нашу свободу. Из-за королевы, которая присвоила то, что принадлежит нам.

– У меня от тебя голова разболелась. Я хочу уйти отсюда.

– Откинь наконец одеяло и позволь нанести мазь.

– Ты не увидишь меня голой!

– Я уже видел тебя голой, сеньорита Леонор Морелл.

– Если бы я могла повернуть время вспять, я бы вонзила штык в тебя, а не в того солдата.

На лестнице послышались топот и крики соседей. Бледные от страха Бенито и Мария ворвались в комнату:

– Они обыскивают дома! Кто-то донес о лошади того солдата, ее видели без всадника на этой улице…

На середине фразы Бенито нырнул под кровать и вытащил ружья, а его жена вышвырнула их в окно. Мауро сначала солгал доктору, но потом счел своим долгом рассказать правду: как он пытался помочь Леонор, а потом она спасла ему жизнь. Муньис действительно прислал его сюда – но только затем, чтобы забрать оружие и доставить его на Пуэрта-дель-Соль. Но это уже не принесло бы никакой пользы; бой у здания правительства был давно проигран.

– Поднимайтесь на чердак, – сказала им Мария. – Идите по коридору направо, в самом конце есть заброшенная комната. Дверь открывается с трудом, ее нужно хорошенько толкнуть. Там точно искать не станут.

Мауро протянул Леонор руку.

– Пойдешь со мной или подождешь своих друзей-солдат?

Леонор предпочла бы любой другой вариант, но выбора не было. Нужно было прятаться. Леонор понимала, что находится в доме, где тайно хранили оружие. А если кто-то догадается, что она имеет отношение к смерти солдата, ей обеспечено место у стены парка Ретиро, где расстреляли капитана Эспиноса и тех, кто поддержал его во время январского восстания.

– Не смотри.

Мауро повернулся к Леонор спиной. Она встала с кровати и завернулась в одеяло. Каждое движение становилось пыткой. Леонор лишь казалось, что ей уже лучше. Едва она поднялась, как стены вокруг закачались, будто она стояла на хлипком плоту, плывущем по реке. Мауро успел ее подхватить, прежде чем она упала. Как же она ненавидела этого докторишку с растрепанными кудрями и гордым взглядом!

#### 5

На чердаке было темно и сыро. Слышался шум крысиной возни, время от времени раздавался пронзительный писк. Мауро едва мог разглядеть Леонор – она сидела в противоположном углу комнатушки, среди ящиков и прочего хлама, который непонятно зачем хранился здесь.

Они долго молчали. Во-первых, оба испугались, услышав, как солдаты грохочут сапогами вверх и вниз по лестнице. Сердца Мауро и Леонор замирали всякий раз, когда голоса приближались, но в конце концов солдаты доложили начальству, что никого не нашли. Сначала Мауро и Леонор казалось, что их вот-вот обнаружат – один из солдат хотел заглянуть в каморку, но разбухшая от влажности дверца не поддалась, и вскоре он прекратил попытки и ушел.

Наступила напряженная, неловкая тишина. Ночь заставила исчезнуть даже тот скудный свет, что проникал сквозь маленькое слуховое оконце. Леонор искала повод, чтобы нарушить молчание: она знала, что была слишком резка с Мауро. Дело было в том, что она чувствовала себя беспомощной, потому и сердилась. К ней вернулась ярость, которую она, казалось, навсегда оставила в том городке, где выросла, – в горах Сьерра-де-Камерос. Много лет мысли о родине и семье не посещали ее, но, к счастью, Леонор теперь вспомнилась не горечь, оставшаяся в прошлом, а песенка, которую пели мужчины в местной таверне. Она выучила ее, мечтая стать актрисой:

Даже будучи в неволе,
Не заплачу. Оттого
Если мне не хочешь горя,
То не причиняй его!

Воля – жизни всей основа
Для меня. И потому
Не расстанусь с ней я снова,
Даже если и умру.

– Продолжай.

Леонор удивилась, услышав в темноте голос Мауро. Она и не заметила, как запела.

– Я выучила эту песню много лет назад. Там, где жила…

– Откуда ты родом?

– Монтенегро-де-Камерос, в Сории. Если увидишь его на карте, можешь смело пропустить. Не то место, куда стоит заглянуть.

Леонор показалось, что она видит, как Мауро улыбается. Легкий стук в дверь испугал их. Послышался тихий голос Бенито:

– Солдаты ушли, но продолжают патрулировать окрестности. Лучше подождите до рассвета. Утром на улицах появятся люди, вы сможете затеряться среди них.

Мауро сказал, что они останутся на чердаке, и Бенито ушел.

– Спасибо, – осторожно проговорила Леонор. Мауро не ответил, и она решила, что нужно сказать что-то еще: – Ты не обязан был рисковать собой ради меня. Тот солдат хотел меня убить, и… Если бы не ты, я была бы уже мертва.

– Замерзла?

– Немного.

Леонор услышала шорох. Силуэт выступил из темноты, и Мауро сел рядом с ней.

– Позволишь? – Леонор почувствовала холодную руку у себя на лбу: он снова проверял, есть ли у нее жар. – Я должен нанести тебе мазь. В рану могла попасть инфекция, тут, на чердаке… Скорее всего, прямо сейчас мы сидим среди крысиного помета. Тут ничего не видно, так что можешь быть спокойна за свою честь.

– Ты взял мазь с собой?!

– Да. Я надеялся, что ты одумаешься.

Леонор почувствовала теплое дыхание Мауро. Ей пришлось смириться с тем, что он так близко, с прикосновениями руки, которая нашла рану у нее под грудью. Она ощутила холод мази и уколы ребер, вонзающихся в легкие при каждом глубоком вдохе. Потом Мауро заботливо укутал ее одеялом, обхватил одной рукой и притянул к себе.

– Вместе нам будет теплее.

Удивляясь сама себе, Леонор подчинилась. Она не понимала, куда пропали ее бесстыдство и дерзость. Не понимала она и того, что, сама того не желая, очаровала Мауро. Он тоже не знал, что с ним происходит. Близость женщины, так раздражавшей его у Бенито, теперь будоражила. Мауро боялся, что она заметит, как часто бьется его сердце. Он попытался отвлечься и вспомнил ее пение.

– Ты актриса?

Она удивилась тому, что он догадался.

– Ты слишком хорошо поешь, – пояснил он.

– Ну, утверждать, что я актриса, было бы слишком самоуверенно. Ты когда-нибудь слышал о сурипантах из театра-буфф? Я одна из них. Может, ты даже ходил на «Молодого Телемаха», но меня не запомнил.

Мауро был уверен, что если бы увидел представление, то уж точно запомнил бы Леонор. Ночная темнота скрывала лицо девушки, но ее черты запечатлелись в его памяти: открытая улыбка, глаза цвета меда, белизна кожи.

– У меня не было возможности ходить здесь в театр…

– Как же ты развлекаешься?

– На первом месте для меня учеба, и… ну… революция, которую ты так ненавидишь. Это занимает все мое время.

– Неужели? Здесь столько разных театров, представлений, литературных чтений… Это тоже часть Мадрида. Почему некоторые склонны замечать только самые мрачные стороны жизни? Я и сама знаю, что голод и нищета существуют, но разве бедняки не имеют права смеяться и танцевать? Не понимаю, чем ты постоянно был так занят, что ни одного вечера не посвятил удовольствиям…

– Думаю, ты была бы разочарована, если бы узнала. Ты приняла меня за солдата, но я не солдат.

– Ты выполняешь какое-то важное поручение Прима в Мадриде, это я уже поняла.

– Я шифровальщик. Моя задача – писать зашифрованные письма, с помощью которых руководители восстания связываются между собой и с подчиненными.

Мауро не понимал, почему ему захотелось рассказать Леонор о шифре, который он придумал, чтобы никто не смог разобрать переписку повстанцев, даже если письма попадут не в те руки. В первой строке он сдвигал каждую букву на одну дальше по алфавиту. Чтобы никто не мог отследить гласные (их используют чаще всего), код постоянно менялся: во второй строке буквы сдвигались на две, в третьей – на три и так далее.

– Посмотрим, сможешь ли ты расшифровать эту песенку:

Suripanta, la suripanta,
maca trunqui de somatén,
sun fáribum, sun fáriben,
maca trúpitem sangasinén, —

тихо пропела Леонор у самого уха Мауро.

Он пытался сосредоточиться, но это было невозможно. Близость Леонор так его волновала, что он не мог думать. И решил сразу признать себя побежденным. Порой его поступки зависели от переполнявших его эмоций. И сейчас, как бы ни пытался он совладать с собой, это ему не удавалось.

– Я не знаю, что это значит, – проговорил он наконец.

К его удивлению, Леонор рассмеялась.

– Абсолютно ничего это не значит! Эусебио Бласко, который сочинил песенку с набором бессмысленных слов! Понимаешь? Не все в жизни имеет значение, иногда и пустяки приносят радость. Я бы не смогла совсем без них обходиться. Мир будет гореть в огне, а я продолжу петь, смеяться и танцевать до рассвета. Почему бы тебе не присоединиться ко мне? Уж один-то день революция без тебя обойдется. Или доктор-недоучка боится хорошо провести время?

Мауро и Леонор попытались представить себе такой вечер. Она рассказала ему о кафе на улице Капелланов и о певце Франконетти; о драках, которые случались в «Империале»; о колоритных персонажах, расцвечивающих ночную жизнь Мадрида, – о поэтах и негодяях, чьи похождения вызывали столько пересудов на следующий день; о театрах и шампанском; о ресторанах, где подают лучшие блюда. О мире, неведомом Мауро, который проводил дни в мрачных размышлениях о том, что королева присвоила часть наследия Испании; что законы, принятые кортесами, не были демократическими; что страна все больше отдаляется от европейских соседей и будто застряла в прошлом, и выгодно это только богатым и сильным, тем, кто наживается на страданиях слабых.

– Не понимаю, как ты можешь смотреть на мир таким образом? Все равно что проходить круги ада один за другим.

Леонор не осуждала Мауро, но ей стало его жалко – она будто слушала историю путника, вернувшегося из диких мест.

– Кажется, жар у тебя прошел, – пробормотал Мауро, снова коснувшись ее лба.

– Ты и твоя мазь спасли мне жизнь. Снова.

Они замолчали, но эта тишина была уже иного рода. Мягкая, бархатная, она обволакивала их, как ночь, и нарушать ее не хотелось. Обнявшись – Леонор была по-прежнему полуобнаженной, закутанной в одеяло, – они провели вместе несколько часов. Мауро с радостью обнаружил, что Леонор уснула, воспользовавшись тем, что боль отступила. Ему вдруг показалось, что на свете нет ничего важнее, чем охранять ее сон. Он замер и даже не пытался найти другой конец одеяла, чтобы тоже укрыться, боясь потревожить Леонор. Он терпел холод и подумал о том, что этот чердак стал для него уютным прибежищем, которое не хотелось покидать.

Однако время шло, и вот уже бледный луч солнца пробился сквозь тусклое оконце, и тени начали отступать.


Они простились дома у Бенито. Мауро пообещал, что обязательно придет посмотреть на ее выступление, но сейчас его ждут дела. Ночью Бенито получил сообщение от Муньиса: власти ищут участников «сержантады», как уже называли восстание, потому что его возглавили сержанты из казарм Сан-Хиль. Будет безопаснее, если Мауро покинет город. В двенадцать часов с Северного вокзала отправлялся поезд во Францию. Для Мауро нашли форму контролера.

Мария дала Леонор свое платье, но девушке понадобилась помощь обоих супругов, чтобы спуститься по лестнице, – так больно ей еще было. Преодолев первый пролет, Леонор попыталась оглянуться, но боль в ребрах заставила ее отказаться от своих намерений. Она едва успела кивнуть Мауро, стоявшему на пороге.

Леонор вышла на улицу и вскоре растворилась в толпе, среди людей, которые спешили по своим делам. Одни приводили улицы в порядок после вчерашних столкновений, другие как ни в чем не бывало развешивали на балконах свежевыстиранное белье.

#### 6

Когда Леонор вернулась домой, на Месон-де-Паредес, Пили бросилась ей на шею. Целый день не имея вестей от подруги, она опасалась худшего.

– Не сжимай меня так, иначе я и правда умру!

– О боже, прости!

Леонор рассказывала, как она сломала ребро, и Пили, едва сдерживая рыдания, зажимала рот руками. Потом она помогла подруге лечь на кровать, которую они с ней обычно делили. Ее очень беспокоило тяжелое дыхание Леонор.

– Мы вместе оказались в этом городе и вместе должны добиться успеха! Ты не можешь умереть, пока наши имена не появятся на афишах театра «Принсипаль», – пыталась она шутить, видя бледность подруги, на которую вдруг обрушилась вся усталость последнего дня.

Леонор вспомнила, как много лет назад встретила Пили в Сеговии, на грязном постоялом дворе, где остановилась вместе с труппой комедиантов, сбежав от семьи, которую ненавидела. Леонор мечтала стать другим человеком, как и Пили, у которой тоже не было средств к существованию. Пили уже тогда называла себя Пили ла Галларда, всегда была готова веселиться и тоже была очарована блеском театра и мечтами о другой жизни, весьма далекой от той, которая их окружала. С тех пор они были неразлучны. Проведя несколько трудных и голодных лет в Мадриде, в один прекрасный день они отправились на прослушивание к Ардериусу… и стали частью театральной труппы. Это наконец приблизило их к тому, чего они так жаждали: к развлечениям, свободе, дружеским вечеринкам, смеху и беспечным мадридским ночам.

– Как тебе удалось выбраться с Пуэрта-дель-Соль?

Пили повезло: в один из домов по улице Хилерас заходили люди, ей удалось проскочить вместе с ними. Она пряталась несколько часов, пока не смолкли выстрелы, а затем побежала домой через изрешеченный пулями, заваленный трупами и залитый кровью город.

– У меня чуть сердце не остановилось, когда я увидела, что тебя тут нет.

Леонор подробно рассказала ей о том, что с ней было: о том, как ее настиг солдат на лошади, о том, что случилось на улице Эспехо, и о том, как ей пришлось провести ночь, затаившись на чердаке.

– Студент-медик и революционер? – усмехнулась Пили. – Симпатичный?

Боль в ребрах помешала Леонор резко осадить подругу: в ее сердце не было места для любви, и на то имелись причины.


В Мадриде объявили чрезвычайное положение, и Леонор это было только на руку. В записке, которую им принесли от Ардериуса, он сообщал, что спектаклей в ближайшие несколько дней не предвидится. Леонор надеялась, что рана на губе как раз успеет затянуться. Ребра доставляли уже меньше страданий, холодные компрессы облегчали боль. Если повезет, никто и не узнает о том, что ей довелось пережить.

Однако и спустя неделю боль никуда не делась. Ардериус пригласил к Леонор врача, который выписал обезболивающее, надел на нее специальный корсет и пришел к выводу, что у нее всего лишь трещина в ребре: будь оно сломано, она едва ли смогла бы двигаться. Благодаря лечению Леонор стала чувствовать себя значительно лучше, настолько, что решилась отправиться на прогулку. Она позвала с собой Пили, но не сказала, куда они пойдут. Пили просила ее быть осторожной, ведь правительство О'Доннелла, хоть и подавило мятеж, продолжало поиски тех, кто принимал в нем участие. Пили казалось, что Леонор ведет себя слишком легкомысленно. Так и было: той двигало лишь любопытство. Она хотела узнать, что стало с Мауро, и, не имея других зацепок, кроме адреса на улице Сан-Буэнавентура, направилась прямиком туда.

Леонор не успела подойти к дому, на чердаке которого они с Мауро прятались: из-под навеса шляпного магазина на улице Сан-Франциско, точно пушечное ядро, выкатился Бенито Сентено. Увидев Леонор, он тут же повернул в другую сторону. Леонор ускорила шаг, чтобы догнать его.

– Пожалуйста, не останавливай меня! – взмолился Бенито. – С того самого дня полиция не оставляет меня в покое. Они думают, будто мне что-то известно о смерти солдата на улице Эспехо. Ты же видишь, что они творят! И это еще не известно, скольких сержантов они расстреляли у стен арены.

– Я не хочу доставлять вам хлопот, Бенито! Скажите только, удалось ли Мауро спастись?

– Единственное, что я знаю: его не было в поезде, на который он должен был сесть.

– Значит, он остался в Мадриде?

– Либо арестован, либо мертв – этого тоже нельзя исключать. – Бенито притормозил у мебельного магазина и принялся пристально разглядывать плетеный стул, будто намеревался его купить. – Леонор, на улице полно ищеек. И они жаждут крови. Больше крови, чтобы затопило спальню королевы… Надеюсь, она в ней захлебнется! Они действительно напуганы. Чувствуют, что в следующий раз уже не смогут подавить восстание… Вот и решили казнить всех до единого из тех, кто так или иначе участвовал в мятеже, с оружием или без.

– Я больше не буду вас беспокоить.

Леонор помрачнела, почувствовав, что тучи вновь сгущаются. Она ненавидела политику, отравляющую всех вокруг, словно холера – миазмами: одни стремятся удержать власть, другие – захватить ее; и те и другие ослеплены высокомерием и верой в свою правоту; и те и другие убеждены, что знают, каким должен быть мир, и полны решимости навязать свою точку зрения остальным, чего бы это ни стоило. Не меньше мятежей Леонор ненавидела казни, на которых держалась власть недавно назначенного генерала Нарваэса. Очевидно, О'Доннелл казался королеве недостаточно жестким.

– Ты уверена, что та лошадь не ударила тебя копытом по голове? – Пили схватила Леонор за руку и потянула за собой, пытаясь как можно быстрее увести ее подальше от Бенито. Ей было прекрасно известно, что есть люди, рядом с которыми опасно находиться. – Скажи спасибо, что в тот день с тобой не произошло ничего ужасного, и перестань искушать судьбу.

И она была права. За то, что Леонор сделала, ее могли расстрелять. Незачем рисковать только ради того, чтобы произнести несколько слов благодарности или договориться о последнем свидании со студентом-революционером, который спас ей жизнь. И Леонор позволила Пили увести себя.


– Завтра мы вновь открываем театр, – объявил Ардериус. – Уверена, что сможешь танцевать?

Леонор заверила его, что боль уже почти прошла. Ее движения могут быть немного скованными, но она сумеет поднимать ноги достаточно высоко, и все будет в порядке. Немного грима, и зрители не заметят ранку на губе, а петь и танцевать она будет как обычно.

– Там будет Кандидо Серра. Я еще не встречал более верного поклонника «Молодого Телемаха», – заметил Ардериус.

От него, конечно, не ускользнуло, что внимание кубинского плантатора отдано Леонор, а вовсе не пьесе, но он считал это весьма выгодным для себя.

– Я узнал, что в Гаване ему принадлежит театр «Виллануэва», – продолжил он. – С твоей помощью мы могли бы получить там ангажемент.

Всего несколько недель назад это показалось бы Леонор хорошей идеей. Ее удивило, что Кандидо ни разу не говорил ей об этом театре, но в руках Леонор он становился податлив, как глина, и она с легкостью могла бы использовать это: кто же откажется побывать на Антильских островах? Однако воспоминания о солдате с улицы Эспехо лишили ее обычной легкомысленности и склонности к кокетству. Невозможно было себя обманывать: она убила человека. Сделала она это, чтобы спасти студента, бросившегося ей на выручку, или же лишь потому, что в пылу сражения не помнила себя? Она не знала. И теперь, когда она сама оборвала чью-то жизнь, любое насилие казалось ей еще более отвратительным. Ночами, во время приступов боли, перед мысленным взором Леонор возникало окровавленное лицо солдата. Она больше не могла представить себя флиртующей с Кандидо или улыбающейся ему. От подобных мыслей ее тошнило. Далеко не сразу она поняла, что ее терзает чувство вины.


Толпа алчущих зрелища, изголодавшихся и готовых сожрать все, что им ни бросят, собралась на улице Алькала и следила за чередой повозок, в которых к арене по двое подвозили приговоренных к расстрелу. Вокруг бегали и смеялись дети в обносках; неподалеку стояла, едва держась на ногах, женщина в слезах – возможно, будущая вдова, – которую поддерживали две девочки-подростка, видимо ее дочери. Никто не кричал «Да здравствует королева!», но не слышалось и возгласов «Прим и свобода!». Толпой овладела жажда крови, люди желали видеть чужую смерть. И каждый день, вплоть до 7 июля, когда умрут последние из шестидесяти осужденных, здесь будет повторяться один и тот же страшный спектакль. Большинство приговоренных были сержантами Сан-Хиля, но попадались среди них и гражданские.

Боль в груди стала для Леонор наказанием за то, что она убила невинного человека. Она едва могла дышать, но все же пробиралась вперед, ближе к арене. Повозки остановились, и солдаты, толкая заключенных в спину, повели их к стене, приказали встать на колени. Появился священник.

Все шестеро осужденных были в синей армейской форме, как и солдаты, которые должны были их казнить. Только один был в гражданской одежде – в грязной коричневой куртке, о которой Леонор почему-то подумала, что Мауро такую бы не надел. Какая-то женщина оттолкнула ее в сторону, стремясь занять место в первом ряду. Солдаты удерживали публику на расстоянии. Двое зевак забрались на дерево, чтобы лучше видеть происходящее. Их волнение в ожидании начала действа странным образом напоминало Леонор оживление, охватывавшее зрителей варьете за несколько секунд до того, как поднимется занавес.

Но происходившее не было игрой. Осужденные стояли на коленях перед палачами. Несколько подвыпивших зевак не поделили место впереди, начали пихаться, сцепились и, не устояв на ногах, покатились по земле, оставляя после себя облако перегара. Место, за которое они дрались, освободилось, и Леонор смогла подойти ближе. Солдаты уже приготовились стрелять, когда единственный гражданский осужденный поднял голову, чтобы посмотреть в глаза тем, кто собирался его убить. Чувство облегчения, охватившее Леонор от того, что это оказался не Мауро, тут же сменилось стыдом. Внезапно она поняла, что спешила на площадь не для того, чтобы признаться в преступлении. Ей лишь хотелось убедиться, что среди тех, кого приговорили к смерти, нет Мауро. Теперь боль в ребрах показалась ей предупреждением: не признавайся в содеянном только для того, чтобы спасти другого человека. Не делай этого! Следуй своим путем, и все еще может сложиться удачно. Утешительная и в то же время ужасная мысль. Как Леонор могла радоваться, что этот человек стоит здесь на коленях в ожидании смерти? Осужденный, словно почувствовав смятение Леонор, взглянул на нее и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ – это все, что она могла для него сделать: быть с ним, пусть и оставаясь на расстоянии и поддерживая одним только взглядом.

Прогремел выстрел, а за ним наступила тишина, в которой слышался глухой звук падающих на землю тел. Под ними тут же стала растекаться кровь – красная и неудержимая.

Все умолкли, будто им только что показали невероятный, небывалый фокус.

Леонор пошла прочь, чувствуя вину и отвращение. Она не желала иметь ничего общего с таким Мадридом, с людьми, которые с восторгом наблюдают за расстрелом, а потом с не меньшим восторгом аплодируют в театре. Она хотела уйти, спрятаться, вернуться в мир варьете, быть сурипантой.

– Извините, – сказала она, когда случайно задела полицейского.

– Надеюсь, среди казненных не было ваших знакомых, – ответил он.

Леонор не понравилось выражение его лица. На правой щеке у него растеклось багровое, похожее на лужицу родимое пятно. Полицейский окинул ее взглядом. Так смотрели мужчины, которые не видели разницы между танцовщицами и проститутками.

Будто прицениваясь к куску мяса.

#### 7

Мауро не сел на поезд, идущий во Францию. Он всегда мечтал побывать в Париже, но уже после того, как станет врачом. Сейчас ему все это представлялось чем-то далеким и чужим. Разве мог он уехать так далеко от Мадрида? Но и оставаться в городе было опрометчиво. В случае ареста Мауро ожидало суровое наказание.

Единственным местом, где он мог бы переждать смутное время в относительной безопасности, была его родная деревня Суточао. Добираться туда пришлось долго. Сперва в повозке с зерном: тот же человек, который ждал его с униформой контролера на Северном вокзале, помог ему с попутчиком. Из-за нынешнего неурожая ехать, зарывшись в мешки с пшеницей и овсом, было опасно. К патрулям на всех дорогах, ведущих из Мадрида, присоединялись аграрные инспекторы.

Тем не менее до Вильяльпандо в провинции Самора они добрались без происшествий. Там попутчики разошлись. Мауро переночевал в деревне – его приютил Лоренцо Кальдерон, друг Рикардо Муньиса. Ночь не принесла спокойствия: во сне Мауро возвращался к Леонор, ему слышался ее певучий голос, и желание быть с ней, отдаться мадридской беззаботной ночи, вместе смеяться и веселиться овладевало им. Проснулся Мауро в замешательстве: чем его приворожила Леонор на чердаке у Бенито? Все, что было главным в его жизни – революция, Прим, свобода и восстание, – вдруг отошло на второй план.

«Воля – жизни всей основа / Для меня. И потому / Не расстанусь с ней я снова, / Даже если и умру», – напевал он, проезжая по дорогам провинции Леон. Неужели Леонор отняла у него волю, свободу? Ну и пусть, Мауро понял, что не тоскует по прежней свободе. Теперь для него быть свободным означало быть с ней.

Мауро было мучительно чувствовать себя беглецом, и он рискнул отказаться от своего одиночества. Отыскал в Асторге почтовую станцию и оттуда в экипаже, в компании священника и изысканно одетой дамы добрался до Верина. Он представился врачом и, когда дама поведала о своих приливах и проблемах с пищеварением, даже позволил себе дать ей совет: немного настойки гибискуса, несколько капель лаванды…

Вести о последствиях «сержантады» настигли его, подобно листьям, принесенным ветром: он узнал о расстрелах, об отставке правительства О'Доннелла, о повторном назначении Нарваэса, который стремился не к ослаблению противостояния, а к подавлению протестов. Новости печатали только в правительственной «Мадридской газете» и после строгой цензуры. Надо полагать, масштаб репрессий был огромен, и Мауро вдруг подумал о Бенито, о том, как боялась Мария, что его участие в восстании принесет им обоим неприятности, и решил, что настало время зализывать раны в ожидании нового шанса.

Июнь закончился, наступал сезон вишни. Мауро приближался к своей окутанной дымкой деревне. Она находилась на границе с Португалией и на протяжении веков не раз переходила из рук в руки. Контрабанда, плотничество, земледелие, садоводство – вот и все занятия, позволявшие людям здесь выживать. Бедность липнет к земле, как плесень к стенам.

Дом его семьи находился у въезда в деревню, недалеко от кладбища Носа-сеньора-дос-Ремедиос. Небольшой огород и каменный домишко, на первом этаже которого находился хлев, а края шиферной крыши подпирали искривленные временем и влажностью деревянные столбы, – это все, что было у его семьи.

Когда Мауро показался на дороге, Кармен, его мать, решила, что увидела призрака, душу, явившуюся, чтобы проститься. Она опустила мешок с картошкой на землю и обняла сына.

– Господь послал тебя! – произнесла она, чуть не плача. – Сейчас, когда ты нам нужен больше всего.

Мауро удивился, что его мать, женщина, закаленная тяжелой работой, привыкшая к лишениям и невзгодам и не знавшая в жизни ничего другого, так расчувствовалась. Она не оставила ему времени на расспросы и, поднявшись по каменным ступеням дома, сразу повела в спальню. Его отец, Ксурхо, был прикован к постели; его сильно лягнул мул, и ноги больше не слушались.

– Теперь я здесь. И позабочусь о вишне.

– Ты никогда не умел ее собирать.

Раньше резкий тон отца вызвал бы у Мауро только раздражение. Однако за время разлуки он стал терпимее и попытался спокойно обдумать отцовские слова, словно расшифровывая одно из тех посланий, с которыми ему приходилось иметь дело во время восстания. И понял, что в словах Ксурхо не было презрения – скорее наоборот. Отец имел в виду, что Мауро достоин лучшего, чем в поте лица работать в саду, как он сам. Отец хотел, чтобы сын уехал и не возвращался, пока не получит докторскую степень, а тем временем его родители уж как-нибудь справятся сами, им не привыкать. Мауро не должен чувствовать себя обязанным остаться или виноватым из-за того, что уехал. И Мауро ответил отцу:

– Если не будет получаться, покажешь мне, как правильно.


Сентябрь наступил незаметно, работа в саду закончилась. Каждый день лил дождь, и было так холодно, что казалось, будто уже наступила зима. У садовой ограды цвел вереск. Глядя на его белые цветки, Мауро вспоминал о коже Леонор и каждый день, возвращаясь с работы, нежно проводил по ним рукой, мечтая о том, что далеко в Мадриде Леонор почувствует прикосновение его пальцев.

Ксурхо выздоравливал медленнее, чем ожидалось, и все еще не мог распрямиться. И все же каждый раз, собираясь по вечерам за столом, родители просили Мауро вернуться к изучению медицины. Он не говорил им, почему покинул Мадрид, сказал просто, что тосковал по дому, а задержался из-за болезни отца. Он не хотел беспокоить родителей признанием, что участвовал в заговоре Прима. Забот им и так хватало: за вишню удалось выручить гроши, их едва хватит на ближайшие месяцы.

Мауро не мог понять, почему фрукты теперь стоят так дешево, но всякий раз, когда он начинал возмущаться, родители молча опускали глаза. Казалось, они сдались. Жизнь столько раз наносила им удары, и теперь они были готовы довольствоваться тем, что есть. Мауро не знал, что происходит, пока однажды в деревенской таверне не проговорился старик Ксакобе, который каждый день шутил, что вот-вот умрет.

– Маруган заставил всех продавать ему урожай за полцены. Или так, или никак. Люди уже знают, что будет, если отказаться.

В Суточао бедствовали все, кроме Антона Маругана. Он был хозяином деревни и имел власть не только над землями, но и над людьми, как в прежние времена феодал или священник, торгующий тайной исповеди.

Выйдя из таверны, Мауро направился по тропинке к дому Маругана, стоявшему на лужайке и окруженному дубами, – островку благополучия посреди моря нищеты. В саду, погружавшемся в сумерки, хозяин дома играл со своими собаками.

– Мауро Москейра! Я думал, ты в Мадриде. Говорят, учишься на врача?

– Я пришел за деньгами за вишню.

– Это ты в столице о ценах на вишню узнал?

– Ты задолжал моим родителям, да и всем соседям.

Собаки радостно носились у ног Маругана. Два щенка. Он бросил им палку, и они помчались за ней.

– С твоим образованием ты наверняка сможешь сказать, что не так с коровой, которая у меня в хлеву, она меня беспокоит. – Маруган по-дружески улыбнулся ему. – Не смотри на меня так, Москейра. Осмотри корову, а потом подумаем о вишне.

Хлев Маругана стоял отдельно от жилого дома – не так, как у Мауро и других жителей деревни, которые коров и свиней держали на первом этаже, чтобы тепло их тел и дыхания согревало всех обитателей.

Поодаль несколько человек косили траву, рядом с ними Мауро увидел Нуну, который, как и родители Мауро, выживал только благодаря огороду и паре животных. Ему с трудом удавалось прокормить троих маленьких детей. Мауро подумал: странно, что это Нуну делает на участке Маругана?

Осмотрев корову, которая паслась у конюшни, Мауро сказал:

– Похоже, она ничем не болеет. Чуток тощая, вот и все.

– Ты уверен? Потому что молока она дает вдвое меньше, чем в прошлом году.

И тут Мауро догадался, в чем дело. Он посмотрел на Нуну и заметил, как один из работников Маругана слегка оттолкнул его подальше от себя. Даже издалека он услышал, как тот бормочет: «Этого больше не повторится, клянусь…» Должно быть, он забирал часть молока для своих детей.

– Что ж, если корова не больна и не дает нужного количества молока, она мне больше не нужна. – Маруган достал из-за пояса револьвер, выстрелил в голову коровы, и та с глухим звуком рухнула на землю.

Мауро едва успел отскочить в сторону. Ему не нужно было видеть Нуну, чтобы вообразить себе его отчаяние: тот лишился средств к существованию, и ближайшие месяцы его семье придется голодать, если только кто-то из соседей не сжалится над ними.

– Возвращайся в Мадрид, Москейра. Не буди спящую собаку.

Дожидаться ответа Маруган не стал. Он убрал пистолет и ушел, оставив Мауро рядом с мертвой коровой. Глупо было бы теперь требовать, чтобы Маруган заплатил за вишню. Ему принадлежало здесь все: Нуну, родители Мауро… Они всего лишь арендаторы, которым позволено жить и работать на этой земле, слуги, исполняющие прихоти хозяина. За любую попытку сопротивления грозит немедленная кара. Если они не будут подчиняться, Маруган убьет их скот и уничтожит посевы.

Мауро пошел прочь, его переполняло отчаяние. Он снова стал свидетелем того, что заставило его присоединиться к Приму, стремление бороться только усилилось. Он не мог допустить, чтобы этот мир принадлежал лишь избранным, а другие лишь безропотно склоняли головы перед такими, как Маруган. Пришло время покончить с этим. Покидая Суточао, Мауро чувствовал: все изменилось, и прежде всего он сам. Как это произошло, он не знал, но теперь отчетливо понимал, что готов идти до конца, переступить черту. Теперь он знал, что способен убить человека ради своей цели.

#### 8

– Все высматриваешь своего революционера? – насмешливо спросила Пили, когда Леонор отошла от занавеса.

Прошло лето, заполненное выступлениями, музыкой и аплодисментами. Постепенно исчезло и волнение первых недель, когда перед каждым представлением Леонор оглядывала зал в поисках Мауро. Зачем она это делала? Неужели поверила обещанию молодого человека, что однажды тот заглянет в театр? Леонор не знала, да ей было, в общем-то, все равно. Желание увидеть Мауро постепенно слабело, как тает сентябрьский свет, когда дни становятся все короче. Леонор старалась сдерживать отчаяние, хотя и читала в газетах, что репрессии из-за «сержантады» продолжаются. Власти разыскивали всех участников восстания, даже тех, кто просто позволил забрать свою мебель на постройку баррикад. Если бы кто-нибудь узнал, что она убила солдата, избежать расстрела было бы невозможно.

Единственным утешением в эти дни стала для Леонор сцена. Быть сурипантой, двигаться, забывшись, будто в трансе, под песню со словами, похожими на заклинание, забыть о том, кто она на самом деле, и вечером, устав после выступления, спокойно уснуть.

В тот день вечернего представления не было, и Леонор не нашла повода отказаться пойти вместе с Ардериусом, Пили и Кандидо Серрой на Елисейские Поля. До сих пор ей удавалось уклоняться от подобных предложений, несмотря на настойчивость Ардериуса, который проявлял все больше интереса к сотрудничеству с Кандидо.

Как ни странно, кубинский плантатор с уважением относился к настроению Леонор. Кандидо безропотно терпел отказы Леонор, принимая их с застенчивой улыбкой, а после каждого представления ее неизменно ждали букет цветов с запиской и приглашение в ресторан или кафе. Он отложил свой отъезд на Кубу: по его словам, из-за последствий «сержантады», которые повлияли на его дела, однако Леонор предполагала, что на самом деле он просто не хотел расставаться с ней.


В греческой мифологии Елисейские Поля – та часть подземного мира, куда попадают герои и все, кто вел праведную жизнь, однако в Париже, Барселоне, Мадриде так назывался парк развлечений. Его открыли два года назад, слева от Арагонской дороги, рядом с ареной для боя быков. Парк стал одним из любимых мест отдыха жителей города. Жемчужиной Елисейских Полей был театр Россини – великолепный концертный зал на две тысячи человек.

– Однажды наш театр даст представление и здесь, – убежденно сказал Ардериус.

– Людям нравится видеть нас вблизи. А здесь с последнего ряда и не поймешь, красивы мы или уродливы, – пошутила Пили.

Леонор хотела бы рассмеяться, как и все остальные, но очертания арены напомнили ей о казни, о крови, обагрившей песок, и прежде всего о грустной улыбке невинно казненного человека. Все в ней сжалось, и она уже не могла получать удовольствие от прогулки.

В парке было несколько огромных каруселей, канал, по которому скользили лодки и даже ходил небольшой пароходик, площадка для гимнастических упражнений и стрельбы из лука, большой круглый танцпол, бильярд, рестораны, кафе… Одной из главных достопримечательностей Елисейских Полей был слон по имени Писарро, которого иногда заставляли сражаться сразу с пятью быками. Но больше всего посетителям нравилось смотреть, как слон открывает бутылки с шампанским и выпивает.

– Осмелитесь прокатиться на американских горках? – спросил Кандидо.

Этот аттракцион впервые появился в Мадриде, его установили рядом с ареной для боя быков. Леонор хотела отказаться, но Пили и Ардериус уже поднимались по лестнице, чтобы занять места в одной из тележек. Выбора не было, и Леонор пришлось сесть вместе рядом с Кандидо в следующую тележку. В гору они поднялись на механической тяге, а оказавшись наверху, быстро покатились вниз под воздействием силы тяжести. Тележка летела с бешеной скоростью, и Леонор закричала – не столько от испуга, сколько воспользовавшись возможностью сбросить все напряжение, которое не давало ей дышать с того июньского утра. Кандидо учтиво взял ее за руку.

– Не бойтесь.

– Я и не боюсь, – довольно резко ответила она, высвободив свою руку.

– Прошу прощения, не хотел показаться навязчивым.

Леонор извинилась, понимая, что повела себя невежливо. Ей трудно было решиться на объяснение с Кандидо и признаться, что встречи с ним больше не доставляют ей удовольствия и она сожалеет о том, что дарила ему надежду. Лучше всего ему уехать на Кубу и забыть о ней.

– Парни из моей деревушки как-то приделали к двухколесной повозке еще пару колес, так она и то была быстрее! – хохотала Пили. – Однажды они налетели на кочку, повозка перевернулась, и один из парней остался без зубов. С тех пор его все звали Размазней, ведь он мог есть только кашу…

Смех Пили ворвался в неловкое молчание, возникшее между Кандидо и Леонор.

Поездка на аттракционе закончилась, Ардериус и Кандидо отошли купить пирожных.

– Может, хоть улыбнешься? Представь: мы с тобой в Гаване, дебютируем в его театре… – Пили пыталась подбодрить Леонор. – Ты должна забыть обо всем, что произошло, – продолжала она.

Леонор хотела ответить, но никак не могла собраться с мыслями. Со дня «сержантады» она впала в оцепенение и никак не могла из него выйти. Чувство вины не покидало ее. Иногда ей казалось, что оно останется с ней на всю жизнь…

Внезапно кто-то положил ей руку на плечо.

– Сеньорита Леонор Морелл?

Повернувшись, она онемела. Она уже видела этого человека раньше, у арены для боя быков: фиолетовое родимое пятно, густые усы.

– Я сержант Викунья из гражданской гвардии. Вы должны пойти со мной.

– Я? Почему?

– Вам все объяснят.

Сержант схватил ее за руку, но между ними встала Пили и принялась кричать:

– Вы не можете вот так просто забрать ее с собой, она ничего не сделала! Это что, новый вид насилия?! Где справедливость? Это жестокое обращение!

Пили добилась своего – ее крики привлекли внимание прохожих. Кандидо Серра подбежал к ним с обеспокоенным видом.

– Прошу, сеньорита, отойдите, – потребовал Викунья, обращаясь к Пили. – Незачем устраивать скандал.

– А вы кто такой? Понимаете ли вы, что совершаете огромную ошибку? – вмешался Кандидо.

– Я сержант Викунья, и нет, ошибки тут быть не может. Эту женщину опознал на улице Сан-Буэнавентура один из участников июньского восстания, сеньор Бенито Сентено. Есть вполне обоснованные подозрения, что она причастна к убийству солдата. А теперь, если позволите…

Викунья потянул Леонор за собой, но Кандидо попытался его задержать.

– Отпустите ее, ведь у вас нет ничего, кроме подозрений! Иначе мне придется поговорить с моим хорошим другом, сеньором Гонсалесом Браво. Уверен, министру внутренних дел будет интересно узнать, как гражданская гвардия обращается с порядочными людьми. Мне сказали, что вас зовут Викунья, верно? Надеюсь, когда вас разжалуют, вы найдете способ себя прокормить.

Повышать голос ему не требовалось – уверенности и хладнокровия, с которыми он говорил, оказалось вполне достаточно, чтобы сержант освободил Леонор. Очевидно, Викунья чувствовал себя неловко, даже нелепо; никто не ожидал подобного зрелища на Елисейских Полях.

– Этот Бенито, видимо, принял ее за кого-то другого, – добавила Пили.

– С сеньором Бенито Сентено произошел… несчастный случай. Вероятно, именно он помог ему ясно вспомнить обо всем, что случилось вечером в день «сержантады». Он указал на заговорщика, Мауро Москейру, и на вас, сеньорита.

– Вы настаиваете? – Кандидо по-прежнему говорил тихо, но его превосходство над сержантом было очевидно: он взглядом поставил его на место, словно профессор студента. – Думаю, вам лучше поискать виновных в другом месте. Леонор Морелл провела день и всю ночь «сержантады» со мной в «Гранд Отеле». Надеюсь, вы не посмеете поставить слова этого Бенито выше моих?

У Викуньи не хватило смелости встретиться с Кандидо взглядом. Он понял: с этим человеком спорить не стоит. Лучше уступить, не нарываться на неприятности. И он ушел вместе с двумя офицерами, исчез в толпе зевак, которая уже начинала редеть.

– Спасибо! Мне так жаль, – пробормотала Леонор, повернувшись к Кандидо.

– Напротив, это я сожалею, что день, который должен был развеселить вас, закончился таким образом.

Он не потребовал объяснений и ни словом не обмолвился о своем лжесвидетельстве, обеспечившем Леонор алиби. Сделав глоток орчаты, которую принес Ардериус, он позволил антрепренеру вернуть разговор в обычное русло. Леонор дала увлечь себя беседой, хотя не могла выбросить из головы сержанта с родимым пятном и «несчастный случай», произошедший с Бенито. Она слышала о методах, к которым иногда прибегали гвардейцы, чтобы добиться желаемого. Никаких сомнений, Викунья применил один из них к Бенито.

А рано или поздно настанет и ее черед.

### Ад. Круг второй

С тех пор как мы, два голодных оборванца, без гроша за душой, но с планами на будущее, сидели на ступенях церкви Святого Себастьяна, прошло двадцать четыре года. Это время я и считаю своей настоящей жизнью. Она закончилась, когда мы встретились вновь. От меня остался лишь живой труп. Однако, как я уже писал, эта история не обо мне.

Начинался 1860 год, и я впервые оказался в Гаване. Благодаря рекомендательным письмам, которые я привез с собой, мне удалось быстро завести друзей среди управляющих колонией. Некоторые из них были испанцами, другие – креолами; среди них встречались как политики и коммерсанты, так и врачи. Эти люди точно собирались в кафе, которые ничем не отличались от мадридских. Я прислушивался к их разговорам, пытаясь понять место, где решил покончить со старыми привычками и начать новую жизнь.

Я видел, как он возник в дыму сигар, пока другие превозносили Прима, героя битвы с марокканцами при Кастильехосе. Генерал Прим казался бесстрашным храбрецом, который освободит Испанию от оков, в которых королева держала страну. Но мое внимание привлек человек с решительным выражением лица и веселым взглядом и то, как уверенно он прошел к скамье, сел и стал молча слушать говоривших. Я задумался, кем мог быть этот человек. В нем мерещилось что-то знакомое, но элегантный костюм и изысканные манеры противоречили моим воспоминаниям. Кусочки мозаики не складывались в единую картину. Я не осмелился с ним заговорить, хотя в течение всего вечера замечал, что и он поглядывает на меня, точно отец, который желает убедиться в хороших манерах сына, впервые представленного в свете.

Многие уже ушли, и я тоже стал собираться. Было почти за полночь, когда я направился к дверям кафе, но тут он неожиданно окликнул меня по имени.

– Ты изменился, но я узнал давнего приятеля, рядом с которым спал на улице и шатался по закоулкам Мадрида. Годы идут, а мы остаемся прежними.

Кусочки мозаики вдруг встали на свои места, и меня охватила радость. Я рос сиротой: моей единственной семьей были беспризорники, с которыми я познакомился в раннем детстве. Мы вместе воровали по мелочи, выпрашивали черствый хлеб, удирали от гвардейцев и пили вино, несмотря на наш юный возраст. Очевидно, по прошествии лет нам обоим посчастливилось осуществить мечты о лучшей жизни, как очевидно было и то, что он поднялся выше меня и лучше скрывает отпечаток, наложенный не самым благополучным началом жизни.

– Здесь неподалеку есть таверна, где мы можем спокойно поговорить.

Я понял, почему он предложил перейти в другое место: в этих краях не стоило показывать, кем ты был прежде. В кафе наше истинное происхождение было бы воспринято как признаки заразной болезни, которые заставили бы окружающих сторониться нас.

Мы покинули это заведение для буржуа, и я последовал вслед за ним по неприглядным переулкам, напоминавшим те, в которых мы встречались детьми неподалеку от порта Мадрида. Мы вошли в таверну, и сидевшие там матросы с любопытством посмотрели на нас, но вскоре потеряли к нам интерес и вернулись к своим делам. Над огнем томился котел, негритянка помешивала содержимое деревянной ложкой, поднимая волну, подобную той, которую Нептун мог бы вызвать в океане.

Взяв бутылку рома и два стакана, мы погрузились в воспоминания. Словно снимая чехлы с мебели в оставленном жильцами доме, мы заговорили о том, каким чудом нам удалось выжить в детстве. Не знаю, что готовила кухарка, но воздух в таверне становился все гуще от аромата похлебки, как и наша беседа, щедро сдобренная ромом. Один из моряков закричал из своего угла: «Carabalí con su maña, mata ngulo día domingo», а после разразился хохотом. Речь африканцев была по-прежнему непонятна для меня. Помнится, в таверну еще забежал петух, удиравший от голого чернокожего мальчишки…

Голос моего спутника притягивал меня точно магнит. Он звучал все ниже и мрачнее. Может, дело было в роме, но у меня создалось ощущение, будто мы вдвоем постепенно опускаемся в бездну, в то время как происходящее в таверне теряет свои очертания. «Когда мы виделись в последний раз?» – спросил я его. «У Пуэрта-де-Моро. Ты отказался идти воровать кошельки на Пуэрта-дель-Соль. В глубине души ты принял верное решение».

Пока мы выпивали, к нам подошла кухарка с чашками горячего бульона. Она настояла, чтобы мы отведали его. Меня обдало жаром, и только тогда я обратил внимание, что матрос, чей крик я слышал ранее, лежал на опилках без сознания, а петуха выпотрошили и повесили над котлом.

Мой спутник не позволил беседе сойти на нет и снова завладел моим вниманием. Он поведал мне, что в тот день, когда мы виделись в последний раз, им с Меченым удалось украсть туго набитый кошелек. Денег хватило на то, чтобы неделю жить как короли: они ели в тавернах и играли в карты на деньги, пока снова не оказались на улице с пустыми карманами и животами. Тогда они попытались ограбить церковь Сан-Хинес на улице Ареналь, и в этот раз их поймали гвардейцы. Моего собеседника отправили в монастырь, где он обучился всему, и даже латыни. Пока он рассказывал, мне вдруг подумалось, что, хоть наши жизни и шли параллельно и никак не пересекались, в них случались похожие события. Меченому повезло куда меньше: сперва его избили гвардейцы, а затем он был вынужден стать слугой слепого старика, бывшего зубодера.

В детстве мы воспринимали свои несчастья со смехом, хотя прекрасно понимали: если выбраться не удастся, нас ждет смерть в грязи и нищете. Помимо Меченого, с нами были еще Высокий и Битая Губа. Я не знал, что с ними стало – избили их гвардейцы или они умерли от голода? – и спросил о них своего спутника.

«Я встретил Меченого, когда вернулся в Мадрид», – ответил он мне, и голос его звучал теперь иначе: подобно шепоту ветра или, как я потом понял, подобно отдаленному бою африканских барабанов, когда ранним утром они перекликаются с разных концов острова. Меченый сказал, что терпеть не мог зубодера, у которого жил. Тот обращался с ним, как с собакой, да и сам по себе был отвратителен. От него дурно пахло, и Меченый ненавидел впадины под его зашитыми веками. Старик постоянно лупил его своей клюкой… Однажды вечером Меченый выхватил у него клюку и колотил его до тех пор, пока тот не скорчился на полу, умоляя о пощаде. Но Меченый не остановился и нанес ему еще один сильный удар по лбу. Он думал, что убил старика: кровь залила его веки и просочилась между швами, закрывавшими пустые глазницы, но тот продолжал дышать. Тогда Меченый уложил его в кровать, связал и стал полноправным хозяином дома. Исчезновения зубодера почти никто не заметил, а на вопросы соседей Меченый отвечал, что старик простудился и сидит дома. Днем Меченый тратил его деньги и продавал немногочисленные ценные вещи старьевщикам, а по вечерам садился у кровати старика и часами пытал его, срезая куски кожи с лица.

Я помнил Меченого. Половину его лица занимало фиолетовое родимое пятно, из-за которого он и получил прозвище.

В таверне становилось все жарче, и я обливался по́том, будто меня запихнули в печь. Во рту еще стоял металлический привкус бульона, который негритянка заставила нас выпить. Я живо представил себе, как юный Меченый сидит у постели зубодера и методично срезает полоски кожи, обнажая красную плоть и вены, высвобождая то, чем мы являемся на самом деле.

«Мне рассказали, что, когда тело старика обнаружили в пустом доме, на нем почти не осталось кожи, а пальцы и язык валялись рядом на полу. В открытых ранах пировали сонмы насекомых», – закончил свой рассказ мой собеседник.

Ощущение, будто я брел рядом с ним по преисподней, усилилось. Не знаю, в какой момент он ушел, – ром погасил мое сознание. Когда на следующее утро я проснулся, таверна была пуста. Креолка, которую я никогда прежде не видел, предложила вызвать экипаж, чтобы я мог вернуться домой.

Мне не следовало снова искать его компании. Я помнил знаки, которые Бардо заметил, поднявшись на борт «Санта Каталины»: сумрак, тишину, вонь. Однако, как и рыбак, я совершил ошибку, оставшись на борту, хотя все указывало на то, что мне следовало покинуть судно. Я должен был опрометью бежать с острова, но не сделал этого.

С той ночи действительность показала свое истинное лицо. Легенда о корабле под названием «Санта Каталина де Баракоа» будто ожила, и я оказался на его борту. То, что прежде казалось раем, постепенно перестало им быть. Я понял, что попал в ад и обречен.

#### 9

Ардериус пригласил Леонор выпить горячего шоколада со знаменитыми королевскими абрикосовыми десертами в «Эль Риохано», кафе, которое Дамасо Маса, бывший придворный кондитер, открыл десять лет назад на улице Майор. Все знали, что Франсиско Ардериус не склонен к расточительству: каждый реал, покидавший его кошелек, обычно возвращался с двумя или тремя приятелями. В газете «Саинете» как-то раз даже напечатали стишок:

Удочку Ардериус
Забросил далеко,
Даже у скряги денежки
Он вытащит легко!

Поэтому Леонор удивилась, когда он начал расспрашивать ее о том, чего хотел тот полицейский в парке «Елисейские Поля».

– Это было недоразумение, – ответила Леонор. – Кандидо со всем разобрался на месте.

Две недели подряд Ардериус как попугай задавал ей одни и те же вопросы. Вот и на этот раз Леонор лишь улыбнулась, беззаботно взмахнула рукой и попыталась отшутиться: она-де надеялась, что шоколад в кондитерской означает поздравление с тем, что вскоре она станет настоящей актрисой – Рамос Каррион именно ее видит исполнительницей главной роли в пьесе, которую вот-вот закончит.

– Викунья без устали рыщет вокруг театра. У Серры хорошие связи в правительстве, но даже министр внутренних дел не сможет остановить Нарваэса, если всплывут какие-нибудь неопровержимые доказательства. В правительстве намерены наказать всех причастных к «сержантаде»… И этот полицейский с пятном на лице явно не из тех собак, которые бросают найденную кость.

– Однажды он устанет, Ардериус, у него нет никаких доказательств. Или ты хочешь сказать, что я похожа на убийцу?

На обратном пути на улицу Магдалены Леонор принялась сплетничать о посетителях кафе «Империал», чтобы отвлечь Ардериуса от невеселых мыслей. Она знала – антрепренер опасался и за театр, и за нее саму: мадридская труппа стала для него семьей, и он без колебаний вступился бы за любую танцовщицу, если бы потребовалось. Он любил своих девочек, которых многие называли проститутками. «Сурипанты – прекрасные создания, оклеветанные толпой. Это дочери, содержащие пожилых матерей, или молодые женщины, которые вынуждены зарабатывать на жизнь. Как и многие несчастные люди, они изо всех сил пытаются выбраться из нищеты», – так писал он в своем дневнике, который собирался опубликовать.

Близилось очередное выступление. Суета, царившая в гримерке, позволила Леонор отвлечься от тревоги, которую она постоянно чувствовала и пыталась скрыть от Ардериуса. Ей было не по себе от постоянных визитов Викуньи в театр.

Несколько дней назад, прогуливаясь по улице Сан-Франциско, Леонор свернула на улицу Сан-Буэнавентура и увидела Бенито Сентено. Он двигался не как раньше, словно перекатываясь, а плелся, тяжело опираясь на трость. На его лице были заметны следы побоев. Узнав Леонор, он склонил голову, словно кающийся грешник. Леонор почувствовала, что не держит на него зла: могла ли она требовать от него стойкости, если сама ею не обладала?

– Твой Кандидо в четвертом ряду у прохода, – сказала Пили.

Леонор с досадой кивнула и продолжила готовиться к выступлению, репетируя движения танца. Стоило ей оказаться на сцене, как тревожные мысли исчезали. Она с радостью растворялась в «suripanta, la suripanta, maca trunqui de somatén», танцевала и смеялась, поглядывая время от времени в зал. Кандидо получал столько же удовольствия, как и тогда, когда увидел представление впервые. В зале были и супружеские пары, и одинокие мужчины, которые по-страусиному вытягивали шеи, когда хористки выбегали на сцену.

Однако в тот вечер Леонор споткнулась на сцене, сбилась с ритма и отстала от остальных. Пили сразу это заметила и взяла Леонор за руку, чтобы помочь. Театр вращался вокруг Леонор, смеющиеся лица зрителей слились в пятно. Но как только Леонор увидела ее, остальное перестало существовать. Во втором ряду сидела пожилая женщина с редкими седыми волосами и неприятным выражением лица. Время от времени она облизывала губы языком и при этом широко открывала рот, обнажая беззубые десны. Не отрывая взгляда от Леонор, она кивнула мужчине рядом. Викунья, а это был именно он, гордо выпрямился, довольный, что наконец-то сумел загнать добычу в угол.

– Что случилось? – Ардериус подошел к Леонор, как только хористки покинули сцену.

– Дай ей вздохнуть, разве ты не видишь, она вся горит! – вмешалась Пили.

Остальные хористки готовились к следующему выходу. Леонор следовало к ним присоединиться, но она стояла, парализованная, не в силах произнести ни слова.

– Останься. Хор продолжит без тебя, – сказал Ардериус и жестом приказал остальным отправляться на сцену. – А теперь говори, в чем дело.

– Меня расстреляют, Франсиско, – с трудом проговорила Леонор, и на глазах у нее выступили слезы. – Этот полицейский нашел человека, который видел, что тогда случилось.

Ардериус обнял ее, словно хотел укрыть от невзгод. Они вдвоем стояли за кулисами, пока зрители громко аплодировали сурипантам.

– Никто тебя не расстреляет, – пообещал он.

#### 10

Мауро в последние дни много времени проводил в таверне. Родители настаивали, чтобы он вернулся в Мадрид, и это его огорчало. Отец наконец встал с постели и, превозмогая боль, возобновил работу в поле, чтобы пожинать плоды нищеты. Когда наступит весна и придет время собирать лен, Маруган опять заплатит лишь жалкие гроши, и люди снова будут голодать. Голод преследовал каждую семью в Суточао. Все молодые люди уехали. В деревне не осталось никого, с кем Мауро дружил в детстве.

– Что случилось с Мариньо? Где Саул?

– На Кубе. Разве здесь у них есть будущее? В деревне одни старики. Из консельос, городских округов Галисии, приезжают вербовщики и рассказывают о том, как чудесно живется на Антильских островах. После этого им трудно отказать. Все и повелись, кроме Томасиньо. Верно, Томасиньо? – ответил один из мужчин.

Томасиньо был еще юным – должно быть, ему не исполнилось и двадцати. Его болезненное лицо было гладко выбрито, а кожа цветом напоминала солому. Мауро не мог ничего о нем вспомнить.

– Томасиньо боится волн, поэтому в лодку ни за что не сядет, – усмехнулся другой мужчина.

– Я не сяду в лодку, потому что все, что рассказывают вербовщики, – ложь. Эта компания, «Ромасанта», переправляет людей на Кубу, но там они не получают ничего из обещанного.

– Тебе-то откуда знать? Ты за всю жизнь и на пять шагов от деревни не отошел.

– Не будь трусом, Томасиньо, – засмеялся другой мужчина. – Вербовщики пробудут в порту Ла-Корунья до начала декабря. Отправляйся на Антильские острова, а когда вернешься, твои родители смогут больше не работать.

Томасиньо встал, взял свой стакан орухо и отсел в дальний угол. Мауро промолчал, хотя ему не понравилось, как обошлись с юношей.

Мауро не мог разобраться в своих чувствах. Возможно, он испытывал разочарование от того, что не осмелился открыто противостоять Маругану. С тех пор как Мауро сходил к землевладельцу, он пытался убедить жителей объединиться и оказать сопротивление. Он был убежден, что тогда у Маругана не останется иного выбора, кроме как согласиться на переговоры и отказаться от произвола. Да, он сможет обойтись без одного работника – Мауро помнил, как легко Маруган застрелил корову, – но не без всех же. Однако люди боялись, и с кем бы Мауро ни разговаривал, все отказывались – не только противостоять Маругану, но даже говорить об этом. Да что там – даже собственный отец умолял его прекратить баламутить людей. В Суточао пустил корни страх, передаваемый из поколения в поколение. Хозяева деревни стали для остальных какими-то сверхлюдьми, местными божками, чьего гнева любой старался избежать.

Но в то же время люди осознавали свою трусость и вымещали гнев на самом беззащитном.

– А расскажи-ка Москейре, как ты повстречался со Святой Компанией.

Все засмеялись, а Томасиньо мрачно осушил свой стакан. Перемежая рассказ шутками, Мауро поведали о Святой Компании – шествии мертвых душ, что скитаются по галисийским землям в поисках тех, кто вскоре должен к ним присоединиться. Томасиньо был уверен, что скоро умрет и станет бродить по свету вместе со Святой Компанией.

– Мы будем скучать, когда Святая Компания приберет тебя к рукам!

Мауро понимал, что выпил слишком много. Опасаясь, что может не сдержаться, он ушел до того, как вечер закончился дракой. Закутавшись в меховую куртку, спасающую от пронизывающего холода, он направился к своему дому. Мадрид и Леонор казались ему такими далекими, а революция, о которой говорил Прим, – и вовсе чем-то недостижимым. Он прошел мимо кладбища, где центральное место занимал склеп семьи Маруган. Мир мертвых отражал мир живых. Приблизившись к своему дому, Мауро увидел мать: она стояла у забора и разговаривала с двумя гвардейцами. Отец вышел на крыльцо, но гвардейцы, оттолкнув его, зашли в дом. Ксурхо почувствовал, что Мауро где-то рядом, и резким движением велел ему уйти.

Кто мог его выдать? Раз гвардия появилась на пороге его дома, значит, они связали его с «сержантадой». Все знали, что для властей нет ничего важнее, чем поимка мятежников.

Мауро убежал и спрятался в ближайшей дубовой роще. С тяжелым сердцем он мысленно прощался с родной землей, с дорогами, в пыли которых так любил играть в детстве, с домом и родителями. Он знал, на что шел, когда решил присоединиться к Приму, и сам выбрал эту жизнь. Теперь ему суждено оставаться беглецом до тех пор, пока революция не победит и Бурбоны не будут изгнаны из страны.

Ноги сами вывели Мауро к воротам родового имения Маруган. Он прекрасно понимал, кто́ стоял за приходом гвардейцев, но вовсе не это знание побудило его обыскать ближайший амбар и найти среди инструментов серп. Мауро был убежден, что землевладелец должен заплатить за бедность его родителей. Маруган продолжит душить их, пока окончательно не сломит. Однажды он застрелит свинью, потом кур, а потом и вовсе решит избавиться от льняного поля: тогда у родителей Мауро не останется иного выбора, кроме как просить милостыню у соседей, у которых и самих почти ничего не осталось.

Комната, в которой Антон Маруган спал со своей женой, находилась в восточной половине дома. По утрам солнечные лучи, должно быть, проникают в нее через то самое окно, в которое Мауро смотрел сейчас на спящих супругов. Конечно, это не было решением всех проблем. Для этого требовалось ввести Прима в состав правительства и изменить баланс сил в стране. То, что собирался сделать Мауро, было всего лишь актом возмездия.

В спальне загорелась керосиновая лампа, и женщина вышла из комнаты. Движения Мауро перестали подчиняться рассудку: он чувствовал, что им овладела та ярость, которую он испытывал на улицах Мадрида, когда еще не знал, что восстание обернется провалом. Он разбил окно ударом локтя и так быстро проник в комнату, что Маруган не успел даже открыть глаза, не то что позвать на помощь. Мауро перерезал ему горло, бросил окровавленный серп на пол и выпрыгнул на улицу. Убегая, он слышал хрип Маругана, который хватал воздух губами, как рыба, выброшенная на берег. Затем раздался отчаянный женский крик: это жена Маругана вернулась в спальню и обнаружила бездыханное тело супруга. Эхо ее крика растворилось в ночной тишине Суточао.

Помимо легенды о Святой Компании, в этих краях были в ходу и другие, в том числе о лобисоме, человеке из Альяриса: поговаривали, будто безудержный гнев обратил его в волка. Покидая деревню, Мауро чувствовал, что с ним происходит нечто подобное. Внезапно он вспомнил о Леонор. Она была подобна лекарству, способному излечить его от любой болезни. Мысли о ней помогли ему сбросить маску существа, несущего смерть, и вновь стать студентом, который мечтает спасать жизни.

Для Мауро было загадкой, как женщина, которую он знал всего день, стала ему необходимой как воздух.

#### 11

– Я переживаю, Леонор. Викунья как сквозь землю провалился. Мне было спокойнее, когда он слонялся по театру, – сказал Ардериус.

Уже больше двух недель Леонор пряталась в крошечной квартирке Мигеля Рамоса Карриона на улице Кохос, напротив скотобойни Матадеро. Ардериус вывел ее из театра-буфф до окончания представления, чтобы избежать встречи с полицией. Он написал записку, в которой просил принять Леонор в доме драматурга, и приказал извозчику отвезти ее. Сам Ардериус остался в театре, чтобы Викунья ничего не заподозрил. Полицейскому он сказал, что Леонор покинула театр из-за недомогания. Викунья явно ему не поверил, но вопросов задавать не стал.

В первую ночь Рамос Каррион уступил Леонор свою постель, а сам устроился в старом кресле. Однако Леонор почти всю ночь беспокойно ворочалась в постели. Крики животных, забиваемых в Матадеро, доносились до ее слуха и превращали сны в кошмары. Ей снилось, как она снова и снова падает с большой высоты. Ухватиться не за что, а внизу разверзлась темная бездна, похожая на раскрытую пасть зверя. Леонор просыпалась от страха и чувствовала себя беспомощной, как в те времена, когда жила со своей семьей. Она утратила контроль над своей жизнью и, ведомая неумолимой судьбой, мчалась навстречу своему будущему.

В свои восемнадцать Каррион был забавным, но странноватым юношей. Он заканчивал «Un sarao y una soirée», пьесу, которую заказал ему Ардериус, и нарочито низким голосом зачитывал Леонор отрывки, нелепо пританцовывая: «Наконец, сеньоры, я здесь, я пришел! Меня зовут Волосодёр, я парикмахер. Мне известно то, чего никто не знает. Я все вижу, всем интересуюсь, все знаю. Я – посыльный веселых интриг и любовных приключений!» Леонор видела: он старается изо всех сил, лишь бы отвлечь ее от мрачных мыслей. В сложившихся обстоятельствах она была совершенно беспомощна.

Леонор рассказала Ардериусу всю правду – о происшествии с солдатом на улице Эспехо, о помощи Мауро и о том, как он потом врачевал ее раны в доме Бенито Сентено. Она ничего не скрыла, ведь антрепренер рисковал жизнью, чтобы спасти ее, было бы несправедливым его обманывать. Ардериус навещал ее, рассказывал о Пили, обо всем, что они с Кандидо предпринимают, чтобы помочь Леонор. Они всячески старались использовать влияние плантатора.

– Этот мужчина в тебя влюблен. Нет такой двери, в которую бы он не постучался ради твоего спасения. Но, как я уже говорил, Нарваэсу сострадание неведомо. В правительстве твердо намерены избавиться от всех, кто связан с Примом, – сказал Ардериус.

Стоит ли сожалеть о том, что у Леонор нет нужных связей? Она была простой актрисой и в день «сержантады» оказалась не в том месте. Ардериус просил ее набраться терпения. Он знал, как тяжело Леонор сидеть взаперти, хотя она и не жаловалась. Ей не хотелось даже думать о жизни вдали от театра и аплодисментов, о жизни без веселой и смешливой Пили, ее единственной подруги, которая теперь одна, без нее, блистает на сцене. Леонор хотелось забыться и заснуть до тех пор, пока все не прояснится. Она перебирала возможные варианты будущего, и все они одинаково пугали своей туманностью. Судьба вела Леонор в неизвестном направлении, и она чувствовала, что счастливой и беззаботной жизни приходит конец.


Ардериус был осторожен и никогда не уходил через парадную дверь. Он поднимался на крышу, оттуда перебирался на кровлю соседнего здания, а потом спускался и выходил через большие ворота в Аргансуэлу. Это была одна из привычек, которые он приобрел за последние несколько дней, чтобы никто не связал его с Леонор. Встречи с Кандидо всегда происходили в гримерках театра-буфф – единственном месте, где антрепренер чувствовал себя в безопасности. Он строго-настрого запретил Пили навещать Леонор и никому не говорил, где она скрывается. Чем меньше окружающие будут знать – тем лучше.

Ноябрь принес в Мадрид холодный ветер с гор. Переходя улицу Карнеро, Ардериус придерживал цилиндр рукой. Мысли его были сосредоточены на новых номерах, которые он планировал ввести в представление: номер с говорящей головой и канкан, идеально подходящий для сурипант. Сильный удар в поясницу заставил Ардериуса упасть на колени. Сначала он не понял, кто его ударил: улица позади была пуста. Вдруг перед ним возникла тень.

– Ах, простите, я вас не заметил!

Не нужно было видеть лицо с пятном, чтобы понять: это был Викунья. Неприятно дружелюбный, полицейский протянул ему руку, чтобы помочь подняться. Ардериус не хотел ссориться и сделал вид, что поверил, будто удар действительно был случайным.

– Не волнуйтесь, ничего страшного, – спокойно ответил он, стряхивая пыль с одежды.

– В последнее время вы зачастили в эту часть города, – заметил полицейский.

– В худших кварталах прячутся лучшие красавицы, а я всегда нахожусь в поисках девушек для своего театра.

– Ну конечно! Ваши постановки не похожи на произведения Лопе де Веги, но я поздравляю вас с успехом. Как-нибудь снова приду посмотреть. В последний раз мне очень понравилось.

Викунья попрощался, коснувшись края шляпы. Ардериус улыбался ему до тех пор, пока полицейский не отвернулся. Затем лицо антрепренера исказил страх – удар был лишь предупреждением, но сможет ли Ардериус выстоять, если Викунья посадит его в тюрьму?


«Счастье и смех!» – восклицал Ардериус в свободные от хлопот минуты. Леонор вспоминала беззаботные вечера после выступлений, которые они проводили вместе. Антрепренер уже четыре дня не появлялся в доме Рамоса Карриона, и она опасалась худшего. Она попросила драматурга сходить в театр и разыскать его. Леонор хотела знать, не случилось ли беды. Ее предчувствия подтвердились, когда Ардериус явился посреди ночи, в такое время, когда по улицам Мадрида ходят лишь ночные сторожа. Он рассказал о встрече с Викуньей и о его предупреждении.

– Я сделал все, что мог, но… я комик, а не герой. Если Викунья схватит меня и будет пытать, в конце концов я не выдержу и заговорю, – признался он.

– Ты достаточно для меня сделал, – возразила Леонор. – Я уйду, хотя и не знаю куда… но…

– Он будет тебя преследовать. Тогда, на Елисейских Полях, мы насмехались над ним… не зная, что имеем дело со зверем. Но, Леонор, кажется, выход есть. Я разговаривал с Кандидо, и он… он мог бы дать тебе защиту. Навсегда.

Он печально посмотрел на нее, и Леонор поняла: цена спасения такова, что ему трудно говорить об этом.

#### 12

По стране гулял ветер репрессий. Двери, обычно распахнутые, теперь были закрыты, люди смотрели друг на друга с подозрением и недоверчивостью. Мауро отказались помогать даже те, ради кого он рисковал жизнью. От товарищей по революции тоже не приходилось ждать поддержки: одних расстреляли, других арестовали, третьи были запуганы. В Леоне его ненадолго приютил пастух и поделился с ним черным хлебом и хамоном. Проезжая через Вальядолид, Мауро заручился поддержкой студента, который знал его по сопротивлению. По городу шныряли ищейки Нарваэса, выслеживавшие мятежников, и Мауро пришлось четыре дня просидеть в подвале.

В Мадрид он прибыл, спрятавшись в товарном вагоне поезда среди мешков с пшеницей. Он вышел за несколько станций до города, чтобы не попасться охранникам. Сперва нужно было привести себя в порядок. Проведя столько дней без сна и возможности вымыться, Мауро стал похож на бродягу. Возвращаться в столицу было безумием, но Мауро чувствовал, что это необходимо. Возможно, придется скрываться или даже покинуть страну, но он должен был сначала повидаться с Леонор. Ему, как ныряльщику, требовался последний вдох перед погружением.

В доме, где Леонор раньше жила вместе с Пили, ее не оказалось. К счастью, сеньора, которая показала Мауро их бывшую комнату, отнеслась к нему с симпатией: она не позволила ему задержаться, но подыскала приличную одежду и разрешила вымыться и привести себя в порядок, а после угостила тарелкой чечевицы.

– Почему ты бросил учебу? – полюбопытствовала она.

Иногда Мауро сожалел об этом решении, но его стремление к борьбе за справедливость одержало верх. То, что он видел по всей стране и сам переживал вместе со своим народом, подтверждало: он сражается на правильной стороне. Мауро был убежден, что изменений можно добиться только силой.

Криспуло Фернандес, бывший однокурсник, с которым Мауро общался ближе всего, тоже был одним из участников восстания в казармах Сан-Хиль. Криспуло оставался единственным человеком, еще способным хоть как-то помочь Мауро.

Когда Мауро пришел к нему домой, в просторную квартиру на улице Сан-Бернардо, мать Криспуло рассказала, что сына взяли под стражу, и попросила больше не приходить: вся семья пыталась вызволить Криспуло, и последнее, что им было нужно, – чтобы гвардейцы связали его с Мауро.

– Его несколько раз спрашивали о тебе. Мой сын всего лишь посетил несколько собраний, а ты… Мауро, это правда, что ты убил солдата?

Мауро все отрицал, хотя и видел, что мать Криспуло ему не верит. Он все отчетливее понимал, что вернуться в город и прийти в этот дом было плохой идеей. Если родители Криспуло сдадут его полиции, это поможет им освободить сына. Любая мать без раздумий поступила бы так.

Мауро следовало немедленно покинуть город, но ноги сами привели его к театру. Там меняли афишу – новая приглашала на пьесу «Un sarao y una soirée» Мигеля Рамоса Карриона в постановке труппы мадридских комиков. Юноша, стоявший на приставной лестнице, сказал Мауро, что сегодня представления не будет, премьера назначена на завтра. Неподалеку от театра улицу переходили три красивые девушки, и Мауро пришло в голову, что они, возможно, хористки. Он подошел к ним.

– Леонор Морелл? Ее давно здесь нет, больше месяца, – ответила одна из них.

– Вы не знаете, где я могу ее найти?

– Понятия не имею. Она просто исчезла.

В этот момент из театра вышла бойкая на вид девушка, и хористка указала в ее сторону:

– Спроси у нее, раньше они жили вместе. Если кто и знает, где искать Леонор, так это Пили.


Они уселись в кафе «Вапор» на площади Прогресо, и Мауро принялся расспрашивать Пили. Где Леонор? Почему она ушла? Что последнее о ней слышали? Однако в ответ получал лишь уклончивые ответы или нервное молчание. Молодая женщина беспокойно оглядывалась по сторонам.

Пианист в кафе исполнял один из ноктюрнов Шопена. Грустная мелодия сливалась с разговорами людей, сидящих за столиками, сигаретным дымом и ароматом кофе.

– Мне нужно ее увидеть, – настаивал Мауро.

Пили постепенно теряла легкомысленный настрой, с которым сперва пыталась общаться с Мауро. Ее глаза наполнились слезами. Она глубоко вздохнула и призналась, что Леонор о нем уже и не вспоминает.

– Поначалу она много о тебе говорила. Не потому, что влюбилась, не подумай, просто она чувствовала себя обязанной – ведь ты ее спас. Она называла тебя доктором-недоучкой.

Мауро улыбнулся, услышав прозвище, которым наградила его Леонор. А может быть, этой улыбкой он пытался смягчить укол в свой адрес, так явно звучавший в словах Пили: Леонор уже перестала о нем говорить. Наверное, она совсем его забыла.

– Она ждала тебя на каждое выступление. Искала среди публики, выглядывая из кулис. Я все спрашивала, зачем она это делает… Думаю, она хотела поблагодарить тебя за помощь.

Мауро заметил, как сквозь облака на пасмурном небе пробились солнечные лучи. Значит, Леонор ждала, что он придет на ее выступление! Как и положено несчастному влюбленному, который радуется любым крохам, Мауро ухватился за эту фразу и представил себе тоскующую Леонор, тайно влюбленную в него так сильно, что она даже не поделилась этим с лучшей подругой.

– Ей тяжело пришлось. Полицейский обвинил ее в убийстве солдата во время «сержантады».

– Пожалуйста, Пили, скажи, где она. Я могу ей помочь.

– Нет, Мауро, ты больше ничем ей не поможешь. – Пили глубоко вздохнула и добавила: – Леонор сейчас на корабле, который плывет на Кубу.

#### 13

Океан раскинулся вокруг, будто бескрайняя равнина кобальтового цвета. Леонор никогда не видела моря, и теперь ей казалось, будто она на другой планете. Все так быстро изменилось, что она не узнавала саму себя в зеркале каюты, пока горничная застегивала ей платье на спине.

– Вас уже ждут.

Маленькая нервная горничная закончила укладывать волосы Леонор в высокую прическу. С самого отплытия Леонор было комфортнее с ней, чем с пассажирами первого класса парохода «Сьюдад Кондаль», направляющегося в Гавану.

Леонор медленно шла по палубе, наблюдая, как закатное солнце тонет в Атлантике, омывающей судно волнами, в которых сверкали золотые блики. На носу корабля стояли его владелец Энрике Олосага со своей женой Терезой Баньолес и другие плантаторы. Они провели в Мадриде много месяцев, ведя переговоры с правительством. Самому молодому из них, Арсенио Боаде, было около сорока лет. Почти каждый вечер Леонор ужинала в их компании. Разговор за столом почти всегда начинался с королевы Изабеллы II или рассуждений о будущем Кубы, но неумолимо, как слон, предчувствующий свою смерть и следующий по тропинке на слоновье кладбище, скатывался к обсуждению предстоящего на судне события. Под звуки скрипок, исполняющих музыку Бетховена и Бизе, Леонор проследует на бак, и капитан Гамбоа проведет торжественную церемонию. Среди деликатесов, закупленных во время последней остановки, были шампанское, устрицы, куропатки, французские сыры и молочный поросенок…

Все, что так долго планировалось, теперь воплощалось в жизнь. Леонор теребила шлейф бежевого муслинового свадебного платья, которое служанка помогла ей надеть. Кандидо Серра ждал ее, стоя рядом с капитаном. Подтянутый и улыбающийся, он в своем костюме выглядел безупречно.

Кандидо считал, что это самый простой вариант ее спасения. Леонор пошла на это, уверяя себя, что происходящее – выдумка, очередная роль в спектакле. Однако уверенность в том, что никакой другой жизни, кроме этой, у нее больше не осталось, заставляла ее замедлить шаг. Она понимала: это ничего не изменит, – и чувствовала себя заключенной, оттягивающей время казни.

Такова была цена, которую Леонор пришлось заплатить.

Мадрид остался в прошлом. Пили, сурипанты, кафе и смех больше не были частью ее жизни. Той ночью в доме Рамоса Карриона Ардериус передал ей слова Кандидо о том, что обеспечить безопасность Леонор можно только одним способом: он увезет ее на Кубу в качестве жены. Законный брак предотвратит любую попытку арестовать ее. Поначалу это казалось Леонор безумием: как она может выйти замуж за Кандидо? Он был внимателен и относился к ней с уважением, но она не питала к нему никаких романтических чувств. Он был ровесником ее отца, а еще – хотя Ардериусу она об этом не рассказывала – Леонор однажды уже сбежала с собственной свадьбы в местечке, где жила.

Антрепренер не пытался ее переубедить. Он молчал, зная, что жизнь сама вынудит ее согласиться.

Леонор разыскивала полиция. Она не могла оставаться в Мадриде, но и скрываться не было возможности. Даже если бы ей удалось ускользнуть от Викуньи, город пришлось бы покинуть. Лишившись возможности работать в театре, она останется без средств к существованию. Жизнь Леонор превратилась бы в мучительное ожидание момента, когда полиция ее разыщет, ведь рано или поздно это должно было произойти. Единственной альтернативой было решение, предложенное Ардериусом, хоть оно и означало отказ от всего, что было дорого Леонор.

Несмотря на подступающие слезы, Леонор заставила себя улыбнуться. Гамбоа начал краткую заранее подготовленную речь, и Кандидо взял ее за руку. Всем было очевидно, что невеста предпочла бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Капитан хотел спросить, зачем же она согласилась, но передумал. Не его дело разгадывать тайны чужой жизни или замыслы Господа. Ему и своих забот хватает: нелегкое это дело – вести судно через океан, противостоя мощной и опасной стихии.

Капитан напомнил Кандидо и Леонор, что, когда они прибудут в порт, их союз должен быть подтвержден гражданскими и церковными властями, а затем объявил их мужем и женой.

Солнце уже почти скрылось в океане, когда Кандидо склонился к Леонор. На его коже блестели капельки пота, а глаза были такими светлыми, что казались почти прозрачными. Леонор впервые видела их так близко. Она почувствовала его дыхание, затем прикосновение губ, и по ее телу пробежала дрожь отвращения. Таким был их первый поцелуй.

Во время банкета Леонор с трудом следила за разговором. Собравшиеся за столом вновь обсуждали королеву, налоги и переговоры, которые плантаторы провели с правительством Нарваэса. Некоторые заявляли о своей преданности Испании и верности короне, другие были настроены более пессимистично и требовали изменений в отношениях острова и метрополии. Леонор заметила, что Арсенио Боада тоже почти не участвовал в разговорах. Он улыбался и кивал, будто соглашался со всеми и в то же время ни с кем. У Леонор сложилось впечатление, что Боада, как и она сама, просто коротает время среди всех этих людей, которые жить не могут без споров и бесконечных разговоров. Он только притворялся, что беседа ему интересна; на самом же деле, едва поднявшись из-за стола, он тотчас забывал все, о чем только что говорили.

Почему Леонор не может поступить так же? В глубине души она понимала, что все не так уж плохо: она жена неглупого и богатого человека, владельца двух сахарных заводов на Кубе. Леонор была несправедлива к Кандидо: во время церемонии он показался ей холодным и скользким, как змея, но этот образ не был его истинным лицом. Кандидо заботился о ней, предложил обеспеченное будущее и никогда ни к чему не принуждал. Пили посоветовала бы ей отбросить сомнения и наслаждаться новой жизнью в Гаване. «Я тебе завидую», – сказала она, прощаясь с подругой в Мадриде.


– Я не из тех, кто склонен выражать свои чувства, но сегодня мне хотелось бы это сделать. Леонор, я ни разу не был влюблен. Я прочитал сотни романов и видел столько спектаклей, что и не счесть. Во многих из них изображено состояние влюбленности: ты вдруг чувствуешь, что сердце берет вверх над разумом, и, следуя его зову, начинаешь выделять одного человека среди остальных. Это странно и… прекрасно: смотреть на тебя, быть рядом, держать за руку. Каждый такой миг подобен для меня сияющему драгоценному камню. Я понимаю, что нас разделяют годы и что ты смотришь на меня не так, как я на тебя. Я и сам не ожидал встретить любовь… поэтому верю, что со временем это может случиться и с тобой. Не стану лгать, я желаю тебя. И хотел бы, чтобы ты, моя супруга, позволила мне спать в твоей постели. Только скажи, чего ты хочешь от меня? Как тебя осчастливить? Я готов на все.

Леонор слушала Кандидо в уединении каюты. Сквозь иллюминатор доносился шум Атлантического океана, а она мечтала найти в словах мужа что-то особенное, что заставило бы ее посмотреть на него другими глазами. Однако этого не произошло.

Кандидо старался быть осторожным. Он погасил свет, чтобы Леонор чувствовала себя комфортнее, и медленно раздел ее. Она изо всех сил старалась покинуть свое тело – как выражаются медиумы, – позволить мужу касаться ее кожи, но не души. Пережить брачную ночь как представление в театре. Сначала Леонор думала, что справится. Кандидо ласкал ее грудь и покрывал поцелуями шею, а она была словно не здесь и не замечала склонившегося над ней старого жилистого тела. Представляя, что все происходит понарошку, Леонор чувствовала себя в безопасности, но театральная магия внезапно развеялась.

Словно при вспышке молнии, Леонор увидела Кандидо на себе, проникающего в нее, его прозрачные глаза, его влажную, блестящую кожу. Он удерживал ее за бедра, неистово толкаясь, а его рот раскрылся в хриплом, животном стоне.

Никакие фантазии не могли освободить Леонор оттуда, куда привела ее судьба.

## Часть вторая

### Ад. Круг третий

Счастье, которое я испытывал в 1861–1862 годах, оказалось обманчивым. То время запечатлено на череде фотографий, на которых я беззаботно улыбаюсь, сидя в кафе или танцуя на фестивале хабанеры на площади Пласа-де-Армас. Сейчас мне очевидно присутствие демона, неустанно меня сопровождавшего, – на заднем плане каждого фотопортрета, на всех пирушках.

Мой друг – как ни больно мне его так называть – и бывший товарищ по детским проделкам в Мадриде не сразу стал моим постоянным спутником. Прошли недели с той странной ночи в портовой таверне, когда он рассказал мне о Меченом и о том, как тот замучил зубодера до смерти.

В следующий раз мы встретились на званом ужине у одного богатого плантатора. Мой друг вежливо поздоровался, но весь вечер держался на расстоянии. Я помнил условия нашего общения: общее прошлое, несчастное и преступное, должно оставаться в тайне, поэтому на людях нам не стоит демонстрировать свою дружбу.

Мы встречались без свидетелей: по вечерам в грязных тавернах или на рассвете у меня дома. Разговоры неизменно велись за бутылкой рома. Мы говорили о Кубе и ее обычаях, я делился с ним своими мыслями о будущем, а он постепенно переводил разговор на тему, которая, как я позже понял, стала его навязчивой идеей.

– Что доставило тебе самое большое удовольствие в жизни? Я сейчас не о бокале прекрасного шампанского или вкусной еде, и даже не о наслаждении, которое могут доставить женщины. Я о том моменте, когда эмоции перехлестывают через край, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Когда хочется плакать и смеяться одновременно.

Я был от природы сдержанным и испытывал неловкость при обсуждении столь интимных моментов. Не называя конкретных имен или событий, я ответил: единственное, что близко его описанию, – это любовь. Взрыв эмоций, способный вызвать эйфорию, а потом швырнуть в бездну тоски. Любовь меняет реальность, делает ее ярче и прекраснее.

– Ох уж это великое опьянение любовью! – засмеялся он. – Поверь, есть и другие способы достичь таких эмоций… То, что мы можем испытывать, не идет ни в какое сравнение с любовью.

О каких именно способах шла речь, мой друг не говорил. Он молчал, как ребенок, хранящий секрет, который кажется ему великим, и лишь подначивал меня, чтобы я продолжил описывать свои чувства. В такие моменты я будто становился путешественником, рассказывающим о чудесах, которые повидал в дальних странствиях.

«Ты узнаешь, когда будешь готов», – отвечал он, если я начинал настаивать, чтобы он объяснился.

В то время жизнь казалась мне необычайно простой. Мои успехи на острове, поначалу весьма скромные, становились все более заметными: дела, за которые я брался, шли гладко; вопросы, требующие решения со стороны властей, мгновенно улаживались, будто при моем приближении расступились бы даже воды Мертвого моря. Я быстро разбогател, переехал в новый дом, похожий на дворец, и обзавелся большим количеством рабов.

Мне не хотелось этого признавать, но в глубине души я понимал: за всеми моими успехами стоял он.

Это произошло во время антракта в театре «Такон». Как и в другие вечера, разговор вращался вокруг самой обсуждаемой в Гаване темы: обсуждали роль, которую генерал Прим сыграл в событиях в Мексике, и его противостояние с губернатором Кубы генерал-капитаном Серрано.

Прим действовал решительно, и многие считали его героем. Однако некоторые, особенно Серрано, находили его слишком амбициозным.

– Время покажет, что генерал Прим не ошибся. Как он сам сказал: «Монарх, взошедший на престол при поддержке иностранных штыков, не удержится на нем, когда этих подпорок не станет», – пробормотал мой друг, когда антракт закончился и мы пробирались к нашим местам. Он предпочитал не высказываться о сложившейся ситуации публично, хотя иногда делился со мной мыслями по этому поводу.

– Это правда, что ты с ним виделся?

Об этом поговаривали в салонах Гаваны, и мне было любопытно, правдивы ли эти слухи. Но мой друг лишь улыбнулся и сказал:

– На следующей неделе я собираюсь посетить свой первый сахарный завод на Кубе. Буду рад, если ты поедешь со мной. Очень хочу познакомить тебя с «Санта Каталиной де Баракоа». Думаю, ты готов.

В тот вечер я уже не мог думать о спектакле. Из множества тайн, так и не раскрытых за время нашей дружбы, самым интригующим было то, что мой друг никогда не рассказывал, как добился своего положения. Именно поэтому мне так хотелось увидеть его кофейную плантацию на востоке острова, о которой он упоминал лишь вскользь, и сахарный завод, почти не приносивший дохода. Я думал об этом весь вечер в театре и все дни, остававшиеся до нашего отъезда.

Тогда я еще не знал легенды о корабле-призраке, появившемся в бухте Кочинос, и был далек от того, чтобы связать ее с «Санта Каталиной де Баракоа», сахарным заводом моего друга. Тем не менее меня охватило мрачное предчувствие, какое бывает иногда перед болезнью.

Я не знал, что на самом деле уже давно был болен.


Восточной части Кубы можно было достичь только на корабле. Сеть железных дорог острова, несмотря на то что значительно расширилась, не простиралась дальше Матансаса, города на северном побережье Кубы. На пароходе мы добрались до небольшого, но живописного городка Баракоа. Это был старейший из построенных испанцами городов, у подножия величественной горы Эль-Юнке.

Не буду описывать наш путь и сколько дней ушло на то, чтобы добраться до сахарного завода. Не укажу и место, где находятся эти врата в ад, чтобы никто больше не побывал там. Я был бы счастлив, окажись оно вымышленным, как мифическая Атлантида.

Слушая пение птиц самых невероятных расцветок, мы проезжали мимо пейзажей, от которых захватывало дух. Нас окружали джунгли, реки, водопады. Иногда я видел огромных рептилий, напоминавших о богах, которым поклонялись африканцы. А прекрасные цветы, растущие вокруг, будто указывали дорогу к первозданному раю – месту, где властвует природа и которое человек еще не успел испортить.

– Здесь, дорогой друг, нет иных обязанностей, кроме как предаваться удовольствиям, – проговорил мой спутник, когда сквозь густую растительность показались ворота, которые вели на территорию сахарного завода. Я увидел вырезанную на доске надпись: «Санта Каталина де Баракоа».

Я и представить не мог столько роскоши в этом оазисе цивилизации, раскинувшемся посреди джунглей. Пока мы ехали по территории сахарного завода, меня не покидало ощущение, что все это мираж. Впереди возвышался огромный дом с белыми мраморными колоннами. Неподалеку от него были конюшни, где рабы расчесывали гривы и хвосты чистокровным лошадям. На кофейной плантации в нескольких сотнях метров отсюда можно было разглядеть силуэты рабочих. Мы спешились, и он повел меня внутрь дома. Я с восторгом смотрел на мебель из ценных пород дерева. Мой друг рассказал мне, что некоторые предметы были изготовлены итальянскими и французскими мастерами и привезены из Европы. Как и столовые приборы, простыни – и даже картины, висевшие вдоль лестницы, по которой мы поднялись в мою комнату.

– Ты утомлен дорогой. Почему бы тебе не вздремнуть перед ужином? Если что-нибудь понадобится, попроси Эрмелинду.

Я не слышал, как она подошла, но, обернувшись, увидел, что позади меня стоит рабыня. Моим первым порывом было не желание, а восхищение: никогда прежде я не видел женщины такой ошеломляющей красоты. Ее зеленые глаза сияли в темноте коридора, а ритуальные шрамы на лице были похожи на созвездия. Казалось, что на коже Эрмелинды начертана карта звездного неба. Под облегающим платьем легко угадывались округлые формы. Она была черной весталкой, африканской жрицей.

– Она здесь не для того, чтобы ты ей поклонялся, а для того, чтобы прислуживать тебе, – пошутил мой друг, заметив, как я смутился.

Эрмелинда молча взяла у меня багаж и ушла, не дав возможности услышать ее голос.

Я прошел в ванную комнату, где была искусно устроена система подачи горячей воды – она лилась из лейки, установленной над ванной. Невероятно приятные ощущения! Я привел себя в порядок и лег, но уснуть мне не удалось: присутствие Эрмелинды витало в воздухе, и волнение от предстоящей встречи не давало мне закрыть глаза. Лежа в кровати, я вспомнил о взрыве чувств, который описывал своему другу, когда пытался дать определение любви. Однако я уже не был неопытным юношей: годы превратили меня во взрослого мужчину… и мне не хотелось признавать, что я еще способен испытывать столь бурные эмоции.

Лишь за ужином я узнал, что был не единственным гостем. Рядом со своим другом я увидел трех незнакомцев. Они поднялись со своих мест, когда я вошел в гостиную.

– Неужели мы так сильно изменились? – спросил мужчина с фиолетовым пятном на лице.

В моей памяти начали мелькать образы. Нет, это невозможно…

– Меченый?..

– Забудем о прозвищах. Теперь я предпочитаю, чтобы меня называли по имени.

И он представился. Двое других последовали его примеру. Про себя я продолжил звать их Высоким и Битой Губой. Меня охватила невероятная радость, когда я понял, что передо мной друзья детства. Беседа, полная шуток и веселых историй, текла свободно, будто с нашей последней встречи в Мадриде и не прошло столько лет. Каждый рассказал о себе. Так я выяснил, что Битая Губа живет в Америке. Он был в тесных отношениях с Южным правительством, которое боролось за сохранение рабства.

Высокий управлял кофейными плантациями моего друга.

– Не поверишь, – сказал мне Меченый смеясь. – Я теперь полицейский в Мадриде.

Мы весело рассмеялись. Я не задавался вопросом о цели этой встречи или о том, насколько неподходящее место выбрал мой друг, чтобы собрать всех нас за столом. Не вспомнил я и об истории, как Меченый замучил зубодера. Сытный ужин сопровождался большим количеством вина и рома. Нами овладел почти животный восторг от того, что вопреки всему мы выжили, словно вышли живыми из битвы, а другие остались лежать на поле брани. Мой друг улыбался, видя наше оживление. Он сказал, как счастлив, что мы смогли собраться все вместе. Однако это был не единственный подарок, который он для нас приготовил.

Поздно вечером, когда алкоголь уже притупил наши чувства, в зал вошли четыре женщины и трое мужчин: обнаженные, демонстрирующие свои идеальные тела. «Они ваши», – сказал он нам. Раздался смех, и Высокий приказал одной из женщин сесть к нему на колени. Среди них была и Эрмелинда – сияющая, с картой звездного неба на лице. Она села рядом со мной и положила мою руку на одну из своих грудей. Я вздрогнул и сжал пальцы, словно меня ударило током. Мне не хотелось обладать ею таким образом, но вечер совершил поворот, и мне уже было не выбраться. Я видел, как Меченый целовал одну из женщин. Битая Губа стал освобождаться от своей одежды. Высокий стучал по скатерти столовыми приборами, поощряя нас развлекаться. Рабы не оказывали сопротивления; напротив, они сами искали наши рты, нашу наготу.

Помню, тогда я впервые задумался над дилеммой рабства. До этого дня я не видел никаких моральных препятствий тому, чтобы нам прислуживали африканцы или китайцы. У меня самого были слуги: так было принято. Я слышал истории о жестоком обращении с рабами на сахарных заводах, но жил в Гаване и не видел ничего подобного. У меня не было случая узнать об этом несправедливом устройстве жизни. Но в ту ночь я не мог оторвать глаз от чернокожих мужчин и женщин, полностью подчиненных воле белых людей.

На этом я должен бы закончить свой рассказ, воспоминания причиняют мне боль, но я не хочу, чтобы трусость, сопровождавшая меня всю жизнь, руководила мной и на страницах книги, которую я пишу.

Вот что тогда произошло, вот что я совершил.


В комнате, освещенной мерцающим светом камина, с запотевшими от влажности окнами, разыгралась настоящая вакханалия. Меченый, Высокий и Битая Губа поочередно возлежали с разными женщинами, иногда с несколькими одновременно. Я попытался уйти, но Эрмелинда меня удержала:

– Если ты уйдешь, в этом обвинят меня, – это были первые слова, которые я от нее услышал.

Эрмелинда уселась мне на колени и стала покрывать поцелуями мою шею. Я пытался сопротивляться, но возбуждение взяло верх, и вскоре я ответил на ее поцелуи, позабыв обо всем, что происходило вокруг. О стонах и вздохах удовольствия, заполнявших комнату. До тех пор пока не раздался крик. Я отстранился от Эрмелинды и увидел своего друга в окровавленной рубашке. Его лицо перекосила гримаса ярости. Сперва я подумал, что произошел несчастный случай, но потом заметил в его руке нож.

Он вонзал его снова и снова в грудь мужчины, корчащегося от боли на столе. На его черной коже зияли раны. Кровь заливала стол и стекала на пол. Слова застряли у меня в горле, не в силах вырваться наружу. Я просто не мог закричать. А Высокого, Битую Губу и Меченого будто подхватили волны вспыхнувшего насилия и повлекли за собой. Они подкрепляли удовлетворение своей чувственности яростной злостью, обрушивая на несчастных удары ножей и палок. Одна из женщин упала на пол и поползла, но кто-то стал бить ее по спине отломанной ножкой стула. Другой мужчина взвыл от боли – изо рта его торчала рукоятка ножа. Эрмелинда обняла и поцеловала меня.

– Не оставляй меня, – взмолилась она.

Я понял: от меня зависит ее жизнь. Только я решал, что делать с ее телом.

– Остановитесь! – закричал я товарищам.

Но никто не ответил. Они, точно падальщики, не могли утолить свой голод и продолжали избивать, ранить и унижать находившихся в комнате чернокожих мужчин и женщин. Один из рабов выбежал из зала. Это было несложно, и я удивился, почему другие этого не сделали. Однако, как только раб переступил порог, раздался выстрел. И я понял: они знали, что ждет за дверью. В жестокой оргии у них все же оставался шанс выжить.

Я схватил Эрмелинду за руку, чтобы увести к себе в комнату.

– Отпусти ее.

Обернувшись, я увидел налитые кровью глаза своего друга.

– Я не хочу здесь находиться.

– Однажды захочешь. Однажды ты захочешь узнать, каково это.

– Вы больны! Я не позволю вам причинить ей вред!

– Ты не можешь мне помешать. Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?

Какой-то мужчина схватил меня за руку. Должно быть, он стоял снаружи и следил, чтобы никто не покидал комнату. Он оторвал меня от Эрмелинды и потащил прочь, в мою спальню. Я кричал и пытался вырваться, но бесполезно. Уходя, он закрыл дверь, но я не услышал звука защелки. Это было ни к чему – куда я мог сбежать? Я был на сахарном заводе, затерянном среди джунглей далеко на востоке страны.

Когда первое потрясение улеглось, я вспомнил слова моего друга: «Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?» – и мне вдруг стало предельно ясно: мои достижения на острове – дело его рук. Положение в кубинском обществе, деловые успехи, комфортная жизнь были сотканы им, словно гобелен. Он мог без труда как дать мне все, так и отнять. Кто станет меня слушать в Гаване? Кому поверят: незнакомцу – или одному из самых влиятельных людей на острове?

Крики разносились по всему дому, и я заткнул уши. Истязание рабов и их страдания длились несколько часов. Я и сам кричал, изо всех сил стараясь заглушить голоса людей, которых пытали. Возможно, один из этих переполненных болью голосов принадлежал Эрмелинде, но я трусливо заперся в комнате, оправдываясь сам перед собой: я не мог ни убежать, ни помешать им. Любой из этих людей мог запросто меня застрелить. Все, что оставалось, – слушать отчаянные крики рабов и молчать.

Тем вечером мне стало ясно, что вовсе не Меченый был главным героем истории о зубодере. Именно с нее мой друг начал свой ужасный путь, свое превращение в демона, если только не был им с рождения. Он постарался вовлечь в это и друзей. Меня он одарил богатством, двух других – прекрасным положением и будущим, о котором они прежде не смели и мечтать. Но взамен сделал нас своими соучастниками.

«Что может дать тебе больше могущества, чем возможность отнять чью-то жизнь?» – говорил он, когда мы были детьми. Потом прибавил к сказанному обещание невероятного удовольствия. Сеть была расставлена, и я попался.

На рассвете крики стихли. В тишине дома был слышен только лай разъяренной собаки. Она лаяла до тех пор, пока не выдохлась. Я почти видел, как мой друг превратился в это животное, с пеной на губах и стоящим членом после своего пиршества.

Я не решался выйти из своей комнаты, пока под конец дня ко мне не заглянула служанка. Она сообщила, что сеньор решил вернуться в Гавану, и я стал собирать вещи. У ворот уже ждали несколько лошадей. Он улыбнулся мне и выразил сожаление, что приходится уезжать так скоро: некоторые дела требовали его присутствия в городе. Он ни словом не обмолвился о кошмаре, случившемся прошлым вечером.

Когда мы выезжали с территории завода, я оглянулся, и мне показалось, что я вижу во дворе Эрмелинду. Возможно, это была попытка хоть как-то успокоить свою совесть, заглушить чувство вины за проявленную трусость.

Но это не помогло: чувство вины продолжало расти во мне, словно ядовитое растение.

#### 14

– Счастливого Рождества!

Леонор не знала, сколько раз уже произнесла эти слова. Кандидо был полон решимости познакомить ее с каждым гостем на званом вечере у губернатора, и она в белом платье из органзы, точно заколдованная, вынуждена была улыбаться и переходить от богатого плантатора к жене маркиза, от графа Лусены к Хулиану Зулуэте, самому крупному плантатору на острове, а затем и к губернатору, Хоакину дель Мансано. Новые имена мгновенно забывались или смешивались с другими. Лица тоже вскоре слились в калейдоскопе, принадлежа одновременно всем и никому. Леонор уже поняла, что это была прекрасная возможность заявить о себе в высшем свете Гаваны, яркого города, где органично сосуществовали гармония и хаос.

– Будем надеяться, что следующий, 1867 год будет лучше этого!

Кандидо не стал возражать Грегорио Коллантесу – он дождался, пока тот отойдет, и прошептал Леонор на ухо:

– Коллантес – видный человек в Мемфисе, но до сих пор не может признать, что Юг проиграл войну. В Соединенных Штатах больше не будет рабства, и ему не удастся вернуть свои плантации. Придется ему привыкнуть к жизни на Кубе.

Леонор оглянулась и заметила, что потный, пыхтящий сигарой Коллантес не сводит с нее глаз. Было что-то непристойное в его взгляде: казалось, он мысленно раздевает ее. Он провел языком по губам, и Леонор увидела, что у него битая губа: раньше она не замечала ее под густыми усами.

– Ты не станешь возражать, если я ненадолго оставлю тебя в компании наших друзей? Мне нужно поговорить с Лойнасом. Видишь ли, иногда даже в Рождество приходится обсуждать дела с адвокатом.

Кандидо оставил Леонор с Арсенио Боадой, Энрике Олосагой и его женой Терезой, попутчиками в их морском путешествии и свидетелями на свадьбе. Леонор было трудно следить за разговором. Она еще не привыкла к жаре и влажности Гаваны и понимала, что не сможет долго простоять на ногах. Когда Кандидо отошел, она почувствовала себя потерпевшей кораблекрушение и выброшенной на незнакомый берег. Вскоре Боада заметил ее слабость, проводил к столу и предложил что-нибудь съесть. К счастью, во дворце губернатора не подавали жареные бананы и рис с фасолью, которые стали основными блюдами в меню Леонор. Стол был заставлен куропатками, свининой, бутылками шампанского и всевозможными деликатесами, привезенными из Европы.

– Вас уже представили Пильдайну? – спросил Боада. – Мне казалось, я видел, как он ковыряется в куропатке. Актеры как бродячие кошки: никогда не забывают о голоде, который им пришлось пережить в ранние годы.

Из всех людей, которых Леонор встретила с тех пор, как покинула Мадрид, Боада был единственным, с кем она чувствовала себя спокойно. Леонор убеждала себя, что ее расположение к нему никак не связано с его привлекательностью, добродушием, галантными манерами и ванильным ароматом одеколона. Ей нравились его элегантность и осанка, но именно взгляд Боады на мир – слегка пренебрежительный, веселый, не заостряющий внимания на проблемах, – сближал их. После дней, проведенных вместе на корабле, плантатор навещал ее в доме на улице Беласкоайн – в особняке, где поселилась Леонор.

Боада был рядом, когда Кандидо, словно ценный подарок, вручил Леонор текст пьесы «Королева-рабыня». «Она идеально подходит для твоего дебюта в Гаване», – сказал ей супруг. И тут же начал восхвалять автора, Аквилино Пардиньяса, лучшего писателя на острове, а также ее будущего партнера по сцене, гениального Пабло Пильдайна, чьего имени на афише будет достаточно, чтобы в театре «Виллануэва» был аншлаг. Растерянная Леонор не могла в полной мере разделить энтузиазм Кандидо, который уже мечтал о хвалебных рецензиях, что появятся в газетах, как только критики увидят на сцене привезенную им из Испании драгоценность. У Боады была удивительная способность угадывать настроение Леонор, и он заступился за нее, дав Кандидо понять, что ей нужно время, чтобы привыкнуть ко всему новому, что произошло в ее жизни: к переезду на Кубу, замужеству, возможности исполнить главную роль…

Плантатор убедил Кандидо поумерить свой пыл. «Ты права, спешить некуда», – сказал он, обращаясь к Леонор, и эта фраза определила ее жизнь на острове не только в профессиональном, но и в личном плане. Они спали в разных комнатах, и Кандидо после первой брачной ночи на корабле больше не требовал от нее выполнения супружеского долга. Однако Леонор ни на секунду не забывала, на что он был способен. Их брак был официально зарегистрирован в Гаване, и она стала собственностью мужа, как сахарные заводы или театр «Виллануэва».

Однако Кандидо отступил. Предупредительный и внимательный, он снова стал тем влюбленным, который галантно целовал ее у выхода из театра, перед прогулкой по вечернему Мадриду в компании Ардериуса и Пили. Леонор опасалась, что однажды чаша его терпения переполнится, но другой вариант развития событий – где она его чудесным образом полюбит – казался ей невозможным.

Ей пришлось смириться с тем, что она превратилась в призрак, стала собственным бесцветным отражением, бродящим по улицам Гаваны. Дни проносились мимо, жизнь оставалась где-то там, за оградой, окружавшей сад и дом, и была ей неинтересна. Рабыни, прислуживавшие испанцам, экипажи, чернокожие дворецкие в красных ливреях с золотыми галунами и в высоких сапогах… Веселые мелодии улиц Обиспо и О'Рейли, где находились дорогие ателье; приглушенные голоса, звучавшие в кондитерских и кафе на респектабельной аллее Изабеллы II… Шум рынков, сотканный из громких разговоров чернокожих продавцов и покупателей… Все это доносилось до Леонор словно издалека, будто она была погребена под землей и внешний мир достигал ее лишь едва ощутимыми вибрациями, и чувствовала она лишь холод сырой земли.

– Дата начала репетиций уже назначена? – вопрос Боады вернул Леонор во дворец губернатора, вдаль от которого так упорно уносили ее мысли.

– Да, как только закончатся праздники. С нетерпением жду встречи с автором. Кандидо говорит, в Испании нет писателя, равного Аквилино Пардиньясу.

– Это пойдет вам на пользу. Тут я согласен с вашим мужем: как только вы начнете играть, все в Гаване для вас изменится.

Леонор знала, что Боада говорит не о славе или признании, а о ней самой – о том, как может измениться ее отношение к городу, если она обретет опору, пусть и иллюзорную, в работе. «Нет средства более действенного, чем ложь», – подумала она и улыбнулась: эти слова могли бы принадлежать Ардериусу.

– Прошу меня извинить, – с этими словами Боада встал.

Леонор почувствовала, что атмосфера внезапно переменилась, стала наэлектризованной, как перед бурей. Гости, стоявшие небольшими группками, оживились, пришли в движение и разбрелись по гостиной, словно в поисках более безопасного места.

Боада прошел вперед. Собравшиеся расступались перед ним, словно перед королевским кортежем. Шум голосов постепенно стих, и в зал, приветственно кивая, вошла радостная сеньорита Амалия Бру. Леонор было знакомо это имя, Кандидо предупреждал, что она может появиться на званом вечере. Сеньорита Бру была на несколько лет старше Леонор и в своем небесно-голубом платье вполне могла претендовать на звание королевы бала. Боада шагнул ей навстречу и с поклоном поцеловал руку. Сеньорита Бру рассмеялась – приветствие показалось ей чрезмерно чопорным, – а затем откинула назад густые золотистые волосы. На белой шее сияло золотое колье с драгоценными камнями. Ее прическа была открытым вызовом, носить распущенные волосы в Гаване было не принято, но сеньориту Бру мало волновало, что о ней подумают десятки представителей высшего кубинского общества.

Струнный ансамбль заиграл креольский контрданс, самый популярный танец на званых вечерах, и пары, взявшись за руки, выстроились в ряд. Потом, разбившись на группы, танцующие образовали круги. Музыка играла, фигуры танца становились все сложнее. Тому, кто увидел бы скользящие по паркету пары, это напомнило бы движение шестеренок в часах.

Но вот что удивительно: где бы Амалия Бру ни оказалась – посреди зала или с краю, подчиняясь танцу или же воле ее партнера Боады, – она всегда оставалась в центре внимания танцующих. Как и прочие гости, Леонор не могла отвести от нее глаз. Танец закончился, все разразились аплодисментами, и Амалия смешалась с толпой.

Некоторое время спустя Леонор решила отправиться на поиски Кандидо, но вдруг увидела Амалию, которая шла ей навстречу.

– Тебя не утомили все эти формальности? Мне кажется, я закричу, если мне еще хоть раз придется поздравить кого-то с Рождеством. – Она взяла Леонор за руку и быстро повела к двери, предназначенной для официантов.

Амалия хорошо знала дворец и вскоре вывела Леонор к лестнице, сбросила обувь и стала подниматься, перескакивая через две ступеньки. В ней было что-то дикое, напомнившее Леонор, какой прежде была она сама – в те времена, когда нашла в себе смелость убежать подальше от своей жалкой деревни и от семьи. На самом деле Леонор знала, что они с Амалией совсем не похожи. Кандидо рассказывал, что родители Амалии погибли шесть месяцев назад, когда их корабль потерпел крушение недалеко от побережья Флориды. Она была единственным ребенком в семье и унаследовала огромное состояние: особняк в Гаване и сахарный завод – основу богатства ее родителей.

Амалия толкнула небольшую дверь в самом конце лестницы и вывела Леонор на террасу губернаторского дворца. Вокруг, распростершись у ее ног, раскинулась Гавана. Сеньорита Бру прислонилась к балюстраде и достала золотой портсигар.

– Спасибо. – Леонор взяла протянутую сигарету и закурила.

– Расскажи, кто ты, Леонор Морелл? Почему такая девушка, как ты, вышла замуж за Кандидо Серру?

– Кандидо – хороший человек.

– Прошу, если я однажды решу выйти замуж, не позволяй мне выходить за того, о ком я скажу «хороший человек»!

Леонор улыбнулась, глубоко затянулась сигаретой и устремила взгляд вдаль. С террасы был виден порт. Слышался шум моря, похожий на дыхание животного, легкий ветерок приятно освежал лицо.

– Если мы когда-нибудь узнаем друг друга по-настоящему, может, я расскажу тебе свою историю, – решилась ответить Леонор и почувствовала, что эти слова принадлежат ей, а не тому призраку, которым она чувствовала себя все последнее время.

– Куба может стать раем. Когда я умру, моя душа будет вечно гореть в аду, но пока жива, я хочу жить в Эдеме! – Амалия бросила лукавый взгляд на Леонор. – Думаю, я нашла для этого подходящую компанию.

– Откуда такая уверенность?

– Боада рассказал мне о тебе. И мне нравится, как ты куришь.

Амалия звонко рассмеялась, и этот смех был как глоток свежего воздуха. Возможно, с ее помощью Леонор сумеет вновь обрести власть над своей жизнью. И перестанет быть сорванным с дерева и летящим по ветру листком.

В порт прибыл корабль, море негромко бормотало что-то в тишине засыпающего города, будто делилось секретами на языке, которого никто не понимал.

#### 15

Засов люка трюма с металлическим скрежетом отодвинулся. Почти восемьдесят человек, запертых в чреве корабля, инстинктивно отпрянули: люк редко открывали ради чего-то хорошего.

– Выходите! – У человека, кричавшего на них, был незнакомый акцент, более мягкий, чем у других членов экипажа. – Или вы не хотите увидеть Гавану?

Корабль встал на якорь несколько часов назад, но люди в трюме не были уверены, что он пришвартовался в порту. Путешествие, обернувшееся пыткой, длилось несколько недель. Они были заперты все вместе, без малейшей возможности уединиться, продрогшие, страдающие от сырости, темноты, духоты, на скудном и редком пайке. Во время шторма их швыряло от перегородки к перегородке, как тюки хлопка. Несколько молодых людей, плывущих из Кашамуиньи в Оренс, попытались протестовать, но стало только хуже: в наказание им два дня не давали еды. Но никто из них не погиб; компания «Ромасанта» умела выбирать людей, способных выдержать мучения на долгом пути к жемчужине Антильских островов.

– Мы прибыли. Не хочешь первым ступить на землю Гаваны?

Томасиньо Каскабелос скорчился в углу трюма: последние несколько дней его так тошнило, что он был едва жив. Мауро встретился с ним в конторе компании в Ла-Корунье. В тот же день они оба подписали контракты и взошли на борт. С тех пор Томасиньо стал тенью Мауро. Он напоминал ребенка, который прячется за юбкой матери: мальчишка боялся не только команды, но и попутчиков.

– Я уезжаю не потому, что нуждаюсь в деньгах или хочу повидать мир. Мне все равно, насколько велик мир. Я бы хотел остаться в деревне, но мне нужно бежать как можно дальше, чтобы не нашла Святая Компания, – поделился он с Мауро.

Томасиньо вызвался работать на кубинском сахарном заводе, потому что был уверен: только это поможет ему избежать смерти за то, что он увидел шествие мертвецов.

– Ох, я знаю, смерть нельзя обмануть, – причитал он в самые мрачные дни путешествия.

Мауро пытался поднять ему настроение, расписывал красоты острова, рассказывал о джунглях и экзотических фруктах, о которых читал в газетах, – правда, названий вспомнить не мог, – об изобилии земель, так не похожих на нищие галисийские деревни, откуда они были родом.

– Ты тоже в бегах, – напомнил ему однажды вечером Томасиньо, словно не хотел увлекаться мечтами о будущем.

Тогда Мауро признался, что ему приходится скрываться из-за того, что он принимал участие в мадридском восстании, а также из-за смерти Маругана: все в деревне, включая гражданскую гвардию, догадывались, что Мауро имел к ней отношение.

– Кроме того, у меня есть цель, – добавил Мауро, а затем, понизив голос, рассказал о Леонор.

Ради встречи с ней он подписал контракт с компанией «Ромасанта»: это был единственный доступный ему способ пересечь Атлантику.

Опираясь на Мауро, Томасиньо Каскабелос поднялся на палубу. Кислый запах трюма остался позади, они будто выбрались из паутины. Человека, который сообщил им о прибытии, звали Рамирес. Это был чернокожий мужчина почти двухметрового роста. Он командовал ими по-военному и выдал новую одежду, чтобы они могли избавиться от вонючего тряпья, в котором сидели в трюме.

– Как думаешь, сегодня Рождество? – спросил Мауро у Томасиньо, глядя на очертания ночной Гаваны, которые виднелись на фоне усыпанного звездами неба.

– Судя по нашим подсчетам, да, – подтвердил он, внимательно посмотрев вверх. – Это те же звезды, что мы видели в Суточао?

Рамирес прервал их разговор, велев поскорее надеть чистую одежду – легкие брюки, белые рубашки и соломенные шляпы. Вскоре всех высадили на берег. Идти по земле, проведя столько дней в трюме, было все равно что идти по натянутому канату. Онемевшие мышцы постепенно разогревались. Рамирес без конца подгонял их. Под его окрики они быстро покинули причал и направились к железнодорожным путям, где стоял поезд. Их разделили на группы по пять-шесть человек, в зависимости от места назначения.

– Те, что на сахарный завод «Магнолия», вон в тот вагон! Живее! – приказал Рамирес.

Мауро, Томасиньо и еще четверо парней запрыгнули в вагон, который больше подходил для перевозки скота, а не людей. Галеа, один из галисийцев, которому было чуть за тридцать, рухнул на пол, как подстреленное животное. А в первую неделю путешествия он был вспыльчивым и ввязывался в драки.

Мауро потрогал свой лоб: потный и горячий. Он надеялся, что справится с лихорадкой до того, как они прибудут на сахарный завод, где им предстоял осмотр врача.

Поезд со скрежетом двинулся с места, изрыгая клубы пара, и через некоторое время покинул территорию порта. Мауро припал к двери и смотрел, как Гавана постепенно растворяется в ночи – как исчезают здания, улицы, по которым, наверное, гуляла Леонор… Представлял себе ее дом, комнату и постель… Прежде чем паровоз успел набрать скорость, Мауро охватило искушение соскочить с поезда и броситься на поиски Леонор. Он готов был стучаться в каждую дверь, пока не отыщет ее, но понимал, что ничем хорошим это не закончится.

Мауро хотел все сделать правильно: явиться на сахарный завод и отработать там стоимость поездки. Возможно, придется усердно потрудиться пару недель, а после он сможет вернуться в город, ускользающий в темноту словно чудесный сон, который после пробуждения и не вспомнить.

#### 16

Идалина помогла Леонор раздеться. У Леонор никогда не было горничной, и ей по-прежнему было трудно привыкнуть к тому, что ей помогают, будто она сама ни на что не способна.

– Я вполне могу и сама надеть ночную рубашку. Сядь, пожалуйста. Давай лучше поговорим. Мне пока не хочется спать. Ты устала? Может быть, хочешь уйти?

Знакомство с сеньоритой Бру изменило настроение Леонор, которую не покидала грусть с самого отъезда из Испании. Она впервые с интересом смотрела по сторонам и ощущала свою сопричастность к людям и окружавшему ее миру.

Идалина относилась к ней с материнской нежностью – еще с тех пор, как они познакомились на корабле, но Леонор тогда почти не обращала на служанку внимания. Но теперь ее интересовало все. Откуда Идалина родом? Замужем ли она? Чем занимаются слуги в свободное от работы время? Как долго она работает в доме ее мужа?

Леонор решила начать с начала.

– Назови свое полное имя, пожалуйста, – обратилась она к Идалине.

– Меня зовут Идалина Серра, сеньора. Сеньор дал мне свою фамилию, – смущенно ответила служанка.

Ей не было и сорока, хотя в движениях и взгляде уже чувствовался груз прожитых лет. Леонор, не колеблясь, обратилась бы к ней за советом: она была уверена, что многие так и поступали, убежденные в мудрости служанки.

– Он тебя удочерил?

Идалина стала объяснять – осторожно, словно человек, впервые переступавший порог чужого дома. Она была еще ребенком, когда ее забрали на корабль в устье реки Галлинас в Африке. Ее привезли на Кубу и продали, она несколько лет работала на сахарных плантациях в провинции Сьенфуэгос и Карденас, а потом сеньор Кандидо купил ее и сделал служанкой. Он дал ей христианскую фамилию: на острове у господ так принято поступать со своими рабами.

– Мне повезло. Работать на кофейных или тростниковых плантациях тяжело.

– Но ты ведь не все время работаешь? – Леонор чувствовала, служанка чего-то недоговаривает, но не понимала почему: то ли боится, то ли не хочет расстроить белую госпожу. – Не бойся, ты можешь мне доверять. Я жена Кандидо, но, скажу по секрету, я никогда не была сеньорой. Я голодала и сама зарабатывала на жизнь. Так я стала актрисой. Ну, не совсем актрисой, а сурипантой, танцовщицей и певицей, которых в Мадриде часто путают с уличными женщинами. Понимаешь?