# Мои весёлые дороги

Андрей Всеволодович Бурьянов

Когда-то в этих местах разгружали колбасу, венчались писатели, проходили тайные коридоры истории, текли реки и шли люди, не подозревая, что однажды всё это станет памятью.

«Мои весёлые дороги» – личная хроника времени. Перед читателем предстаёт живая ткань жизни: советская Москва, геологические экспедиции, дворы и переулки, друзья и семьи, беговые маршруты, деревни, реки и поиск Сенькиного брода как символа связи поколений.

Книга о том, как человек остаётся внутри своей жизни, даже когда годы берут своё. О том, как можно стареть без уныния, помнить без боли и идти дальше – с ясной головой и открытыми глазами.

Спокойная, умная, человечная проза для тех, кто ценит подлинность и слышит голос времени между строк.

В книге присутствует нецензурная брань.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

© Бурьянов Андрей, 2026

© Издательство «Четыре», 2026

## Дороги, которые остаются с человеком. Тёплая хроника памяти и движения во времени

Книга Андрея Бурьянова «Мои весёлые дороги» принадлежит к редкому сегодня жанру лирической мемуарной прозы, где личная история не замыкается на частном опыте, а постепенно раскрывается как судьба поколения. Это неспешное повествование о жизни, прожитой в дороге. В прямом смысле и в человеческом. Геологические экспедиции, московские переулки, деревни, реки, беговые маршруты, случайные встречи, разговоры с незнакомцами, семейные сцены, рабочие будни и длинные пешие переходы складываются в ткань времени, узнаваемую для многих и в то же время глубоко индивидуальную.

Текст строится как череда живых наблюдений и эпизодов, где быт не подавляет смысл, а, напротив, становится его проводником. Внимание к деталям здесь работает не как декоративный приём, а как способ сохранить подлинность. Запахи, жесты, неловкие ситуации, дорожные мелочи, усталость в ногах, радость от пройденных километров создают ощущение присутствия рядом с рассказчиком. Эта проза не стремится к эффектам. Она доверяет силе спокойного взгляда и честного слова. В результате рождается редкое чувство узнавания: будто читается собственная память, просто рассказанная другим человеком.

Жанрово книгу можно определить как документально-художественную прозу, мемуары с элементами путевых заметок и лирической хроники. При этом в тексте нет позы рассказчика, нет стремления понравиться или поучать. Есть внутренний ритм прожитых лет, умение видеть смешное и трогательное в самых обычных обстоятельствах, способность принимать время без ожесточения. Важная особенность книги в том, что возраст здесь подаётся не как утрата, а как расширение взгляда. Старение показано не как угасание, а как смена оптики, где становится острее чувство дороги, точнее вкус к простым радостям, внимательнее отношение к людям и местам.

Актуальность «Моих весёлых дорог» особенно заметна сегодня, когда многие живут в режиме спешки и разорванного внимания. Эта книга возвращает к медленному чтению, к умению слушать голос времени между строк. Она подходит тем, кто ценит подлинность, любит истории о реальной жизни без глянца и литературных масок, интересуется памятью поколений, дорогами страны и внутренними дорогами человека. Книга найдёт отклик у читателей старшего возраста, которым близка атмосфера прошедших десятилетий, и у молодых, ищущих живые, невыдуманные истории о том, как проживается жизнь, когда в ней много пути и мало суеты.

«Мои весёлые дороги» читаются как разговор на кухне поздним вечером, когда не хочется громких слов, но хочется тёплого присутствия. Это чтение для тех, кто устал от искусственных сюжетов и ценит человеческий голос без украшательства. Книга не обещает быстрых ответов, но даёт редкое сегодня ощущение спокойной полноты прожитого дня. И в этом её главная ценность.

Денис Ковалёв,

литературный редактор издательства «Четыре»


Я залезаю в своё прошлое, в прошлую жизнь, копаюсь там – не знаю зачем. И складываю пазлы из прошлых кусочков жизни – грустные и весёлые, – разные, но в целом хорошие. Есть о чём грустить и печалиться. Но всё в прошлом.

Всё прошло, «как с белых яблонь дым»…

## Как я работал в Моспогрузе

В декабре 1965 года я вернулся из армии. Демобилизовался.

Работы не было, специальности тоже. В институт я до службы не поступил. А Оля уже училась в МГУ на географическом дневном факультете. Значит, денег ни у меня, ни у неё на жизнь не было. Оле помогали родители, а мне – сёстры.

Немного отдохнув после армии, я в январе 1966 года устроился грузчиком на Первомайскую базу. Я не помню, где она находилась.

Бригада грузчиков – человек 7–10. Пить они начинали с утра: скидывались на пару бутылок портвейна, кто-то бежал в магазин. Была раздевалка с длинными, узкими шкафчиками. Шутили и балагурили, переодеваясь. Кто-то включал радио и, если звучала классическая музыка, говорили, смеясь и показывая на лице кривой, горбатый нос: «Во, мы только пришли, раздеваемся, а эти уже пиликают».

Меня приняли ласково: я был самый молодой, пришёл в галифе хэбэ и кирзовых сапогах – от армейской формы.

Бригадир («бугор»), невысокий, крепкий, лысеющий, с бегающими бесцветными глазками, отозвал меня в сторону:

– Ты что надел?.. Такие брюки и сапоги не пойдут. Надо чёрные широкие брюки-шаровары. Мы тебе найдём, сам не сделаешь. В наших штанах внутри карманы длинные, узкие нашиты, туда влезает батон варёной колбасы – любительской или отдельной. И куртку дадим широкую, там тоже карманы большие, а здесь (он показал на грудь), маленькие кармашки вшиты – для яиц.

Так я начал свою трудовую деятельность – грузчиком.

Большие трейлеры-рефрижераторы с варёной колбасой в деревянных ящиках разгружали по очереди: двое заходили внутрь, быстро совали в штаны с карманами по батону колбасы, потом относили это в раздевалку и клали в свой шкафчик, который запирался. Но не проверял никто и на выходе тоже. Просто потому, что брали и несли все, в том числе и охрана.

Раза два в неделю к заднему входу приезжала легковая машина из райкома партии или из отдела ВЛКСМ… или ещё из какого-либо крупного руководящего органа – профсоюза и т. п. Им открыто выносили пакеты с продуктами. Называлось это «заказы», но выдавалось бесплатно, в качестве подарка и прикрытия.

Воровали все, но масштабы, конечно, смешные по сравнению с теперешними. Самую забавную историю мне рассказала молодая женщина-экспедитор. Работу в торговле она начинала продавцом в магазине, но директор не сразу допустил её к прилавку, а отвёл в подсобку, где стояли лотки с котлетами – маленькие по 6 копеек, большие по 12. Вот от этих больших котлет директор велел юной продавщице отщипывать по чуть-чуть и лепить новые котлетки по 6 копеек. 10 котлеток – 60 копеек. 100 – 6 руб. и т. д.

Сейчас это просто смешно. Особенно когда знаешь, что у недавно арестованного губернатора Пензенской области дома нашли 500 миллионов наличными и кучу другого добра.

> Двести лет назад историк Карамзин побывал во Франции.

> Русские эмигранты спросили его: «Что, в двух словах, происходит на родине?»

> Карамзину и двух слов не понадобилось.

> – Воруют…

> С. Довлатов. Чемодан

Белорусское сало с тмином привозили в больших ящиках. Мы их разбивали, а сало большими кусками носили и укладывали в холодильник.

Сало лежало штабелями на высоте вытянутых рук. И часто ребята-грузчики, после того как быстро пропускали по стакану портвейна, на ходу им закусывали. Экспедиторы несколько раз выстраивали нас и требовали показывать прикус, надеясь найти виновного.

Приезжали на легковых машинах директора магазинов или их заместители – за деликатесами и другим дефицитом. Загружать такие машины было привилегией. Это делал бугор, беря кого-нибудь из нас – демократично чередуя. Чтобы не стоять в очереди, приехавший клал грузчикам по рублю в карман. А это, между прочим, стоимость хорошего обеда в столовой.

Рыбу красную, солёную лососину носили на руках, брюшком кверху, и по дороге тоже можно было откусить, чем и я не брезговал. Это была редкость. Я ещё не знал тогда, что скоро начнётся моя геологическая жизнь, и рыбы красной да икры я наемся на всю оставшуюся жизнь. Полукопчёную колбасу – одесскую, краковскую и другие сорта, – как и сало, привозили в ящиках. С целью увеличения веса по дороге экспедитор обильно поливал колбасу водой. Принимавший товар экспедитор требовал от нас стряхивать снег и лёд перед взвешиванием.

Но длилось это недолго – экспедиторы быстро договаривались между собой, деля этот перевес. Ребята дали мне нож, такой резак из куска стали, обмотанный на конце чёрной изоляционной лентой. Нож был острый, и им на ходу можно было отрезать, отсечь кусок мяса, когда везли на тележки тушу. Этот нож, очень удобный, я забрал потом, и он жив до сих пор, лежит в сарае на даче.

Отнеслись ко мне поначалу настороженно: я был бригаде непонятен, говорил и рассказывал мало, но главное, не пил с ними. Однако приняли лениво-добродушно, посвящая во все тонкости и обучая. Выпил я с коллегами один раз – проставился, кажется, после первой получки. Купил три бутылки портвейна, и, когда мы выпили и чуть закусили, один из них, как когда-то И. Губерману, сказал:

– А ты не так прост, Андрюха, как кажешься.

У нас была и какая-то спортивная жизнь: первенство районных торговых баз, и мы играли в футбол, где-то даже фото было, теперь уж не найти. Я там неплохо по тем временам зарабатывал – рублей 130–150 – и всё время был с колбасой, мясом, яйцами.

Когда мы поженились с Олей и она переехала ко мне на Мархлевку, это стало неплохим подспорьем в жизни: Оля в то время ещё училась и получала только стипендию.

В августе 1967 года я устроился в геохимическую экспедицию младшим техником с окладом 75 рублей и уехал в своё первое поле (в Кузбасс и Казахстан), а потом сопровождал машину на платформе, проехал из Павлодара через степной Алтай до Москвы.

В 1968 году была Камчатка и Приморье с коэффициентом 2.0 и 50% полевых, и у Оли поле – в Красноярском крае. Мы заработали хорошие деньги: слетали на юг в Гудауты, а позже, получив квартиру в Зюзино, купили мебель.

Жизнь налаживалась: мы не бедствовали и нехватки в чём-то не ощущали. Нам всегда помогали и Олины родители, и мои сёстры – Тома и Рита.

## 2-й Обыденский, 13

Продолжаю читать К. Паустовского. Сначала читал внукам: «Далёкие годы» и «Беспокойную юность». А затем уже просто сам для себя открыл «Книгу скитаний» и зачитался.

Столько оказалось близкого, созвучного моим мыслям, рассуждениям и состоянием души сегодняшним, вдали от Родины! Я любил Паустовского с юности. «Романтиков» и «Блистающие облака» читал взахлёб, потом немного поостыл. Теперь вернулся и глотаю вновь – с упоением, радостью и печалью. Понимаю и принимаю его «открытие» средней полосы России, любовь к ней.

Мне посчастливилось побывать и в знаменитой Тарусе на Оке, где жил одно время Паустовский, и побродить с Олей, будущей женой, на её родине в Мещерском крае, в местах, описанных Паустовским, – в Солотче, Туме; поездить по узкоколейке, где пыхтящий и дымящий паровоз шёл так тихо и медленно, что мы соскакивали, шагали рядом и снова вспрыгивали; поплавать на лодке по тихой реке Пре с ватным дном (туда спускали отходы ватной фабрики). Мы ночевали в деревне Гришино, которую вспоминал в «Мещерской стороне» Константин Георгиевич. В своих очерках о Мещере написал и о наших путешествиях с Олей, и о недавних своих поездках.

Но вот читаю в «Книге скитаний» (в главе «Птицелов») такую вещь интересную и понимаю, что весь сюжет и суть моих рассуждений поворачиваются в другую сторону.

Но для начала приведу полностью цитату из Паустовского:

«В Москве три Обыденских переулка. Название этих переулков вводит людей в заблуждение. Ничего обыденного в них нет, наоборот, переулки эти отличаются некоторыми приятными качествами. Они сбегают к Москве-реке и упираются в пустынную набережную. По обочинам этих переулков даже цветут одуванчики. Из Пушкина я переехал в Обыденский переулок, в подвал старого купеческого особняка. Окно, пробитое ниже уровня земли, выходило в сад, обнесённый высокой кирпичной стеной. Над стеной поблескивали тусклым золотом купол Храма Христа Спасителя и его тяжёлый крест. В то время этот храм ещё не собирались сносить».

Здесь у Паустовского несколько неточностей (про слова «обыденный») – оттого, что писал он это не как исследование московских переулков, а скорее как воспоминания о жизни своей, о встречах с замечательными и великими людьми, прозаиками и поэтами.

Мне же всё это интересно потому, что я начал работать в геологии именно во 2-м Обыденском переулке, в подвале дома № 13 (а большинство геологических организаций были разбросаны по Москве в то время и располагались в подвалах), где, возможно, жил и Паустовский. По его описаниям трудно понять, где это точно находилось, но похоже очень. Я проработал там с июля 1967-го по апрель 1982-го – пятнадцать лет без малого.

В той же «Книге скитаний» Паустовский пишет, как скрупулёзно писатель должен относиться к описаниям мест, событий, обрывкам случайных разговоров, тщательно проверяя их достоверность. К Паустовскому, жившему тогда в Пушкино, приехал Михаил Булгаков, его товарищ по киевской гимназии, писавший в это время роман «Белая гвардия», и для одной из глав романа, ему (цитирую) «нужно было обязательно посмотреть „снежные шапки“ – те маленькие сугробы снега, что за долгую зиму накапливаются на крышах, заборах и толстых ветвях деревьев».

– Натаскивает себя на впечатления, – сказал тогда Зузенко, товарищ Паустовского по Пушкино.

Долгие годы я был уверен, что переулки Обыденские названы в честь церкви Ильи Пророка, что стоит в конце 2-го Обыденского переулка – то есть обыкновенная, обыденная церковь рядом с необыкновенным и величественным Храмом Христа Спасителя. Но когда начал разбираться, понял, что всё не так. Узнал я об этом года два назад, а сейчас ещё и много интересных и необычных подробностей вытянул из интернета.

В Москве, в Чертолье на Остожье, которое прежде именовалось Скородомом, москвичи строились после пожаров, пригоняя лес по воде, что облегчало подготовку строительства. Здесь возводили, так сказать, наскоро, с целью последующего размещения собранных конструкций в других районах города, поэтому это место и получило название «Скородом». Удобно было строить на месте продажи лесного материала.

Здесь и был возведён деревянный храм во имя святого пророка Божия Илии. Строительство совершилось за один день – «обыдень», что и дало храму уточняющее название «Обыденный». Предполагаемый год возведения – 1592-й. Каменный храм построили в начале XVIII века. По имени храма три ведущих к нему переулка стали Ильинскими, а затем – Обыденскими.

В 1973 году в храме обвенчались Александр Солженицын и Наталия Светлова. Там же были крещены их дети – Ермолай и Игнат.

В конце XIX века в храме состоялся капитальный ремонт, значительную сумму на реконструкцию церкви и постройку колокольни пожертвовали братья Третьяковы.

И про дом, в подвале которого я работал.

Здание называлось «доходный дом Бройдо», построено в 1904–1910 годах архитектором Николаем Ивановичем Жериховым на средства Германа Ефимовича Бройдо. К стыду своему, работая там, по невежеству ничего не знал о доме. Теперь исправляюсь.

Построенный в стиле классицизма, он отступает от красной линии переулка, и пространство до дороги занимает маленький садик (и дальше из Википедии): «Два боковых ризалита, вместе с торцами рядом стоящих зданий образуют своеобразный парадный двор – кудонёр. То же подтверждают ионические пилястры, фриз с тематикой античной эпохи, обрамление оконных проёмов и другие элементы декора. Правда, из этой концепции выпадают абрис оконных проёмов уже упоминавшихся ризалитов, устроенные на кровле аттики с вазонами, внушительные по размерам лепные барельефы с полуобнажёнными девами в свободных одеяниях, удивительные балконы полукруглой формы и кованое ограждение территории. Всё это более свойственно уже для другого стиля – модерн.

В конечном счёте здание вобрало в себя архитектурные элементы не только озвученных стилей, но и неогреческого, что сделало его удивительным по красоте. Объёмные панно поверху оконных проёмов на втором уровне оформлены изображением крылатых львов с зажатыми в лапах факелами. Устроенный по горизонтали фриз с сюжетами по античной тематике был призван разграничить пространство второго и третьего уровня от завершающего этажа. Первый уровень дома Бройдо декорировали женскими маскаронами, более используемыми в модерне, заменив ими классицистические замковые камни в сандриках оконных проёмов.