Сергей Чувашов
Пульс Амазонки. Лабиринт проклятых слёз

Глава 1.

Посылка из Манауса

Дождь в Лондоне умел врать. Он шептал, что за окном — безопасно, уютно, что мир закончился раньше, чем запотевшее стекло. Алексей Градов сидел на продавленном кожаном кресле, держа в левой руке чашку растворимого кофе на третьей стадии обугливания, а правой перелистывал страницы «Журнала прикладной герменевтики». Ноль тридцать три ночи. Из динамика ноутбука сочился джаз, который слушают только очень одинокие люди или очень старые преподаватели. Ему было сорок. И он был и тем, и другим.

На столе, среди окаменевших бутербродов и стопки распечаток о доколумбовых мифах, лежал скукоженный пакет из коричневой крафтовой бумаги. Он пришёл утром. Алексей вскрыл его через двенадцать часов — медленно, словно ножом для бумаги отрезал кусок собственной биографии.

Внутри оказалось три предмета.

Первое — кожаная тетрадь, сплюснутая временем и влагой, с выцветшими буквами «А. Г. — экспедиция, 1998». Почерк отца. Такой же нервный, с крючками на «т» и дырами от нажима на «р». Второе — череп крошечной обезьянки игрунки, продетый сквозь медное кольцо. Амулет. Тотем. Или просто напоминание о том, что джунгли всегда смотрят на тебя сотней глаз.

Третье — карта. Грубая, нарисованная на спинке кожаной куртки, прожжённая в трёх местах кислотой, но всё ещё читаемая. Красной линией она резала зелёное пятно Амазонки от Манауса на юго-запад, к притокам Журуа, а там — сквозь пунктир «легендарных земель Ипекса» — упиралась в чёрный кружок с надписью «Lágrimas do Jacaré». Слёзы Каймана. Или Ягуара. Старые карты путали хищников.

Алексей отставил кофе. Взял тетрадь, подышал на переплёт. Запах показался ему кладбищенским: плесень, горелый порох и… что-то цветочное? Иланг-иланг? Отец всегда клал цветы между страниц. Даже в джунглях.

Он открыл наугад — где-то середину.

«14 ноября. Группа вернулась с верховьев лагуны без Джерри. Ящер утащил его за две секунды. Чёрный, шесть метров. Мы отстреливались, но вода бурлила, как адский суп. Аманда плакала всю ночь. Я записал показания — кристалл „Сердца Земли“ действительно резонирует на звуки флейты. Но на частоте 440 Гц кто-то из носильщиков начал петь на языке, которого никто не знал. Артефакт не золото. Это вибрация. Это — пульс. Индейцы правы: джунгли — не место, джунгли — пациент. А мы — бактерии».

Градов закрыл тетрадь. Ладонь дрожала крупной, старческой дрожью. Он не такой. Он сидит в кресле, он чёртов грызун архивов, переводит фразы типа «ритуальное захоронение в позе эмбриона свидетельствует о вере в реинкарнацию». Он не ездил в поле пятнадцать лет. С тех пор как отец не вернулся из той проклятой «экспедиции, где началась новая археология». Полиция сказала: «Разбился в горах, тело не найдено». Коллеги прошептали: «Сумасшедший. Повёлся на сказки туземцев».

Алексей тогда ушёл в защитный скепсис, как черепаха в панцирь. Он даже могилу не поставил. Зачем? Ни костей, ни крупицы надежды.

Но сейчас ноутбук пиликнул — пришло письмо от нотариуса из Манауса, сеньора Оливейры. «Сеньор Градов. Останки вашего отца не найдены, но мы эксгумировали артефакты из лагеря. Местные племена указали координаты. Если желаете почтить память, приезжайте в течение трёх месяцев. Иначе всё перейдёт в фонд музея.»

Три месяца.

Алексей медленно поднялся. Подошёл к книжному шкафу, достал единственную рамку — фото десятилетней давности. Отец в шляпе, похожей на конус вулкана, и он, двадцатипятилетний идиот, только что защитивший диплом. Отец улыбается редкостной улыбкой — через силу, но от всей души. «Лёша, мы с тобой ещё раскопаем такое, что мир перевернётся».