# Три истории на моих поминках

Евгения Захарчук

Женя едет из Франкфурта в Москву на двадцатую годовщину маминой смерти. Дорога непростая, а впереди еще одно сложное дело: пришло время признаться бабушке с дедушкой, что она переехала в Германию навсегда и этот визит, скорее всего, последний. «Три истории на моих поминках» – исповедальный текст о том, как тянущиеся с детства секреты и недосказанности вырастают в один большой сгусток непонимания, делая диалог с близкими невозможным.

Содержит нецензурную лексику

> © Евгения Захарчук, 2025

> © Издание, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025

> Асе Клейтман

> Все совпадения случайны, все несовпадения неслучайны.


## Глава первая

Я понимаю, о чем говорят другие. Для этого мне не приходится напрягать слух, поворачиваться лицом к собеседникам и всматриваться в их губы. Не приходится концентрироваться и улавливать контекст.

Я стою на парковочном пустыре в Риге, пристроившись к очереди в автобус. Еще час назад я заходила в супермаркет, размышляя, на каком языке обратиться к пожилому кассиру: английский он может не знать, на русский может обидеться. Может, он не любит россиян и все с ними связанное. А может, сам говорит только на русском. Как тут угадать? А в очереди в автобус, на лобовое стекло которого прикреплена белая табличка с черными буквами «МОСКВА», мы все равны, все связаны, все зачем-то едем в Россию. Вокруг меня снова говорят на русском языке. Я по привычке рассматриваю цвета паспортов стоящих рядом людей. Мой ровесник, парень лет тридцати, переминает в руках бордовый паспорт. Он стоит далеко, не могу разобрать, российский у него или латвийский. А вот мужчина постарше рядом точно с российским, вижу кириллицу на обложке. Пенсионерки выстроились в шеренгу: все с бордовыми паспортами. Или россиянки, живущие в Латвии, или латышки, навещающие семью в России.

Одна женщина с синим паспортом, этот паспорт я могу узнать даже издалека. Зачем она едет в Россию?

– На границе встрянем, – бормочет себе под нос мужчина с бордовым паспортом, недовольно поглядывая на женщину с синим паспортом. Он стоит в очереди один, без друзей или семьи, его некому слушать, он бормочет никому и всем одновременно. Я надеюсь, что женщина с синим паспортом его не слышит.

Водитель внимательно рассматривает наши визы, проверяет, на каких основаниях мы находимся в Евросоюзе. Если на латвийской границе окажется, что кто-то был по просроченным документам, пассажиров придется высадить и оставить глубокой ночью в глубокой глуши наудачу ловить попутки в обратную сторону. Этого водитель хочет избежать. Но если будет нужно, бросит любого из нас. Даже глубокой ночью и в глубокой глуши. Я протягиваю ему переливающуюся розовую карточку с немецким видом на жительство, она его полностью устраивает. Закидываю чемодан в багажник и поднимаюсь на второй этаж, чтобы занять свое место у окошка. Я готовлюсь закрыться от реальности, как люди на космическом корабле в мультике «Валл-и».

Достаю из рюкзака подушку для шеи, надуть ее получается только спустя десять минут мучений. Покрасневшие от усилий щеки напоминают, что я бросила курить всего полгода назад. Этот срок кажется огромным мне, но не моим легким. Они до сих пор едва справляются даже с воздушными шариками.

Я создаю успокаивающий плейлист под названием «Гибернация» в «Спотифае». Добавляю в него пару альбомов Moderat и странных японцев, скребущих микрофон жестяными ложками. На случай, если музыка надоест, заранее выбираю пару подкастов и скачиваю их, чтобы они не прерывались, когда пропадет интернет. В целом не важно, что будет в ушах. Главное, чтобы было монотонно и помогало уснуть. А еще заглушало ревущих в автобусе детей, дедов, которым приспичит послушать новости через динамик телефона в пять утра, и смех веселых компаний.

Маску для сна я пока что просто надеваю на лоб.

Я много путешествовала на автобусах, когда была студенткой. Ночь в автобусе помогала сэкономить одновременно на самолете и отеле. Уже тогда, разминая затекшую спину, я надеялась, что вырасту и автобусы исчезнут из моей жизни. И они вроде бы исчезли.

А потом я переехала в Германию.

А потом самолеты перестали летать в Москву.

А потом мне понадобилось поехать в Москву.

И теперь я снова в автобусе.

В соседнее кресло садится накачанный парень в тельняшке. Мы вежливо киваем друг другу, но диалог не начинаем.

А сидящий перед нами мужчина начинает разговор со своей соседкой, причем сразу с насущного:

– Закон приняли недавно. Что если замечен был за домашним насилием, то лишают вида на жительство на пятнадцать дней. И иди на эти пятнадцать дней куда хочешь, в стране оставаться нельзя. Ну где это видано? Как они себе это представляют?

– А может, и хороший закон, – замечает соседка. – Нечего руки на женщин поднимать.

– Ага, конечно. У меня друга жена недавно намеренно спровоцировала, чтобы на две недели от него избавиться.

– А друг хороший?

– Хороший! Отличный мужик.

– Ну не знаю тогда. Сложно это как-то. – Женщина старательно пытается выйти из этого диалога.

В поисках наушников я расстегиваю молнию на поясной сумке и вспоминаю, что она набита мятыми долларовыми купюрами, которые я судорожно напихала даже не пересчитывая, думала, что потом аккуратно разложу, закрывшись где-нибудь в кабинке туалета. Но я забыла это сделать, а теперь не хочу доставать деньги у всех на глазах. Наушники я тоже почему-то не достаю. Говорю себе, что заряда не хватит на всю поездку, лучше приберечь на время сна, когда я успокоюсь. Если я успокоюсь.

Я слышу всех через все ряды, я слышу двух мужчин, я не видела их паспортов, но уверена, что их паспорта бордовые, потому что только мужчины с бордовыми паспортами обсуждают такие темы.

– Билеты-то до Москвы мы все купили, а доедут не все. Я часто езжу, такого навидался…

– Какого? – Это спрашивает его собеседник, а я думаю, боже, ну зачем он это сделал, но продолжаю вслушиваться.

– Ну вот, например. В прошлый раз. Пересекли границу с Россией, и вдруг автобус уже почти на границе остановился, зашел мужчина какой-то со списком, знал, кто в автобусе едет, они же все данные наши сливают, назвал фамилии, сказал этим людям: «На выход!» – а я из окна смотрел; их погрузили в другой автобус и увезли. Вот и все. И никто даже не пискнул, все это проглотили.

Я замечаю, прислушиваются уже многие. Мой сосед теребит крестик на шее. И вдруг вмешивается:

– Ты дебил, что ли? У них билеты были до Питера, а не до Москвы, их просто пересадили на другой автобус, чтоб они в Москву не уехали.

Да, лучше надеть наушники. Я включаю подкаст о политике в Германии. Под объяснение ведущего, чем климатическая повестка отличается от экологической и почему они противоречат друг другу, я все же вырубаюсь, так и не решив, какая из них мне ближе. Впрочем, этот вопрос можно отложить, проблемы планеты кажутся как никогда далекими.

Сосед будит меня, аккуратно прикоснувшись к плечу. Аккуратно, но я все равно вздрагиваю. Я вытаскиваю из ушей разряженные наушники и убираю их в чехол заряжаться, сосед говорит, что мы подъезжаем к латвийской границе.

Эксперт по поездкам на автобусе Рига – Москва комментирует происходящее:

– Хорошо едем, раз в час ночи уже к границе подбираемся, пробки не было на подъезд. – Инспектирует сидящих рядом: – А у вас сумочки какого бренда? А то знаете же, европейским пограничникам сейчас положено отслеживать, чтобы никакие ценности в Россию не привозили. Санкционка. Если айфоны родственникам везете, то вы их из коробочки вытащите, чтобы погранцы не подумали, что они новые. Говорите, что все свое, личное, может, и прокатит.

Автобус останавливается. Включается верхний свет. Пассажиры начинают шебуршать на своих местах. Я пытаюсь обуться, ноги опухли в дороге, запихнуть их в зашнурованные кроссовки не получается, и я раздраженно морщусь.

К нам поднимается мужчина в изумрудно-зеленой форме. Здоровается на русском языке. Просит передать ему паспорта. Я снимаю со своего паспорта обложку с красным советским ковром – латвийский пограничник об этом не просит, но российские научили меня снимать обложку на всю жизнь вперед. Вкладываю в паспорт между страниц карточку с видом на жительство, протягиваю мужчине, когда висящая на его поясе черная дубинка оказывается на уровне моего лица. Спрашиваю:

– Карточка не выпадет так?

– Не выпадет, не переживайте.

Я пишу Саше, что пересекаю границу с Латвией. В час ночи он уже обычно спит, но я хочу, чтобы с утра у него был таймлайн моих передвижений, чтобы, если что-то случится, он знал, где в последний раз у меня еще был с собой телефон.

Я пишу Саше, что удаляю «Телеграм» и буду писать ему в «Вотсапе»[1]. Удаляю «Телеграм». Захожу в галерею телефона, пытаюсь посмотреть на нее чужим взглядом. Есть ли среди фотографий что-то подозрительное? Я не могу перестать теребить языком коронку во рту. А среди скриншотов? Сначала все кажется мне нормальным, потом все кажется мне подозрительным. От размышлений, надо ли удалить мем, в котором на первом кадре мент стоит в лесу и спрашивает: «И что вы здесь ищете, молодой человек?», а на втором кадре в лесу стоит Гарри Поттер и отвечает: «Крестраж», меня отвлекает водитель автобуса с пачкой проштампованных паспортов в руках. Он по очереди открывает каждый паспорт, выкрикивает фамилию, владельцы паспортов вскидывают руки и кричат «я», и их паспорта передают им по рядам, как мелочь в маршрутке. Услышав свою фамилию, я кричу, что это мой, уже вскакиваю, чтобы пойти за ним, но мне говорят сидеть, передадут. Я пролистываю паспорт, нахожу в нем новый черный штамп с машинкой. Латвийцы даже не стали досматривать вещи и говорить с нами. Можно разуваться обратно.

Спустя пять минут водитель называет в микрофон примерно десять фамилий и просит этих людей пройти на выход.

Видя мой удивленный взгляд, сосед успокаивает меня, говорит, что нескольких человек всегда просят выйти и сдать отпечатки пальцев. Вроде выбирают случайным образом. Потом сосед дважды чихает, я протягиваю ему бумажный платок и говорю, что раз чихнул, значит, правда. Да продуло где-то под кондиционером, отвечает он, сморкаясь в салфетку. И зачем-то добавляет, что он моряк.

Пишу мужу:

Латвию прошла.

Натягиваю на глаза маску и мгновенно засыпаю.

В следующий раз я просыпаюсь от громких женских голосов. Ругаются, думаю я сначала. Потом прислушиваюсь и понимаю, что они не ругаются, а, наоборот, воссоединились в солидарном возмущении.

– Уже третий час не движемся, да сколько можно.

– Да не говорите, давно бы дома уже были, а все стоим да стоим.

– Теперь с опозданием в Москву приедем.

– Вот-вот. А чего стоим-то?

Я проверяю время на телефоне: три тридцать утра. Выглядываю из окна: мы действительно так и не отъехали от латвийской границы.

– Это все та украинка. Из-за нее стоим.

– Пигалица. Задерживает весь автобус.

– Давайте ее вещи из автобуса выставим и поедем себе.

Я открываю «Гугл Карты», потом вспоминаю, что уже пора переходить на «Яндекс Карты», открываю «Яндекс Карты» и вижу, что вся дорога до российской границы жирно выделена красным. Я хочу сказать, давайте выкинем из автобуса тех, кто мешает всем спать своим пиздежом, но вовремя передумываю. В эту минуту автобус трогается.

На российской границе нас просят выйти из автобуса и взять с собой все-все-все свои вещи. Я снова впихиваю ноги в кроссовки и достаю рюкзак из-под переднего сиденья. Голова гудит от того, что я резко проснулась, глаза чешутся. Это даже хорошо. Нет ничего лучше во время прохождения границы, чем уставший заспанный вид. К тому же так я больше похожа на свою фотографию в паспорте, где я лохматая и испуганно пучусь в камеру.

Четыре утра. Я отправляю мужу сообщение, что подхожу к российской границе, подбираю на улице свой чемодан, стоящий в куче вещей, выгруженных водителем из багажника.

Мы заходим в КПП и выстраиваемся в очередь.

Освещение в помещении слишком яркое и холодное. После темноты автобуса оно больно бьет по заспанным глазам, и я думаю, что наверняка этот свет настроили так специально. Я рассматриваю объявления на стене: бесконечные перечисления нельзя-штраф-наказание, истории о том, как людей сажали за взятки, требование не фотографировать.

Сначала надо просветить вещи через рентген-машину. Женщину передо мной спрашивают:

– Денег с собой сколько?

– Пять тыщ.

– Чего?

– Пять тысяч.

– Я спрашиваю, пять тысяч чего? Евро?

– А-а-а! Я и не поняла сначала. Рублей!

– Это все? Больше денег нет?

Женщина мнется. Потом говорит:

– Ну есть еще немножко…

– Доставайте.

– Они в лифчике…

– Боже, женщина, не задерживайте очередь.

В лифчике у нее оказывается десять тысяч рублей, и пограничник закатывает глаза.

Мой чемодан проверяют невнимательно. Даже раскиданный между нижним бельем твердый сыр, который я везу в Россию, как возят в качестве универсальной валюты сигареты в тюрьму, не вызывает вопросов.

Я перехожу в очередь на паспортный контроль. Она движется быстро, пограничница ставит штампы стоящим передо мной пожилым женщинам почти не глядя. Наверное, ей лень в четыре утра мучить людей вопросами. Хорошая граница.

Я подхожу к окошку уверенно, с максимально безразличным лицом. Отдаю паспорт и вид на жительство. Дальше не знаю, куда смотреть, нахожу взглядом камеру, смотрю в нее как порядочная гражданка. Ничего не происходит. Я перевожу взгляд на пограничницу. Она листает мой паспорт, внимательно рассматривая каждую страницу. Дойдя до конца, начинает заново. Смотрит на меня. Снова в паспорт. Долистывает до конца. Начинает заново.

Куда бы смотрел в этот момент человек, которому нечего скрывать? Как мне, например. Мне же нечего скрывать? Улыбнуться ей, что ли, слегка? Нет, не буду. Все же улыбаюсь.

Она долистывает паспорт до конца и начинает заново. Каждый раз, доходя до фотографии, смотрит мне в лицо, потом в компьютер, вздыхает. Листает.

Я чувствую, что, если она что-то спросит, мой голос задрожит. Не знаю, смогу ли я вообще что-то ответить.

Наконец она обращается ко мне:

– У вас номер телефона российский есть?

Я киваю.

– Вот, запишите его на бумажке.

Я записываю. Мои руки почти не дрожат. Я гадаю, что можно узнать обо мне, если пробить номер телефона. Все адреса, на которые я заказывала суши до переезда, попавшие в слитую базу «Яндекс Еды». Как выглядело мое выпускное платье, которое я продавала на «Авито» двенадцать лет назад, – какой-то сторонний сайт заархивировал то древнее объявление. Может быть, слитую базу наблюдателей на выборах. Но это уже если по закрытым источникам.

– Посидите в зале ожидания. К вам выйдут. Следующий!

Она. Не отдает. Мой. Гребаный. Паспорт.

Блять.

Я прохожу в зал ожидания, словно ничего не произошло. Никто на меня не смотрит, никто ничего не заметил. Всем, кто стоял после меня, пограничница продолжает мгновенно ставить штампы. Кажется, только со мной что-то не так. Когда очередь подходит к концу, все продолжают стоять в зале. Выходить на улицу нельзя до тех пор, пока не просветят автобус. Люди переговариваются между собой, все еще на русском языке, но я перестаю разбирать их речь. Это разговоры тех, кому вернули паспорт.

Я не решаюсь взять в руки телефон. Мне кажется, за мной следят, проверяют, нервничаю ли я, паникую ли я. Если буду что-то печатать, подумают, что я пишу адвокатам, подумают, что я в чем-то виновата.

Говорят, как только мы заходим в аэропорт или на вокзал, за нами начинают следить: не нервничаем ли мы, не скрываем ли что-то. Я что, показалась им слишком напряженной?

Но в туалет сходить можно. В туалет может захотеть кто угодно.

Туалетом оказывается маленькое помещение с грязно-зелеными стенами и пожелтевшим фарфоровым унитазом с треснувшим ободком. Я оглядываюсь, задираю голову, чтобы проверить, есть ли здесь камеры. Хотя если они есть, то лучше бы на камерах не было видно, что я ищу камеры. Камер нет. Наконец-то за мной никто не наблюдает. А может быть, следят, как долго меня нет.

Я смотрю в зеркало и вижу отекшее от недосыпа лицо. Лет пять назад это сбавило бы возраст за счет припухших подростковых щечек, но теперь, когда мне тридцать, щеки просто тяжелеют и устало опускаются. Побледневшая кожа. Растрепанные брови – я смачиваю их ледяной водой, горячей нет, и пытаюсь расправить волоски пальцами. Затем умываю все лицо. Руки вытереть нечем, наклоняюсь к унитазу за туалетной бумагой. Бумага однослойная, серая, от воды она рвется и прилипает к рукам. Сосредоточенно убираю обрывки с пальцев и стараюсь ни о чем не думать. Подлезаю языком к основанию коронки и внезапно чувствую, что что-то там движется. Я срочно сплевываю, чтобы не подавиться, и вижу на ладони крупный зуб. Открываю рот перед зеркалом: на десне осталась кровавая вмятина на месте потери.

Я кладу выпавший зуб в карман джинсов и улыбаюсь. Если у меня начинают выпадать или крошиться зубы, значит, я сплю. Я умею выбираться из снов про зубы. Пусть хоть десять выпадет, надо просто сказать себе проснуться.

И я разрешаю себе вернуться в реальность.

Но ничего не происходит.

Наконец я делаю десять глубоких вдохов. Всегда считала это чушью, но почему бы и не попробовать. Выхожу обратно к людям.

Я стою и жду, разглядывая свои ноги. Потом стену. Руки не хотят согреваться после холодной воды.

Сотрудница приграничного пункта подходит к одной из дверей во внутренние помещения и отпирает ее ключом. Из-за двери высовывается симпатичный парень моих лет и протягивает ей пустую бутылку:

– Можете налить воды? Пожалуйста!

– Могу.

– А вы не знаете, мой автобус уже уехал? – Парень бегло оглядывает зал через щель приоткрытой двери.

– Молодой человек, он сутки назад уехал.

Я перевожу в своей голове: его задержали вчера, когда он ехал на таком же рейсовом автобусе Рига – Москва и проходил границу.

– А сколько сейчас времени?

Я перевожу в своей голове: у него забрали телефон.

– Пять утра.

Пограничница берет пустую бутылку из его рук и снова запирает дверь.

Никто не смотрит на эту дверь, никто ничего не заметил. Люди ведут разговоры тех, кто получил штамп в паспорт.

Я задумываюсь, что если это сон, то все в нем слишком логично и складно. Во снах всегда есть какие-то глупые переходы из сцены в сцену, необъяснимые вещи, случайные знакомые оказываются в неожиданных декорациях.

Я все же достаю телефон из кармана и набираю сообщения Саше:

> забрали паспорт на российской границе

> и не отдают

> если что, вот номер моего менеджера

> на всякий случай

> не знаю какой

Я прикрепляю контакт с номером и стираю сообщения только у себя, чтобы их не было видно с моего телефона. Потом дописываю:

> блять чтобы я еще раз на это решилась

> больше не поеду никогда домой

Стираю у себя.

Хочу включить музыку, но почему-то не решаюсь, мне кажется, что в мой «Спотифай» можно залезть и понять, что я слушаю, сделать какие-то выводы. Не знаю какие.

Я гуглю, как определить, что ты не во сне. Проверить равномерность времени. Смотрю на часы. Мне не возвращают паспорт уже целый час. Чувствуется час как вечность, но в реальность это вполне вписывается. Проверьте, все ли органы чувств вам доступны. Зрение доступно – лампа светит в глаза; слух на месте – я слышу, как переговариваются мои попутчики; надавить ногтем на кожу больно; парфюм стоящего рядом со мной мужчины ощущается, даже чересчур. Я бы дала ему название «Ночной охотник», написала бы это золотым жирным шрифтом поверх черного флакона. Все органы чувств при мне.

В зал ожидания заходит водитель автобуса и командует всем, кто готов, выйти и занять свои места. Сам он встает на улице у дверей и прикуривает сигарету с желтым фильтром. Я хочу стрельнуть у него одну, раз, возможно, сплю, но останавливаю себя, потому что знаю, что у меня действительно отвалилась коронка и это не сон.

Все, кроме меня, уходят.

## Глава вторая

Чтобы сделать первое сальто назад, нужно обмануть тело. Мы не собираемся прыгать назад, рискуя сломать себе шею, мы вообще не собираемся прыгать, просто перетаптываемся с одной ноги на другую, подпрыгиваем чуток на месте, а прыгать и в прыжке назад пытаться перевернуться – не собираемся, не собираемся прыгать, мы не собира… И в этот момент, когда мы уже в трансе и убедили себя, что ничего глупого делать не собираемся, надо резко оттолкнуться ногами и просто сделать это сальто.

Я не покупаю билеты в Россию заранее, откладываю решение до последнего. Вроде бы можно и съездить. Вроде бы многие ездят, и ничего.

Когда я говорю начальнику, что собираюсь в отпуск в Россию, он задает мне самый европейский вопрос: «А ты уверена, что это безопасно в текущей политической обстановке? Может, пропустишь этот год, да и следующий лучше тоже. А там все успокоится, поедешь домой».

Он не зря занимает свое место, он хорошо умеет просчитывать риски. Бюджетируя проект, он всегда закладывает чуть больше времени, чем требуется, на случай непредвиденных обстоятельств. Назначая инженера на проект, он заранее думает о том, кто сможет довести дело до конца, если с этим человеком что-то произойдет. Мой отпуск в России для него фактор, который нужно учесть.

На следующий день он перезванивает мне рано утром, словно всю ночь думал о том, как меня схватят на границе, и просит не брать с собой визитки, футболки с нашим логотипом, ничего, что могло бы свидетельствовать, что я работаю в американской компании.

Я искренне благодарю его за заботу обо мне в восемь утра. После звонка я смеюсь. О том, что я работаю в американской компании, написано в моем паспорте, в визе, дающей мне право жить в Германии. Потеряешь работу – собирай вещи домой, ласково предупреждает голубая наклейка. Какие уж тут визитки? След американской корпорации в документах пугает меня меньше всего.

– Я бы даже к Латвии не приближался сейчас. Пока все не закончится. – Это говорит мне уже другой коллега, в то время как мы в командировке запиваем вином посредственную пиццу за двадцать франков на веранде швейцарского города.

– Ну куда ты едешь? Пересиди это время здесь.

Я спрашиваю, а как он проведет свой отпуск? Он рассказывает, что давно потерял вкус к путешествиям, так что просто поедет к дочке в гости, будет сидеть с внуками.

– Ну понятно, – отвечаю я. – Планируешь отпуск с семьей.

– А что, родители твои не могут к тебе приехать?

Я пожимаю плечами и забиваю рот куском пиццы с тунцом. Не люблю портить атмосферу прямыми ответами.

Однажды в Москве мне попался разговорчивый таксист. Я села на заднее сиденье, наискосок от водителя, говорят, им комфортнее, когда садишься назад, но так, чтобы тебя было видно. И он действительно стал рассматривать меня через зеркало. Спросил:

– Откуда ты?

– Из Москвы.

– А приехала откуда?

Я всегда знаю, к чему ведут эти вопросы, но упрощать не пытаюсь.

– Я родилась в Москве.

– А родители?

– Папа из Азербайджана.

– Во-о-от! Ну я же вижу. А мама?

– Мама относительно русская.

Таксист тоже оказался азербайджанцем. Назвал меня землячкой.

– Ну какая из меня землячка? Я не была никогда в Азербайджане. И отец не рассказывал мне ничего ни о нем, ни об азербайджанской культуре.

– Это плохо. А сама не пыталась спрашивать?

– Мы не общаемся. Отец лишен родительских прав и вообще человек так себе. Очень много нам бед принес.

– Грустно такое слышать. Про папу. Папы должны быть другими. Но зато с мамой ты, наверное, очень близка?

– Она умерла, когда мне было девять.

# Примечания

1

Принадлежит компании Meta, деятельность которой признана в РФ экстремистской.