# Тоже Родина

Андрей Викторович Рубанов

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.


Сборник зарисовок о российской жизни в эпоху, когда страна менялась вместе со своими гражданами. Здесь есть всё – от солдатских будней до драк на вещевых рынках и офисных интриг. Герой проходит через криминальные схемы, знакомится с ворами и оперативниками, сидит в тюрьме и размышляет о природе прозы. Особое внимание уделено людям вокруг: армейским друзьям, деловым партнерам, случайным попутчикам и тюремным соседям. Текст написан жестко, иронично и искренне. Это попытка осмыслить пройденный путь и понять, что осталось от прежних идеалов в мире чистогана и постоянно меняющихся правил.

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)


Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Татьяна Мёдингер

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Holystick


© А. Рубанов, 2011

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *


Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

## Шасси, закрылки выпущены

Самолет взлетает против ветра. Так же и человек. Желаешь набрать высоту – разворачивайся против всего и всех. Против обстоятельств, против советчиков, против собственных страхов.

В конце лета, за три месяца до дембеля, я завел себе фуфайку, чисто гражданскую. Носить неуставную одежду запрещено – но не всем. За три месяца до дембеля воин Советской армии опытен и спокоен. Знает, когда и что можно, а когда нельзя.

Обновку я украсил надписью на уровне груди: «А правильно ли ты живешь?» Масляной краской через трафарет. В две строки.

Утром надевал – и бегал, три километра, по дороге от аэродрома до поворота к ближайшей деревне, потом обратно. Самовольно покидать расположение воинской части запрещено – но не мне. Я жил правильно. Тренировал себя для будущего.

Традиционные солдатские самоходы – за водкой, за девчонками – тут не практиковались. Аэродром окружали унылые деревни. Северная окраина Тверской области. Местные девушки сутулы, они пахнут навозом, имеют круглые веснушчатые лица, сонные глаза и с пятнадцати лет повязывают головные платки по-бабьи.

Самолет взлетает всегда против ветра. В зависимости от направления ветра он стартует либо с одного конца полосы, либо с другого. И там и там из надежного железобетона построены пункты управления. Внизу – электроника, сверху – зал с панорамным остеклением, где командуют полетами офицеры с большими звездами.

Заходя на посадку, истребитель-перехватчик выпускает шасси. Пилот не знает, готовы ли колеса к соприкосновению с полосой. Поэтому с земли в огромный бинокль наблюдает специальный солдатик. Его служба – вовремя увидеть самолет и отрапортовать в микрофон: «Шасси, закрылки выпущены!» Если техника подведет, солдатик закричит: «Нет шасси!» – и нажмет сигнал тревоги.

Этот солдатик – я.

Но техника не подводит. Она военная, надежная. В конце дня все перехватчики благополучно приземляются, летчики уходят ужинать в свою особую летную столовую, там им дают особый паек. Человек, защищающий небо Родины, должен быть полон сил. Офицеры-диспетчеры покидают свои кресла, садятся в зеленые вездеходы и отправляются в другую столовую, офицерскую. Кто не летает, тому паек похуже. Но тоже ничего.

Гаснет полоса. Тягачи увозят самолеты в капониры. Падает ночь, и пункт управления остается на попечении пятерых бойцов. У них отдельная комнатуха с телевизором. У них не служба, а мед. До казармы, до начальства, до командира части – два километра полем. Там дисциплина, подъем и отбой, построения, политзанятия, начищенные сапоги, застегнутые воротнички, дневальные, наряды на кухню и в штаб. Там – армия, а у нас – санаторий. Нам паек не нужен. Один из нас уже сбегал на хоздвор к земляку и принес полмешка картошки. Мы пожрали и до глубокой ночи смотрели сверхмодную программу «Взгляд».

Иногда вместо «Взгляда» смотрим экстрасенсов, их двое, они наяривают по очереди, через день. Один молча сопит и помавает лишенными мозолей ладонями. Второй – с лицом боксера или же хоккеиста, более продвинутый – включает успокаивающую музыку и чугунным баритоном произносит фразы. Вводит аудиторию в транс. Газеты утверждают, что он лечит даже бруцеллез. Мы, пятеро, давно сошлись во мнении, что с таким подходом – медленная мелодия, зрачки исподлобья – он может уболтать любую женщину. Нам по девятнадцать, эта тема нам близка.

К концу сеанса мои сослуживцы уже спят. На меня гипноз не действует. Я залезаю на крышу, бросаю одеяло, ложусь и смотрю в небо.

Там звезды, их много.

У меня есть отец, мать и сестра. У меня есть студенческий билет Московского государственного университета. Есть жизнь, она вся впереди. Ее столько, что если я пытаюсь хотя бы примерно вообразить ее объем, ее варианты, краски, запахи, то переживаю экстатические ощущения. Голове становится холодно, потом горячо. Пальцы сами собой шевелятся, даже на ногах.

Моим пальцам свободно. Сапоги я давно не ношу, для старого воина лучшая летняя обувь – тапочки. За три месяца до дембеля пора отвыкать от портянок.

Конечно, я не желаю спать, я слишком возбужден.

Мне не терпится уйти на дембель. У меня все продумано. Точно известно, что я сделаю в первый день, во второй, в третий. Я буду жить, я все попробую, я везде побываю и всему научусь. Я напишу стихи, песни и романы, у меня будет самая красивая жена, с длинными ногами и огромными зелеными глазами, она родит мне одиннадцать сыновей (чтоб хватило на футбольную команду). Я возьму от жизни все; оставлю немного себе, кое-что отцу, маме и сестре, а остальное раздам. Вся жизнь, какая есть во вселенной, протекает через меня, как через трубу; любая попытка поставить преграду кончится тем, что меня разорвет. Нельзя придерживать, прикарманивать, к себе подгребать, я не такой и никогда таким не стану.

Красота, любовь, счастье, наслаждение, нирвана, энергия – все это одно и то же, и всего этого слишком много.

Утром я бегу по обочине. На моей груди крупно написано: «А правильно ли ты живешь?» Читать некому, я один. Иногда меня обгоняет какой-либо дребезжащий грузовик. Это моя Родина; сколько себя помню, тут все дребезжит и еле катится, однако наши самолеты поднимаются очень высоко, и нас очень любят наши матери.

Бегу и сочиняю.

Мальчик бежит по зеленой траве.
Солнышко светит над ним в синеве.
Рядом с дорогой река и родник.
А по дороге пылит грузовик.
Мучает душу полуденный зной.
Кто я на этой картинке цветной?
То ли я мальчик, что весел и бос,
То ли я пыль из-под черных колес.

Зимой я не бегал в деревню. Побаивался. Я отсидел пять суток на губе за драку с офицером и был на плохом счету, мне угрожал переезд с аэродрома в казарму, а это сапоги, портянки, застегнутый на все пуговицы китель, это в столовую – строем, с песней, спасибо, с меня хватит, я полтора года маршировал, мало вам, что ли? – приходилось осторожничать. Я не вылетел со своей синекуры только благодаря вмешательству друга и земляка, влиятельного сержанта Лакомкина, уроженца города Серпухова; начальство сержанта уважало, а меня недолюбливало, я считался типичным «похуистом», вечно рядовым. Так что всю зиму мне приходилось гонять в своих запрещенных уставом кедах прямо по взлетной полосе. Но зимой полосу чистят «башмаки».

Служить в «башмаках» тяжело. «Башмаки» служат так: с апреля по ноябрь беспробудно спят, в остальное время года вообще не спят, поскольку взлетная полоса круглосуточно, в любую погоду должна быть сухая и чистая. Зимой несчастные – кожа да кости, красные глаза чуть навыкате, покрытые коростой руки, безбожно грязные хэбэ – бесконечно гоняют взад и вперед свои циклопические, воняющие соляром бульдозеры и снегоуборочные агрегаты, а напоследок выкатывают знаменитый «пылесос» – сверхмощную реактивную турбину на огромном шасси. Волной горячего воздуха с бетонных плит сдуваются остатки снега. Однажды, в феврале, во время пробежки я попал под «пылесос» и едва не погиб. Обогнал медленно катящуюся махину и получил удар воздушной волной по ногам. Кубарем летел пятьдесят метров по твердому, как базальт, ледяному насту, нигде такого нет, только рядом со «взлеткой», где горячий ураган плавит сугробы в каменную черную корку.

Разбил колени, ободрал плечо и задницу. «Башмаки» в кабине «пылесоса», безусловно, сполна насладились неожиданным развлечением.

Летом мы тоже иногда их видим. Медленно, как зомби, они цепочкой шагают по бетону и отбрасывают вениками мелкие камешки. У них темные шахтерские лица. Они никогда не заходят к нам, в наш дворец с панорамным остеклением. Боятся. Они – морлоки, согбенные подземные жители, тогда как мы – везунчики, розовощекие нажиматели кнопок.

Мой друг и земеля сержант Лакомкин самый из нас розовощекий. У него молочный румянец и полные губы, всегда изогнутые в искренней ухмылке. Белое гладкое тело без признаков мускулатуры. Я не видел другого человека, которому бы так подходило отсутствие бицепсов и мягкий живот. Веселому подвижному парню зачем мышцы? У него нет врагов. Даже суровые чечены, живущие маленьким герметичным землячеством, доброжелательны к нему. Он ходит так, словно над его головой всегда парит воздушный шарик. Его шутки звонкие и точные. В армии такие люди на вес золота, поэтому мой друг – сержант и перед дембелем наверняка получит старшего сержанта. Когда совсем тяжело (например, надо вытолкать из жидкой грязи машину или разгрузить вагон угля на тридцатиградусном морозе) – балагуры необходимы, они поднимают боевой дух.

Достоинства моего друга не ограничиваются веселым нравом. Спокойный солдат, он не лезет на рожон и всегда полон достоинства. Случись большая война, он будет звенеть орденами.

Та зима, моя последняя солдатская, закончилась анекдотом. В начале марта борт привез пополнение: троих офицериков с женами. Последний месяц мы видели существ другого пола только по телевизору. Когда серая туша, гудя винтами, развернулась перед нашим дворцом, я заорал:

– Земеля, иди быстрей!

– Женщины, – зачарованно сказал негрубый сержант Лакомкин, заглянув через мое плечо. – Пойдем, поможем.

– Сиди, – возразил я, циничный резонер. – У них там диван. Заставят тащить.

Из самолетного брюха действительно выгружали диван, вопиюще гражданский, ярко-желтый в крупные синие цветы.

Офицерики браво переминались. Тонкие, красивые, один в шикарных усиках, другой похож на струну, шинель внакидку – что твой Наполеон; третий, попроще, с лицом практичного малороссиянина, суетился вокруг дивана, это был, конечно, его диван, приданое жены или подарок дальней родни, с таким диваном хорошо шагать во взрослую жизнь, делать детей под скрип пружин.

– Совсем молодые, – нежно констатировал сержант. – Видимо, только с училища.

Мы помолчали, проникаясь. На наших глазах три офицерские семьи начинали свой путь. Пыльные гарнизоны, степи, тайга, промороженное Забайкалье, потом, наверное, Туркмения. Юные лейтенанты были угловаты и немного отсвечивали, они напоминали куски рафинада, и их ждала та же судьба. Из сотни один доберется до полковника, из ста полковников один будет генералом с широкими красными лампасами.

Жены – будущие генеральши – были совсем девочки, наши ровесницы, едва не в бантиках. Одна долго озиралась, потом быстро пошла в сторону дворца.

– Туалет ищет, – догадался сержант и сменил позу.

– Проводи, – посоветовал я.

– Дурак, что ли. Иди сам проводи.

Засмеялись, нам стало стыдно, наш сортир типа «люфт-клозет» – заснеженная дощатая будка на самом отшибе – представлял собой нечто кошмарное. Сержант Лакомкин застонал и закрыл лицо руками.

– Только не это.

Циничный резонер, я возразил:

– Ничего. Зато сразу поймет, что почем и кто с мячом…

Обратно она шла, высоко подняв подбородок, с остановившимся взглядом, с выражением ужаса на бледном лице. Изящная, как перехватчик СУ–15. Тщательно кутаясь в свою слишком легкую для наших влажных зим дубленочку. И мы с сержантом увидели, как она, подойдя к подругам, покачала головой: мол, не ходите туда, хуже будет, лучше потерпеть.

Подошла машина. На диван никак не рассчитанная. Пока грузили чемоданы, пока ходили вокруг двуспального цветастого ложа любви, самолет запустил турбины и стал отруливать. Диван опрометчиво оставили неподалеку от хвоста.

Винты взвыли. Офицерики схватились за фуражки. «Наполеон» едва успел спасти свою с иголочки шинель.

– Гляди, гляди!

– Все, – печально сказал сержант Лакомкин, обнимая меня за плечи. – Пиздец.

Он не ругался без нужды, отменно воспитан был, однако судьба дивана не расшифровывалась никаким другим словом. Борт тяжело качнул крыльями. Диван сначала медленно поехал. Турбины заревели тоном выше. Дамы, с испорченными прическами, спрятались в машине. Их мужья легли плечом на воздух. Владелец дивана стал разевать рот и делать гражданские жесты.

Когда пилот дал тягу, диван заскользил со скоростью спринтера. Потом запнулся краем о комья льда, перевернулся набок, и еще раз, и еще, – понесся, влекомый снежным вихрем, куда-то очень далеко, на резервную полосу, и там сгинул.