# Гордое сердце

Перл С. Бак

Это история о молодой женщине Сьюзен Гейлорд, начинающем и талантливом скульпторе, которая пытается найти баланс между личными амбициями и общественными ожиданиями. В отличие от многих женщин, живущих в Америке начала прошлого века, Сьюзен не желает довольствоваться только ролью домохозяйки, она хочет построить карьеру, оставаясь при этом хорошей женой и любящей матерью. Сможет ли героиня отстоять право быть самой собой?

В романе «Гордое сердце» прослеживаются автобиографические мотивы, считается, что главная героиня во многом является альтер эго Перл Бак, через нее она высказывает собственные размышления о правах женщин.

> Посвящается Р. Дж. У.

Серия «Neoclassic проза»


Pearl S. Buck

THIS PROUD HEART


Перевод с английского Н. Холмогоровой


Печатается с разрешения InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency.


© The Pearl S. Buck Family Trust, 1938, renewed 1965

© Перевод. Н. Холмогорова, 2025

Школа перевода Баканова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

## Глава первая

«Сьюзан Гейлорд выходит замуж!» Эти слова она слышала так ясно, будто их твердило все вокруг. Об этом шелестели деревья Бродяжьего леса, об этом чирикала птичка в ветвях вяза неподалеку от места, где стояли они с Марком, об этом пронзительно стрекотал ранний весенний сверчок.

Об этом с трепетом спрашивал ее Марк своим ровным глубоким голосом:

– Сьюзан, скажи, ты… ты выйдешь за меня замуж?

Она прекрасно знала: именно в этот день, в этот час Марк сделает ей предложение. В этом мужчине для нее сюрпризов не было. С первого дня в пятом классе, когда он, крупный застенчивый мальчик с соседней фермы, неловко вошел в классную комнату, они всегда были друг у друга на виду. Каждый день вместе в школе: Сьюзан – всегда энергичная и веселая, Марк – большой и неловкий, пристраивается где-нибудь с краю и смотрит на нее. С самого первого дня он не сводил с нее глаз.

– Я хочу выйти замуж, – ответила она, откинув голову, – и хочу стать твоей женой.

Марк вздрогнул. Она ощутила, как дрожат его широкие ладони у нее на плечах.

Вот и все. Она выходит замуж. Из всего на свете, о чем мечтала Сьюзан, эта ее мечта исполнится первой.

Марк привлек ее к себе. Сьюзан ощутила непривычное давление его жесткого, угловатого тела. Она не была ни маленькой, ни худенькой, как большинство девушек, – но сейчас, рядом с ним, словно уменьшилась в размерах; и, пока он обнимал ее, пока целовал глубоко и страстно, она спокойно, бестрепетно наслаждалась этими новыми ощущениями.

– Всегда мечтал это сделать, – сказал он, оторвавшись от нее. – С самого первого дня!

– Ты даже в играх с поцелуями никогда меня не выбирал! – со смехом заметила Сьюзан.

– Терпеть не могу игры с поцелуями, – коротко ответил он. – Если уж целоваться, так по-настоящему. – И на мгновение замер, по-прежнему прижимая ее к себе.

– Понимаю, – прошептала она.

Долго они стояли в молчании. Сьюзан прильнула к Марку, чувствуя, как растворяется и уходит ее вечное беспокойство.

Ей всегда трудно было понять, чего она хочет. Много лет назад профессор Кинкейд, преподаватель английского, сказал: «Сьюзан, если захочешь, ты сможешь стать писательницей». Но потом, съездив с отцом в театр в Нью-Йорке, она захотела стать актрисой. Уже много лет чувствовала себя так, словно играет на сцене, изображает из себя другого. И может стать кем угодно – стоит только захотеть.

Но еще ее руки… Да, она хочет что-то делать руками. Сьюзан нравилось ощущать пальцами материал, с которым можно работать, – более плотный, чем музыка, которой учил ее отец. И она не знала покоя, не понимая, чем занять руки. Хотела всего сразу. Ей нравилось все. Тогда-то она и решила выйти замуж и нарожать много-много детей.

На миг уйдя в себя, Сьюзан вспоминала свои ощущения, когда на прошлой неделе лепила голову Мэри, младшей сестры. Руки двигались легко и умело. Радостная, она позвала сестру:

– Мэри, пойди сюда! Взгляни, как ты у меня вышла!

Мэри подошла, вгляделась. Сьюзан ждала, что сейчас она воскликнет с удивлением: «Сьюзан, какое чудо! Точь-в-точь я!» Но Мэри протянула руки и смяла влажную глину в бесформенный ком.

– Какая гадость! – воскликнула она. – Ты меня сделала уродиной! Ты меня ненавидишь! – И выбежала в слезах.

Сьюзан, пораженная настолько, что ничего не смогла ответить, молча подобрала глину и скатала в аккуратный шар. Она знала, что Мэри у нее получилась, – чувствовала по ощущению в пальцах и ладонях. Это и есть Мэри, нравится ей это или нет. И сейчас, при одном воспоминании, ладони у нее горели, а пальцы сами сжимались и разжимались.

– Марк! – заговорила Сьюзан, вспомнив о нем и снова взглянув на него. – Когда мы поженимся, ты не будешь возражать, если я серьезно займусь скульптурой? Разумеется, так, чтобы это не мешало нашей жизни.

– Я хочу, чтобы ты всегда делала все, что хочешь, – ответил Марк.

В ясных голубых глазах его отразилась робость.

– Знаю, Сью, – сказал он, – ты для меня слишком хороша. Семья у меня… ну, из простых. Сам я тоже несложный. А ты самая одаренная девушка в городе!

– Ну что за глупости! – безмятежно откликнулась она. – Кто я такая – просто дочка бедного учителя!

Вдруг ее охватило нетерпеливое желание начать все и сразу. Сьюзан быстро поцеловала Марка и, рассмеявшись, схватила за руку.

– Побежали! – воскликнула она.

Они бежали домой через лес, и Сьюзан, словно летя над землей, думала в такт своим легким шагам: «Я выхожу замуж! Я выхожу замуж!»

* * *

– Лучше бы ты, Сьюзан, – сказала миссис Гейлорд, – не выходила замуж так рано. Это ведь значит связать себя по рукам и ногам.

– Но я хочу замуж, – ответила Сьюзан.

Мать промолчала.

Они работали в швейной комнате, сметывали и подрубали свадебное платье. Сидели здесь вдвоем с самого завтрака, и все это время Сьюзан видела, что мать хочет что-то сказать. Скорее всего, намеками и обиняками: говорить о замужестве напрямик матери было неловко.

Однажды, несколько лет назад, когда Марк впервые пригласил Сьюзан на свидание, мать тоже попыталась с ней поговорить.

Тогда Сьюзан вернулась домой в двенадцатом часу, раскрасневшаяся от какого-то неведомого прежде волнения, – и обнаружила, что мама ждет в ее комнате, завернувшись в свой коричневый халат, с заплетенными на ночь мелкими косичками, из которых наутро должны были выйти «волны».

– Сьюзан, – начала она с несчастным видом, – наверное, я должна серьезно с тобой поговорить.

– Что такое, мама? – спросила Сьюзан, глядя на нее прямо и открыто.

– Ну, ты у меня уже большая… – нерешительно заговорила мать.

Ей было неловко; Сьюзан это чувствовала – и у нее вдруг загорелись щеки и сердце гулко забухало в груди.

– Это насчет Марка? – напряженно спросила она.

– Это насчет всех молодых людей, – ответила мать.

– Мама, не беспокойся! – быстро ответила Сьюзан. – У нас с Марком все хорошо. И потом, если что, я могу за себя постоять.

– Что ж, – вздохнула мать, – раз ты и сама все понимаешь…

И смущенно, с жарким румянцем на щеках, расцеловала Сьюзан.

Когда мать выходила, пояс ее халата, волочившийся по полу, защемило дверью.

– О боже мой! – воскликнула она из коридора.

– Подожди, сейчас помогу! – крикнула Сьюзан и сама освободила мать из ловушки.

Теперь, нынешним утром, Сьюзан лукаво улыбнулась себе. Вчера они с Марком над этим шутили.

– Как только мама узнает, что теперь мы по-настоящему помолвлены, – говорила Сьюзан, – сразу скажет: «Я должна с тобой поговорить!»

– Обо мне? – серьезно поинтересовался Марк. – Представляю, как твой отец спрашивает, подняв брови: «Итак, молодой человек, почему вы решили жениться на моей дочери?» А я не знаю, что ответить. Совсем как на экзамене по поэзии, который я ему так и не сдал!

– Маму твои экзамены не интересуют, – со смехом ответила Сьюзан. – Нет, она просто захочет поговорить со мной о жизни.

– Просветить, откуда берутся дети? – уточнил он.

Она кивнула, и оба снова расхохотались…

– Может быть, сделать несколько складок у выреза сзади? – спросила мать.

– Я их уже наметала, – ответила Сьюзан.

Запустив швейную машинку, она прострочила шлейф, а затем примерила юбку.

– С чувством стиля у тебя очень хорошо, – неохотно заметила мать. – И работаешь так быстро, что, казалось бы, должна ошибаться на каждом шагу, – но нет, не ошибаешься. Не понимаю, как тебе это удается!

– Я пальцами чувствую, верно выходит или нет, – ответила Сьюзан.

Она знала это необъяснимое чувство, когда то, что выходит из рук, в точности соответствует замыслу. Такое случалось в самых разных занятиях, чаще всего во время лепки. Но «верным» бывал и простроченный шов, и испеченный пирог, и букет в вазе. Сьюзан заранее знала, каким все должно быть, как должно выглядеть: в голове у нее уже была картинка – и пальцы, послушные и умелые рабы, воплощали ее видение в жизнь.

– Уж собственное-то свадебное платье я сумею сшить как следует! – с улыбкой добавила она.

Платье можно было купить или заказать. «Купи себе все, что захочешь, Сьюзан, – сказал отец и выдал ей сотню долларов. – Это цена по меньшей мере двадцати стихотворений. Господи, как дешева нынче поэзия! Я рад, что твой молодой человек бросил стихи и занялся недвижимостью».

Отец преподавал литературу в колледже их городка; тут же, в кампусе при колледже, они и жили. Настоящим своим делом считал поэзию, хоть так никого и не смог в этом убедить. Однако деньги, вырученные за стихи, отец не желал тратить на то, что называл «хлебом с маслом».

Сьюзан с благодарностью приняла сто долларов и обошла все магазины, внимательно разглядывая свадебные платья. Чем дольше смотрела, тем лучше понимала, каким должно быть ее собственное, – не похожее ни на одно из них. Платье придется сшить самой. Так что Сьюзан купила несколько ярдов тяжелого атласа, почти белого, но не совсем – оттенка слоновой кости. Ей нужна была белизна, только не холодная, снежная, а теплая. Десять долларов заплатила за очень тонкие кружева и еще десять – за облако тюля.

– Выкройка вам не нужна? – спросила продавщица.

– Нет, спасибо, – ответила она.

Начав кроить, она, можно сказать, забыла, что шьет себе свадебное платье. Даже о Марке забыла – полностью погрузилась в свое дело. Так бывало всегда, когда Сьюзан что-то делала своими руками: ее увлекал процесс, и душу наполняла гармония.

Сейчас она приложила материал к своему сильному молодому телу.

– Должна признать, выглядит изумительно! – сказала мать и вздохнула.

– Устала? – быстро спросила Сьюзан, услышав вздох.

– Нет, – ответила мать и поджала губы. Под низким потолком швейной комнаты становилось жарко; мать сдвинула на лоб очки и утерла круглое увядшее лицо белым передником.

В молчаливой работе, в гармонии внутри себя Сьюзан ощутила какой-то диссонанс. Словно в оконное стекло с жужжанием билась оса. Сьюзан подняла голову. Ее сестра Мэри медленно, старательно играла «Утешение» Мендельсона – и там, где у Мендельсона мелодия шла к кульминации, каждый раз ее сглаживала. Сьюзан поколебалась, прислушалась опять. Новый повтор – снова кульминация прозвучала плоско и безжизненно, и эта ошибка откликнулась у нее в ушах настоящей болью. Сьюзан положила атлас и быстрым шагом пошла к двери.

– Что ты… – начала мать, но Сьюзан ничего не стала объяснять. Надо остановить Мэри, пока она снова не добралась до кульминации! Полная почти физического ужаса, Сьюзан торопливо открыла дверь в гостиную.

– Мэри! – мягко начала она. Со своей сестрой, на пять лет моложе, Сьюзан всегда держалась мягко.

Мэри за роялем молча, вопросительно повернула к сестре смуглое личико. Аккуратные тонкие руки застыли на клавишах.

– Милая, ты… можно я тебе покажу? – Сьюзан мягко подвинула Мэри, села на скамью с ней рядом и негромко проиграла мелодию от начала до конца. – Вот так, а потом так, слышишь? Как будто говорит: «Не грусти, не надо больше печалиться – вспомни, о, вспомни ту радость, что была у нас!» – это же мажор, а не минор. Вот так! – Повторила опять, с облегчением от того, что своими руками стирает боль от фальшивой ноты. И еще раз – уже громко и торжествующе, забыв о Мэри, полностью захваченная собственной игрой.

– Я никогда так не смогу, – донесся до нее голос Мэри. Еле слышный, почти испуганный.

– Разумеется, сможешь! – весело ответила Сьюзан и встала со скамьи. – Попробуешь еще раз? Я тебе покажу…

Но тут же ощутила ее настроение. В конце концов, самой Сьюзан уже двадцать, а Мэри всего пятнадцать.

– Нет-нет, конечно, тебе лучше поработать самой. Все получится, вот увидишь! Ты играешь лучше и лучше с каждым днем! – заговорила она, спеша успокоить и приободрить сестру. Сьюзан хотелось, чтобы все вокруг были счастливы.

– Пожалуй, на сегодня хватит с меня рояля, – сказала Мэри и, крепко сжав маленький алый рот, закрыла ноты.

– Хорошо, милая, – с улыбкой ответила Сьюзан. – А я побегу шить дальше. Не хочешь посмотреть на мое платье?

– Потом, – ответила Мэри.

Она не смотрела на Сьюзан – и не улыбнулась в ответ. Обеими руками откинула за спину прямые черные волосы и медленно пошла прочь.

Сьюзан вернулась в швейную и снова взялась за атлас.

– Что там такое? – спросила мать.

– Мэри неверно играла, – объяснила Сьюзан.

Мать промолчала. Жаркий воздух под низкой крышей, казалось, волной струился вверх.

– Понимаю, ты не хотела ничего дурного, – сказала наконец мать, – но Мэри сейчас очень чувствительна – такой уж у нее возраст. На твоем месте я бы не стала ее ни в чем поправлять.

– Да нет, я не поправляла! – торопливо возразила Сьюзан. – Терпеть не могу делать замечания. Просто она так фальшивила, что слушать было невозможно! У меня от такого мурашки по коже. Ладони потеют, и пересыхает во рту. Глупо, но так и есть.

– Значит, уйди куда-нибудь, чтобы ее не слышать, – ответила мать. И, немного помолчав, добавила: – Ты, Сьюзан, иногда слишком уж бесцеремонна. Тебе стоит следить за собой.

Сьюзан промолчала, чувствуя в голосе матери упрек. Она нередко ощущала, как что-то встает между нею и другими – какой-то тусклый, неопределимый туман, которого Сьюзан не желала замечать. И знала: если не отвечать, не пускаться в объяснения, если позволить жизни бежать своим чередом – туман уйдет. Туда и дорога. Ей нужно счастье – и вокруг, и в ней самой; она не смогла бы дышать туманом.

– Может быть, мне пойти приготовить соус? – спросила она.

– Хорошо, если хочешь, – ответила мать. И добавила: – Не понимаю, как тебе все удается, но ты и соус для жаркого делаешь лучше меня.

Сьюзан наклонилась поцеловать мать.

– Что за глупости! – весело сказала она.

Но мать не улыбнулась в ответ. Сьюзан часто жалела, что мама как будто совсем не умеет улыбаться. К чему эта хмурая мина, когда все хорошо? Слишком легко сгущался туман между матерью и ею. «Но когда выйду замуж, – думала Сьюзан, спустившись на кухню и завязывая передник, – между нами с Марком никаких туманов не будет!» Она любила родной дом – но еще больше, уже сейчас, любила будущий дом, который обустроит для Марка. Своими руками. Только свой.

«Как же я хочу замуж!» – с жаром мысленно повторила она.

* * *

Она полулежала в объятиях Марка, омытая лунным светом, в тени старого дуба у порога. Здесь они расстелили коврик и вместе смотрели, как в конце улицы всходит луна.

В доме светились все окна. Мать была на кухне, отец в общей комнате проверял студенческие работы. Даже отсюда было слышно, как он восклицает снова и снова: «О боже! О боже мой!» Сьюзан представляла, как он откидывается на спинку кресла, зажмуривается, застывает так на несколько секунд – и вновь возвращается к работе, мучимый неутолимым стремлением к совершенству. Мэри в гостиной снова сидела за роялем. Сьюзан села и с волнением прислушалась.

– О, слава богу! – со смехом воскликнула она.

– Аминь, но ты о чем? – откликнулся Марк.

– На этот раз Мэри сыграла верно, – объяснила Сьюзан.

Марк все равно не понял, но и бог с ним. Мэри играла медленно, старательно, неловкими пальцами, но теперь как надо – и Сьюзан снова откинулась на траву, наслаждаясь облегчением, не имевшим ничего общего с Марком. Какое же счастье, когда все верно! Когда видишь предмет – какой бы то ни было, – воспроизводишь его точными, простыми, уверенными штрихами и за внешним подобием открывается бесконечная глубина, озаряющая весь мир.

Марк не ответил. Молча смотрел на нее, и ясно было, что не понимал, о чем речь. А Сьюзан не могла ему объяснить: этот инстинкт, который она не умела облечь в слова, не имел ничего общего с Марком – так что пришлось поскорее заговорить о чем-нибудь другом.

– Платье у меня уже наполовину готово! – прошептала она.

– Чудо мое! – ответил он. – Ты необыкновенная! Не знаю ни одной другой девушки в городе, которая бы решилась сама сшить себе свадебное платье!

– Просто люблю что-то делать руками, – объяснила она.

– Но у тебя все так хорошо получается! – ответил он, и в голосе его Сьюзан послышалась тревога. – И играешь на рояле, и поешь, и шьешь, и готовишь, и лепишь… – Помолчав, он добавил смиренно: – Ты и вправду слишком хороша для меня.

Это его смирение Сьюзан терпеть не могла. В нем было даже что-то отталкивающее. Как выходить за человека, который рядом с тобой чувствует себя ничтожеством? Пришлось снова перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь внимание от себя.

– Я хочу вылепить твою голову, Марк, – сказала она. – У тебя очень красивая голова. Дай-ка взглянуть!

Сьюзан села и повернула его голову к свету. Осторожно, чутко пробежалась пальцами по ее очертаниям. Она уже знала, как начнет: твердым, сильным давлением на глину вылепит этот глубокий, пластический изгиб в основании затылка, большими пальцами продавит широкие пустоты глазниц. Внутри росло знакомое томление. Лунный свет, дуб – все ускользало и растворялось. Даже сам Марк как-то померк. Осталась лишь грубая глина под пальцами. Она с тоской думала о маленьком алькове в своей спальне, где, укрытый влажной тканью, ждет ее ком сырой глины. Сьюзан даже начала приподниматься, но, опомнившись, осталась на месте. Что за глупость: бежать от возлюбленного в лунную ночь, потому что не терпится вылепить из глины его голову! Разве не лучше – бесконечно лучше – настоящая теплая голова, склоненная ей на грудь? Стократ важнее сейчас впитать в себя эту живую реальность, чтобы потом, наедине с глиной, ничего не упустить.

Один за другим гасли огни в доме. Умолк рояль, и кухня погрузилась во тьму. Отец с матерью вышли на крыльцо.

– Эй, смертные, пропитанные росой! – позвал отец, вглядываясь в темноту под дубом. Лунный свет придал его серебристым волосам мягкое сияние, подчеркнул красоту лица; а вечное недовольство в глазах и в складке губ сейчас, в лунных лучах, было незаметно.

– Добрый вечер, добрый вечер! – негромко откликнулась Сьюзан.

– Добрый вечер, сэр! – эхом отозвался Марк.

– Меня загоняют в кровать, – пожаловался отец. – Везет вам, молодежи: можете гулять хоть всю ночь!

Все рассмеялись. Отец еще помедлил на крыльце.

– Что ж, все равно больше заняться нечем, – пробормотал он наконец и зевнул.

– Можешь найти себе другой дуб, – предложила Сьюзан.

– Сьюзан, там не слишком сыро? – поинтересовалась мать. – Может, вам посидеть в доме?

– Все, все, Дженни, пошли спать! – И отец увел ее прочь.

Весь дом погрузился во тьму и тишину. Сьюзан положила голову Марку на плечо. Оба молчали.

– О чем думаешь? – спросил он наконец.

– Обо всем, – ответила она. – Даже не думаю – вижу и чувствую.

– И что видишь?

Она попробовала на миг остановить течение мыслей, чтобы описать Марку, что видит. Там была сотня картин: домик, в котором они поселятся, голубые занавески на окнах, накрытый стол с прекрасным обедом, приготовленным ее руками, чудные дети, у которых губы как у Марка, а глаза как у нее; голова Марка в глине, уже готовая – точь-в-точь такая, как он; вечеринка, полный дом гостей, шумное и непринужденное веселье; и над всем этим – за всем этим – словно легкие кучевые облака, озаренные солнцем, плывут долгие-долгие счастливые годы.

– Я хочу, – заговорила она, – стать лучшей на свете женой и лучшей матерью. Хочу сотворить в камне и в бронзе много прекрасных вещей, которые будут жить вечно. Хочу увидеть мир, узнать людей… да нет ничего такого, чего я не хочу!

Несколько секунд Марк молчал.

– Не будь это ты, – сказал он наконец, – я сказал бы, что это бред. Но ты не такая, как все. – И, немного подумав, добавил: – Мне бы хоть половину твоей уверенности! А ты… ты всегда будешь делать то, что хочешь.

Легкая облачная тень заволокла луну.

– Мне нужен только ты! – быстро прошептала Сьюзан. Во тьме нашла рукой его голову, медленно провела по волосам, обвела пальцами ухо, горло, подбородок… и снова забыла обо всем – кроме того, что завтра встанет на рассвете и начнет работу над головой Марка…

– Милая! – прошептал он и, повернув голову, коснулся губами ее руки.

– Милый! – ответила она и провела по его губам кончиками пальцев, чувствительных, словно пальцы слепого. Запомнить этот изгиб, сохранить его для завтрашней работы… При мысли об этом она снова беспокойно приподнялась.

– Что такое? – удивленно спросил Марк.

Не раздумывая, Сьюзан поднялась на ноги – но тут же опомнилась.

– Не знаю… ничего! – солгала она, вновь опускаясь с ним рядом.

– Какая же ты забавная! – сказал он. – Только собрался как следует тебя приласкать, а ты уже куда-то убегаешь!

Теперь Сьюзан вспомнила: Марк что-то говорил. Ей стало стыдно, даже страшновато.

– О, я люблю тебя, люблю! – прошептала она так, будто сама себя старалась в этом убедить.

Но Марк смутился. В его объятиях ощущалось сомнение.

– Иногда кажется, что я совсем тебя не знаю, – заметил он.

– Нет-нет, Марк! – запротестовала она. Неужто между ними тоже встанет туман и омрачит эту дивную ночь? – Люби меня всегда! – взмолилась она, притягивая к себе его голову, пока губы их не соприкоснулись.

– Конечно, всегда буду тебя любить, – твердо пообещал он.

– Люби меня, люби меня! – повторяла она. – Я твоя, только твоя! – И крепче прижалась к нему. Вот что главное, вот что для нее превыше всего: принадлежать Марку. Ничто иное не должно стать выше этого. – Давай поженимся скорее! – прошептала она. – Не в июне, а в следующем месяце.

Марк сжал ее в объятиях, сбитый с толку переменами ее настроения, но и охваченный желанием.

– Почему бы и нет? – сказал он. – Завтра же попрошу о прибавке к жалованью!

И снова они прильнули друг к другу в одинокой ночи, на теплой земле, под раскидистой кроной темного дуба. На этот раз первым поднялся Марк.

– Пора по домам, – пробормотал он. – Уже поздно.

– Да, пора… – неуверенно ответила она. Но все лежала и смотрела на него.

– Сьюзан, вставай! – прошептал Марк.

Сьюзан поднялась, откинула волосы за спину. Нужно было убедиться, что она способна забыть обо всем, кроме Марка, – и теперь она убедилась.

Вместе Марк и Сьюзан дошли до калитки. Полная луна сияла так ярко, что целоваться на прощание пришлось быстро – чтобы их не увидели из чужих окон или с соседнего крыльца. Марк вышел за калитку и улыбнулся.

– До завтра! – сказал он.

– До завтра! – ответила она.

И долго смотрела ему вслед, ощущая что-то вроде торжества победительницы. Да, именно Марк нужен ей больше всего на свете!

Но не успел он еще скрыться за поворотом, как Сьюзан кольнуло иное желание.

Она подождала еще мгновение, пока Марк обернулся на повороте, помахал ей и скрылся. А затем стрелой влетела в дом, взбежала по лестнице к себе в комнату. Время было уже очень позднее, почти полночь. Тихо прикрыв за собой дверь, Сьюзан сразу направилась к мягкой глине в алькове. Включила переносную лампу, накинула рабочий халат. Она трепетала от счастья. Наконец-то, наконец-то! Отделила ком глины, затем еще немного. Да, этого хватит. Начала лепить именно так, как представляла в уме, – поначалу начерно, широкими щедрыми движениями. Работала несколько часов, забыв о времени. Иногда начинала напевать вполголоса: «О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей!»[1] – и сама не замечала, что поет. Сейчас, одна в целом доме – в целом мире, – она была абсолютно счастлива. Все получалось верно! Эта глиняная голова уже похожа на Марка! Сьюзен поставила заготовку на доску, которую использовала как подставку, и сделала шаг назад.

Общие очертания готовы; остальное может подождать до утра. Или нет – губы стоит доделать прямо сейчас, пока ее пальцы живо их помнят. Она касалась глины, полностью сосредоточившись на губах. Вот так… и так… да, хорошо! Какой же это восторг: сделать как надо! Сьюзан отступила назад, посветила себе лампой. Да, губы Марка: у него точно такой рот! Она вздохнула, переполненная счастьем. Сегодня Марк прервал их уединение, но наедине с собой она достигла иного, более полного блаженства. Теперь можно лечь. Ничто ее больше не тревожит. Сьюзан побрела в ванную, вымылась, засыпая на ходу, и десять минут спустя уже спала глубоким мирным сном без сновидений.

* * *

– Не понимаю, к чему так спешить со свадьбой! – раздраженно говорила мать за завтраком.

Эту тень раздражения на когда-то красивом, а теперь поблекшем лице матери Сьюзан видела часто, но, охваченная какими-то своими порывами, вечно о ней забывала. Вот и теперь вошла в столовую, пританцовывая, и громко объявила: «Мы с Марком поженимся в следующем месяце!» И на лицо матери тут же пал туман.

– Куда торопиться? Успеете еще наесться семейной жизни досыта! – продолжала мать.

– Ну что ты такое говоришь? – проворчал отец, вгрызаясь в свой грейпфрут.

– А ты, отец, со мной не согласен? – поинтересовалась мать.

– Согласен, конечно, – но, знаешь ли, сейчас это совершенно не наше дело, – отрезал он.

– Так мало тебе осталось девочкой побыть, – жалобно продолжала мать, – а потом – прощай, свобода!

– Мы с Марком считаем, что после свадьбы станем свободнее, чем сейчас, – ответила Сьюзан. – Я принесу яйца.

– Что ж, поступай как хочешь, – вздохнула мать. – Только не понимаю, когда мы все успеем?

– Я справлюсь, – ответила Сьюзан.

Мэри привычно молчала, лишь переводила с одной на другую большие серьезные черные глаза. Наедине с матерью она легко болтала о пустяках, но перед отцом и Сьюзан всегда помалкивала. Ей предстояло стать единственной подружкой невесты: Сьюзан казалось, что Мэри и польщена этим, и недовольна. Заметив ее взгляд, Сьюзан остановилась у кухонной двери.

– Мэбс, твое платье будет следующим! – весело сказала она. – Я его уже представляю: персиковый цвет, облако оборок и огромная шляпа!

Мэри натянуто улыбнулась, словно никак не могла вообразить свое смуглое личико между персиковыми оборками и огромной шляпой. В отчаянии от собственной некрасивости, сама она неизменно выбирала что-то самое простое и скучное. И теперь ответила: мол, в персиковых оборках она будет похожа на чернослив.

– Глупости! – воскликнула Сьюзан. – С твоими-то глазами?

Мэри промолчала, только шмыгнула носом.

– Где твой носовой платок? – поинтересовался отец, подняв взгляд от газеты.

Мэри вскочила. Вечно он к ней придирается! К тому же носового платка у нее не было. Сьюзан, ставя яйца на стол, достала из-за пазухи чистый платочек и протянула сестре.

– Сморкайся в платок, дорогая, – рассеянно сказала мать. Она смотрела в окно и вдруг воскликнула: – Смотрите-ка, Марк! Не случилось ли чего? Что-то он рано.

Сьюзан и сама его увидела, так что уже бежала к дверям.

– Я начала лепить твою голову! – крикнула она на бегу. – Хочешь посмотреть?

– Не могу, спешу, – ответил он. – Ну же, поцелуй меня! Сью, я много думал о нашей свадьбе. Что, если мне не повысят жалованье?

– Давай ни о чем не думать и просто делать что хотим! – отмахнулась она. – Вот что я тебе скажу: не проси прибавки. У меня есть идея. Миссис Фонтейн хочет украсить сад Купидоном, и я сказала, что смогу его сделать. Попрошу у нее за Купидона сто пятьдесят долларов.

– Сто пятьдесят? – воскликнул он. – Это же куча денег! Я столько в месяц не зарабатываю. Это больше, чем принесет мне прибавка с сегодняшнего дня до июня.

– Значит, мы поженимся! – успокоила она его.

Но Марк колебался, вглядываясь в ее сияющие карие глаза.

– Мне не нравится брать у тебя деньги, – сказал он наконец.

– Ну что за глупости! – с упреком воскликнула Сьюзан. – Ведь все остальное у нас общее, верно?

– Какое же ты чудо! – прошептал он. Сжал ее в объятиях, на миг оторвал от земли. – Ладно, мне пора бежать!

Лишь когда Марк ушел, Сьюзан вспомнила, что он забыл взглянуть на голову. Но и неважно. Тем лучше: Сьюзан еще над ней поработает. Вприпрыжку она вернулась в столовую.

– Все улажено! – сообщила она, накладывая себе полную тарелку яичницы.

– Поэзия в наши дни мало ценится, – скорбно сообщил отец. Он просматривал объявления о рабочих местах. – Людям нужно совсем другое… Вот, пожалуйста: «Мужская прислуга. Обязанности: работа на конюшне и в котельной, вождение автомобиля, помощь в уходе за садом». Недурное занятие для разочарованного поэта. «Требуется супружеская пара. Обязанности женщины: готовить, штопать, убирать в доме…» Дженни, что скажешь? – поинтересовался он, приподняв красивые густые черные брови.

Но жена не обратила на него внимания. Прежде она тревожилась, когда муж начинал с серьезным видом просматривать объявления, но давно поняла, что эта серьезность ничего не значит. Не больше, чем обычные его шуточки. Разницы между тем и этим она не видела, так что игнорировала и то и другое.

– Тебе не придется продавать стихи, чтобы мне помочь, – спокойно сказала Сьюзан. – Мы обо всем договорились. – Сразу после завтрака она пойдет к миссис Фонтейн и узнает, нужен ли ей еще Купидон.

Отец вскочил на ноги.

– Значит, свадьбе быть! – воскликнул он и, подхватив Сьюзан, закружил ее по комнате.

С минуту они кружились в каком-то диком танце под угрюмым взглядом Мэри, доедавшей свой бутерброд. Миссис Гейлорд наливала себе третью чашку кофе. Губы ее рассеянно шевелились. Кажется, она что-то беззвучно шептала. Сьюзан остановилась.

– Что ты сказала, мама? – спросила она.

– Да вот, вспомнила, что шелковые нитки у нас закончились, – ответила та. – Нужно две катушки белых.

– После завтрака схожу за ними, – пообещала Сьюзан.

– И мне пора, – подхватил отец. – На литературном семинаре меня ждут пятьдесят молодых поэтов. Господи Боже! Некоторые даже хуже Марка – хотя этого молодого человека я не забыл. Такое не забывается, знаешь ли. С каким удовольствием я срезал его на экзамене!

– Марк старался! – с негодованием возразила Сьюзан. – Он всегда делает все, что может.

– А толку-то? – ответил отец. Он начал хлопать себя по карманам. – Так, где мой красный карандаш? Как можно кого-то чему-то научить без красного карандаша?

Сьюзан встала и принялась обшаривать его карманы.

– Марк не виноват, что ему не даются стихи! – с жаром говорила она. – Зря ты, папа, так его обижаешь!.. Вот твой карандаш, в кармане рубашки.

– Слава богу! – с чувством ответил отец. – Вот теперь душа на месте! А к Марку, поверь, у меня никаких претензий. Может, и лучше, когда муж у тебя не поэт. Просто, видишь ли, «стараться», «делать все, что можешь» – к стихам это все не имеет никакого отношения. Стихи как родник. Или бьет в тебе, или нет. Ну пока, Сью. – И, поцеловав ее в щеку, вышел.

Едва ушел отец, как и Мэри встала из-за стола, потянулась за своей сумкой с учебниками и стояла молча, пока мать оглядывала ее с ног до головы и поправляла узкую черную ленту в волосах. Сьюзан, проходя мимо со стопкой тарелок, остановилась и поцеловала сестру в шею.

– Вечером тебе уже будет что примерить! – пообещала она.

– Хорошо, – ответила Мэри четко, звонко и без всякого выражения.

Над кухонной раковиной, стремительно споласкивая тарелки в горячей воде с пеной, Сьюзан с нежностью думала о младшей сестре. Быть может, они смогут стать подругами, когда Мэри подрастет. Пятнадцатилетние вечно робеют и стесняются. Она сошьет для Мэри чудесное платье, которое можно носить на вечеринки: водопад мелких оборок на плечах скроет тонкие костлявые руки, пышное кружево вокруг шеи смягчит цвет, слишком теплый для ее землистой кожи. А потом, когда Мэри подрастет, с энтузиазмом думала Сьюзан, надо будет подобрать ей симпатичный гардероб. Почему бы после свадьбы, когда появится время, не сшить сестре белую атласную накидку? Ах, сколько же всего можно сделать – и сколько времени у нее впереди: целая долгая жизнь! Никто у них в семье не умирал молодым, это и ей предвещает долголетие. Она все сможет, все успеет, все завершит, все сделает как надо. В душе царил мир. «О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей!» – напевала Сьюзан вполголоса, вытирая руки.

На секунду она забежала наверх, чтобы взглянуть на голову Марка. Смахнула влажную ткань, встала перед незаконченной скульптурой – и ощутила, как руки сами тянутся к ней. Несколько минут сосредоточенно лепила; потом, вспомнив, что сейчас должна заниматься совсем другим, снова накрыла скульптуру, вымыла руки, надела жакет и шляпку, слетела вниз, просунула голову в гостиную, где мать вытирала пыль.

– Схожу за нитками, – объявила она.

– Боже правый! – воскликнула миссис Гейлорд. – Когда ты успела закончить с посудой?

* * *

– Думаете, у вас получится? – с сомнением спросила миссис Фонтейн. – Не хотелось бы испортить сад.

– Если вам не понравится, можете не принимать работу, – ответила Сьюзан, – но я знаю, что справлюсь.

– Сто пятьдесят долларов – серьезный гонорар для девушки, – заметила миссис Фонтейн, но тут же улыбнулась.

– Если вам кажется, что это слишком много… дело в том, что это будет не простой Купидон, – торопливо заговорила Сьюзан. – Я его вижу так: стоит на берегу пруда, припав на одно колено, и любуется своим отражением в воде. Крылышки у него трепещут, лук и колчан со стрелами соскальзывают с плеча. Стоит на старом пне, и на плече у него бабочка.

– Что ж, – сказала миссис Фонтейн, – если мне понравится, торговаться не стану.

Миссис Фонтейн была из той шумной, яркой толпы богачей, что покупали старые дома или фермы и тратили на них целые состояния, чтобы проводить на природе один-два летних месяца.

– Вперед, отважное дитя! – улыбнулась она. – Возможно, с моей стороны это безумие – ведь я одна из немногих, кто может заказывать скульптуры Дэвиду Барнсу. Но будет забавно, если вам удастся создать что-то по моему вкусу.

– Я уверена, что моя работа вам понравится, – твердо ответила Сьюзан. Старалась говорить спокойно и следила, чтобы не тряслись коленки, хотя внутри у нее все дрожало. – До свидания, миссис Фонтейн. – Она протянула руку. – Большое вам спасибо.

– До свидания, дитя мое, – откликнулась миссис Фонтейн. – Так, вы говорите, месяц?

– Месяц – самое большее, – ответила Сьюзан. – Но, как вы понимаете, дальше нужно будет отлить. Мне придется отослать скульптуру в литейную мастерскую.

– Купидон будет хорошо смотреться там, где цветут ирисы, – задумчиво сказала миссис Фонтейн.

– Значит, туда и поставим, – ответила Сьюзан.

Разумеется, у нее все получится! Разве Сьюзан не удается все, чего она ни пожелает?

Седовласый дворецкий закрыл за ней дверь, и она пустилась бежать по дороге, напевая себе под нос: «О, это сияние славы моей!»

Как же выглядит обнаженный маленький мальчик? Стоит зайти к Люсиль Палмер, взглянуть на Томми. Должно быть, сейчас мать его купает: значит, как раз можно рассмотреть крепкое мальчишеское тело, изгиб спины, колени…

И Сьюзан быстрым шагом направилась к бунгало, где жила Люсиль.

В старшей школе они учились в одном классе, но затем Сьюзан поступила в колледж, а Люсиль вышла замуж за еще одного одноклассника, Хэла Палмера, и на следующий год родила Томми. Хэл работал в обувном магазине Бейкера. Когда Сьюзан туда заходила, неизменно был с ней очень мил. «Одно удовольствие продавать тебе туфли! – всегда говорил он. – Размер самый обыкновенный, средний, и при этом очень элегантная нога. Почти у всех женщин с ногами что-то не так, не одно, так другое. – С восхищением приподнимал на ладони ее сильную изящную ступню и добавлял вполголоса: – Что за изгиб, что за линия!»

– Эй, Люсиль! – позвала Сьюзан, остановившись у порога. В открытую дверь она видела столовую и неубранные тарелки на столе.

– Эгей! – послышался в ответ голос Люсиль. – Мы в ванной!

Зайдя туда, Сьюзан обнаружила, что Люсиль, взъерошенная, с растрепанной копной светлых волос, борется с мокрым и скользким Томми.

– Не хочет выходить из ванны, – пожаловалась она. – Такой сильный стал, не удержишь!

Томми в угрюмом молчании вырвался у матери из рук и полез обратно в ванну. Сьюзан, расхохотавшись, подхватила его на руки и подняла над головой. Паря под потолком, словно херувимчик, он недовольно смотрел на нее и вдруг улыбнулся. Десятки образов, исходящих от Томми, хлынули в ее сознание: голова, глаза, облако золотистых кудрей, крепкое, теплое, округлое тельце, пухлые плечи и ладошки с растопыренными пальцами, словно пара морских звезд, раскинутые сильные ножки. Сьюзан опустила его на пол, поставила на ноги. Томми уже забыл про ванну и стоял смирно, как ягненок, не сводя с нее глаз, пока Сьюзан вытирала его и одевала.

– Томми, какой же ты красавчик! – со смехом восклицала она. – На твоем месте, Люсиль, я бы с утра до вечера только и делала, что с ним играла! Хочу таких как можно больше!

– Хорошо так говорить, когда видишь детей только изредка, – пожаловалась Люсиль. – Но вот родишь своего, Сьюзан, – быстро поймешь, что это то еще испытание. С ним не сладишь!

Она говорила – а Сьюзан слушала и улыбалась, глядя в большие голубые глаза Томми, и не верила раздраженному голосу Люсиль. Какие могут быть сложности с детьми? Разумеется, она справится!

– Теперь пора его кормить, – объявила Люсиль. – А дальше, дай-то бог, он уснет. Хотя вряд ли стоит надеяться.

– Я только на минутку забежала, – сказала Сьюзан. – Хотела на него посмотреть.

– Придешь вечером играть в бридж? – спросила Люсиль. – Сегодня собираемся у Трины.

Сьюзан энергично замотала головой.

– Я сейчас занята, – объяснила она. – Мы с Марком решили пожениться как можно скорее.

– Вот как? – воскликнула Люсиль. – И давно решили?

– Вчера вечером.

– Это все полнолуние! – с хитрой усмешкой заметила Люсиль. – Бог свидетель, мне ли не знать, на что способна луна? Хэл сделал мне предложение в лунную ночь, и я согласилась, хотя за два часа до того еще ни о чем таком не думала. Так оно и случается! Теперь вот и ты попалась.

– Я не попалась, – со смехом возразила Сьюзан. – Я хочу замуж.

– Это пройдет, – сообщила Люсиль, закручивая в узел волосы.

– У меня не пройдет, – ответила Сьюзан. Она уже шла к дверям. – Пока, Люсиль!

Однако, проходя через тесную столовую, Сьюзан остановилась и взглянула на стол. В ней снова проснулась тоска по красоте и порядку. Почему бы немного не помочь Люсиль? К тому же грязные тарелки на столе – такая гадость! Сьюзан быстро собрала посуду, на цыпочках отнесла ее на кухню, включила воду, вымыла тарелки и расставила по местам. Посуды так немного – глупо ее копить! Так же, на цыпочках, вернулась в столовую, протерла стол, поставила в центр вазочку с искусственными цветами. Искусственные цветы! Просто стыд и позор. Если уж на то пошло – совсем недалеко, в конце улицы, где начинается лес, растут настоящие! Сьюзан тихонько вышла на улицу и с улыбкой на лице, почти вприпрыжку, направилась к дому. Руки ее еще хранили тепло Томми. Вернувшись, она поднимется наверх и до обеда вчерне наметит фигуру Купидона, а после обеда займется шитьем.

Мать вытирала пыль в столовой.

– Уже вернулась? – окликнула она.

– Да, – ответила Сьюзан. – Вот нитки.

Наверху, рядом с головой Марка, она быстро вылепила фигурку пухлого коленопреклоненного мальчугана. Как весело будет работать над мелкими деталями: кудрями, ямочками на щеках, растопыренными, как звезды, ручками. И над лицом… Пожалуй, лицо у него тоже будет напоминать Марка. Как будто его маленький бронзовый сын, опустившись на одно колено, смотрится в пруд. Когда-нибудь и у нее в саду будет прудик, в который сможет смотреться ее маленький сын… «О, это будет славой моей, это станет сиянием славы моей!» – тихонько напевала Сьюзан за работой. И снова думала о том, что выходит замуж.

* * *

Потом была свадьба. Звучали гимны и песнопения; и она сказала «Да» твердым, лишь чуть дрогнувшим голосом – и Марк, бледный и серьезный, торжественно ответил: «Да». Рухнули стены, отделявшие их друг от друга. Сьюзан протянула руку, Марк надел ей на палец кольцо; сам воздух вокруг запел, под это пение они повернулись и рука об руку пошли к дверям – уже муж и жена.

– Я испугалась, что ты упадешь в обморок, – прошептала она, выйдя из церкви, за миг до того, как гости вокруг начали улыбаться, вздыхать и поворачиваться друг к другу. И почему люди на свадьбах считают нужным умерять радость вздохами?

– Голова закружилась, – признался Марк. – На миг показалось, словно я – уже не я.

Оба так привыкли, что между ними стена, что теперь, когда все стены рухнули, растаяли утренним туманом, обнажив их друг перед другом, поспешно возвели новую стену робости. И, словно во сне, смотрели, как рушатся их укрепления под напором слов, восклицаний, взрывов смеха, болтовни и добрых пожеланий.

– Надеюсь, вы будете счастливы! – снова и снова повторяли гости; голоса звучали весело, но в глазах читалось сомнение.

– Я уверена, мы будем очень счастливы, – отвечала Сьюзан.

Станут счастливы, как только останутся одни! Сейчас рука ее лежала на сгибе локтя Марка; но, казалось, это не ее рука, не его локоть и сами они – две разряженные куклы, что стоят и смотрят, как суетится вокруг толпа. Пока все это не по-настоящему – и станет реальностью, только когда они останутся вдвоем…

– Идите разрежьте торт! – прошипела за плечом мать.

Сьюзан сжала локоть Марка.

– Надо разрезать свадебный торт, – тихо сказала она и, повернувшись, пошла в столовую, а он за ней.

Торт, огромный, круглый и белоснежный, высился на столе посреди комнаты. Сьюзан сама его испекла; мать лишь суетилась вокруг, смазывала маслом противни и проверяла температуру в духовке.

– Может, хоть торт не стоит печь самой? – говорила она.

– Но мне это в радость, – отвечала Сьюзан.

И теперь она вонзила в коричневую верхушку торта серебряный нож. В тесную столовую набилась целая толпа. «Ох, Сьюзан, какая красота!» – донесся до нее восторженный визг Люсиль, и Сьюзан улыбнулась.

Но в этот миг она не жила такой глубокой, полной жизнью, как недавно на кухне, когда замешивала в миске сахар, масло и чистые яичные желтки. Тогда она отчетливо и остро переживала каждое мгновение: просеивала, перемешивала, взбалтывала, взбивала пенистые белки, добавляла сочные фрукты – и знала, что из всех этих действий родится благоуханное, тающее во рту диво. Ни на секунду не забывала о том, что делает. «Я пеку свой свадебный торт…» Теперь, разрезанный на части под веселый гомон гостей, торт стал таким же, как и все прочие. Уникальным он был лишь в момент сотворения.

Вокруг все ели, пили, болтали. Сьюзан поймала взгляд Марка.

– Пора? – беззвучно прошептал он.

Она кивнула и выскользнула за дверь. Еще за несколько дней до свадьбы они договорились тихонько ускользнуть и поодиночке добраться до места, где Марк оставит свой маленький и шумный автомобиль.

Сьюзан взбежала к себе, переоделась в юбку и свитер, спустилась на кухню и вышла через черный ход.

Никто не видел ее. Или нет, кое-кто все же видел: из кухонной двери показался отец.

– Сьюзан! – позвал он громким шепотом. Она остановилась, и он подбежал, тяжело дыша; полы пиджака развевались от бега. – Просто хотел… должен тебе сказать… словом, если что, ты всегда можешь на меня положиться. Как раньше.

– Знаю, – прошептала она.

Они помолчали, глядя друг на друга.

– Что ж, – сказал отец, – должно быть, Марк ждет.

– Ждет, папа, – ответила она. – Мне пора.

– Да, – сказал он, – разумеется. Что ж, прощай!

Сьюзан поцеловала его и бросилась бежать. Оглянувшись, увидела, что отец стоит и смотрит ей вслед. Помахала ему – но он не шевельнулся. Медлить Сьюзан не решилась и стремглав бросилась к Марку. Он ждал ее уже за рулем, с заведенным мотором.

– Никто тебя не видел? – спросил он.

Она помотала головой и рассмеялась.

– Никто, только папа.

Марк, наклонившись, быстро ее поцеловал и рывком тронулся с места. Сьюзан была возбуждена и рада, но чувствовала, что Марк по-прежнему от нее далек – поцелуй их не сблизил. Машина тут же заглохла.

– Да что с ней такое? – вскричал Марк, дергая передачу.

Сьюзан взглянула вниз.

– Вот же, – со смехом сказала она, – тормоз!

Он забыл снять автомобиль с тормоза.

– Похоже, ты вышла замуж за идиота, – сокрушенно признался Марк.

Сьюзан с улыбкой покачала головой.

– Папа тоже вечно так делает, – сказала она. – Я уже привыкла. Ругается и проклинает машину за то, что не желает ехать.

– А ты снимаешь ее с тормозов, – закончил он.

Теперь они мчались вперед сквозь ветреный весенний день. Сьюзан так и этак поворачивала в уме слова Марка. «Ты вышла замуж за идиота», – сказал он. «Вышла замуж… за…» Неправда! Она вышла за него!

«Я вышла замуж!» – повторила она про себя, глядя вперед: не на холмы, деревья, зеленые луга, а на раскинувшиеся перед ней бесконечные годы.

Вот они с Марком и остались вдвоем. Но еще одна стена по-прежнему разделяла их – стена неловкости и смущения, которую предстояло разрушить. Или, может, подождать, пока она падет сама? Им предстоит провести неделю наедине, на берегу озера, в домике, принадлежавшем отцу Сьюзан. Этот домик отец выстроил для всей семьи давным-давно, когда она была маленькой, но с тех пор они нечасто туда наведывались. Мать ненавидела тишину, одиночество, мошкару, уханье сов в ночи, старую ржавую печурку. Так что они бросили ездить к озеру – лишь отец иногда приезжал сюда на денек, но никогда не оставался на ночь.

– Должно быть, я еще не так вырос, чтобы жить одному, – говорил он в шутку.

– Но ты ведь взрослый, правда? – как-то раз спросила Сьюзан. Сама она была тогда маленькой девочкой.

– Не уверен, – серьезно ответил отец.

Но продавать домик не стал. Говорил: вдруг когда-нибудь захочется туда поехать.

Они с Марком уже были здесь два дня назад: привезли еду и книги, подмели, стерли пыль. Пакуя книги у себя в комнате, Сьюзан раздумывала: «Не взять ли с собой глину или краски? Что, если на озере мне захочется что-нибудь вылепить или нарисовать?» Но нет, в медовый месяц без этого лучше обойтись.

Сьюзан даже не знала, захочет ли теперь снова браться за глину или за кисть. Может быть, и нет. Но все же упаковала и то и другое: не на медовый месяц, но чтобы перевезти в дом, где будут жить они с Марком. Альков в ее прежней спальне выглядел теперь пустым, покинутым: все, что хранила здесь Сьюзан, скрылось в большой коробке, готовое отправиться в новый дом. Законченный Купидон стоял в саду у миссис Фонтейн среди расцветающих ирисов. Голову Марка Сьюзан сама отнесла в новый дом и оставила там на чердаке.

Голову она так и не доделала. Что-то с ней не получалось. Рот вышел безупречно, но в глазах, во впадинах под бровями что-то было не так. Что с ними ни делай, выглядели как пустые провалы.

– Что-то не так с этой головой, – как-то пожаловалась Сьюзан Марку. – Она молчит.

Это было в новом доме; они готовились к дню, который теперь остался позади.

– Молчит? – переспросил Марк.

– Когда все выходит как надо, я как будто слышу, что они говорят, – объяснила Сьюзан.

– Уж очень похожа на меня! – заметил Марк, не сводя глаз с глиняной головы. – Даже смотреть жутко.

Они стояли рядом, смотрели в глиняное лицо, и Марк вдруг сказал:

– Вот таким я буду, когда умру.

Сьюзан промолчала – не смогла придумать никакого ответа, потому что Марк был прав. Это его лицо, точь-в-точь, но мертвое. Она торопливо укутала глину влажной тканью.

– Голова не закончена, только и всего, – ответила она. – Вот увидишь, она у меня оживет!

Да, это первое, чем она займется, как только они вернутся домой – едва начнется их настоящая жизнь.

Но теперь, в домике на берегу озера, эта безупречная молчаливая маска преследовала ее, словно воспоминание об умершем. Сьюзан вспоминала о ней, когда смотрела на Марка, пока они разговаривали, пока распаковывали вещи. Стояли рядом, целовались – но она видела глиняную маску, а не его лицо.

– Ну и дурачки же мы с тобой! – рассмеялась она. – Так ждали этого момента, и вот он наступил, а мы смущаемся и не знаем, куда себя девать!

Марк не улыбнулся в ответ.

– У меня такое чувство, как будто это все не с нами, – ответил он.

В его глазах Сьюзан почудилась пустота. Да что с ней такое? Лицо Марка, живое любимое лицо, не должно быть для нее неоконченной глиняной маской, что ждет смиренно и жалко, пока ее закончат и пробудят к жизни!

– Вот что, – бодро заговорила она, – давай-ка сейчас разберем вещи, поужинаем, а потом искупаемся при луне, идет?

– Идет! – с готовностью согласился он.

Когда что-то делаешь вместе, все снова становится реальным. Скоро они ощутят, что это все по-настоящему, что день, который они так долго планировали, наконец настал. Да, в этом-то все и дело! Так долго мечтали об этом моменте – и теперь не могут осознать, что мечта исполнилась. Вот исполнение мечты, вот они сами, но им все кажется, что это еще впереди. Марк ходил за Сьюзан по пятам, пока она доставала одежду и развешивала на гвоздях за кретоновой шторкой, пока ставила раскладной деревянный столик на двоих, жарила бифштекс и варила кофе. Для Марка дела почти не осталось. Сьюзан все делала быстро, четко, умело – как будто все сразу в одно и то же время; перед такой эффективностью ему оставалась лишь роль беспомощного зрителя.

– Ты просто чудо! – сказал он. – Я… рядом с тобой я чувствую себя бесполезным.

В этот момент Сьюзан ставила в воду букет алых роз, который прицепила к поясу, убегая из родительского дома. Но услышав: «Ты просто чудо!» – бросилась к Марку, зарылась лицом ему в плечо.

– Перестань, перестань! – воскликнула она сдавленным голосом. – Не называй меня так!

Марка это поразило.

– Но почему? – воскликнул он. – Я серьезно! Тебе не нравится, когда говорят, что ты чудо?

– Нет, нет, нет! – приглушенно повторяла она.

– Хорошо, – выдохнул он. – Хотя не понимаю… большинство людей…

Сьюзан вдруг подняла голову и втянула носом воздух.

– Мясо горит! – воскликнула она. – Вот тебе и чудо! – И бросилась заталкивать шкворчащий кусок мяса на тарелку; а Марк не мог понять, смеется она или плачет.

– Никогда в жизни так не хотела есть! – весело объявила Сьюзан.

– И я, моя милая, – ответил Марк.

Во время ужина при свечах неловкость между ними почти растаяла. Снова оба сделались реальными – почти, но не совсем.

«Это все свет, – думала Сьюзан, вглядываясь Марку в лицо. – Из-за мерцающих свечей глаза кажутся затененными, как будто пустыми. Но они вовсе не пусты. Это же мой муж! Я так его люблю!» Однако за пределами ее любви, за границами женщины, влюбленной в Марка, продолжался бесконечный внутренний диалог. «Теперь он точь-в-точь как та глиняная голова. Быть может, я сделала с ней все, что могла, – и оживить не смогу? Может быть, я и не умею творить жизнь. Способна ли я стать настоящим скульптором?»

На это Сьюзан решительно ответила себе: да, она способна сотворить новую жизнь.

Они вместе вышли на крыльцо, откуда открывался вид на озеро, сели там, и Марк закурил трубку. Долго сидели молча, бок о бок, наконец осознав присутствие друг друга.

– Это начало, – прошептала Сьюзан.

– Начало нашей жизни, – откликнулся Марк.

В молчании и в лунном свете они становились друг для друга все яснее, все ближе. Луна смывала все цвета с лиц, со щек, из глаз, и четче проступали контуры. Сьюзан ясно ощущала само существо Марка: живое, дышащее, замершее в робком ожидании.

– А теперь в озеро! – сказал он вдруг.

Они сбросили одежду – две белоснежные фигуры в сиянии луны. Марк словно мраморная статуя, думала Сьюзан; прикоснись к нему – быть может, окажется холодным, как камень. Но потом взглянула на свое тело: она тоже словно мраморная, но ведь совсем не холодная. Марк стоял неподвижно, не сводя с нее глаз, и Сьюзан чувствовала, что его бьет дрожь.

– Давай к озеру наперегонки! – воскликнула она, желая вдохнуть в эти белокаменные тела движение и жизнь.

Рука об руку они бросились бежать и вместе с разбега прыгнули в озеро. Немного поплавав, вышли на берег. Марк дрожал.

– Слишком холодно, – сказал он. – Давай разожжем камин.

Они вбежали обратно в дом, заперли дверь от ночи и лесной темноты; Марк сложил в камине поленья, Сьюзан, присев, зажгла растопку, и скоро в очаге уже пылал огонь. Оба присели у огня, а потом потянулись друг к другу. Сьюзан откинула голову назад, встречая поцелуй. Но за миг до того, как губы Марка коснулись ее губ, сознание Сьюзан, отстранившись, взглянуло на эту сцену со стороны, и она сказала себе: «Вот! Вот какой взгляд должен быть у глиняной головы. Теперь в нем есть жизнь».

* * *

Неоконченная голова стояла на чердаке, где Сьюзан собиралась когда-нибудь устроить себе мастерскую. Но пока она не ощущала надобности в собственной комнате. Целый дом – маленький домик в конце улицы, где она играла ребенком, – стал ее домом.

Глядя на улицу из окна, Сьюзан видела то, что окружало ее всю жизнь: ряды аккуратных белых домиков, в дальнем конце – зелень кампуса, и над ней – купол главного здания университета, где преподавал ее отец и отучились четыре года они с Марком. Свой университет она и любила, и презирала: понимала, что он маленький, провинциальный, всецело зависит от своих попечителей – двух состоятельных фермеров, адвоката и президента городского банка; и все же любила своих темпераментных, костлявых, сварливых, придавленных бедностью профессоров. Каждый из них был не просто преподавателем, но человеком, на которого ворчал после факультетских собраний отец – как, например, на профессора Сэнфорда: «Этот Сэнфорд просто ненормальный! И плевать мне на то, как он хорош в астрономии. Он, кроме своих звезд, ничего не видит».

Бедный профессор Сэнфорд! Что правда, то правда: его истинная жизнь протекала среди звезд. Да и все они жили где-то в других местах – не в этих домиках, где их бледные жены растили детей, выполняли без прислуги всю домашнюю работу, да еще и изо всех сил старались быть «культурными». Сьюзан так хорошо их знала – и теперь всякий раз, выглядывая из окна, вновь погружалась в это знание. Она любила их всех, любила и немного жалела. Все они так старались жить красивой, достойной жизнью; но в бедных домиках, слишком тесных, выстроенных слишком близко друг к другу, вечно приходилось заглушать то крик детей, то собственный смех, гнев или рыдания. Только молчание сохраняло для них иллюзию личного пространства. А личное пространство было необходимо: ведь это все образованные люди, им тяжело жить друг у друга на головах. Над бедностью можно шутить – они и шутили. Но однажды на факультетской вечеринке для старшекурсников маленькая миссис Сэнфорд – все в том же обвисшем черном платье с кружавчиками, которое надевала каждый год, – стиснула руки, как-то робко взглянула на Сьюзан и спросила:

– Сьюзан, дорогая, а чем ты собираешься заниматься?

– Всем! – весело ответила Сьюзан.

Миссис Сэнфорд снова стиснула свои сморщенные от воды руки с чистыми обломанными ногтями. Был понедельник; с раннего утра миссис Сэнфорд перестирала вещи всей семьи, выскользнула во двор и быстро все развесила, отводя взгляд от соседских заборов, за которыми другие жены делали то же самое.

– Ох, Сьюзан! – сказала она. – Дорогая, ты меня пугаешь. Так ужасно знать все, чего хочешь от жизни, и не иметь возможности получить. Иногда мне думается, лучше уж не знать: например, лучше не уметь читать, чем уметь, но не иметь книг, или страстно желать петь, но не иметь чем заплатить за обучение.

Сьюзан не знала, что ответить. Миссис Сэнфорд улыбнулась и похлопала ее по руке.

– Но ты, дорогая, так талантлива! Уверена, тебя ждет успех!

Тут кто-то рядом сказал громко: «А теперь, может быть, миссис Сэнфорд для нас споет?»

– Да что вы, дорогая, – откликнулась миссис Сэнфорд, – кому это нужно? Никто не захочет меня слушать!

– Я хочу! – сказала Сьюзан. – Пожалуйста, миссис Сэнфорд, спойте! Мне так нравится слушать ваше пение!

– Правда, дорогая? Что ж, хорошо.

Все стояли и слушали, как миссис Сэнфорд негромко, печально, с придыханием поет: «Kennst du das Land?»[2] Много раз Сьюзан слышала от нее эту мелодию; почему же теперь при воспоминании об этом так хотелось плакать? Всякий раз, выглядывая на улицу, она вспоминала, какой была миссис Сэнфорд, когда пела.

Но западные окна их домика выходили на Бродяжий лес. Там Марк сделал ей предложение и она согласилась. В тот день он спросил: «Куда пойдем, Сью?» А она ответила: «Давай в Бродяжий лес, всегда туда хотела!»

Маленькими они не играли в Бродяжьем лесу – из-за детского суеверия, передаваемого от поколения к поколению в школах и во дворах, будто бы по лесу ходит призрак бродяги, что повесился там много лет назад, совсем рядом с улицей, откуда доносились голоса и смех. Должно быть, освещенные окна подмигивали ему, когда он доедал у костра свой одинокий ужин: рядом с телом нашли полупустую банку фасоли, значит, ему не грозило умереть с голоду. И дрова лежали рядом – костер бы не погас. В карманах у бродяги нашлись даже деньги – хватило на то, чтобы без шума его похоронить. Деньги лежали в конверте с надписью карандашом: «Похорон не надо, просто закопайте». Словом, не было никаких причин вешаться почти что на глазах у людей. Такой это был странный поступок, что матери встретили его почти с облегчением. «Пропащий человек, – говорили они над головами у детей. – Останься он жив, еще неизвестно, что бы натворил». И дети, не понимая слов, но улавливая тон, превратили бродягу в призрака и не приближались к лесу, где он умер.

Но в тот день Сьюзан и Марк отправились туда, чтобы остаться одним, зная, что в Бродяжьем лесу их никто не побеспокоит.

– Не боишься? – со смехом спросила Сьюзан.

– С тобой – нет, – ответил он и тоже рассмеялся.

Теперь, когда сюда выходил окнами ее собственный дом, Бродяжий лес казался Сьюзан прекрасным безмятежным местом. Порой в середине дня, ожидая возвращения Марка, она заходила на опушку, бродила там среди деревьев, смутно вспоминая старую историю, но ничего больше не опасаясь: ведь они с Марком сделали лес своим. Странное это было место: такое тихое, с нетронутыми дикими цветами. Место, где никогда никого не встретишь.

Но даже в лес Сьюзан ходила нечасто. Ей всегда было чем заняться в доме. В сущности, он был еще совсем нежилым – хоть на следующий день после возвращения, когда Сьюзан с Марком пригласили к себе друзей, те восклицали: «Сью, как тебе это удалось? Можно подумать, вы здесь живете уже много лет!» А они с Марком рука об руку, счастливые простым и глубоким счастьем, принимали чужое восхищение как законную его часть. Ничего необыкновенного они не совершили – все женятся, да и домик у них был тесный; и все же оба чувствовали, что на их долю выпал какой-то необычайный успех.

В тот первый вечер, когда гости разошлись, Сьюзан и Марк вместе обошли весь дом – просто чтобы еще раз все это увидеть: гостиную, столовую, кухню, прихожую, лестницу, две спальни, кабинетик Марка и небольшую ванную, выложенную желтой плиткой. Марк хотел подняться на чердак, но Сьюзан его остановила.

– Не ходи наверх, – сказала она. – Там ничего нет. Я еще даже не думала, что там будет.

Верно, на чердак она не поднималась с тех пор, как отнесла туда неоконченную голову и свои рабочие инструменты. Так что они развернулись и пошли вниз. Потом, желая проверить, как работает камин в гостиной, Марк разжег огонь. В сущности, этого не требовалось: ночь была такая теплая, что они оставили дверь открытой и следили, как вдоль по улице, в домах друзей, один за другим гаснут огни. И какое же это было счастье! Все в жизни прекрасно: друзья, освещенные окна, и дом, и Марк, ее муж. А если пройти по улице и свернуть за угол – там ждут родители, и Мэри, и все ее счастливое детство, такое близкое, такое радостное. Как же ей повезло! И почему папа с ней прощался? Она ведь не уехала никуда – просто теперь живет с Марком. Но все осталось на своих местах. Едва захочет, сможет пробежать по улице, повернуть за угол, открыть дверь и вернуться в детство.

Впрочем, Сьюзан не тянуло возвращаться. Сейчас она была с Марком – и ничего иного не желала.

– Я счастлива! – прошептала она, порывисто повернувшись к нему.

Они сидели у огня, в тепле и умиротворении, и Сьюзан вдруг тихонько запела:

– О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей…

Марк рассмеялся.

– Первый раз я услышал от тебя этот гимн, – сказал он, – когда тебе было пять лет. Ты сидела на крыльце, на верхней ступеньке, шила платье для куклы. И пела.

– Серьезно? – воскликнула она. – Милый мой, и ты это запомнил?

– А ты даже не замечаешь, что поешь? – спросил он.

Сьюзан покачала головой.

– Это само выходит, – просто ответила она.

* * *

Утренней разлуки они страшились с того мига, когда Сьюзан налила Марку вторую чашку кофе. Затем он взглянул на часы.

– Десять минут, – торжественно сообщил он.

Сьюзан, подбежав к часам, повернула их циферблатом к стенке, а потом пододвинула стул вплотную к стулу Марка. Без него, казалось ей, дом станет невыносимо пустым.

– Вот бы ты работал дома! – сказала она с тоской. – Был бы, скажем, писателем или художником…

– Сью, ты вышла замуж за самого обыкновенного парня, – скорбно сообщил Марк, помешивая кофе. – Боюсь, ходить в контору мне придется до конца своих дней.

– Ты не обыкновенный – ты один такой на всем свете! – быстро возразила она и наклонилась, чтобы поцеловать его руку. Потом всмотрелась в него остро и пристально. – Мне нужно тебя запомнить на три с половиной часа, – объяснила она.

– Даже не уверен, что смогу сегодня вернуться домой на обед, – грустно произнес он. – Кто-то захотел посмотреть старый дом Грейнджеров.

– Ох, Марк! – простонала она. – Целый день?!

– Боюсь, что так, милая, – ответил он и, встав, снова повернул часы циферблатом наружу.

Само расставание было мучительным, миг, когда Марк повернул за угол и исчез, почти невыносимым; однако, едва Сьюзан осталась одна, живая жизнь вновь сомкнулась вокруг нее, окружив сотней задач. Сьюзан носилась по дому, наводила чистоту, расставляла и раскладывала по местам все семейное имущество. Потом прошлась по комнатам, в каждую вглядываясь так, словно хотела написать ее портрет, – каждую видела в целом и изучала каждую деталь: расположение стульев, нисходящую линию шторы, цветовой всплеск картины, яркий акцент цветка. Из совершенства каждой комнаты в отдельности рождалось прекрасное целое. И это совершенство не было застывшим: оно должно жить, участвовать в их с Марком жизни. Это будет их дом – дом, в котором они живут. Кабинет Сьюзан обставила «под Марка»: вот длинная софа, на которой он легко вытянется, вот плоские подушки – Марк, устав, любит лежать на плоском. Массивный, ничем не загроможденный письменный стол, простые и понятные картины на стенах. Странно сказать, но, кажется, Сьюзан лучше самого Марка понимала, что ему понравится. Собственные же вещи она постоянно переставляла, не в силах прийти к определенному решению. Где поставить туалетный столик, возле кровати или у окна? А цветы – здесь или там? Ни один вариант ее не удовлетворял: она пробовала так и этак, но не находила того, что искала.

Казалось, прошло всего ничего, а часы уже пробили полдень. Сьюзан ощутила себя виноватой за то, что время без Марка пролетело так быстро. Она, можно сказать, и соскучиться не успела, а он уже здесь! Из прихожей донесся его голос:

– Милая, я дома! Клиенты не пришли!

– О Марк!

Бросившись на кухню, Сьюзан принялась готовить все сразу. Забавно было смотреть, с какой сверхъестественной быстротой она режет салат и одновременно накрывает на стол, не забыв и вазу с цветами. Разумеется, настоящими: в этом доме – никаких искусственных цветов!

– Готово! – объявила она четверть часа спустя.

– Таких, как ты, на свете больше нет! – сказал Марк, отодвигая стул.

– Ну что за глупости! – ответила она. – Не надо… не люблю, когда ты так говоришь.

– Но сама посмотри, – энергично возразил он. – Что я успел? Вымыл руки, причесался, сменил галстук – я на него, похоже, чем-то капнул, так что…

– Я посмотрю, можно ли отчистить, – быстро сказала она.

– …спускаюсь вниз, а у тебя уже обед готов! Других таких и вправду нет!

Сьюзан улыбнулась и промолчала. В самом деле, почему ей так не нравится, когда Марк говорит: «Других таких нет»? Должно быть, от этого она чувствует себя одинокой. Хотела бы она быть такой же, как все. А Марк уже ел с жадностью проголодавшегося человека и при этом не закрывал рта.

– …без десяти двенадцать звонят и говорят, что дом Грейнджеров им не нужен, – рассказывал он. – Я уже начал набирать тебе, но подумал: «Зачем, просто поеду домой поскорее!»

– Чем им не понравилось у Грейнджеров? – с любопытством спросила она. – Прекрасный старый дом.

– Для слуг слишком далеко, – объяснил он.

– Может, им посмотреть летний дом Марси? – предложила она.

– А он продается? – спросил он.

– Кажется, я слышала, что теперь, после смерти мистера Марси, они переезжают за границу, – объяснила Сьюзан. – Не помню, от кого слышала, но…

– У тебя память как ежедневник! – воскликнул он. – И почему я сам об этом не подумал?

Марк встал и поспешил к телефону. Сьюзан ждала, чем кончится разговор.

– Шеф сказал, шикарная идея, – объявил Марк, снова садясь за стол. – А я сказал, это идея моей жены.

– О, Марк, зачем же? – с упреком воскликнула Сьюзан. – Мне просто случайно пришло в голову… вовсе не стоило говорить!

– Стоило, – резковато ответил он. – Тебе случайно пришло, а мне случайно – нет.

Сьюзан взглянула на него; сердце ее съежилось от страха.

– Я что-то сделала не так? – спросила она. – Марк, почему ты так сердито смотришь?

Он порывисто поднялся, подошел к ней и поцеловал.

– Что это ты села так далеко? – спросил он, подвигая ее стул к себе поближе. – Давай всегда сидеть рядом!

* * *

Сьюзан где-то читала, что любовь – сила, расширяющая наше бытие. Полюбив, начинают писать стихи или музыку, выполняют самые трудные задачи и те, кто никогда доселе не знал, что на это способен. Но у нее было не так. В любовь Марка она укуталась, как в теплое одеяло, – и не совершала ничего великого, даже в мечтах. Ни разу не поднималась на чердак, даже не вспоминала о лепке. Работы для рук хватало и в доме, который Сьюзан любила все сильнее день ото дня. Каждый день она творила свой дом заново, находя все новые способы освежить его и украсить, для каждой вещи находя самое безупречное место; потом шла на кухню, склонялась над поваренной книгой, вынашивала замыслы и тут же их осуществляла. А окончив все, довольная собой, полностью удовлетворенная своей жизнью, ждала, когда Марк вернется домой. Его любовью она окружила себя, словно стенами этого домика на краю леса.

Леса, о котором всегда помнила. Этот лес обманчив. Когда смотришь с улицы, кажется редколесьем, несерьезной рощицей; но стоит в него зайти – и будешь идти мили и мили, не встречая ничего, кроме заросшей темной чащи и почвы слишком каменистой и неровной, чтобы кто-нибудь решился сделать здесь вырубку и устроить ферму. Однажды встретишь темную речку, быстрый поток, мчащийся по ложу влажного черного камня, – и дальше снова потянутся бесконечные леса.

Марк этот лес терпеть не мог. В прошлое воскресенье, когда после обеда Сьюзан повела его сюда, брел рядом с ней молча, без всякого энтузиазма.

– Посмотри, какая красота! – говорила она, поднимая лицо к тенистым ветвям, листья на которых потемнели, достигнув середины лета.

– Как-то здесь жутко, – отвечал он. – Не знаю, почему я этого не заметил, когда делал тебе предложение? Хотя в тот день я ничего не замечал, кроме тебя.

Так, рука об руку, но в одиночестве, они дошли до реки, стиснутой черными каменными берегами.

– Должно быть, нужен миллион лет, чтобы промыть такое ущелье в твердом камне, – сказал Марк, и тяжесть этого миллиона лет немедля прибавилась к грузу их одиночества.

Они стояли на берегу, глядя вниз, как вдруг из провала донесся треск и грохот. Чуть ниже по течению, там, где река делала поворот, сорвался в поток большой камень. Прокатился по обрыву, ломая кусты, увлекая за собой землю и камешки поменьше, с грохотом плюхнулся в реку… миг смятения – и вода уже обтекала его с двух сторон, а он как будто стоял здесь веками.

– Пойдем домой, – сказал Марк. – Мы слишком далеко зашли. А об этом месте всякое рассказывают.

– Ты как-то говорил, что со мной леса не боишься, – напомнила она ему.

– И сейчас не боюсь, – возразил он. – Просто почему бы не гулять там, где светит солнце?

Так что они повернули домой. Когда выбрались из-под сумеречного древесного крова, солнце еще светило вовсю. Соседи возвращались кто с гольфа, кто с пикника. Вдалеке шли домой Люсиль и Хэл, а между ними топал Томми. Люсиль помахала Марку и Сьюзан, а Хэл крикнул:

– Жалко, ребята, что в клубе вас сегодня не было!

Марк помахал им шляпой, а Сьюзан рукой, и оба поднялись к себе на крыльцо.

– Надо бы иногда заглядывать в клуб, – сказал Марк. – А то еще решат, что мы зазнались.

– Не решат, – тепло ответила Сьюзан. – Они же нас знают!

Войдя в дом, она тут же забыла о Люсиль и Хэле – отправилась прямо на кухню и, напевая, занялась ужином.

– И все-таки, – сказал Марк несколько минут спустя, – очень легко дать людям повод думать, что мы зазнались. Особенно когда речь о таком человеке, как ты, Сью.

В этот миг Сьюзан резала померанцы для фруктового салата, думая о том, как чудесно будут смотреться на тарелке эти вспышки оранжевого – словно капли солнца. Услышав слова Марка, остановилась, выпрямилась с померанцем в руках, взглянула на него.

# Примечания

1

Популярный протестантский гимн, впервые опубликованный в 1900 году. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Ты знаешь край…», или «Песня Миньоны», романс Л. Бетховена на стихи И. В. Гёте.