# Зеркало Нуля. Книга вторая

Лазарь Шаулов

Прошло десять лет. Ей тридцать один. Ему сорок один.

У них есть всё, из чего складывается жизнь: дом, дети, привычные жесты, общий стол, письма на ночь и тишина после ужина.

Но иногда достаточно моря, солнца, чужого берега и одного внутреннего движения, чтобы привычный мир перестал быть прежним.

Это история о том, как форма встречается с живым откликом — и как два человека впервые видят цену того, что казалось незыблемым.

## Глава

ЗЕРКАЛО НУЛЯ

Книга вторая


Пролог

Телефон зазвонил, когда я ещё не успела ничего сказать.

Я сначала даже не поняла, откуда звук. Потом увидела телефон на тумбочке.

На экране — муж.

У меня внутри всё сразу стало холоднее.

Он лежал рядом и тоже посмотрел на экран. Не на имя. На моё лицо.

Я взяла телефон.

— Да, — сказала я.

Голос вышел нормальный. Слишком нормальный.

Муж пожелал спокойной ночи своим обычным голосом. Я ответила.

Потом он замолчал на секунду и спросил:

— Ты одна?

Я тоже замолчала.

Рядом со мной он не шевельнулся. Только убрал руку с моей шеи.

Лампа горела так же ровно, как горела минуту назад. За окном шумел чужой поздний город.

— Нет, — сказала я.

В трубке стало тихо.

— Ясно, — сказал муж.


До этого


Форма

Когда я открыл дверь, в прихожую выкатился мяч.

Я поймал его носком, прикрыл дверь плечом и остался на пороге.

Из глубины квартиры неслось всё сразу: смех, бег, звон ложки о чашку, хлопок двери наверху, запах хлеба, тёплого масла и чего-то сладкого, что уже успели стащить до ужина.

У стены стояли мои кроссовки.

В меня врезалась дочка, сунула мне в ладонь рисунок — синяя полоса, жёлтое пятно, красная крыша — и на миг замерла.

— Потом, — сказал я.

Рисунок остался у меня в руке. По коридору застучали босые пятки.

— Не бегом.

Шаги ещё простучали по паркету, потом выровнялись. Смех не исчез. Просто перестал лететь во все стороны.

Я снял часы и положил их на столик у входа. Ключи бросил в металлическую чашку. Связка звякнула. Рисунок — рядом.

Из кухни вышла она — босиком, с кое-как собранными волосами; одна прядь прилипла к щеке, на предплечье белела мука, в руке была деревянная ложка.

Она сперва посмотрела не на меня, а на весь вечер сразу: на мяч у стены, на рисунок на столике, на коридор, где только что стих детский бег. Потом — на часы. И только потом на меня.


— Привет, милый.

Она положила ложку на столик у входа, подошла вплотную и чистыми пальцами взялась за узел галстука. Одним движением распустила его.

— Снимай пиджак.

Мимо нас мелькнула другая — босиком, с куском хлеба в руке. Она, не глядя, коснулась детского плеча, развернула обратно к кухне и отпустила.

— К столу.

Босые шаги ушли на кухню.

Я снял пиджак. Она взяла его с моего локтя, перебросила через руку и подняла ворот рубашки. Расстегнула верхнюю пуговицу. Провела пальцами по шее — быстро, привычно.

От неё пахло хлебом, кожей и жаром кухни.

Я наклонился и коснулся губами её виска.

Она чуть повернула голову ко мне, не отстраняясь. Её щека коснулась моей. Пиджак остался у неё на руке. За её спиной шумела кухня — уже не вразнобой.

Потом она отвела лицо, перехватила мой пиджак и ушла к кухонному свету. Оттуда её уже звали.

Я остался у входа один.

На столике лежали часы. В металлической чашке поблёскивали ключи. Рисунок сполз почти к самому краю. Я поднял его, разгладил смятый угол большим пальцем и прижал часами. Поставил мяч к кроссовкам, довёл открытую дверь гостиной до щелчка.

— Идёшь? — крикнула она.

— Иду.