# Великий Инквизиторий

Зинькевич Альберт

Леонид Талов, учитель истории, посвятил жизнь изучению прошлого, где видел лишь цепь трагедий и несправедливости. Его собственная смерть во время спасения ребёнка становится началом невероятного путешествия. Вне пространства и времени он оказывается среди избранных, кому доверено участие в великом диалоге — попытке понять глубинные законы мироздания. Сквозь призму личных и исторических страданий ему предстоит не осуждать, а искать: есть ли в боли смысл, а в кажущемся молчании — высший ответ.

## Глава 1. Библиотека Своей Жизни


Боль пришла не сразу. Сначала был звук – оглушительный, металлический, разрывающий ткань обыденности. Потом – ощущение полёта, но не окрылённого, а кувыркающегося, беспомощного, как тряпичная кукла в стихии, намного превосходящей её. Леонид Талов не успел испугаться. Мысль, промелькнувшая в последние доли секунды, была удивительно простой: «Так вот как это».


И – тишина.


Не та тишина, что бывает в пустой квартире или в ночном лесу. А полная, абсолютная, выворачивающая наизнанку саму идею звука. Он не слышал биения собственного сердца. Не чувствовал вдоха. Не ощущал тяжести тела на асфальте. Было лишь стремительное, неудержимое падение в… в ничто? Нет. В небытие не было бы так странно.


Первым вернулось зрение. Вернее, его подобие.


Он «увидел» не глазами. Он узнал. Узнал пространство, в котором оказался. Это была бесконечность, упорядоченная до болезненной правильности. Он лежал – или просто пребывал – на холодной, идеально отполированной поверхности, напоминающей чёрный мрамор. Над ним уходили в невидимую высь стеллажи. Они тянулись во все стороны, теряясь в перспективе, сливаясь в единую мерцающую решётку вселенной. На этих стеллажах стояли книги. Миллионы. Миллиарды. Тома в переплётах всех цветов и оттенков – от выгоревшего серого до кроваво-багрового, от небесной лазури до глухой, вбирающей свет черноты. Воздух, если это был воздух, был наполнен едва уловимым гулом – не звуком, а вибрацией бесчисленного множества одновременно перелистываемых страниц, вздохов, шепота, сдерживаемых рыданий.


Леонид попытался подняться. Тело слушалось, но было лёгким, почти невесомым, словно сделанным из сгущённого воздуха. Он осмотрел себя. На нём была та же рубашка с мелкой клеткой, те же поношенные брюки, что и… тогда. Ни крови, ни ран, ни даже пыли. Память, как ледяной шквал, обрушилась на него.


Январь. Урок в десятом «Б» о тоталитарных режимах XX века. Глаза детей, в которых смешались скука, любопытство и лёгкий ужас от цифр, которые он называл. Шесть миллионов. Семнадцать миллионов. ГУЛАГ. Холокост. Анна Франк. Солженицын. Он говорил о боли так, как будто читал инструкцию к бытовому прибору – профессионально, отстранённо, с цитатами и датами. Вера, если она и была когда-то, растворилась в этих хрониках. Какой Бог допустил бы Освенцим? Какой Отец Небесный взирал бы на Колыму? Он давно перестал искать ответы. Остался лишь холодный, методичный анализ причин и следствий. Жизнь как череда исторических процессов, где человек – статистическая погрешность.


Дорога домой. Вечереет. Резкий ветер с Невы. Он шёл, думая о завтрашнем совещании, о тетрадях, которые нужно проверить. Пронзительный визг тормозов. Крики. На проезжую часть, вырвавшись из слабеющих рук молодой матери, выкатился мячик. А за ним – маленький, пухлощёкий мальчик в синей куртке с помпоном на шапке. Леонид не думал. Тело среагировало само – рывок, толчок, жгучая боль в спине, оглушительный удар. Последнее, что он видел, – испуганные глаза ребёнка, которого он отшвырнул назад, на тротуар, после – белый потолок скорой помощи, плывущий над головой.


Он спас ребёнка. Не из героизма. Не из веры в высшие ценности. Просто потому, что иначе не мог. Последний, инстинктивный акт доброты в жизни, которая всё больше казалась ему бессмысленным нагромождением случайностей.


И вот он здесь. Где «здесь»?


Леонид подошёл к ближайшему стеллажу. Книги были разного размера и толщины. На корешках – не названия, а имена. Он пробежал взглядом: *Ирина В. 1972-2041. Марк Т. 1988-2023. Алиса С. 2015-2017. Даты жизни. Короткие, длинные, прерванные на полуслове. Он протянул руку, чтобы взять один из томов, но пальцы прошли сквозь переплёт, как сквозь дым. В тот же миг в его сознании вспыхнул каскад образов, чувств, обрывков мыслей: детский смех, боль утраты, вкус первого поцелуя, горечь измены, тихий вечерний покой, приступ невыносимой тоски. Он отшатнулся, оглушённый этим чужим, но бесконечно живым потоком.


– Они не для вас, – прозвучал голос. Не позади, не спереди. Он возник прямо в сознании, тихий, спокойный, лишённый тембра, но не лишённый… чего-то похожего на печаль.


Леонид резко обернулся. Рядом с ним стояла фигура. Вернее, не стояла, а пребывала – её очертания были чуть размыты, как будто смотрели на него через старую, потрескавшуюся стеклянную призму. Это был мужчина? Женщина? Ангел? Форма менялась, текучая, но в ней угадывались крылья, сложенные за спиной, и лик, на котором словно бы наложились друг на друга все человеческие эмоции сразу – от детской радости до бездонного горя. Это было одновременно красиво и невыносимо.


– Кто вы? – голос Леонида прозвучал хрипло, непривычно громко в этой подавляющей тишине. – Где я? Я… мёртв?


– Да, Леонид Талов, вы мертвы, – подтвердил голос. – А это – Лимб. Но не тот, о котором писали поэты. Мы называем его «Библиотекой Сомневающихся» или «Библиотекой Своей Жизни».


– Лимб? – Леонид заставил себя мыслить, цепляясь за знакомые категории, как за спасательный круг. – Чистилище? Ожидание суда?


Фигура, которую он уже мысленно назвал Стражем, слегка склонила голову.


– Суд уже был. Ваш собственный. И он продолжается. Все они, – Страж сделал широкий, плавный жест, охватывающий бесконечные ряды, – судят себя. Бесконечно. Они перечитывают свою жизнь, страницу за страницей, пытаясь понять: зачем? Почему они поступили так, а не иначе? Где был момент выбора? В чём смысл их боли или их радости? Они не могут поставить точку. Не могут вынести себе окончательный приговор – ни оправдательный, ни обвинительный. Они застряли в вопросе.


Леонид посмотрел вокруг. Теперь он различал полупрозрачные фигуры, сидящие у оснований стеллажей или блуждающие между ними. Одни лихорадочно «листали» лежащие перед ними невидимые книги, другие просто сидели, уставившись в пространство, третьи тихо плакали. От них веяло такой бесконечной, вымороженной тоской, что Леониду стало физически нехорошо.


– А я? Почему я здесь? Я не сомневаюсь. Я… я просто не верил. Ни во что. В истории нет смысла, только причинно-следственные связи. В жизни – тоже.


Страж посмотрел на него. Вернее, все наложенные лики Стражa сфокусировались на Леониде, и тому показалось, что его просвечивают до самой глубины души.


– Вы ошибаетесь, Леонид. Вы сомневались страстно, мучительно. Не в существовании некой высшей силы – вы слишком хороший историк, чтобы отрицать гипотетическую вероятность всего. Вы сомневались в её благости. В её справедливости. Ваша вера не растворилась. Она превратилась в незаживающую рану, в вопрос, который вы носили в себе каждый раз, рассказывая о зверствах прошлого. Вы кричали «Почему?», но только внутри себя. Это и есть чистое сомнение. Сомнение без злобы, без вызова. Сомнение как боль. Поэтому вы и попали сюда.


– Это наказание?


– Это итог, – поправил Страж. – И возможность. Вы не можете судить себя, потому что ваш вопрос адресован не себе. Он – вовне.


– Богу? – с горькой усмешкой произнёс Леонид. – Так его нет. Или ему нет дела до наших сомнений.


Страж не ответил прямо. Он поднял руку, и между его пальцами вспыхнул и заиграл свет, похожий на отражение солнца в осколке хрусталя.


– Я ангел Господень. Меня зовут Элогим. Это древнее слово. Оно значит… «Рука Бога». Или «Тот, к кому обращён вопрос». Я пришёл за тобой, Леонид.


Леонид почувствовал, как ледяная волна пробежала по его спине. Не страх, а нечто худшее – предчувствие абсурда, который вот-вот станет реальностью.


– За мной? Куда?


– На процесс. Величайший из возможных процессов, – голос Элогима зазвучал торжественно и печально. – Он назван «Великий Инквизиторий». Но те, кто ждёт его начала, уже дали ему другое имя. Более точное. Они зовут его «Суд над Богом».


Леонид рассмеялся. Коротко, сухо, нервно.


– Бред. Кто может судить Бога? И за что?


– За всё, – просто сказал Элогим. – За боль мира. За несправедливость. За молчание в ответ на мольбы невинных. За само устройство вселенной, фундамент которой, кажется, страдание. Обвинение выдвинуто от имени всего страждущего человечества. И есть обвинитель. И есть защита. И есть двенадцать присяжных. Их называют Арбитрами-Примирителями. Их выбрали за чистоту их боли, за искренность их вопроса, за неспособность вынести приговор самим себе. Ты – один из них, Леонид.


– Я отказываюсь, – немедленно ответил Леонид. – Это какая-то… метафизическая игра. Я не верю в её реальность. Я не хочу в этом участвовать.


– Ты уже участвуешь, – Элогим снова сделал жест рукой. – С момента, когда ты в последний раз задал свой вопрос, глядя на фотографию истощённого ребёнка из блокадного Ленинграда. Ты подал заявление на участие в процессе. И его приняли к рассмотрению.


Пространство вокруг начало меняться. Библиотека поплыла, распалась на миллионы сверкающих точек. Леонид почувствовал движение, но не в пространстве, а в чём-то ином, более глубоком. Он видел лица. Разные. Искажённые страданием, окаменевшие от ненависти, опустошённые горем. Женщина с номером на руке. Мужчина в форме с пустыми глазами. Мать, прижимающая к груди несуществующего младенца. Учёный, яростно что-то доказывающий пустоте. Священник с потухшим взглядом.


– Они – другие арбитры? – с трудом выговорил Леонид.


– Да. Каждый – живое воплощение неразрешённой боли. Каждый – конкретный вопрос «Почему?», облечённый в плоть и память. Твоё «Почему?» – это холодный, исторический анализ страдания. Их – горячий, личный, выжженный в душе. Вместе вы должны выслушать дело. Взвесить доказательства. И вынести вердикт.


– Обвиняемый… – Леонид заколебался. – Он будет? Тот, кого называют Богом?


Элогим смотрел на него своими многоликими очами.


– Он уже здесь. Он – фундамент этого Зала. Он – тишина между нашими словами. Он – свет, в котором ты увидишь то, что сможешь вместить. Он – и Обвиняемый, и единственный Свидетель всего. И он ждёт твоего вопроса, учитель истории. Не того, что ты задавал книгам. А того, что ты нёс в себе, как ношу. Того, что заставило тебя в последний момент броситься под колёса.


Новая волна образов нахлынула на Леонида. Он увидел зал – грандиозный, сотканный из теней и лучей, похожий на гигантскую готическую базилику и на научный амфитеатр одновременно. Увидел двенадцать стульев, расположенных полукругом. На одном из них – его имя. Увидел фигуру в чёрном, от которой веяло такой холодной, математической яростью, что стало трудно дышать. Увидел группу людей в белом, чьи лица излучали не спокойствие, а глубокую, пронизанную болью уверенность. И в центре – ослепительный, немыслимый Свет. Смотреть на него было невозможно, но и оторваться – тоже. В этом Свете мелькали отражения: лик страдающего человека, сияющая пустота, пылающий куст, собственное лицо Леонида, искажённое мукой вопроса.


Всё это длилось мгновение. Потом видение исчезло, и он снова стоял в бесконечной Библиотеке рядом с Элогимом. Но всё изменилось. Тишина теперь была напряжённой, ожидающей. Книги на полках словно притихли. Даже блуждающие души замерли, уставившись в его сторону. Они знали. Они все знали, зачем он здесь.


– Я не готов, – прошептал Леонид.


– Никто не готов, – ответил Элогим. – Готовы лишь те, у кого есть готовые ответы. А у вас их нет. Только вопрос. Это и есть единственное необходимое условие.


– Что будет, если я откажусь?


– Ты останешься здесь. Со своей книгой. Будешь перечитывать её вечность, пытаясь понять, зачем спас того мальчика, если мир всё равно бессмысленен. И так и не найдя ответа. Или ты пойдёшь со мной. И твой вопрос, наконец, будет услышан. Не гарантирую, что ты получишь ответ, который поймёшь или примешь. Но ты услышишь. И тебя услышат.


Леонид закрыл глаза. Внутри всё кричало от протеста. Это было безумием. Театром абсурда, устроенным его же умирающим мозгом. Но… библиотека была реальна. Элогим был реален. Холодная поверхность под ногами была реальна. И та ноша, то каменное «Почему?», которое он нёс в себе всю свою сознательную жизнь, тоже было абсолютно реальным.


Он вспомнил глаза того ребёнка на дороге. Испуг, а потом – недоумение. Он не был героем. Он был просто человеком, который не смог поступить иначе. Почему? Почему в мире, где правит слепая случайность и причинность, существует это «не смог иначе»? Откуда берётся этот внутренний императив, эта последняя черта, за которую нельзя переступить, даже не веря ни в какое воздаяние?


Он открыл глаза и посмотрел на Элогима.


– Хорошо, – сказал он тихо, но твёрдо. – Я пойду. На этот… суд. Я задам свой вопрос. Вслух.


Что-то похожее на улыбку тронуло многоликий лик Элогима. В этом выражении было столько грусти и столько… гордости? Словно наблюдатель видел, как ребёнок делает первый, неверный, но важный шаг.


– Тогда идём, Леонид Талов. Твой стул правды ждёт.


Элогим протянул руку. Леонид, после мгновения колебаний, взял её. Прикосновение было не тёплым и не холодным. Оно было похоже на прикосновение к ветру.


Библиотека снова поплыла, на этот раз растворяясь окончательно. Последнее, что увидел Леонид, прежде чем его охватило сияние и чувство стремительного падения вверх, – была одна книга на ближайшей полке. Её переплёт был цвета старой, выцветшей крови, а на корешке светились буквы: *Леонид Т. 1978-2024. Его жизнь. Его недописанная, непонятая, неосмысленная книга.


Что же я увижу в ней? – пронеслось в голове.


И тогда пространство сомкнулось, унося его навстречу суду, которого он не желал, но на который согласился, потому что в самом глубине своего скептического, истерзанного сомнениями сердца он всё ещё, оказывается, жаждал одного: чтобы его крик, наконец, был услышан.

## Глава 2. Двенадцать стульев правды


Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Леонида не окружала тьма, но и светом это назвать было нельзя. Это было похоже на стремительное движение сквозь густой туман, сотканный из приглушённых голосов, обрывков мелодий, запахов давно утраченного прошлого – пыли школьного кабинета, воска церковных свечей, металлического духа приближающейся грозы. Он чувствовал, как его существо, лёгкое и бесплотное, словно разматывается по нити времени, теряя чёткие границы.


И вдруг – тишина. И твёрдая поверхность под ногами.


Он стоял в центре Зала.


То, что он видел ранее в видении, не передавало и тысячной доли реального впечатления. Это был не архитектурный объект, а состояние сознания, воплощённое в форме. Стены то ли были, то ли их не было – они мерцали, как громадное мозаичное стекло, и в каждом осколке отражались лица: плачущие, смеющиеся, молящиеся, проклинающие. Сводов не было видно – вверх уходила бесконечная глубина, в которой плыли и гасли, словно далёкие звёзды, вспышки света – чистого, белого, невыносимого для долгого взгляда. Воздух вибрировал.


В центре этого немыслимого пространства, на невысоком круглом возвышении из тёмного, почти чёрного вещества, похожего на обсидиан, сиял Источник. Немыслимый Свет. Он не слепил, но заставлял отводить взгляд, потому что в нём не было привычных глазу форм. Смотря на него, Леонид видел то лик скорбного человека с терновым венцом, то сияющую геометрическую фигуру, то бушующее пламя, то зеркальную гладь, в которой отражалось его собственное растерянное лицо. Свет просто был – абсолютный, неоспоримый, неподвижный центр, вокруг которого вращалось всё остальное.


Перед возвышением, лицом к Свету, полукругом стояли двенадцать стульев. Не тронов, не скамей – обычных, даже немного потрёпанных стульев, словно собранных из разных эпох и миров: дубовое кресло с резной спинкой, строгий венский стул, простой табурет, кресло-качалка, современное офисное кресло на колёсиках. На спинке каждого висела простая табличка с именем. Леонид нашёл своё: «Леонид Талов». Стул был похож на тот, что стоял в учительской его школы – деревянный, с потертым коричневым лаком и следами чернил на подлокотнике. Ирония ситуации не ускользнула от него.


Он был не один. У других стульев тоже были люди. Вернее, сущности, сохранившие человеческий облик. Их было одиннадцать. Они молча смотрели друг на друга, на Свет, на пустоту вокруг – с испугом, ненавистью, тупым отчаянием, холодным интересом. Элогим, приведший его, исчез. Они остались одни с этим Светом и друг с другом.


Леонид медленно подошёл к своему креслу, но не сел. Его взгляд скользил по другим арбитрам.


Слева от него, на стуле, напоминавшем монастырскую скамью, сидела пожилая женщина в тёмном, простом платье. На её худую, почти прозрачную руку было нанесено татуированное число. Она не смотрела ни на кого, её взгляд был устремлён внутрь себя, в какую-то бездну памяти, и всё её тело было сжато в тугой, болезненный комок. Анна – гласила табличка.


Рядом с ней – мужчина лет пятидесяти в потрёпанной униформе не то солдата, не то тюремного надзирателя. Он сидел, сгорбившись, и безостановочно тер свои крупные, красные ладони, как будто хотел стереть с них невидимую грязь. Его глаза, водянисто-голубые, метались по Залу с животным страхом. Генрих.


Через два кресла от Леонида женщина лет сорока, прижимала к пустой груди свёрток из тряпья и тихо, монотонно покачивалась. Её лицо было опустошённым, словно выжженным. Мария.


Далее – молодой человек в очках и белом лабораторном халате, с умным, скептически сжатым ртом. Он изучал Зал с видом учёного, попавшего на плохую театральную постановку. Вартан.


Пожилой священник в потёртой рясе с выцветшим крестом. Но взгляд его был не пастырским, а полным такой горечи и разочарования, что Леониду стало не по себе. Отец Арсений.


Были и другие: африканец с шрамами на лице, азиатка с пустыми глазами, богато одетая дама с надменным выражением, подросток в рваной одежде… Каждый – островок немой, кричащей боли.


Тишину нарушил Вартан, учёный. Он с силой оттолкнулся ногой, и его офисное кресло повернулось ко всем.


– Прекрасная постановка, – его голос звучал резко, интеллектуально-агрессивно. – Коллективная галлюцинация умирающего мозга, усиленная культурными архетипами. «Суд над Богом» – идея старая, как само человеческое страдание. Но материя мозга разлагается, нейронные связи рвутся. И всё это, – он широко взмахнул рукой, – исчезнет. Вместе с нашей иллюзией сознания.


– Заткнись, – прошипела женщина с номером на руке, Анна, даже не поднимая на него глаз. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь. – Ты ничего не знаешь. Ни о какой боли. Ты играл в песочнице разума, пока других сжигали в печах.


Вартан нахмурился, но не сдался.

– И что? Страдание – биохимическая реакция. Нервные импульсы. Оно не требует метафизических объяснений. А это шоу, – он кивнул на Немыслимый Свет, – просто последний всплеск электрической активности работы головного мозга.


– Молчи! – крикнул Генрих, мужчина в форме. Он вскочил, его лицо исказила гримаса ужаса. – Ты… ты не понимаешь… здесь всё реально. Слишком реально! – Он упал обратно на стул и закрыл лицо руками. – О, Боже… Боже…


– Какой ещё Бог? – с горькой усмешкой произнёс отец Арсений. Его голос был глухим, разбитым. – Здесь только наша собственная, вывернутая наизнанку надежда. Или отчаяние, решившее примерить маску справедливости.


Леонид молча наблюдал. Его профессиональный, исторический ум анализировал: перед ним был микрокосм человеческой трагедии. Жертва и палач – Анна и Генрих. Утратившая смысл мать – Мария. Рационалист, отрицающий саму почву процесса – Вартан. Верующий, переживший крушение веры – отец Арсений. Каждый был ходячим аргументом в том самом деле, которое им предстояло разбирать. Это было гениально и жестоко.


– Нас собрали не для того, чтобы мы выясняли отношения, – неожиданно для себя сказал Леонид вслух. Его учительский, привычный к тому, чтобы быть услышанным, тон на мгновение приглушил остальные голоса. – Нас собрали как присяжных. Значит, будет процесс. Со своим порядком. С обвинением и защитой. – Он посмотрел на Немыслимый Свет. – И с Ним. В центре. Мы должны сначала понять правила этой… игры.


– Какие могут быть правила у кошмара? – спросила Мария, мать, не отрывая взгляда от тряпичного свёртка.


– Кошмар тоже имеет структуру, – возразил Леонид. – Даже самый беспорядочный. Здесь же есть форма. Зал. Места. Центр. Значит, будет и процедура. Нам нужно дождаться… кого-то. Судью? Обвинителя?


Как будто в ответ на его слова, пространство Зала содрогнулось. От Немыслимого Света отделилась и направилась к ним фигура. Это был Элогим. Его многоликая, текучая сущность сейчас казалась более сфокусированной, собранной. За ним, из сгустившейся тени, возникли другие.


Слева от Элогима появился тот, чей образ Леонид мельком видел в видении. Существо в длинном, чёрном как ночь одеянии, которое не колыхалось, а лежало недвижимыми, тяжёлыми складками. Его лицо было прекрасным и ужасным одновременно – черты совершенны, но холодны, как лунный свет на леднике. Глаза горели не пламенем, а холодным, синим сиянием расчёта, абсолютной, безжалостной логики. Это была ярость, превращённая в кристалл. Вельзевул, – знал Леонид без всяких табличек. Падший ангел. Обвинитель.


Справа возникла группа из семи фигур в простых белых одеждах. Они не излучали могущества, как Вельзевул, или таинственности, как Элогим. От них веяло тихой, неустрашимой уверенностью, печалью и… целостностью. Среди них Леонид узнал архангела Рафаила – не по атрибутам, а по ощущению тихого, целительного тепла. Он выглядел как человек, но эфир за ним будто чуть растворялся, выдавая еле заметные очертания крыльев. Рядом – седой православный старец с глазами, полными бездонной доброты – Серафим. Хрупкая женщина с горящим, одухотворённым лицом – Тереза. Суровый пастор с интеллигентными очками и шрамом на щеке – Дитрих. Раввин с длинной седой бородой и пронзительным взглядом. Суфий в простом плаще. Дзен-монах с невозмутимой, как поверхность горного озера, улыбкой. Собор Свидетелей Целостности. Защита.


Элогим остановился перед полукругом арбитров. Его голос прозвучал в сознании каждого, тихо и ясно.


– Приветствую вас, избранные. Вы – двенадцать Арбитров-Примирителей Великого Инквизитория. Вы не судьи в привычном смысле. Вы – воплощённый вопрос человечества. Ваша боль, ваше сомнение, ваша неспособность примириться с миром как он есть – вот ваш мандат.


Вельзевул сделал один шаг вперёд. Холодным веером распространилась по Залу волна леденящего воздуха.


– Обвинение сформулировано, – его голос был мелодичным и металлическим, каждый звук отчеканен, как формула. – Единый Творец, известный под бесчисленными именами и без имени, виновен в создании мира, фундаментально устроенного на страдании, несправедливости и бессмысленной жестокости. Виновен в преступном бездействии и безмолвии перед лицом молитв невинно страждущих. Виновен в нарушении самого принципа благости, который подразумевается его титулом. Обвинение выдвинуто от имени всех, кто страдал и не получил ответа.


Слова падали, как ледяные глыбы, в полную тишину. Даже Вартан замер, впечатлённый чёткой, неумолимой логикой формулировки.


Затем шаг вперёд сделал старец Серафим от группы Свидетелей. Его голос был тёплым, словно старческое, потрескавшееся дерево, согретое солнцем.


– Защита, или, как мы осмеливаемся себя называть, Собор Свидетелей Целостности, не станет отрицать факт страдания. Мы здесь не для оправданий в юридическом смысле. Мы здесь, чтобы свидетельствовать. О присутствии. О сокрытой помощи. О том, как Любовь действует не вопреки законам мира и свободе твари, а внутри них – тихо, неуловимо, но неотступно. Мы не просим оправдать. Мы просим увидеть целое.


Элогим кивнул, как бы принимая обе позиции.


– Процесс будет состоять из слушаний. Обвинитель будет приводить «дела» – моменты величайшей агонии, голоса, застрявшие в петле своего «Почему?». Защита будет показывать эти же события в ином свете – света целостности. Вы, арбитры, будете не просто слушать. Вы будете погружаться. Переживать отголоски. Ваша задача – не вынести вердикт «виновен» или «невиновен». Ваша задача – найти, возможно ли в этой вселенной, построенной на, казалось бы, слепых законах и свободе выбора, место для смысла. Для справедливости, которая больше, чем человеческое представление о ней. Для любви, которая не отменяет боль, но преображает её.


– А Он? – вдруг спросила Анна, впервые оторвав взгляд от пола и уставившись на Немыслимый Свет. Её голос дрожал от сдержанной ярости. – Он будет говорить? Оправдываться? Объяснять?


Элогим повернул к ней свой многоликий взор.


– Он уже говорит. Всё время. Молчанием, которое вы слышите. Светом, на который вы смотрите. Болью, которую вы носите в себе. Его «слово» – это факт вашего существования. Факт этого Суда. Но прямого ответа на ваш вопрос в привычных словах не будет. Ибо ваш вопрос – не интеллектуальная загадка. Он – рана. И лечится иначе.


– Это издевательство! – выкрикнул отец Арсений, вскакивая. Его лицо покраснело от нахлынувших чувств. – Создать разумных существ, способных страдать и спрашивать «почему», а потом отказаться дать ответ? Оставаться немым сфинксом? Это и есть высшая жестокость!


Вельзевул медленно повернул голову к священнику. На его прекрасных, бесстрастных губах дрогнуло подобие улыбки.


– Ваши слова, служитель, станут украшением моей вступительной речи. Благодарю вас.


Отец Арсений сжал кулаки, но сел, снова погрузившись в мрачное молчание.


Леонид чувствовал, как внутри него всё сопротивляется. Его рациональный ум соглашался с Вартаном: это галлюцинация, сложный посмертный сон. Но что-то более глубокое, то самое, что заставило его толкнуть ребёнка с дороги, отказывалось принимать это объяснение. Сон не был бы таким… последовательным. В нём не было бы этой леденящей, безупречной логики Вельзевула и этой тихой, неувертливой убеждённости Свидетелей. И этот Свет… он был реальнее, чем всё, что Леонид знал при жизни.


– Как будут проходить слушания? – спросил он, стараясь говорить максимально нейтрально, как на педсовете.


– Вам будут представлены «Дела», – ответил Элогим. – Они будут разворачиваться здесь, в Зале, как живые картины, в которые вы сможете войти, чтобы почувствовать, но не быть поглощёнными полностью. После свидетельств обеих сторон вы сможете задавать вопросы. Не только им, но и друг другу. Диалог между вами – такая же часть процесса, как и формальные прения.


Внезапно Генрих, бывший надзиратель, забормотал, обращаясь к Анне, но глядя куда-то в пространство перед собой:


– Я… я знаю тебя. Я видел тебя. Там. В том лагере. Ты… ты была в рабочей команде. У барака №5.


Все замерли. Анна медленно, очень медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было ненависти. Было нечто худшее – абсолютное, ледяное безразличие, как к предмету мебели, к насекомому.


– Да, – сказала она просто. – Я была. А ты был тем, кто избивал до полусмерти и расстреливал людей за малейший проступок. Я видела.


Генрих задрожал всем телом, по его щекам потекли слёзы.

– Я должен был… приказ… они убили бы меня…


– Убили бы? – Анна произнесла это без интонации. – И что? Ты бы умер. Какая разница? Тебе было важнее остаться жить.


– Я не хотел! – завопил Генрих, сжимая голову руками. – Я каждый день молюсь о прощении! Каждый день!


– Молись, – равнодушно отрезала Анна. – Это ничего не изменит. Ни для него. Ни для меня. Ни для тебя. Здесь, кажется, нет прощения. Здесь только суд. И хорошо. Пусть наконец будет суд над всеми.


Эта короткая, страшная сцена наэлектризовала воздух. Конфликт из абстрактного, философского стал личным, кровоточащим. Леонид понял: их динамика, их личная боль будет влиять на всё. Анна не сможет быть беспристрастной в предоставленных делах. Генрих будет искать в процессе не столько истину, сколько самоуничижение, наказание. Они уже не просто арбитры. Они – живые улики.


Элогим наблюдал за этим, и на его многоликом лике отразилась печаль.


– Ваша боль – ваш инструмент, – сказал он мягко. – И ваша слепота. Умейте отделить одно от другого. Завтра начнётся первое слушание. Дело будет называться «Молчание в колыбели». Отдыхайте. Или готовьтесь. Как посчитаете нужным.


С этими словами фигуры Элогима, Вельзевула и Свидетелей Целостности растворились, словно их и не было. Немыслимый Свет продолжал сиять в центре, неизменный, безмолвный.


Арбитры остались одни. Некоторое время все молчали, избегая взглядов друг друга. Потом Мария, мать, тихо спросила:


– А где нам… отдыхать? Здесь нет ни дверей, ни комнат.


Как будто в ответ на её вопрос, пространство вокруг каждого стула слегка помутнело, сгустилось, образовав нечто вроде личной, полупрозрачной капсулы, внутри которой угадывались очертания кровати, стола, простого бытия. Это было не помещение, а скорее, мысленный кокон, созданный их собственным ожиданием.


Один за другим арбитры вставали и уходили в эти капсулы, отгораживаясь от других и от сияющего центра. Анна ушла первой, не взглянув ни на кого. За ней, рыдая, поплёлся Генрих. Вартан с скептической гримасой скрылся в своём мысленном кабинете. Отец Арсений долго смотрел на Свет, потом опустил голову и медленно удалился.


Леонид остался последним. Он не хотел уходить в уединение. Его ум лихорадочно работал. «Молчание в колыбели». Младенец. Самый беспроигрышный аргумент обвинения. Какие могут быть свидетельства защиты? Как можно «целостно» взглянуть на смерть ребёнка, который не успел даже понять, что такое жизнь?


Он подошёл к краю возвышения, к самой границе, где чёрный обсидиан переходил в мерцающий пол Зала, и посмотрел на Немыслимый Свет. Он искал гнева. Возмущения. Даже снисхождения. Но находил лишь своё отражение – усталое, измождённое лицо учителя истории, человека, который всегда искал логику и никогда не находил её в главном.


– Ну что же, – прошептал он, обращаясь не то к Свету, не то к самому себе. – Завтра начинается твой процесс, Учитель всех народов. Посмотрим, какие аргументы ты приготовил. И какие контраргументы у твоих адвокатов. А мы, твои недоученики, попробуем разобраться в этом беспорядке. Как мы и делали всю свою историю. Методом проб, ошибок и горьких слёз.


Он повернулся и пошёл к своему мысленному кокону. На пороге обернулся. Зал был пуст, тих, и только Немыслимый Свет сиял в центре, не предлагая ответов, но и не отнимая последней, самой мучительной надежды – надежды на то, что вопрос, наконец, будет услышан.

## Глава 3. Явление Света и Глас Обвинения


Сон в мысленном коконе был странным. Это было не забытьё, а скорее, погружение в архив собственной памяти, где события жизни выстраивались не в хронологическом порядке, а по тематическим рубрикам. Леонид снова и снова переживал моменты своей учительской карьеры, но теперь они были окрашены новым, тревожным смыслом. Он видел глаза учеников, слушавших его рассказы о блокаде, о ГУЛАГе, о войнах. В этих глазах читался не просто ужас или любопытство, но немой, неосознанный вопрос: «А почему, собственно, всё так? Почему мир устроен по таким законам?» И он, Леонид, снова и снова отвечал датами, фактами, социологическими теориями – всем, кроме единственного, что интересовало детей по-настоящему. Он закрывал вопрос знанием, как закладывают ватой рану, чтобы не слышать её пульсации.


Пробудился он от ощущения лёгкой вибрации, исходящей отовсюду. Мысленный кокон растворился, и он снова сидел на своём учительском стуле в Зале. Остальные арбитры появлялись один за другим, молчаливые, сосредоточенные, каждый неся на лице печать своей ночи. Анна выглядела ещё более замкнутой, будто ушла в себя окончательно. Генрих был бледен, его глаза опухли. Мария по-прежнему качала тряпичный свёрток, но в её движениях появилась какая-то новая, лихорадочная напряжённость. Вартан осматривался с видом человека, готовящегося к научному эксперименту. Отец Арсений смотрел на свои руки, сложенные на коленях, как будто не узнавая их.


Зал преобразился. Теперь он был больше похож на гигантский амфитеатр или собор. Свет, падавший откуда-то свыше, стал мягче, рассеяннее, выхватывая из полумрака детали: что-то вроде резных деревянных панелей на стенах, в которых угадывались лики ангелов и демонов, учёных и безумцев; ряды пустых, призрачных скамей, уходящих ввысь и растворяющихся в темноте. В центре по-прежнему возвышался круг из чёрного обсидиана, но Немыслимого Света на нём не было. Была лишь сфера глубокой, притягивающей взгляд пустоты.


Вдруг пространство с левой стороны от арбитров сгустилось, и из тени ступил Вельзевул. Он был один. Его чёрные одежды сегодня казались ещё тяжелее, словно сшитыми из ночи всех одиноких душ. Холодный, рассчитанный свет в его глазах горел ровно, без колебаний. Он не смотрел на арбитров. Его взгляд был прикован к пустому центру. Он ждал.


С противоположной стороны, словно из самого воздуха, сотканного из тишины и терпения, возник Собор Свидетелей Целостности. Они стояли спокойно, не образуя формальных рядов, но между ними чувствовалась невидимая связь, как между деревьями в старой роще. Рафаил, Серафим, Тереза, пастор Дитрих, раввин, суфий, дзен-монах – каждый излучал свою особую, тихую частоту: целительства, простоты, пламенной любви, стоической веры, тайного знания, отрешённости, невозмутимости.


Элогима не было видно, но его голос прозвучал в сознании, заполняя собой весь объём Зала:


– Великий Инквизиторий объявляется открытым. Начинается первое слушание. Но прежде, чем прозвучит обвинение и будут представлены дела, должно произойти явление. Явление Того, на Кого направлен вопрос. Ибо нельзя судить отсутствие. Можно судить только присутствие.


В тот же миг сфера пустоты в центре задрожала. Не было ни грома, ни вспышки. Просто пустота перестала быть пустотой. Она стала наполняться. Сначала это было едва уловимое мерцание, похожее на дрожание воздуха над раскалённым камнем. Потом – мягкое свечение, не имеющее источника и направления. И наконец, оно вспыхнуло.


Немыслимый Свет явился во всей своей парадоксальной полноте.


Леонид зажмурился, но свет проникал сквозь веки, не слепя, а словно просвечивая саму ткань его существа. Он заставил себя открыть глаза. И увидел… нечто, что мозг отказывался воспринимать как единый объект. Это было похоже на то, как если бы солнце, галактика, человеческое сердце и математическая формула были одним и тем же. Свет был одновременно близким и бесконечно далёким, утешающим и испепеляющим, абсолютно простым и непостижимо сложным. В его сиянии не было агрессии, но была неумолимая ясность, перед которой хотелось спрятаться.


Но самое странное было не в этом. Леонид с изумлением понял, что каждый видит в этом Свете что-то своё. Он сам различал в мерцающих потоках что-то похожее на древний свиток, испещрённый письменами, которые тут же забывались, и на строгий, ясный лик учёного-астронома, взирающего на звёзды. Анна, судя по её застывшему, потрясённому выражению, видела, возможно, огромные, скорбные глаза, полные слёз, или пламя свечи в кромешной тьме. Генрих смотрел, заворожённый и ужасающийся, и, казалось, видел в Свете своё собственное, искажённое страхом отражение. Вартан, нахмурившись, всматривался, будто пытаясь разложить сияние на спектр или измерить его интенсивность. Отец Арсений замер, и по его лицу потекли слёзы – он, видимо, видел то, чего жаждал и от чего отрёкся: знакомые, родные черты Христа, но не торжествующего, а измученного, разделяющего его, Арсения, боль.


«Он – и Обвиняемый, и фундамент Зала суда», – вспомнил Леонид слова Элогима. Да, это было так. Свет не просто находился в центре. Он был опорой, смыслом и содержанием всего пространства. Без него Зал был бы просто скоплением теней и мыслей. Творец был одновременно и Подсудимым, и законом, по которому вёлcя суд. Абсурдность и гениальность этой ситуации снова ошеломила Леонида.


Тишина длилась бесконечно. Никто не смел пошевелиться. Даже дыхания не было слышно. Этот Свет не требовал молчания – он сам был высшей формой молчания, в котором содержались все возможные слова.


И эту тишину разорвал Вельзевул.


Он сделал один шаг вперёд, и его чёрный силуэт на фоне Немыслимого Света стал ещё более чётким, контрастным. Он не поклонился. Не сделал никакого риторического жеста. Он просто начал говорить. И его голос был совершенным инструментом. Он не гремел, не рыдал, не убеждал. Он констатировал. Каждое слово было выверено, как аксиома, и холодно, как лезвие.


– Высший Суд. Арбитры-Примирители. Присутствующие. Я стою здесь не как падший ангел, движимый обидой. Я стою здесь как голос. Голос ребёнка, умершего от голода в колыбели, пока его мать молилась в пустой церкви. Голос человека, сгоревшего заживо в хиросимском огненном смерче, который пришёл с мирного, голубого неба. Голос миллионов, стёртых в лагерную пыль системой, которая стала возможной лишь в мире, где свобода воли – священный дар, а совесть – рудимент. Голос каждого, кто вопрошал «за что?» и получал в ответ лишь эхо собственного отчаяния.


Он сделал паузу.


– Мы собрались здесь не для богословских диспутов. Мы собрались для констатации факта. Факта страдания. Факта зла. Факта молчания. Обвинение просто: Тот, Кто находится в центре этого Зала, именуемый нами Творцом, виновен в создании дефективной вселенной. Её фундаментальный изъян – не в случайных ошибках, а в самой конструкции.


Вельзевул поднял руку, и в воздухе перед ним вспыхнули три голографических символа, холодные и ясные: 1) Цепь ДНК, рядом с изображением раковой клетки. 2) Символ свободной воли – разорванные кандалы, и рядом – фотография военного преступления. 3) Символ природного закона – маятник, и рядом – рушащийся от землетрясения дом с людьми внутри.


– Первое: Закон Биологии. Боль – не побочный эффект. Это сигнальная система, встроенная в саму жизнь. Но зачем системе, созданной всемогущим и всеблагим, нужен такой мучительный сигнал? Зачем рак? Зачем врождённые уродства, муки рождения, долгая агония старения? Ответа нет. Есть лишь факт: жизнь устроена через страдание.


– Второе: Дар Свободы. Его называют величайшим даром Любви. Но какой любящий родитель даст ребёнку спички и динамит, зная, что тот неразумён? Вы дали свободу. И получили ГУЛАГ, Освенцим, Руанду. Получили мир, где палач наслаждается властью, а жертва кричит в беззвучном вакууме. Где же было ваше всемогущество в момент выбора палача? Где было ваше всеведение, предвидевшее этот выбор? Вы либо не всемогущи и тогда вы не Бог, либо не всеблаги и тогда вы не Творец, достойный поклонения. Логика неумолима.


– Третье: Безразличие Материи. Законы физики не знают милосердия. Тектоническая плита сдвигается не потому, что город на ней грешен. Вирус мутирует не потому, что выбирает жертву. Они слепы. Но кто создал эту слепоту? Кто встроил в ткань реальности равнодушие, которое убивает младенцев в колыбели и стариков в их кроватях? Вы. И вы молчите.


Вельзевул опустил руку. Символы погасли. Он повернулся, наконец, лицом к арбитрам, и его ледяной взгляд скользнул по каждому.


– Вы, арбитры, – не случайные люди. Вы – живые иллюстрации этих трёх пунктов. В вас – боль биологии, он посмотрел на Марию. В вас – последствия чужой свободы, взгляд к Анне, потом к Генриху. В вас – крушение веры перед лицом слепой материи, взгляд к отцу Арсению. В вас – холодный анализ этого абсурда, взгляд к Леониду и Вартану. Вы – ходячее доказательство обвинения. Ваше присутствие здесь – уже мой аргумент.


Зал замер. Речь Вельзевула была подобна хирургической операции, проведённой без анестезии. В ней не было ни капли пафоса, только чистая, безупречная, математически выверенная констатация ужаса. От неё не было защиты. Она не апеллировала к эмоциям – она апеллировала к факту, к простому, неопровержимому наблюдению: мир полон страданий, и их причина, если Творец существует, упирается в Него.


Леонид чувствовал, как его собственные, годами выстраданные сомнения обретают форму, кристаллизуются в эту ледяную, неумолимую логику. Да, именно так. Именно этот вопрос. Не «есть ли Бог?», а «если Он есть, то как совместить Его свойства с миром, который Он создал?». Вельзевул просто озвучил антиномию, над которой бились все мыслители.


Анна сидела, сжавшись, её глаза были закрыты, но по щекам текли слёзы. Казалось, речь обвинителя дала голос её многолетнему, немому кошмару. Генрих рыдал, не стесняясь, его тело сотрясали судороги вины и ужаса. Мария прижимала свёрток к груди и монотонно качалась, её губы шептали что-то неслышное. Даже Вартан выглядел подавленным: его рационализм мог отрицать Бога, но не мог отрицать страдание, а ледяная логика Вельзевула была сильнее любой научной методологии.


И только Немыслимый Свет продолжал сиять. Он не погас, не дрогнул, не ответил. Он просто был. И в этом его безмолвии была невыносимая напряжённость. Ожидание. Но чего? Оправданий? Гнева? Разрушительного откровения?


Вельзевул закончил. Он не произнёс громких финальных фраз. Он просто констатировал:


– Обвинение представлено. Доказательства будут предоставлены в ходе разбора конкретных дел. Первое из них – «Молчание в колыбели» – мы начнём завтра. Заседание перенесено по причине просьбы к арбитрам задуматься. Не о теологии. О простом факте. Этот Свет молчит. Он молчал всегда. И это молчание – либо доказательство Его отсутствия, либо – что хуже – доказательство Его равнодушия. И то, и другое является приговором.


Он склонил голову, как учёный, завершивший доклад, и отступил назад, растворяясь в сгущающейся тени у края Зала.


Давление, исходящее от него, ослабло. Но в воздухе повисло нечто тяжёлое, неоспоримое. Леонид оглядел коллег-арбитров. Они были сломлены. Речь Вельзевула не оставила камня на камне от любых попыток утешения. Она лишила процесс даже намёка на возможное оправдание. Что могла противопоставить этому «Собор Свидетелей Целостности»? Притчи? Рассказы о тихом голосе совести? Как это могло уравновесить смерть младенца?


Отец Арсений вдруг поднялся. Его лицо было искажено такой духовной мукой, что Леонид невольно отвернулся. Священник обратился не к Вельзевулу, не к Свидетелям, а прямо к Немыслимому Свету.


– Ну?! – его голос сорвался на крик, полный обиды и боли ребёнка, которого предали. – Ты слышал? Он прав! Он говорит то, что я боялся думать все эти годы! Ты молчишь! Всегда молчишь! Когда умирали мои прихожане от рака, когда рушились семьи, когда зло торжествовало, а добро выглядело беспомощным! Я оправдывал Тебя! Говорил о тайне, о путях, о кресте! Я лгал им! И себе! Потому что иначе нельзя было жить! Но здесь… здесь лгать уже нельзя! Ответь! Хотя бы слово! Объясни! Покажи смысл! Или признай, что его нет! Дай мне хотя бы честное отчаяние вместо лживой надежды!


Его крик эхом разнёсся по Залу, затих, поглощённый безмолвием Света. Отец Арсений замер, ожидая. Все замерли. Но ответа не последовало. Только сияние. Только присутствие.


Священник опустился на стул, сражённый. Казалось, последняя искра в нём погасла.


И тогда вперёд, мягко и беззвучно, ступил старец Серафим от группы Свидетелей. Он не стал ничего говорить. Он просто подошёл к отцу Арсению, положил свою старческую, жилистую руку ему на плечо и смотрел на него с бесконечным, безоценочным состраданием. Не утешая. Не споря. Просто разделяя его боль. И в этом молчаливом жесте было больше силы, чем во всей ледяной речи Вельзевула. Это был не ответ. Это было свидетельство чего-то иного. Присутствия не в качестве оправдания, а в качестве сострадания.


Леонид глубоко вздохнул. Процесс начался. И первым раунд выиграло обвинение. Оно владело умами и сердцами арбитров. Оно говорило на языке неопровержимых фактов их собственной жизни.


– Заседание отложено, – раздался в сознании голос Элогима. – До завтрашнего дня. Первое дело ждёт своего слушания.


Пространство снова начало терять чёткость. Свет в центре не погас, но как бы отступил, стал более далёким, ненавязчивым. Свидетели Целостности мягко растворились. Арбитров снова начали окружать их мысленные коконы.


Леонид не хотел уходить. Внутри него бушевала буря. Рациональная часть соглашалась с каждым тезисом Вельзевула. Но та самая, глубокая, нерациональная часть – та, что толкнула его под машину, – отказывалась капитулировать. Она цеплялась за что-то. За что? За молчание Света, которое было не пустым, а… содержательным? За жест старца Серафима? За само существование этого нелепого, грандиозного Суда, который был, по сути, воплощённым вопросом человека к Богу.


«Сам факт этого Суда, – вдруг осенило его, – это уже какой-то аргумент. Не в пользу Бога, а в пользу… чего? Человека? Его права требовать ответа?»


Он встал и медленно пошёл к своему кокону. По пути он взглянул на Анну. Она уже исчезала в своей капсуле, но на миг их взгляды встретились. И в её глазах, полных неизбывной боли, он прочёл не только отчаяние, но и твёрдое, неумолимое решение. Она пришла сюда не за утешением. Она пришла за приговором. И она считала, что сегодня услышала всё необходимое для его вынесения.


«Завтра, – подумал Леонид, погружаясь в туман мысленного убежища. – Завтра мы услышим голос того самого младенца. Или, вернее, его безгласный крик. И тогда мы узнаем, есть ли у Защиты что сказать в мире, где умирают дети».


Тишина снова сомкнулась над Залом. Но это была уже не прежняя, нейтральная тишина. Это была тишина после битвы, где первая атака была совершена, и оборона даже не пыталась ей противостоять. Она просто… выстояла. Молча.

## Глава 4: Дело №1. «Молчание в колыбели»


Тяжесть, оставленная речью Вельзевула, не рассеялась за ночь. Она висела в самом воздухе мысленных коконов, проникала в беспокойные подобия снов, которыми предавались арбитры. Леонид «проснулся» – если это состояние можно было назвать сном – с ощущением ледяного камня под ложечкой. Сегодня предстояло перейти от теории к практике. От общих обвинений – к частному, самому болезненному примеру.


Когда он вышел из своего убежища, Зал уже принял иной облик. Он стал меньше, камернее, но от этого – более напряжённым. Свет был приглушённым, сосредоточенным в центре, над чёрным кругом. Двенадцать стульев полукругом теперь казались островками в море густеющей темноты. Арбитры занимали свои места молча, избегая взглядов. Только Генрих что-то бормотал себе под нос, постукивая пальцами по коленям в каком-то судорожном ритме. Анна сидела, выпрямив спину, её руки лежали на коленях ладонями вверх – жест одновременно открытый и беззащитный. Отец Арсений выглядел опустошённым, будто после долгой болезни.


Элогим появился без предупреждения, его многоликая фигура возникла рядом с чёрным кругом.


– Великий Инквизиторий продолжает работу, – его голос, как всегда, звучал прямо в сознании, но сегодня в нём слышалась особая, предостерегающая мягкость. – Слушается первое дело по существу. Дело №1. Кодовое название: «Молчание в колыбели». Обвинитель, вам слово для представления обстоятельств.


Из тени, словно рождаясь из самой субстанции мрака, вышел Вельзевул. Он не глядел на арбитров. Его внимание было приковано к пустому пространству в центре круга. Он поднял руку, и кончики его длинных, тонких пальцев коснулись друг друга, образуя подобие колыбели.


– Система проста, – произнёс он своим металлическим, бесстрастным голосом. – Я представлю «кристаллизованную боль» – сущность события, очищенную от всего второстепенного. Вы не просто увидите. Вы почувствуете отголоски. После этого Свидетели Целостности смогут представить свой взгляд на те же обстоятельства. Арбитры вправе задавать вопросы. Начнём.


Он не стал произносить вступительных речей. Он просто разжал пальцы.


Из воображаемой колыбели между его ладонями вырвался и взмыл вверх сгусток тусклого, серо-голубого света. Он завис над центром круга, пульсируя, как угасающее сердце. И затем – развернулся.


Зал исчез. Вернее, он стал прозрачным фоном для другой реальности, которая наложилась на него с потрясающей, шокирующей чёткостью.


Пространство: тесная, полутемная комната. Стены из грубого дерева, заложенного мхом. Сквозь щиты в стене пробивается слабый зимний свет. Воздух холодный, настолько, что видно дыхание. Запах – смесь прелой соломы, немытого тела и пустоты. Пустоты, в которой нет даже крошки хлеба.


Время: зима. 1942 год. Где-то на оккупированной территории. За стенами – война, но здесь, в этой комнате, её нет. Здесь есть нечто более тихое и беспощадное.


Действующие лица:

Мать. Ей на вид лет двадцать пять, но выглядит она на сорок. Лицо осунувшееся, серое, с глубокими тенями под глазами. Губы потрескались. Она сидит на краю широкой, грубо сколоченной кровати, уставясь в земляной пол. На ней несколько слоёв тряпья, но она всё равно мелко дрожит. Время от времени её взгляд машинально скользит к колыбели, стоящей в ногах кровати, но тут же отскакивает, как от раскалённого железа. В её глазах – не отчаяние. Отчаяние – это ещё чувство. В её глазах – опустошённость, глубокая, окончательная усталость души. Она уже выплакала все слезы. Она уже выкричала все молитвы. Теперь в ней только тишина и холод.

Ребёнок. В колыбели, укрытый жалким, истончившимся до прозрачности одеяльцем. Мальчик. Ему месяцев пять-шесть. Его лицо не по-детски серьёзно и спокойно. Он не плачет. Плач требует сил, а их нет. Он лишь тихо, прерывисто постанывает на каждом выдохе. Его дыхание поверхностное, частое. Большие, слишком большие для маленького личика глаза смотрят куда-то в потолок, но, кажется, уже ничего не видят. Он просто лежит и ждёт. Ждет конца. Ждет, когда прекратится это странное, томительное чувство пустоты внутри, которое он не может осознать, но которое заполнило собой всё его крошечное существо.


Леонид и другие арбитры не просто наблюдали. Они чувствовали. Холод, пробирающий до костей. Слабость в мышцах от голода. Ту самую леденящую пустоту в желудке, которая уже перестала быть болью и стала частью бытия. И самое страшное – они чувствовали два потока сознания, вернее, то, что от них осталось.


От матери исходила волна апатичного, безнадёжного вопроса, обращённого в никуда: «Зачем? Зачем я его родила? Чтобы он вот так… тихо угас? Чтобы я смотрела и не могла ничего сделать? Где Ты был, когда я молилась? Где Ты сейчас?» Но вопросы эти были беззвучными, плоскими, как стук капель о камень. В них не было надежды на ответ. Только констатация предательства.


От ребёнка исходило нечто ещё более простое и оттого невыносимое. Чувство холода. Чувство слабости. Смутное, инстинктивное ожидание тепла, пищи, прикосновения, которое не наступает. И постепенное, медленное угасание этого ожидания. Затухание самого желания жить. Это был не крик. Это было умирание тихого, доверчивого вопросика, который так и не был задан.


Картину дополнили звуки: скрип половицы под ногой матери, её прерывистое, шумное дыхание, тихий, сухой звук, который издавал ребёнок на вдохе. И тишина за стенами. Глубокая, безжалостная деревенская тишина зимней поры.


Прошло несколько минут. Мать поднялась, подошла к колыбели. Она посмотрела на сына. Её рука дрогнула, потянулась к нему, но не коснулась. Она боялась. Боялась почувствовать, как холоднеет его кожа. Боялась признать то, что уже знала. Она отвернулась, подошла к маленькому окошку, упёрлась лбом в холодное стекло и замерла. Её спина, худая, с выпирающими позвонками под тонкой тканью, выражала такую бездну безысходного горя, что Мария, арбитр, тихо вскрикнула и сжала свой тряпичный свёрток так, что кости на её пальцах побелели.


А в колыбели тишина стала ещё глубже. Прерывистые вздохи стихли. Один. Два. Три… Дыхание стало едва уловимым, плавным, глубоким. Личико ребёнка, искажённое неосознанной гримасой голода, вдруг разгладилось. Совсем. На нём появилось выражение удивления, затем – странного, отрешенного покоя. Большие глаза медленно закрылись. Не так, как засыпает здоровый младенец – вздрагивая ресницами. А тихо, плавно, словно опускается занавес.


Мать у окна почувствовала перемену. Она обернулась. Застыла. Потом медленно, как в тяжёлом сне, подошла к колыбели. Её рука на этот раз опустилась на лоб младенца. Она дёрнулась назад, будто обожглась. Не от холода. От покоя. От той абсолютной, нерушимой тишины, которая исходила теперь от маленького тельца.


Она не закричала. Не упала. Она медленно опустилась на колени рядом с колыбелью, положила голову на её край и замерла. Её плечи не тряслись. Из её глаз не текли слёзы. Она просто лежала, прижавшись щекой к грубому дереву, глядя в пустоту перед собой. Её душа, казалось, последовала за сыном в эту новую, беззвучную тишину.