# Если вы меня слышите. Книга 1

Елена Ивановна Михалкова

Пропавшие дети… Иногда они возвращаются. Иногда их находят – испуганных, но живых. Но некоторые исчезают бесследно.

Частные детективы Макар Илюшин и Сергей Бабкин берутся за поиск пропавшего мальчика.

Кто охотится на детей в большом городе?

Почему всё выглядит так, будто дети уходят сами?

Что случилось с Макаром Илюшиным в детстве и сделало его тем, кем он стал?

Читайте в новом детективе Елены Михалковой «Если вы меня слышите».

* * *

© Е. Михалкова, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *


## Часть первая

### Глава 1. Сыщики

Позже он не раз думал о том, что у него не возникло никаких предчувствий. Да, он в них не верил. Но иногда предчувствия просто обязаны быть.

Легкая дрожь в руках. Остановка времени – словно перед падением.

Ничего не было. Ничегошеньки. Совсем.

Он всего лишь открыл дверь сухопарому человеку в мешковатой, плохо сидящей куртке.

При виде этой куртки частный детектив Сергей Бабкин даже испытал облегчение. Их предыдущий клиент носил длинное ворсистое пальто верблюжьей шерсти, которое выглядело дороже не только машины Бабкина, но и квартиры Бабкина, не говоря уже о самом Бабкине.

Клиент оказался жмотом. Он требовал отчета по каждой копейке. К концу расследования Сергей чувствовал себя Прометеем, которому ежедневно выклевывает печень чрезвычайно прижимистый орел.

– День добрый. Макар Андреевич Илюшин здесь принимает?

Сухопарый выговаривал слова с избыточной четкостью.

И в этот момент Бабкина тоже должно было кольнуть предчувствие. Вместо этого он сказал:

– Так точно, здесь. Проходите, можете не разуваться.

– Да нет уж, зачем грязь тащить…

Под курткой – серый спортивный костюм. Щеки впалые, выбритые до синевы. Короткая щеточка желтоватых усов. Глаза запавшие. Возраст трудно определить – больше сорока, меньше пятидесяти.

Сергей проводил его в комнату, служившую двум сыщикам офисом, и Макар Илюшин поднялся из кресла:

– Ян Борисович? Рад познакомиться. Кофе, чай?

– Да, кофе, будьте добры. Без сахара.

Бабкин посмотрел на Илюшина долгим нехорошим взглядом.

– Сережа, и мне кофейку, – невинно попросил Макар.

«Да ты издеваешься!»

Илюшин, несомненно, издевался. Неделю назад он согласился приютить на два дня соседскую кошку – нежнейшее облако белого пуха. Бабкин при виде облака почуял неладное. Он потребовал запереть кошку на ночь в ванной комнате, но Макар только отмахнулся. Той же ночью облако добралось до кофемашины и перегрызло трубку капучинатора.

«Лучше бы она горло тебе перегрызла!» – в сердцах сказал Бабкин. Кофемашину он любил. В глубине души он даже допускал, что за серебристой панелью обитают крошечные лохматые существа, провозглашающие «Славься, Сергей!» всякий раз, когда он запускает программу.

Он взбил молоко венчиком и мстительно набухал Илюшину полную чашку пены.

Клиента звали Ян Борисович Боричев. Это удвоение Борисов в одном человеке почему-то настораживало. Бабкин не мог понять, зачем Макар согласился на встречу. У Боричева пропал тринадцатилетний племянник, а за поиск детей они не брались.

Что он сказал Илюшину по телефону? Как уломал его?

– Серафим вышел из дома в три часа дня, зашел в торговый центр «Атлас», шлялся там около получаса. – Боричев начал с места в карьер, словно продолжая начатую беседу. – Когда выходил, телефон выбросил в урну. Затем свернул куда-то и больше в поле зрения камер не попадал. Полиция предполагает, что он спустился в подземный переход и дальше – с пересадками на метро. Ну, или сел в чью-то машину, но это маловероятно. По пути к парковке очень трудно не попасть под камеры. Это было в понедельник. Где Серафим с тех пор находится, неизвестно. Его родители уверены, что он сбежал. Все предпосылки к побегу имелись.

– Какие, например? – спросил Макар.

– Ну, поссорился с матерью в очередной раз. Нормальный телефон у него отобрали, заменили на простенькую кнопочную звонилку. Перестали выдавать карманные. Ругали, естественно. Впрочем, за дело. Он прохиндей.

Сергей невольно хмыкнул. Боричев развернулся к нему:

– Серафим – бывший детдомовец. Моя сестра и ее муж его усыновили. В детдом он попал в восемь лет, и довольно быстро ему нашли приемную семью. Но те его вернули. Сестрицу предупреждали, что с Серафимом просто не будет, но она перла танком и никого не слушала. Чтоб вы понимали: этот парнишка – лжец, вор, попрошайка и мелкий интриган. На уши он присаживается практически профессионально. На моих глазах однажды чуть не развел на рынке матерую цыганку. А знаете, почему «чуть»? Потому что я ему не позволил. В школе бил окна, нецензурщиной исписал стены, у молодой учительницы спер дорогущий кардиган: обернул его вокруг себя два раза и запросто прошел мимо охранника. Это из детских шалостей, так сказать. Про более серьезное даже рассказывать не хочу. Обстоятельства нынешние я вам изложил. Его без малого трое суток ищут полиция и волонтеры.

– Плохо ищут? – понимающе сказал Бабкин.

– Ищут чрезвычайно добросовестно, – отчеканил Боричев.

Сергей ожидал услышать гневную отповедь о деградации полицейской системы, а потому удивился.

– И зачем же вы хотите подключить нас? – спросил Макар.

Боричев потер подбородок.

– Все они уверены, что Серафим сбежал из дома. Все! И моя сестра, и ее муж, и волонтеры, и полиция. Я со следователем разговаривал – въедливый такой мужик, цепкий, – он мне чуть ли не прямым текстом сказал: нагуляется и к холодам вернется.

– А вы хотите, чтобы он вернулся до холодов?

Боричев прямо взглянул на Илюшина. От этого взгляда даже Сергею Бабкину, который перевидал бессчетное количество клиентов, стало не по себе.

– А я вообще не думаю, что он вернется, – бесстрастно сказал Боричев. – Я думаю, его убили.

Повисло молчание.

– Кто убил? Вы? – мягко спросил Макар.

Сергею пришла в голову та же мысль. Боричев не походил на психа, но что-то с ним определенно было не так.

Тот как-то странно дернул подбородком.

– Я – нет. Я… я очень привязан к этому мальчику.

– А кто? У вас есть подозрения?

– Никаких. Представления не имею, что с ним случилось. Вот только о побеге и речи быть не может.

– Почему?

– Потому что он побежал бы ко мне, – просто сказал Боричев.

Макар Илюшин задумчиво рассматривал его, склонив голову набок. В пальцах он вертел маленькую пиалу, ярко-желтую, со взъерошенным воробьем.

– Макар, на секунду, – позвал Сергей. – Не ввязывайся, а? – попросил он, поплотнее прикрыв дверь в комнату, где остался Боричев. – Пацан ушел в бега. Вот подумай: бывший детдомовец, приемные родители держат в ежовых рукавицах, сам выкинул сотовый и исчез. Много вариантов, что ли?

Илюшин рассеянно покивал.

– «Ищут чрезвычайно добросовестно», – процитировал он и скрестил руки на груди. – Ищут полиция, Следственный комитет и два волонтерских отряда: «Лиза Алерт» и «Поиск пропавших детей». Работают они почти три дня, объявлениями обклеен каждый фонарный столб, всех одноклассников опросили, во все соцсети объявления забросили и каждое утро их обновляют. Данные с камер получили в первые даже не сутки, а часы после исчезновения. Родители спохватились быстро, уже в восемь вечера их заявление было зарегистрировано. При таком ковровом прочесывании – куда делся Чаянов Серафим Арсеньевич? Это в каком-нибудь Гороховце можно пропасть бесследно. Из магазина вышел, через мостик перебрался – и сгинул в лесах. В Москве же, если ищут всерьез, а тебя никто не обучал прятаться в городе-миллионнике и маскироваться от камер, – как, каким образом?

– Откуда такая осведомленность? – спросил Бабкин, скрывая удивление.

– А я погуглил. Чаянова разыскивают всем миром. К тому же это тебе не трехлетний ребенок на берегу озера.

– Вот именно! – Сергей начал заводиться. – Что ты мне сказки рассказываешь? Чтобы пацан в тринадцать лет не нашел, у кого перекантоваться? На камеры он не попал – подумаешь, великое дело! Сидит где-нибудь у цыган…

– Ага. Как конь! И копытом бьет.

Бабкин опешил. Почему конь? Откуда конь?

Пока он соображал, Макар уже вернулся в гостиную. Боричев поднялся ему навстречу и протянул глянцевый снимок:

– Это Серафим. Недавнее фото.

Отметив про себя, что Ян потрудился распечатать фотографии, Бабкин взглянул на портрет и подавил восклицание.

Чаянов был не просто стандартно красивым ребенком. Он выглядел как отрок с картин Зинаиды Серебряковой, на выставку которой Сергей ходил с женой. Картины ему не понравились: он нашел их открыточно-слащавыми. Но дети, очень похожие друг на друга, поразили его какой-то внутренней сосредоточенностью и ясностью.

А теперь перед ним был оживший ребенок с портрета.

Каштановые локоны. Тонкие черты. Миндалевидные карие глаза, внешними уголками поднятые к вискам. Только дети на картинах Серебряковой смотрели внимательно и серьезно, а у Серафима в глазах плясали черти. Ухмылку глумливую мальчик подавил, заметив камеру, но полностью прикинуться паинькой не успел.

– Снимал мой товарищ, – сказал Боричев. – Фотограф, без преувеличения, гениальный. Из любого вытащит суть. Для всех остальных у Серафима наготове специальное лицо. Еще в детдоме он хорошо уяснил, как ему надо сниматься и какая у него рабочая сторона.

Последние слова Боричев произнес без намека на иронию.

«Зашибись. Не пацан, а мечта педофила». Бабкин внимательно посмотрел на гостя. Сочетание «неблагополучный подросток – побег – заботливый дядя, готовый платить, чтобы отыскать ребенка» наводило на нехорошие подозрения. А какие, мил человек, у тебя были отношения с тринадцатилетним Чаяновым?

– Ян Борисович, вы сказали, Серафим в школе творил что-то еще. Что именно?

Боричев сморщился, словно укусил лимон.

– Ну вот допустим: он на физкультуре повалился на пол, лежал и мяукал, пока остальные отжимались и скакали через козла. Физрук вышел из себя. Еще бы: один паршивец срывает урок всему классу. Они же все не просто мимо бегали, а хихикали, потом тоже мяукать начали – глупость заразительна. Он вспылил и обозвал Серафима драным котом. Хотел, видимо, как-то сбить общий восторг. Ну и закончилось все тем, что… – Он вздохнул, и видно было, что рассказывать ему неприятно.

– Серафим написал ему в ботинки? – вклинился в наступившую паузу Макар.

Боричев уставился на него:

– Вы это где-то в Сети прочли? Обсуждают на форуме школы?

– Да нет. Просто это вполне логично.

– В каком смысле – логично? – Боричев поднял брови.

«Ну давай, объясни ему, в каком мире обоссать учительские ботинки выглядит логичным», – с легким злорадством подумал Сергей.

Илюшин выразительно пожал плечами – мол, а как же еще?

– После этого случая Серафима обследовали. Сестра уверена, что у него какое-то психическое расстройство. Но официального диагноза не поставили. Не знаю, имеет ли это значение…

– Все имеет значение, – возразил Макар, и Сергей понял, что дело решено: они будут искать мальчика. – Давайте сначала обсудим условия нашей работы…

* * *

С этой высоты парк был похож на ковер пятнистого мха: изумрудные, сизые и огненно-красные бугорки. Там, внизу, пылал октябрь. А напротив Сергея – руку протяни – стоял уже не ледяной осенний воздух, а целое небо. Бабкин не уставал удивляться этому превращению. Причем заметил он его не так давно. Всё пилил Илюшина за его выбор: двадцать пятый этаж, безумие же, даже от пожара не спастись, если не дай бог… А в один прекрасный день подошел к окну – и на него взглянуло небо. У Бабкина внутри как что-то перевернулось один раз, так обратно и не встало.

А вот когда это было?

Ах да! В тот самый день, когда Алисе исполнилось три месяца.

Ворчать он, конечно же, не бросил. Просто стал чаще смотреть в окно.

За спиной раздались шаги: вернулся Илюшин, проводив Боричева.

– Ну, что скажешь? – В голосе Макара звучало нескрываемое предвкушение.

Ни дать ни взять первоклассник перед горой упакованных игрушек, потирает руки, прикидывая, какие сокровища таятся под нарядной оберткой.

И Бабкин неожиданно заразился его воодушевлением. Он по-прежнему хорошо представлял, что их ждет. Пацан может быть где угодно: хоть в родном селе, хоть в привокзальном притоне. Для жмота в песочном пальто они искали его сестру-наркоманку, и после расследования у Сергея осталось ощущение, будто их с Макаром долго и тщательно валяли в грязи. Ему вдруг подумалось, что сейчас все будет иначе. В конце концов, это всего лишь мальчишка.

Позже, вспоминая, как все начиналось, он не мог простить себе именно этого щенячьего азарта.

Стоя перед окном, Сергей сунул руки в карманы, изобразил хмурую мину и обернулся:

– Скажу, что сменную трубку для капучинатора только через неделю привезут. А до тех пор кофе сам себе вари.

Илюшин схватился за сердце, словно пораженный пулей, и сполз вниз по косяку.

* * *

Как это происходит?

Мальчик возвращается домой из школы. Решение уже принято – кстати, когда? Предположим, неделю назад. В прошлый понедельник матери позвонила учительница, и после разговора с ней у мальчика отобрали смартфон, а вместо него выдали кнопочную «Нокию». «Ты его из прабабкиной могилы вытащила, что ли?!» – заорал он. Не сказать чтобы эта реплика разрядила обстановку. Мальчик заявил, что по таким телефонам динозавры друг другу звонили, потому и вымерли. И он тоже сдохнет! Как теперь музыку-то слушать? А чаты школьные? А соцсети? А фотки? Да маршрут по городу – и тот не построить!

Он даже сделал вид, что швыряет эту рухлядь в стену.

Но ему предложили не драматизировать. Раз он так хочет вернуть свой прежний телефон, пусть как следует учится и нормально ведет себя в школе. «Вменяемые люди как-то справляются с этой задачей», – сухо сказала Алина.

С подтекстом – типа, он невменяемый. «В невменозе», как в детдоме говорили.

Так что неделю он живет со старым телефоном. Бесится. В классе узнали и, естественно, ржут. Фрумичев предложил ему шмотки теперь покупать в секонд-хенде. Сволочь.

Но всю неделю он делает вид, что все в порядке. Зубоскалит вместе с остальными. В среду пытался смыться после уроков – просто пошляться, то-се, ничего такого… Программки-то слежения на его телефоне больше нету!

Но фиг там. Во-первых, забыл, что при его входе и выходе из школы Алине приходит уведомление. Во-вторых, маячок, как оказалось, все-таки есть. Елы-палы! Как в концлагере.

В понедельник он возвращается из школы. Два часа дня. На улице так себе погодка. Если бы город был человеком, у него была бы затяжная простуда. Сопли, морось и грязи по щиколотку. Еще и листья под ногами скользкие, будто в них высморкались. Тьфу.

Из дома он, как обычно, отвечает на проверочный звонок Алины. Разговаривает с ней бодро, даже дружелюбно. Да, суп съел. Да, посуду вымыл (на самом деле нет). Да, сейчас за уроки (на самом деле ха-ха два раза).

Тут, конечно, повезло. Костя должен быть в это время дома. Они с Алиной чередуются, чтобы не оставлять его одного без присмотра. Даже интересно, сколько еще его будут пасти – до свадьбы, что ли? Еще вопрос, кто тут в невменозе: он или эти типа родители, комплект номер два.

С первым комплектом, конечно, нехорошо вышло. Мог бы и потерпеть. С другой стороны, сами виноваты. Если бы они только таскали его каждую неделю на службу в храм, он бы выдержал. А вот на все остальное Серафим не подписывался.

Итак, он собирает в рюкзак: толстовку, бутылку с водой, пауэрбанк, шоколадный батончик. Сгребает всю мелочь, приготовленную для чаевых курьерам. Кроссовки, куртка с капюшоном. Шапку не берет – он же не детсадовец, чтобы в плюс пятнадцать носить шапку. Выходит из дома, проезжает остановку на метро, заходит в торговый центр. Заглядывает в отдел с дорогими спортивными брендами, вертит в руках адидасовские кроссовки. Потом на фудкорте покупает какую-то дрянь. Доев, с грохотом комкает бумажный пакет, хохочет, когда за соседними столиками вздрагивают от звука, похожего на выстрел. На эскалаторе едет вниз и быстро выходит через огромный отдел промтоваров на первом этаже. Задержавшись перед дверью лишь на две секунды – чтобы выпустить из пальцев свою «Нокию» над серебристым зевом мусорного бака. Бамц – и старенькая кнопочная рыбка ныряет к фантикам и чекам.

После этого Серафим Чаянов надевает капюшон, делает шаг в октябрьскую морось и исчезает бесследно.

* * *

Возраст: тринадцать лет. Вес: сорок два килограмма. Рост: метр пятьдесят девять. Тип лица: европейский. Глаза большие, карие, волосы каштановые с рыжиной, волнистые, нос прямой, лицо худое, заостренное, подбородок с ямочкой. Телосложение худощавое. Одет: брюки черные спортивные, кроссовки черные, толстовка серая, куртка темно-зеленая с капюшоном. Близкими описывается как живой, подвижный, с активной мимикой.

Родился и жил в городе Кольчугино. Отец неизвестен. Мать – безработная, вела асоциальный образ жизни. Была сбита автомашиной ночью при переходе автомагистрали в пяти километрах от места проживания. Передан на воспитание бабушке, Ларисе Чаяновой, жительнице промышленного агропоселка Металлист. С трех до восьми лет рос с бабушкой. Склонности к бродяжничеству не проявлял, но часто прогуливал школу.

После смерти Чаяновой, наступившей от естественных причин, был передан в учреждение для детей, оставшихся без попечения родителей. В возрасте девяти лет впервые усыновлен. Меньше чем через год усыновление было отменено. Причина, указанная в заявлении родителей: «Девиантное поведение ребенка, нанесение морального вреда другим детям в семье и отсутствие взаимопонимания».

Повторно усыновлен К. Сафроновым и А. Сафроновой два года назад. Братьев и сестер не имеет. Родственников со стороны матери не имеет. Родственники со стороны отца неизвестны.

Особые приметы: вертикальный шрам длиной три сантиметра на левом боку – предположительно, ножевое ранение. Шрам на затылке от удара металлическим прутом. Шрам на правом предплечье в виде красного пятна диаметром четыре сантиметра – предположительно, ожог, полученный в возрасте от трех до пяти лет. Четыре длинных вертикальных шрама длиной от шести до десяти сантиметров в области лопаток – происхождение неизвестно.

* * *

В любом другом случае частные детективы начали бы с родителей. Но шел уже третий день поисков. Им предстояло сначала оценить работу, проделанную до них, чтобы понять, куда двигаться дальше.

Сергей, в прошлом оперативник, говорил, что его место службы бывшим не бывает. Если ты однажды попал в клан, в определенном смысле остаешься навсегда с его печатью на челе. Он недоумевал, зачем якудза татуировки. Принадлежность к своим Бабкин опознавал безошибочно – по взгляду и манере держаться.

Следователя, которого назначили на дело Чаянова, звали Егор Давыдов. Сергею потребовалось три телефонных разговора и десять минут ожидания, прежде чем последний собеседник перезвонил и продиктовал номер Давыдова.

– Я с ним связался, предупредил, что ты проявишься. Егор Иваныч так-то нормальный мужик. Резкий, может, самую малость. Но добросовестный. Прям как ты!

Хохотнув и потребовав на прощание с Бабкина пиво, собеседник распрощался. Сергей занес напоминание в записную книжку, которую всегда носил с собой. Проставиться он собирался сразу по окончании расследования. Простое дело – поблагодарить человека за услугу. Но Сергей давным-давно убедился, что даже на небольшую благодарность способны немногие.

– Есть выход на Давыдова, – отрапортовал он, войдя в кухню.

– Выход-шмыход, – раздраженно сказал Илюшин. Пытаясь взбить пенку для кофе, он облился молоком. – Взяли бы номер у Боричева, как я сразу и предлагал.

– Ага. Чтобы нас послали еще на дальних подступах? Ты как будто со следаками никогда дела не имел.

– Ладно, звони Давыдову, договаривайся о встрече.

– А время?

– Чем скорее, тем лучше.

Все сразу пошло наперекосяк. Давыдов цедил слова и разговаривал так, словно Бабкин звонил ему не в первый, а в сто первый раз. К концу разговора Сергей заподозрил, что бывший коллега подложил ему свинью и отрекомендовал его как ленивую скотину, желающую въехать в рай на мозолистой спине следователя.

Этими сомнениями он поделился с Макаром.

– Давыдов согласился встретиться, но не в кафе и не в самом комитете.

– А где же?

– Сказал, на пять минут к нам выйдет. Встреча слева у входа, ровно через час. Если опоздаем, ждать не будет.

– Это на «Бауманской»?

– Ага.

Макар посмотрел в окно.

– Хорошо хоть дождь закончился. Поехали на метро, иначе опоздаем. Похоже, со следователем в этот раз не повезло… Свитер свой не забудь.

* * *

«Хуже некуда, – думал Сергей. – Не договориться нормально со следаком! Что нам вообще тогда ловить в этом деле?»

Он машинально пригнулся перед спуском в подземный переход.

Вот за это Бабкин и не любил метро. За низкий вход, о который рослому человеку лоб разбить как нечего делать. За толпу. За болванов, которых хлебом не корми, дай застыть на проходе, точно коза над пропастью. За толкотню и запахи. «Что за народ такой, – мрачно думал он. – Мужики не моются. А бабы, похоже, моются духами. Смердят так, что умри все живое. Хотя это они, наверное, делают, чтобы отбить вонь окрестных мужиков».

В метро он острее, чем где бы то ни было, чувствовал себя вытесняемым средой.

То ли дело Илюшин. «Порхает, как бабочка в райском саду!» В действительности Макар не порхал, а скользил со странной неуловимостью для взгляда: вот он в десяти метрах впереди, а вот опять слева, движется бок о бок с Сергеем. Казалось, он незримо взаимодействует с толпой и изменяет ее внутреннюю структуру. Каким образом? Бабкин понятия не имел. К чему ему были объяснения? Он вставал в фарватер за Макаром и наблюдал все своими глазами. Где сам он ломился, как медведь сквозь бурелом, под писк и вопли прищемленных зверьков, Илюшин бескровно протыкал, подобно игле, рыхлую ткань любой толпы.

– Я понял, – сказал Сергей, догнав Макара уже на платформе. – Тебя воспитывал косяк форели.

– Недавно ты утверждал, что я вылупился из яйца.

– Верно. Но потом тебя выбросили в воду. Ладно, давай пока выработаем тактику разговора с Давы-довым.

Однако выработать они ничего не успели. Поезд, набитый пассажирами, долго стоял на платформе, а затем дежурный объявил, что состав дальше не пойдет.

– Что-то случилось на линии, – сказал Макар. – Это может быть надолго.

Вокруг беспокоились, переговаривались и смотрели на часы.

– Придется на машине, – решил Бабкин, скрывая радость, и резво двинулся к выходу из метро.

* * *

Егор Давыдов оказался невыразительным человеком средних лет, с длинными залысинами и недовольно поджатыми губами. Куцый плащ смотрелся на нем нелепо, с претензией на французский шик. Подобных маленьких жучил Сергей недолюбливал.

– Мне интерес ваш не совсем понятен, – начал Давыдов, когда детективы представились. – Чего вы от меня ждете? Ведутся следственные действия. Разглашать подробности всем любопытствующим я не имею права. Дальше-то что?

Сергей, которого назвали любопытствующим, не дрогнул ни единой жилкой. Главное было – перестроиться, понять, что перед тобой не свой в доску брат-сыскарь на неплохой должности, а чужеродный хмырь, и ждать от него ничего хорошего не приходится. Как только он это осознал, все остальное стало легко. Он сделал едва уловимое движение, незаметно выдвигая Макара на первый план.

У них давно была выработана собственная система сигналов. По умолчанию беседу со следователями обычно вел Сергей – как человек с невидимой, но вполне ясно читаемой печатью клана. Однако с Давыдовым все это оказалось бесполезным.

– Просто чтобы исключить недопонимание, Егор Иванович, – вступил Макар. – Нас нанял Ян Боричев. По его словам, у него были теплые отношения с мальчиком. Боричев уверяет, что нашел к нему подход. Поэтому в побег Серафима он не верит. Наша основная задача – отработать его версию, ни в чем не мешая вам. Мы специализируемся на поиске пропавших людей, но практически никогда не соглашаемся разыскивать детей.

– Это почему же? – осведомился Давыдов.

– Потому что вы справляетесь с этим лучше нас. Нет смысла. Мы не вытягиваем деньги из клиентов. Мы выполняем свою задачу: ищем их близких.

В этом месте Давыдов мог бы добавить: «И зарабатываете на этом». Что сразу показало бы направление для дальнейших действий. Но Давыдов молчал.

Налетел порыв ветра, однако Илюшин не поднял воротник пальто. Он стоял перед следователем, на ступеньку ниже, чтобы быть одного с ним роста, и едва заметно ежился. «Ай молодец», – восхитился Сергей. На промозглом ветру, без шапки, с этими своими взъерошенными волосами и чистосердечным взглядом Илюшин был похож на студента. Такого, к которому по необъяснимой причине благосклонны преподаватели, а однокурсники относятся любовно-снисходительно, прощая ему легкость в учебе за обаяние и веселый нрав.

«А потом выясняется, что именно он среди них – единственный гений».

В том, что говорил Илюшин, не было ни слова лжи. К розыску детей следственные органы всегда относились серьезно. Семьдесят процентов всех исчезнувших людей приходится на города. А город – это камеры наблюдения. Это вышки сотовой связи, при помощи которых можно определить местоположение с точностью до нескольких метров. У частных лиц нет доступа к этим данным. Сергей с Илюшиным всегда действовали в обход правил, а если называть вещи своими именами, – нарушая их. Они попросту покупали нужную информацию. Законопослушный Бабкин в этом случае шел на сделку с совестью, потому что найти пропавшего человека было важнее, чем соблюсти букву закона.

Долгое время даже следователи до решения суда не имели возможности получить информацию о последних звонках с телефона пропавшего и о том, где его запеленговали. Норма права катастрофически отставала от реальности. На получение разрешения уходили не часы, а сутки. Могла пройти неделя – бесценное время, выкинутое на проволочки. Бабкин считал эту норму прямым вредительством.

Все поменял закон об упрощении поиска пропавших детей. Сотовые операторы по-прежнему не выдавали информацию никому, кроме полиции. Об этот запрет бессильно бились волонтеры и родственники пропавших. А вот следователи получили карт-бланш. Доступ к системе городских камер у них уже был. Теперь к нему добавился быстрый доступ к геолокации.

– Ну ищете – и ради бога. Я здесь при чем? То эти вон лезут под руку… А теперь еще вы.

Бабкин понял, что речь о волонтерах. Давыдов уравнял сыщиков с теми, кто мешает работать. Это было неприятно, и Сергей, хмуро разглядывая гонористого следователя, вспомнил фразу из времен своей службы: «Каждый штопаный гондон мнит себя дирижаблем».

– Мы не станем мешать, – заверил Макар. – Со своей стороны обещаем, что будем делиться информацией.

Давыдов обидно засмеялся.

– Ты совсем уж за идиота меня не держи. Вам деньги платят за результат, а не за процесс.

– За процесс тоже, – спокойно возразил Макар. – Но дело не в этом. У нас почти нет шансов найти мальчика. Нас всего двое. Даже с привлечением дополнительных людей – максимум четверо. Все, что мы можем, – это помочь следствию. Зато у нас есть свои преимущества. Мы не связаны жесткими регламентами. Мы намного мобильнее, чем вы.

Давыдов ухмыльнулся:

– А клиенту ты, конечно, так и сказал: мол, ничего не гарантирую, перспектив не вижу.

Вместо ответа Илюшин молча достал из кармана телефон и открыл приложение. Нажал кнопку воспроизведения – и из динамиков послышался его голос:

«– Ян Борисович, под запись: я второй раз повторяю, что оцениваю наши шансы отыскать Серафима как невысокие. Фактически все, что мы можем, – выступить кем-то вроде подручных для официального следствия. Вашего племянника, скорее всего, найдут именно они. Если вы с этим согласны…

– Согласен. – Хриплый голос Боричева. – Отдаю должное вашему упорству и попыткам меня переубедить. Но я хочу, чтобы было сделано все возможное, вы понимаете меня? Это ребенок. Он пропал. И он не сбежал, я это знаю…

– Хорошо. Тогда давайте обсудим, в какой форме мы будем предоставлять вам отчеты о расследовании…»

Макар остановил запись.

– Это ты, допустим, мог и для меня наболтать, – сказал Давыдов, внимательно глядя на него.

– Мог бы. Но это реальный разговор и реальная договоренность с клиентом. Собственно, легко проверить.

– Ну а от меня-то ты чего ждешь? Чтоб я тебя похвалил?

– Какие версии не получили подтверждения? – Илюшин не замечал саркастичного тона следователя. – Что вы уже отработали, куда нам соваться бесполезно?

Давыдов оскалил желтоватые зубы.

– Неслабые у тебя запросы, Макар Андреевич.

Бабкин мысленно вскинулся. «А вот Андреевича, мил друг, ты откуда взял? Никаких отчеств названо не было. Значит, ты не только пробил Илюшина, но и запомнил, что тот предпочитает обращение по имени-отчеству».

Он взглянул на жучилу другими глазами. Пасмурный октябрьский день слегка прояснился.

– Ладно, – сдался Давыдов. – Что проверили: учет задержанных, арестованных, морги, граждан по маршруту опросили, проверили наши камеры плюс регистраторы подняли. Больницами волонтеры занимались и продолжают. У них группа немаленькая, шерстят каждый день. Значит, маршруты его обычные – школа, футбольная секция дважды в неделю – отработали. Тренер. Учителя. Был конфликт с физруком. Пустышка. Отработали версию, что у Чаянова имелся второй телефон или кто-то пас его. Тоже пустышка. Одноклассников проверяем, тут еще поле непаханое.

Бабкин уставился на Давыдова с откровенным недоверием. В переводе на человеческий язык эта краткая сводка означала, что за три неполных дня его люди провернули гигантский объем работы. Опросили всех свидетелей по маршруту? То есть каждого, кто вышел из торгового центра одновременно с Серафимом, определили по камерам, установили личность, связались с ними и побеседовали. То же относилось и к регистраторам. На камеры попали номера автомобилей, проезжавших мимо. Отыскать водителей, уговорить показать записи с их регистраторов… Сергей даже не представлял, с какой стороны он сам подступился бы к этакой махине, а Давыдов утверждал, что эта линия уже закрыта.

– Почему тренера и физрука отсеяли? – спросил Бабкин, впервые включаясь в разговор.

– Первый был на сборах, сто человек свидетелей. Второй вел уроки и до шести вечера документы заполнял. Из школы не выходил.

Интерес к физруку означал, что историю с ботинками Давыдов, во-первых, знал, во-вторых, воспринял всерьез.

– Версия такая: Чаянов к побегу готовился давно, – неторопливо сказал следователь. – У него за последние две недели никакого увеличения активности в переписках или созвонах. Все ровненько. Значит, договорился сильно заранее. Либо в школе, либо на тренировке. Родители его в ежовых рукавицах держали, контролировали все перемещения. Другой возможности попросить у кого-то укрытия у него, в общем-то, не было.

Бабкин подавил острое желание почесать между лопаток. С утра он надел под куртку новый свитер, подарок жены. Свитер напоминал собачью будку и по цвету, и по объему, и по особой, не свойственной заурядной одежде твердости. Казалось, в него без труда можно забить гвоздь. Предусмотрительности Бабкину хватило, чтобы напялить вниз футболку, но за тот час, что они пробыли на улице, свитер перемолол слабенький хлопок и вцепился в кожу. Он кусался как хорошая сторожевая собака. Сергей представил, как на глазах Давыдова кинется к ближайшему столбу и начнет сладострастно почесываться. Трутся об ось медведи, вертится Земля. А почему они трутся? Потому что медведиц своих слишком любят, чтобы твердо сказать: «Дорогая, носи сама».

– Либо же это, наоборот, спонтанный марш-бросок, – рассуждал Макар. – Чисто наудачу. Тогда мальчик может быть где угодно.

Давыдов неприязненно смотрел на него, что-то взвешивая, и наконец сказал:

– Я тебе пришлю расположение камер перед торговым центром. Ты съезди, своими глазами посмотри, прикинь: мог человек наудачу там пройти или нет? Чаянов знал, что делал. Он в этом центре был завсегдатаем. Прошелся раз десять – и запомнил, где нужно прятаться от камер.

* * *

– Ерунда, по-моему, – сказал Макар. – Откуда мальчишке знать, какой участок попадает в поле зрения камеры, а какой нет?

– Уже то хорошо, что Давыдов обещал хоть что-то прислать.

Они расположились в ближайшей кофейне. Бабкин немедленно стянул свитер и принялся ожесточенно чесаться.

– Пальцами блох лови, пальцами! – посоветовал Илюшин. – Слушай, ты весь в пятнах. Чисто леопёрд.

– Не вздумай Маше сказать. Она несусветные деньги отвалила за эту дрянь. С каким-нибудь умягчителем его постирать, что ли…

– Не стирай. Это власяница тебе для покаяния.

– С тобой может работать только святой, – парировал Бабкин. – Надо мной давно уже должен нимб мигать, как маячок у скорой помощи.

– О, Давыдов прислал схему расположения камер с зонами действия. – Макар протянул ему телефон. – Прямо скажем, я ожидал от него большего участия.

– Давыдов считает, что он в лепешку расшибается, и если левый дядя нанял сыщиков, то это его, дяди, частное дело. Тебе не показалось, что он намекал на вознаграждение?

Макар покачал головой:

– Мне даже показалось, что если б мы предложили ему денег, он бы нас послал.

– Ага, вот и мне.

Сергей увеличил схему и принялся рассматривать. Как и говорил Боричев, у Серафима было два маршрута для побега. Первый – сразу после выхода повернуть налево, дойти до подземного перехода, оттуда спуститься в метро.

– В переходе камера нерабочая, как водится, – сказал Бабкин, – но на станции его должны были засечь.

– Должны были, но к вагону шла группа подростков, восемь человек, из них пятеро в капюшонах. И среди них затесались двое высоких взрослых.

– А-а, точно-точно. Черт, вот же неудачное совпадение.

– Как обычно, – отозвался Макар.

Сергей кивнул. Все, что может пойти не так, пойдет не так. За высокими фигурами мельтешат две помельче. Наш это парень или нет? Вот он заходит в вагон, сразу ныряет к дверям напротив, становится лицом к окну. Люди входят и выходят, он дожидается, когда толпа вынесет его, и снова на нем капюшон, закрывающий лицо, – случайно ли? Подземный перекресток, две новые ветки, его потеряли именно здесь. И не факт, что это Серафим в толпе мальчишек, а не пацан похожего телосложения в похожей одежде.

– Я бы капюшоны и оверсайз этот поганый запретил законодательно, – сказал Сергей. – Никого ж не вычислишь из-за них. Это вообще могла быть девчонка.

– Ты, главное, жене не забудь рассказать про свою инициативу, – ехидно посоветовал Макар.

Сергей притих. Маша, когда-то любившая платья и джинсы с футболками, после беременности не вылезала из спортивных костюмов и необъятных комбинезонов, придававших ей сходство с ростовыми куклами, раздающими листовки перед магазинами. Бабкин иногда подумывал сжечь эту дрянь, точно лягушачью шкурку, но опасался, что лягушка изобьет его корягой.

А если не метро?

Тогда сразу за выходом мальчик сворачивает направо. Здесь-то он и должен попасть на камеры. Однако, если верить схеме Давыдова, возле стены остается запас полметра шириной, который камеры не захватывают.

– Вот это место надо самим проверить. – Он обвел полосу-невидимку, и Макар согласно кивнул.

Перепроверять нужно все. Особенно то, что подается как факт. Когда-то они смогли найти пропавшего человека только потому, что не поверили официальному документу, в котором был заявлен двенадцатиминутный промежуток между электричками. В реальности оказалось, не двенадцать, а двенадцать сорок три. Сорок три секунды стали ключом к делу.

Сергей даже не спрашивал, как стала возможна слепая полоса вдоль стены. Одно время он работал в службе безопасности частного банка. После этого у него не осталось никаких вопросов, почему все устроено так, а не иначе.

Итак, направо. Двести метров вдоль торгового центра. Здесь останавливаются автомобили, подбирающие покупателей, и сразу отъезжают: стоянка запрещена. Мог ли Серафим нырнуть в салон незамеченным? Нет, все машины на этом отрезке проверили. Предположим, он движется дальше и оказывается на лысом пятачке. По правую руку у него шлагбаум и парковка для сотрудников, по левую – дорога, проход к которой третий месяц перегорожен ремонтными работами. А перед ним – перекресток с круговым движением.

Бабкин открыл карту на своем телефоне. Этот пятачок, плешь эта на задворках торгового центра ему очень не понравилась.

Он поднял взгляд на Макара и обнаружил, что Илюшин тоже смотрит на его смартфон.

– Камер нет. – Бабкин постучал пальцем по экрану. – Над перекрестком тоже ни одной, если верить схеме. В этой точке пацан как раз мог сесть незамеченным в любую машину, если она свернула из проезда. Вот главная дорога… – Он повел карандашом над длинным двухполосным проездом. – На светофоре под стрелку, мимо ремонтников – и через минуту ты за «Атласом». Давыдов ни словом не обмолвился, что они проверяли тачки на этом светофоре.

– Дай-ка я его наберу, – решил Макар.

Сергей не думал, что следователь вообще ответит на звонок. Но Давыдов трубку взял. Довольно сварливо он сообщил Илюшину, что машины, которые могли свернуть из проезда, они не проверяли. Во-первых, у него не двадцать человек в подчинении. Во-вторых, это подразумевало бы сговор Серафима с водителем.

– Единственный взрослый в его окружении, который на это пошел бы, – ваш клиент. Его счастье, что он был на работе в этот день, – заключил Давыдов и повесил трубку.

– Так, а если пешком? – Бабкин увеличил карту, прикидывая маршруты мальчика.

Красные точки – камеры. Окружности пунктиром вокруг них – сектор обзора.

Задача: проведи человечка так, чтобы он не попал ни в один из секторов.

Парковку слева они исключили сразу. Там не нашлось и квадратного метра, который не попадал бы в пересечение пунктирных окружностей. Бабкин цеплялся за версию, что Серафим пробрался через раскопанный и огороженный участок. Но и ее пришлось отбросить. Ремонтники трудились под круглосуточным видеонаблюдением.

Пройдя напрямик через перекресток с круговым движением, Серафим уперся бы в бетонный забор. За ним находился медицинский центр, рекламой которого была завешана вся Москва. Бабкин пометил себе: поговорить с охранниками. Но он не верил, что Серафим за каким-то чертом среди бела дня полез через высоченную ограду.

– Понятно, почему Давыдов отрабатывает версию с метро, – сказал Макар. – Она предполагает, что Серафим действовал в одиночку. Прибился к какой-то компании, на камеру не попал, потому что двигался следом за высоким человеком, затем куда-то свернул. А вот если он сел в машину…

– Сговор с водителем… – кивнул Бабкин. – Это меняет картину.

– Причем с водителем, который либо знал о камерах абсолютно все, либо настолько глуп, что вообще не брал их в расчет. Нельзя недооценивать великую силу скудоумия.

– Ну что, поедем туда, оглядимся?

Илюшин расплатился за кофе и встал.

– Сначала поговорим с волонтерами.

– Раньше, чем с родителями? – удивился Сергей.

– Нам нужно догонять, и быстро. Придется воспользоваться чужими наработками. – Макар посмотрел на Бабкина и вдруг широко ухмыльнулся.

Сергей насторожился:

– Чего? Лицо тоже в пятнах, что ли?

– Не в этом дело. Наконец-то скажу фразу, которую хотел произнести лет пять.

– Это какую?

Илюшин набрал номер Боричева и, дожидаясь ответа, сунул наушник в ухо.

– Ян Борисович? Нам пора побеседовать с волонтерами. – Он сделал паузу, подмигнул напарнику и значительно добавил: – Представьте меня, пожалуйста, вашей команде.

* * *

Сергей Бабкин ожидал, что они поедут в офис – как водится, в центре Москвы и обязательно с неприметным названием, где будет слово «фонд» или «сообщество». Будут бледно-серые стены, копировальные аппараты, искусственные фикусы, а также любимый проект дьявола, для воплощения которого не понадобилось ничего, кроме перегородок: опенспейс.

Ничего подобного не произошло.

– Нас ждут в антикафе, – сообщил Илюшин. – Ехать недалеко, Боричев нас встретит и познакомит.

– Антикафе? – Сергей встревожился. – А нормально пообедать – не судьба?

– О небеса, какие испытания: я был лишен горячего питания, – насмешливо сказал Макар. – Не набивать твое нутро мы едем, мой ненасытный друг, а встречаться с волонтерами.

– Обычная кофейня их чем не устраивает?

– Видимо, ничем. Антикафе – это их временный штаб, они там работают.

Бледно-серые стены, фикусы и копировальные аппараты рухнули в небытие, а с ними и посрамленный дьявол.

Об антикафе Сергей слышал, но ни разу в них не бывал. Он еще помнил времена, когда их называли тайм-клубами. Англоязычное название не прижилось, а в популярности названия «антикафе» он смутно прозревал отсылку к коллективному бессознательному, взращенному на песне антиподов с пластинки «Алиса в Стране Чудес». Мы антиподы, мы здесь живем. У нас тут анти-анти-антиординаты.

– В антикафе стопудово будет антисанитария, – предсказал Бабкин, выруливая с парковки.

Его обсигналил и окатил грязью гонщик на приземистом рыдване. «Зачем только вчера на мойку машину загонял…»

– И антисемиты? – с надеждой спросил Макар.

– И антисемиты, – великодушно согласился Бабкин. – Не понимаю я популярности этих заведений. Там же только кофеек и печенье? Это просто место, где можно бессмысленно торчать несколько часов, лишь бы не дома? Почему тогда на природе не посидеть? В парке на скамейке, не знаю, или там у пруда…

На светофоре его попыталась подрезать машина. Не пуская наглеца, Сергей проехал чуть вперед и с удивлением узнал давешнего гонщика.

– Макар, как им это удается? – Он ткнул пальцем в сторону джигита, опасно прижавшегося к правому борту его джипа. – Он же нас минуту назад обогнал.

Джигит тем временем выскочил из своего рыдвана с проворством человека, у которого что-то украли, и обратился к Бабкину с речью и жестикуляцией.

– О! Юноша бледный со взором горящим, – оживился Макар, оторвав взгляд от смартфона.

Водитель рыдвана жестами манил к себе Бабкина, а также разводил руками, как бы недоумевая, отчего они еще не встретились, почему злая судьба против них. При этом он ни разу не перешел воображаемой линии, словно между ними стояла невидимая стена. В конце концов до них донеслись ругательства.

– Кто обзывается, тот в морге разлагается, – нравоучительно сказал джигиту Сергей, приопустив стекло.

За рулем он превращался в совершенного флегматика, и даже нервы его, расшатанные грудной дочерью за последние шесть месяцев и Илюшиным за последние десять лет, как-то разом дубели и крепчали. В крайнем случае он выходил из машины. Едва нога Бабкина касалась земли, большую часть скандалистов осенял крылом ангел мира. Тех, кто благодати был лишен, Сергей усмирял одним добрым словом, даже без пистолета. Пистолет лежал в бардачке.

Загорелся зеленый, и они неторопливо тронулись с места.

– О чем бишь я? А, антикафе. Ну зимой еще туда-сюда. А летом? Нет, не понимаю.

– Сережа, мы живем в России, – напомнил Макар. – Здесь на свежем воздухе можно сидеть три недели в году. В остальное время тебя кусают слепни, кроты, бухие вэдэвэшники и пристает всякая пьянь. А ты приличный молодой человек, тебе даже не особенно нужен секс, ты просто хочешь потратить мамины деньги на кофе и булочку. Куда тебе податься?

– Была у меня на втором курсе одна булочка… – начал Бабкин.

Илюшин обозвал его троглодитом и сказал, что они почти приехали, вон Боричев торчит у входа, как три тополя на Плющихе.

Антикафе представляло собой анфиладу из пяти комнат. Две были заняты большими компаниями, игравшими в настольные игры. Сергей не заметил между этими ребятами и студентами своей юности существенных отличий, но вообразить, что его ровесники так же проводили бы свой досуг, он не мог.

В самой дальней комнате у окна перед ноутбуками сидели двое.

В первый момент Сергей решил, что они ошиблись комнатой. Но Боричев уже шел к этим двоим, представлял сыщиков, взволнованно расспрашивал о сегодняшних результатах и предлагал привезти что-нибудь необходимое.

– Спасибо, Ян, у нас все есть, – звонко сказала девочка.

Она была именно девочка. Лет семнадцати на вид. Неровно стриженное каре: половина волос синяя, половина – болотно-зеленая, губы в черной помаде и колечко под носом.

Она с любопытством поглядела на Бабкина, округлив глаза, но маленькую замызганную лапку, всю в детских пластиковых перстеньках и цыпках, протянула бесстрашно:

– Я – Лизавета. Но это по жизни. А в качестве инфорга – Тося. Это наш Антон, он же Качай, только он вам руку пожимать не будет, у него обостренные границы телесности, вы уж извините.

– Извиняться за меня не надо, – сказал Антон, он же Качай, – я и сам в состоянии это сделать, если понадобится. Поддерживать анахронический ритуал не считаю правильным и оправдываться в этом не стану.

Бабкин пристально посмотрел на юношу с обостренными границами телесности. Довольно крупный юный пончик с сальными волосами. Рыхлый свитер грубой вязки – кажется, такие называют рыбацкими. На рыбалке Сергей мог представить пончика только в качестве наживки для акулы.

Макар уже тащил кресло, устраивался поудобнее, гнал Бабкина за кофе и раскладывал перед собой какие-то заметки. Боричев пристроился в углу.

– Что значит «в качестве инфорга»? – спросил Сергей, поставив перед Макаром стаканчик.

Себе он кофе брать не стал. Уже было понятно, что приехали они напрасно, ничего толкового эти дети не предложат. Надо было дожимать Давыдова, следователь и половины не сказал из того, что им требовалось узнать; хоть стриптиз перед ним изобразить, только убедить его, что от них может быть польза. «Давненько мне не приходилось никому ничего доказывать», – подумал Сергей и спохватился, что Макар вовсю чирикает с Тосей.

– У всех инфоргов прозвища, так гораздо удобнее, – тараторила Тося. – Антонов может быть много, а Качай только один, правда?

– Инфорги – потому что вы ищете информацию о Серафиме?

– Ну да. И вообще. Нет, погодите, вы меня сбили… – Она смешно наморщила лоб. – Фактически мы координаторы. Например, падает заявка. Пропал человек. Знаете, сколько людей пропадает каждый день? У нас в прошлом году сорок пять тысяч заявок было. Сорок пять! Очень много тех, кого мы называем дезориентированными…

– Стариков то есть, – сказал Антон, не отрывая глаз от монитора.

– Стариков, да. – Тосю как будто смущало это слово. – Они выходят из дома и забывают, куда надо вернуться. А чаще всего, конечно, пропадают мужчины от двадцати пяти до сорока.

– Серьезно? – подал голос Боричев. – Интересно почему…

– Потому что мужчины этой возрастной категории меньше всего беспокоятся о своей безопасности, – отчеканил Антон, не дав девушке ответить.

«Ну ты-то, сокол, не таков, – подумал Бабкин. – Ты очень внимательно относишься к своей безопасности».

– Ну вот, к нам попадает заявка, – заторопилась Тося, уловив витающую в воздухе напряженность, – люди звонят, говорят, что у них родственник пропал, и дальше мы решаем, активный будет поиск или чисто информационный. Если активный, значит, наши волонтеры куда-то поедут – в лес, например, искать, и тогда нужно организовывать выезд, проживание, питание – в общем, все-все-все. В сентябре у нас больше всего активных заявок. Очень много!

– Грибники? – догадался Сергей.

– Да! Это бич какой-то, люди массово теряются, и молодые, и пожилые, всякие…

– А потом, когда потеряются, грибов своих нажрутся – и прилягут возле корзинки, – зловеще сказал Антон. – Многие так и не поднимутся больше. Вы это учтите.

Бабкин хотел сказать, что учтет непременно, но Тося снова вмешалась:

– А я так в волонтерский отряд попала, между прочим. У меня бабушка потерялась. Моя родная бабушка Люся! – Она всплеснула руками с детским удивлением. – Я когда увидела, сколько народу приехало ее искать, глазам не поверила! Я вместе со всеми ходила по лесу. Мы ее нашли довольно быстро. А потом записалась в отряд. Раз мне кто-то помогал бабусю искать, то и я должна помочь, так ведь? Хотя бы кому-то одному. А осталась на два года уже, даже два с половиной.

Она взглянула почему-то на Бабкина и неуверенно улыбнулась.

И вдруг он ясно разглядел в замарашке с кольцом, от которого его передергивало, лучистое создание, простое и теплое. Сразу перестали иметь значение и глупая ее прическа, и проколотый нос, и даже возраст. Причина заключалась не в ее словах, вполне наивных: Сергей не раз видел, как из таких вот романтически настроенных юных существ вылуплялись истерички с неутолимой жаждой внимания. Но он понимал, что она из другого теста.

Он улыбнулся ей в ответ и молча кивнул.

– Инфорги отвечают за поиск информации и всю аналитику, – сказала Тося, явно приободрившись. – Вот Серафим, да? Сначала мы опрашиваем родителей. Это долго. Но узнать надо сразу по максимуму, чтобы потом не дергать людей. Они же вскидываются на каждый звонок, вы понимаете? Значит, мы записываем все: рост, длину волос, во что был одет, контакты друзей, любимые места, режим дня, даже что слушал чаще всего… Бывает ведь, что подростки бегут на концерт любимого исполнителя в другой город. Все это попадает в чат с координаторами, и начинается мозговой штурм. Главное – получить от полиции и родителей разрешение на сетевую активность.

– Что это значит? – насторожился Бабкин. Словосочетание «сетевая активность» ему интуитивно не понравилось.

– Мы верстаем ориентировку, забрасываем в интернет и стараемся распространить информацию как можно шире. У нас разработаны специальные алгоритмы: в какое время, где, как отвечать пользователям и тому подобное. Троллей баним. Адекватные реплики комментируем. Изучаем все открытые чаты, где сидят друзья ребенка, просеиваем информацию каждый час заново. Это и есть инфопоиск. К нему присоединяется физический поиск на местности. По делу Серафима сегодня с девяти утра работают четыре «лисы»… – Тося увидела выражение лица Бабкина и рассмеялась: – «Лисы» – это группы, отряды. В каждой по четыре-шесть человек. Округа делятся на квадраты, каждая лиса берет на себя какой-то квадрат. Все торговые центры неподалеку, все точки, которые любил Серафим, например, стадион «Лужники», ему там очень нравилось… Нравится, – исправилась Тося и покраснела. – В каждой «лисе» есть старший, он постоянно с нами на связи. Все, что они узнают, мы включаем в дневной отчет и смотрим, что нового появилось.

– И что нового за три дня по Серафиму? – спросил Илюшин.

– Слишком много, – коротко сказала Тося. – Постоянно звонят, мы принимаем по двадцать-тридцать звонков в день… Люди пишут, сообщают, где видели мальчика. Это сейчас затишье, даже удивительно.

Сергей бросил взгляд на Боричева, но тот не шелохнулся, будто не слышал.

– Двадцать-тридцать звонков? – переспросил он.

– В первый день было больше ста, – грустно сказала Тося. – Очень разные люди звонят. И сумасшедшие, и просто те, которым не хватает внимания. Разные, – повторила она. – Ни одна из наводок не подтвердилась.

– Это просто сель, грязевой поток, – подал голос Антон, не глядя на сыщиков.

– Так всегда бывает, когда разгоняется ориентировка. Это может случиться по самым разным причинам… Честное слово, иногда понять не можешь, отчего один пропавший заходит людям и его все пиарят, а другой – нет.

– Серафим, надо думать, зашел, – сказал Макар.

Тося кивнула.

– Можно взглянуть на ориентировку?

Девушка вытащила из большой грязноватой сумки, валявшейся у нее под ногами, распечатанный лист с фотографией.

«ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК!» Красный и черный шрифт, не вернулся домой, полное описание внешности, в настоящее время местонахождение не установлено, вышел из дома 23 октября в 14:50, всех, кто обладает информацией о пропавшем, просим сообщить по телефонам…

Фотография была использована другая, не та, которую показывал им Боричев. На этой мальчик выглядел чистым херувимом. Невинность, пострадавшая от людской злобы. Свет небесный, задушенный тьмой. Сергей понимал, чем руководствовались волонтеры, выбрав это фото. Наверняка можно было найти такое, где Серафим больше похож на обычного пацана, но этот снимок с одного взгляда бил прямо в сердце, навылет. Мимо него невозможно было пройти, не задержавшись. «Посмотри на меня», – взывал он. И уже не посмеешь закрыть страницу, переключиться на новости, на котиков, на скроллинг соцсетей.

Но у этого призыва оказалась и другая сторона. На свет фонаря полетели все. Помешанные. Одержимые. Не принявшие вовремя таблетки. Принявшие, но не те… Одиночки, выклянчивающие внимание где придется. Сетевые побирушки, питающиеся крохами чужих эмоций. «Мы видели его! Мы видели вашего ангела!» И греются пять минут в лучах славы…

– Серафим выкинул телефон, – напомнила Тося. – Значит, не хотел, чтобы его нашли. Другого объяснения нет, вы согласны? Правда, для наших поисков телефон был бы почти бесполезен, сотовые компании не дают нам никаких данных. Между прочим, люди гибнут из-за этого! – Тося вскинулась и с таким вызовом посмотрела на Сергея, словно люди гибли персонально из-за него. – Знаете, сколько у нас было случаев, когда человек звонит из леса, умоляет его спасти, кричит, что он заблудился, а мы беспомощны, потому что понятия не имеем, откуда поступает звонок, и узнать никак нельзя? Дикость ужасная! Наш начальник говорит так: право на жизнь проигрывает праву на тайну связи. Он даже в интервью это каждый раз повторяет.

Стало ясно, что все интервью своего начальника Тося выучила наизусть.

– Вот поэтому у меня все в семье поставили на свои телефоны приложение для отслеживания геопозиции, – известил Антон. Он по-прежнему разговаривал с ними, демонстративно уткнувшись в экран. – Бабушка, мама, отец, сестра, даже муж ее согласился поставить. И сыну сестры тоже прицепили незаметно, хотя он начал возбухать. Подросток, в башке-то пусто.

– Это незаконно, – заметил Сергей.

– Это может спасти ему жизнь, – огрызнулся Антон.

– У нас был мужчина один, пожилой уже, – торопливо вмешалась Тося, – он на плече вытатуировал телефон своей дочери. Говорил, что в нашей стране все могут украсть, обчистят – глазом не моргнут, стырят все, вплоть до трусов, хоть ты в сознании, хоть без… Но вот кожу, говорил, у нас снимать не научились.

– И что, пригодилась ему татуировка? – спросил Макар.

– Мы по ней его и нашли. Он в больницу попал. Имени не помнил. Дочери не из приемного покоя позвонили, а сосед его по палате увидел. Это было несколько лет назад, тогда еще не существовало базы неизвестных пациентов. А теперь есть.

– Благодаря нам! – с какой-то тяжелой ненавистью процедил Антон.

– Благодаря нам! – радостным эхом откликнулась Тося.

Из соседних комнат доносились голоса и смех. Бабкин взглянул на часы и на мгновение позавидовал беззаботности людей, имеющих возможность посреди буднего дня, позабыв обо всем, резаться в маджонг.

Впрочем, он не знал, что такое маджонг. Просто слово выскочило в памяти. Наверняка они резались во что-то другое.

Да и не желал бы он себе такой жизни. Сидеть на неудобном стуле и пытаться понять, где искать бывшего детдомовца, – вот чего он хотел, и от неожиданной мысли, что он вообще-то занимается ровно тем, к чему лежит его душа, на сердце у Бабкина потеплело.

– Расскажите про поиски Серафима, – попросил Макар.

Девушка сосредоточилась, будто перед ответом на экзамене. Бабкин вытащил рабочий блокнот и приготовился записывать.

– Так, ну, во-первых: мы обзвонили все контакты мальчика, затем – больницы, бюро регистрации несчастных случаев… Во-вторых, проверяем все свидетельства. Очень много людей утверждают, что видели Серафима, каждого нужно выслушать, расспросить, понять, относиться ли серьезно к их словам. Пока, как я сказала, сплошь пустышки. Просто сумасшедшие или тролли. Дальше: прочесываем местность. Про группы я уже вам рассказала. Расклеили ориентировки по всему району, и два человека проверяют, чтобы их не срывали. Максимальная заклейка: столбы, подъезды, входы в магазин или в аптеку. Срывают постоянно в этот раз. Ну, это потому что Серафим выглядит так… как выглядит, – сбивчиво закончила она.

«Да понятно, что извращенцев хватает», – мысленно согласился Сергей.

– Потом, когда поиск заканчивается, мы все это снимаем. А, еще столбы возле пешеходных переходов обязательно должны быть обклеены, там проходимость высокая. Мы с Антоном на телефонах, принимаем все звонки вместо родных.

Словно в ответ на ее слова, зазвонил телефон, и Тося торопливо потянулась к трубке:

– Да, здравствуйте! Слушаю вас. Да, по поводу мальчика… Говорите громче, вас плохо слышно… Что? Собака? Еще раз повторите, пожалуйста!

Пока она говорила, пальцы ее быстро бегали по клавиатуре.

– Нет, это не к нам, мы этим не занимаемся…

Тося отложила телефон и повернулась к детективам.

– Женщина хочет, чтобы мы нашли ее собаку. Говорит, ее кокер-спаниель пропал утром, а раз мы ищем детей, можем и собаку поискать. Сейчас она снова позвонит, вот увидите.

Телефон задребезжал на столе, не успели последние слова повиснуть в воздухе. Бабкин недоверчиво поднял брови. Тося отбила звонок и внесла номер в черный список.

– А еще бывает, нам звонят и объясняют, что человека разыскивать не надо, – доверчиво сказала Тося. – Если это какая-нибудь старушка, которая шестой раз за грибами идет и теряется. А как же не надо? Полиция этого делать не будет, у них и преступлениями-то заниматься некому. Родные, что ли? Так они не умеют. Этому учиться надо – в лесу человека искать.

Илюшин внимательно слушал ее, изредка поглядывая на Боричева. Тот сидел неподвижно. Лицо уткнул в сомкнутые ладони – то ли спит, то ли думает о своем. Видимого интереса к разговору он не проявлял и даже непонятно было, слушает ли.

Макар посмотрел на Сергея, привлекая его внимание, и показал взглядом на Боричева.

Бабкин старательно помялся и позвал:

– Ян Борисович, я извиняюсь, а где здесь можно еды раздобыть? Желательно горячей. Пицца бы подошла…

Мимо пиццерии они проезжали по дороге.

– Да, перекусить не помешало бы, – подключился Макар.

– Собственно, за углом как раз есть одна точка… – Боричев достал телефон. – Я сразу предлагал: давайте закажу.

Илюшин махнул рукой:

– Остынет, пока будут везти. Сережа, может, сначала здесь закончим, а потом заглянем туда? Ты же полтора часа переживешь без быстрых углеводов, правда?

Голос его прозвучал откровенно насмешливо. Бабкин пробормотал, что переживет, конечно, сник, закрыл и снова открыл блокнот.

– Да боже мой, было бы о чем говорить, – досадливо бросил Боричев.

Накинул куртку и вышел.

Сыщики переглянулись. «Пока дойдет, пока испекут…» – «Ага, минут двадцать у нас точно есть».

Макар подался вперед.

– Тося, вы занимаетесь этим делом с первого дня, правильно я понимаю? У вас есть какие-то догадки, где может быть Серафим? И как у вас налажено взаимодействие со следствием? Не перегружаю я вас своими вопросами?

Сергей про себя хмыкнул. Забота, участие и точно выверенная порция беспокойства. Кто бы не купился?

Девчонка, естественно, купилась. Захлопала ресницами, зачирикала, что все в порядке, а на Антона, который загундосил что-то скептическое, так даже и шикнула. Ну еще бы! Если с одной стороны у тебя какой-то рыбак в заусенцах, а с другой – частный детектив с серыми глазами и обаятельной улыбкой, что сердечко-то подскажет?

– Со следователем наш руководитель разговаривал один раз, в самом начале. Не очень-то налажено у нас взаимодействие. – Тося вздохнула, и Бабкин посочувствовал мысленно: ты попробуй наладь с таким, как Давыдов. – А что касается Серафима… Ян Борисович уверен, что с ним что-то случилось. Что он попал в беду. Я понимаю, сам по себе побег – это уже нехорошая история, от благополучной жизни не бегут из дома… Но он же телефон выбросил. И никого рядом с ним не было в этот момент. Значит, это его решение, и он понимал, что будет делать дальше. Я думаю, он встретил кого-то из своей прошлой жизни. Может, в школьном дворе или на тренировке… Или вообще в трамвае! Мы не знаем, с кем он дружил в детдоме. Серафим ни с кем этим не делился.

Вот поэтому они и сплавили Боричева. При нем она не была бы так откровенна.

– Они ему просто надоели, – вдруг сказал Антон. Сыщики обернулись к нему. – Усыновители. Сафроновы. Они даже нам надоели, а ему тем более.

– Антон!

– Чего?

– Так говорить неэтично, – отрезала Тося.

– Они же все равно сами все увидят. – Теперь под «они» парень имел в виду Илюшина с Бабкиным. – Тем более Чаянов уже выкидывал фокусы. Раньше, в предыдущей семье, – добавил он.

– Антон!

«Оп-па, – вскинулся Сергей и уловил едва заметное движение Макара. – А Боричев-то об этом и словом не обмолвился».

– Ну, я бы не стал называть это фокусами… – с вежливым равнодушием сказал Илюшин.

Как и Бабкин, он понятия не имел, о чем говорит Антон. Но девушка молчала, и вся их надежда была на этого парня. Значит, нужно аккуратно вытащить из него информацию. И побыстрее, пока не вернулся Боричев.

– А как бы вы стали это называть? – поинтересовался Антон.

– Подобные эксцессы, я слышал, часто случаются у детей, оставшихся без родителей, – с тем же плохо скрытым равнодушием сказал Макар.

– Это вообще вариант нормы, – усугубил Сергей.

Каждый старательно заколачивал свой гвоздь. Ни Бабкин, ни Макар Антону не нравились. И это было хорошо. Нет ничего лучше, чем не расположенный к тебе свидетель. Он будет самоутверждаться, насмешничать, вышучивать тебя – и рано или поздно скажет больше, чем собирался.

Волонтеры не имели права откровенничать с детективами. Илюшина с Бабкиным привели не родители мальчика, а посторонний, по сути, человек, и то, что он покупал для волонтеров горячую еду и привозил новые рации взамен сломавшихся, ничего не меняло.

Люди очень любят говорить. Преимущественно – о себе. Сергей не раз с изумлением наблюдал, как убийцы и насильники выбалтывают о себе такое, что стоило бы держать за семью замками. А перед ними сидел самый обычный парень, разве что уязвленный абсолютно всем. В этом заключалась опасность. Он мог замкнуться в высокомерном молчании. Или же начать доказывать свое превосходство.

«Давай, малыш, покажи свою осведомленность».

– Вы такое считаете вариантом нормы? – Антон поджал губы, как бы говоря: в этом случае с вами и дела иметь не стоит.

– Ну, убегал пацан… У них через одного подобные взбрыки.

Бабкин бросил реплику наугад. Он понятия не имел, что выкидывал Серафим в первой приемной семье. То, что Боричев об этом не сообщил, было нехорошим признаком.

– Ах, убегал! – Антон уже не скрывал насмешки. – Ну если для вас залить все собственной кровью и спрятаться означает «убегал», то я даже и не знаю…

– Антон! – Тося закусила губу и вскочила.

– Да это шутка была! – Бабкин подался вперед – не слишком сильно, чтобы рыбак не бросил лунку и не сдристнул. – Серафиму сколько было-то! Девять, что ли?

Эти слова были призваны успокоить Тосю. «Мы и без него все знаем, ни о чем не тревожься, не вмешивайся».

Она села, переводя растерянный взгляд с Антона на Сергея.

– Чаянов прекрасно соображал, что делает! – отрезал Антон. – Три дня на чердаке у соседей отсиживался! Это он уже с размахом подошел, после первой-то попытки. Я сразу сказал: надо как следует обыскать квартиру Сафроновых. Он, поди, где-нибудь как кошка спрятался и сидит в шкафу.

«Два побега. Та-а-а-ак».

– После первой попытки? – Илюшин недоуменно уставился на Бабкина.

Сергей ответил ему таким же озадаченным взглядом.

Антон удовлетворенно хохотнул:

– Это вы так дела расследуете? Не знаете ничего о ребенке, которого ищете? Поправьте меня, если я ошибаюсь, – в голосе его зазвучало невыносимое самодовольство, – но, по-моему, это называется профнепригодность.

У Тоси зазвонил телефон, и она с явным облегчением выскочила из комнаты.

– Ты тоже с этими знаниями не родился, – запальчиво огрызнулся Сергей. – Подумаешь, пацан в бега подался… И что с того?

– Он не просто в бега подался! Он в первый раз обворовал людей, которые вытащили его из детдома, а во второй раз выставил их убийцами! Если сейчас он реально всего лишь сбежал, я очень сильно удивлюсь!

Распахнулась дверь, и вошел Боричев с коробками в руках. Из-за его плеча опасливо выглядывала Тося.

– Ян Борисович, на минуту можно вас… – Макар встал и вышел.

Сергей направился вслед. На лице Антона торжество сменилось замешательством. Похоже, он начал осознавать, что наговорил лишнего. Как только за ними закрылась дверь, изнутри донесся пронзительный голос Тоси. Бабкин и не представлял, что она может так верещать.

Илюшин отыскал тихий угол с узким окном на улицу и сел на подоконник.

– Почему вы не рассказали о том, что Серафим уже сбегал? – спросил он без предисловий.

– Черт! – Боричев потер лоб.

– Вы дали понять, что проступков серьезнее, чем написать в чужие ботинки, за мальчиком не водилось. – Илюшин говорил холодно, и Бабкин понял, что они в шаге от того, чтобы расторгнуть контракт. – Я предупреждал: нам нужна вся информация. Вы утаили важное.

– Я не утаил! Я не хотел выкладывать сразу!

Боричев протиснулся мимо Макара к окну, открыл створку и задымил электронной сигаретой.

– До вас уже двое отказались, – раздраженно сказал он. – Факты складываются в стройный образ. Социопат, мерзавец. Гнида каких поискать. Вернее, как раз таки искать не следует, свалил – и пес с ним, пусть подохнет где-нибудь на теплотрассе, туда ему и дорога. Поэтому я не хочу вываливать факты. Все лживое, все искажает картину. Истинны только непосредственные впечатления. А вы мальчика не знаете, все будут талдычить вам свое, то, что им выгодно и выставляет их в приглядном свете.

– И какова же эта картина? – спросил Макар.

Боричев выпустил облако дыма.

– В той семье им никто не занимался, его лишь таскали на многочасовые службы в какой-то молельный дом. Усыновители были сдвинутые, понабирали детей, словно курей на рынке. Серафим был у них восьмым. Богобоязненные, мать их. А ребенок без присмотра и живет как в казарме. Ходят строем, исповедуются всем кагалом, утренняя молитва перед завтраком обязательна, а кормят при этом хуже, чем свиней. Свиньи, кстати, у них тоже были.

Макар едва заметно вздрогнул. Сергей взглянул на него, но Илюшин продолжал смотреть на Боричева и на молчаливый вопрос не отозвался.

– Фамилия у них смешная, говорящая: Вертеповы. Можете проверить. Там до сих пор ничего не изменилось: толпа детей в обносках, попрошайничают возле «Перекрестка», опека и в ус не дует. Первый раз Серафим просто сбежал через месяц после усыновления, сутки отсиживался у какого-то соседского алкаша.

– Обокрав их предварительно, да? – заметил Макар.

– Серафим считал, что он эти деньги заработал тяжелым домашним трудом.

– Да мало ли что он считал! – в сердцах бросил Бабкин. – Вы что, покрываете его, что ли? Вы-то взрослый человек, вам это зачем?

Боричев нервно мотнул головой.

– Я – единственный взрослый человек, который на его стороне, – отчеканил он. – И буду на ней оставаться. Именно потому, что я единственный.

– Удобная позиция, – усмехнулся Макар. – Греющая душу и самолюбие. Своих детей у вас ведь нет?

– Тем не менее я всегда без труда находил с ними общий язык.

– А что за спектакль он устроил со своими кровавыми следами?

Боричев с каким-то неестественным спокойствием хрустнул пальцами на левой руке.

– Эти прекрасные люди были еще и помешаны на здоровом образе жизни. Именно помешаны, это не метафора. Обливания ледяной водой. По утрам – прогулки босиком по снегу. Серафим отчаянно саботировал их образ жизни. От обливаний орал как резаный, а на снег просто отказывался выходить, старшие дети его вытаскивали, под руки и под ноги. Утренняя зарядка, приседания, отжимания… Одинаково истово молились и приседали. Серафима они начали бить очень скоро и быстро дошли до полного озверения. Четыре шрама у него на спине – это от них на память.

– Этому есть подтверждения? – спросил Макар. – Или мы считаем, что дети – маленькие ангелы, которые никогда не врут?

На провокацию Боричев не повелся.

– Пока все спали, Серафим распорол себе руку, перемазал полы и ножки стола в крови, забрался к соседям и три дня отсиживался у них на чердаке. Когда его нашли, он обо всем рассказал. Серафима отправили сначала в приют, а когда усыновление через суд отменили – обратно в детский дом. На Вертеповых завели уголовное дело, но некоторое время спустя оно волшебным образом рассосалось. Закрыто за отсутствием состава преступления. Оказалось, что и шрамы старые, и била Серафима его полоумная бабка.

– И вы, конечно, верите мальчику, а не приемным родителям, – сказал Макар.

– Да. Я верю мальчику.

Из ближайшей комнаты донесся взрыв смеха. «Хорошие дети, – пришло Бабкину в голову. – Как те тараканы с мелками: сидят, рисуют». Ему подумалось, эти юные люди воспринимают как должное то, что он считает роскошью. Нет необходимости в поте лица зарабатывать себе на хлеб. Гробить здоровье. Помогать нищим родителям. Быстро же изменился мир…

Печально только, что это слегка его раздражает.

– Ну хорошо, а что с вашей сестрой не так? Новая семья, и снова побег. Она у вас садистка? Сектантка? Сережа, что у нас там еще на «эс»?

– Антисемиты, – вспомнил Бабкин.

– Это на А.

– Тогда семиты.

– Зубоскалить не обязательно, – сказал Боричев. – Я вам и без этого расскажу, что не так с моей сестрой.

Сергей отдал ему должное: Ян держался стойко, несмотря на уколы Илюшина.

– Алина усыновила мальчика одиннадцати лет. Понимаете? Маленького мальчика. Они с Костей и в самом деле полагали, что он еще совсем малыш. Видите ли, она слишком сильно хотела сына. Серафим чисто внешне совпал с ее представлением о ребенке… Он действительно похож на маленького херувима. Чего моя сестра не способна понять – что за ликом нежного ангела скрывается много переживший человек. Видевший такое, что ей и вообразить сложно. Она – дитя благополучия и праздности. А тут – Серафим… Кстати, первое, что Алина захотела сделать – сменить ему имя. При усыновлении, оказывается, это можно, представляете? Такое, по ее словам, дурацкое имя она и в кошмаре представить не могла. Решила, что Серафим станет Игорем, Игорьком. Пацан закатил ей такой скандал, что все мысли о тихом милом мальчике, горячо благодарном новым маме и папе, начали осыпаться, как мокрая штукатурка. Алина с Костей отступили – они никогда не встречались ни с чем подобным. Их воображаемая картинка трещала по швам. Она не оставила попыток вогнать парня в вымечтанный образ, но хоть про Игорька больше не заикалась. В конце концов виноватым за крушение своих иллюзий Алина сделала мальчика. Я понятно объясняю?

– Нет, – сказал Сергей.

– Относительно, – одновременно с ним сказал Илюшин.

Боричев вздохнул.

– Серафим сопротивлялся изо всех сил. Его пичкали музеями, а ему нужен был спорт. Жесткий и справедливый тренер – вот кого надо было искать! Но когда я заикнулся про бокс, Алина меня чуть живьем не съела. «Будут все время бить по голове – станет дураком!» Лучше дураком, чем мерзавцем. А они растили из него мерзавца, сами того не понимая. Его ставили в ситуацию, когда он вынужден был постоянно врать и выкручиваться. Человек привыкает так действовать. А ведь сами они, и Алина, и Костя – приличные и действительно порядочные люди.

– А вы? – неожиданно спросил Макар. – Что вас связывает с Серафимом?

Боричев всерьез задумался. Наконец он поднял на Илюшина потемневший взгляд.

– Это прозвучит странно, понимаю. Но мы с ним стали друзьями. Да, он воровал, он постоянно всех обманывал, но я всегда знал, что это пройдет, нужно только время. Алина с мужем быстро устали от несовпадения мечты и реальности. Два года – и все, закончилось их терпение. Я бы взял Серафима к себе, но одинокому мужчине, как вы понимаете, ребенка никто не отдаст. Когда я в очередной раз критиковал Алинины методы воспитания, мы напрочь рассорились. Случился некрасивый скандал. Теперь она от меня ни денег не берет, ни советов не принимает.

Боричев помахал рукой, разгоняя остатки дыма, и закрыл окно.

– Пиццу вы зря не съели сразу. Полежавшая она уже не та.

### Глава 2. Мальчики

Темнота была вязкая, с запахом гудрона. Саня Симонцев выкарабкивался из нее, как из смирительной рубашки: отчаянно и без всякого проку. А затем сдался – и сразу откуда-то пришел свет.

– Прочухался вроде, – сказали невдалеке.

– Э, дружище! – позвал мальчишеский голос. – Просыпайся! Рота, подъем!

– Илюха, да оставь ты его, чо…

– Нет, он долго уже спит, нехорошо это. На вот, дай ему.

Сане смочили лицо. Он разлепил веки и понял, что гудрон ему почудился. Вокруг пахло, но чем-то странным: запах был тяжелый, сырой, как от грибов, забытых под дождем на крыльце. Дождь… Он вспомнил, что начинался дождь. Вот почему он сел в ту машину. Нет, даже не сел, только подошел ближе, когда водитель, веселый бородач, замахал ему, одновременно опуская стекло.

Подошел и наклонился к бородачу.

Но и только! Лишь подался к водителю, но его куснула оса, мир вокруг с готовностью покачнулся и уехал из-под ног. Его приняли чьи-то заботливые руки. Потом тряска, такая сильная, что ему грезились лошади: бесконечная карусель, на которую он, маленький, упрашивал маму купить билет, а когда наконец оказался на вожделенном черном скакуне, его мгновенно укачало. Это было несправедливо.

Такое же ощущение овладело им и сейчас, еще до того, как он открыл глаза. Случилось что-то очень несправедливое.

Саня сел, чувствуя, как все плывет.

– На, глотни! – гнусаво сказали рядом.

Он отпил из бутылки, ополоснул лицо и огляделся. Мир наконец-то остановил свое тошнотворно-плавное движение, и Симонцев недоуменно замигал.

Сначала он подумал про казарму. Вокруг него всегда много говорили про армию – не родители, естественно, а мальчишки, причем всех возрастов. У кого-то старший брат служил, кто-то подслушал взрослые разговоры… Тринадцатилетнему Сане армия представлялась местом жутковатым, но волнующим. Миром взрослых мужчин и странных порядков. Но в первую очередь он воображал ее серой, цементно-серой.

Именно такой и была комната, где он оказался. Пористые, как оладьи, стены в разводах и трещинах. Такой же потолок. Утопленные в нишах длинные лампы дневного света. Напротив – дверь с глазком. В проеме справа болталась неожиданно веселенькая, голубая в белую ромашку занавеска. На полу внахлест брошены два пестрых ковра: истлевших, грязных, с бахромой, выглядевшей так, словно ее жевали бродячие собаки.

Вдоль трех стен по периметру «казармы» высились двухэтажные койки. Три койки. Шесть мест.

Два из них были заняты.

На нижней кровати справа от Симонцева сидел, широко расставив ноги, крупный парень с бритой шишковатой головой. Саня решил, что ему не меньше шестнадцати. В выражении его лица было что-то бычье. Засаленная футболка, трико, сланцы на босу ногу… На широком предплечье Саня с удивлением рассмотрел татуировку: кабан, оскаливший клыки.

– Напился? – Бритый протянул руку. – Бутылку верни. Чай не твоя.

– Ну, допустим, и не твоя, Геннадий, – насмешливо сказали сверху.

Симонцев поднял взгляд. Со второго этажа койки слева свесился парень помладше. Судя по голосу, это был тот, который распорядился дать ему воды. На вид – полная противоположность первому. Лет четырнадцати, со светлыми глазами, тоже обритый, но с русым чубом, падавшим на лоб. Он легко, как кошка, спрыгнул на пол и присел перед Саней.

– Ну привет, бедолага!

– Привет, – хрипло сказал Симонцев, рассматривая его.

Он хотел спросить, где они, что происходит, как он здесь оказался, но замок щелкнул. Из коридора в комнату ввалилось странное существо.

Это был высоченный мужик – до того здоровый, что ему пришлось наклониться, чтобы не удариться о притолоку. Ярко-красные шорты не доходили ему до колен. В них была комом заправлена необъятная желтая футболка с изображением усатого водопроводчика Марио. Лицо у мужчины было такое гладкое, словно он ни разу в жизни не брился. Черные глаза навыкате оглядели троих мальчиков, и Саня непроизвольно подался назад. Мужчина открыл рот, постоял так немного с выражением какого-то детского интереса на лице, словно поджидая неосторожную муху, и громко, нараспев позвал:

– Игра-а-а-ай!

Взгляд его остановился на Сане.

– Игра-а-а-ай! – капризно повторил он.

Симонцев вжался в стену, и «Марио» сердито наморщил нос. Он взмахнул рукой, как будто невидимая муха все продолжала летать рядом, и сжал кулак.

Парень с чубом выпрямился и безбоязненно подошел к мужчине.

– Ну что, Стасик, – бодро начал он, глядя на него снизу вверх. – А правда, давай поиграем!

– Не-ет! Я хочу с ни-и-им! – Урод показал на Симонцева.

– А мы все вместе будем играть, – тотчас подхватил парень. – Вместе же веселее!

Урод постоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Ла-а-адно. – Он сильно растягивал слова. – А жульничать не будешь?

– Честное пионерское!

– А этот?

Парень обернулся и уставился на Симонцева.

– Кто ж его знает, – весело сказал он и подмигнул оторопевшему Сане.

– Я не буду! – неожиданно для себя выпалил мальчик. – Честное… п-пионерское.

Мужчина постоял, бессмысленно глядя на него, и вдруг расплылся в широкой улыбке.

– Как тебя зовут?

– Саня… – растерянно сказал Саня.

– А меня – Стасик!

Так Саня познакомился с Чумой.

Он так и не выяснил, кто придумал эту кличку. Чума никогда ничем не болел, даже насморк на сквозняке не подхватывал. И тем не менее он был полностью и безоговорочно – Чума. В глаза – Стасик, временами – Контуженый, а в совсем плохие дни…

Впрочем, в ту минуту Саня Симонцев понятия не имел ни о каких плохих днях. Он вообще ни о чем не имел понятия и лишь понуро встал, не представляя, чего ожидать.