# Пригоршни талого света

Юрий Семенович Манаков

Действие романа-мозаики алтайского писателя Юрия Манакова разворачивается не только в Сибири и на Дальнем Востоке, в горных шахтах и на лесосплаве, но и в центральных регионах России и Казахстане, оно охватывает промежуток от семидесятых годов прошлого века до сегодняшних дней. Головокружительные виражи в судьбе главного героя Ильи Алькова по прозвищу «Алтайский медведь» сопряжены с увлекательными приключениями, правдивыми историями и чередой удивительных событий.

© Манаков Ю. С., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

* * *

## Глава первая. Алтайский зачин

### 1

Крайний раз Илья Альков летал на самолете в начале девяностых, в канун развала Советского Союза. До этого, то есть в дни студенческой молодости, им была налётана в небе Сибири и Дальнего Востока не одна сотня часов. Аэрофлот запросто мог бы отметить его скромную персону значком одного из самых активных воздушных пассажиров.

А потом как отрезало: десяток лет Илья просидел в своих Алтайских горах то под коровой – сам доил, то рядышком с ульями, наблюдая за неутомимыми труженицами – пчёлами, а то карабкался на кряжи поночевать у костра в скалистых останцах и пошелушить кедрового ореха или нагрести пличкой черники на альпийских уступах.

Страна трещала по швам, раскалывалась на непривычно-уродливые острова и обкусано-метафизические куски. Хорошо хоть успел до развала построить хозспособом двухэтажный коттедж, завести и обиходить приусадебный участок.

Детей надо было поднимать, твёрдого заработка на городском радио не имел, вот и оброс домашним хозяйством, будто таёжный пень опятами. Илье не только льстило, но и просто радовало душу, что домашние животные – лошадь, корова, телята и поросята, да и дородный красавец-петух, а также куры с гусями, не говоря уже о верном псе Максе и кошке Муське, понимали его с полуслова.

Поставит он Журавушке котелок с овсом, задаст зелёного, душистого сена Малютке, вывалит варёной, намятой с ячменной дроблёнкой, картошки в просторное корыто хряку и его шерстистой подружке, насыплет зерна гусям и несушкам и с удовольствием наблюдает, как его подопечные весело трапезничают в рубленом тёплом хлеву.

Правда, бывало, что и приходилось выравнивать хорошей затрещиной, а то и черенком лопаты или вил, что попадёт под руку, их поведение, если кто-то пытался укусить другого за ворсистый круп, лез в чужое корыто, либо теребил и щипал сотрапезника, отгоняя от еды.

А какие беседы протекали у них при тусклом свете лампочки, прикреплённой под плоским дощатым потолком, и освещавшей все отсеки и перегородки обиталища его мохнатых и пернатых подопечных! Таких внимательных слушателей, как они, еще поискать!

Никогда не перебьют, пока ты делишься с ними своими дневными впечатлениями и новостями. Лишь одобрительно – кто покачивает рогами, пережёвывая очередной пучок сухого клевера, кто-то хрюкнет или гавкнет: продолжай, мол, хозяин, мы внимательно слушаем твои умные речи, только вот гневными филиппиками в адрес нерадивых политиков не стоит разражаться!

Да и сам Альков старался не огорчать своих собеседников, и поэтому о придурках, что, как бесенята, прыгали в те годы по голубому экрану, зазывно и грязно пятнели и лезли в глаза со страниц газет, никогда не упоминал, догадываясь, как могут пострадать от этого яйценосность и привес птиц и животных. На что им людские, накрученные до стрессов, неурядицы и нестроения?

Иногда Илья до того задерживался в хлеву, что дома его теряли и жена посылала дочерей или шла искать сама. Найдя мужа и отца в тесном кругу с животными, домочадцы становились само воплощённое недоумение, но, быстро придя в себя, даже с каким-то любопытством поглядывали в сторону главы семейства: что-то, мол, отец, с тобой не того. Вот и вышло, что Илья, сам не думая, прослыл не только среди своих домашних, но и соседей, человеком загадочным, словно не от мира сего.


Так продолжалось, пока их младшенькая, Марианна, не окончила школу и не поступила в один из московских университетов. Старшая дочь Анастасия к тому времени уже получила высшее образование и вышла замуж, обретя тем самым определённую самостоятельность. Она и училась-то невдалеке от дома, в Барнауле. И родители с оказией регулярно посылали ей сало, мясо, сметану и творог, изредка домашний сыр, что Альков наловчился отменно готовить на газовой плите, а также и янтарный алтайский горный мёд, который он махал со своих шести ульев. Но если до Барнаула всего-то около шестисот километров, то до Москвы более четырёх тысяч, и с регулярными посылками здесь всё обстояло сложней.

Покряхтел Илья, поворочался бессонными ноченьками да и надумал перебираться в столицу, поближе к дочери. Городское проводное радио, на котором он отработал более пятнадцати лет, окончательно накрылось медным тазиком, или, как ему с усмешкой сказали в исполкоме: приказало долго жить. Руки, ноги есть, силу и выносливость закрепил на покосах и в ежедневных хлопотах по хозяйству. Работы никогда не боялся и не брезговал ею. Как говаривала мать: не место красит человека… Да и вообще, где наша не пропадала?! И хотя дорожные навыки подзабылись за годы сытного посиживания под боком у жены и в продолжительных беседах с понятливой животиной, однако кто узнал и освоил седло, тот ездить не разучится! Вот и начал Илья Альков потихоньку распродавать хозяйство да подсобираться в путь-дорожку.

Однако на этот раз выбрал не самолёт, а поезд. И тому было несколько причин. Первое – дороговизна билета, перелёт по деньгам обошёлся бы втрое. Второе – вес багажа. В самолёте он ограничен. В вагон с собой можно брать, сколько унесёшь. И, наконец, третье – это общение. За почти четверо суток путешествия в плацкартном столько народа пройдёт перед тобой, а ведь у каждого своя судьба, своя история.

В дороге люди раскрываются как-то по-особенному, искренне делятся тем, что на душе, хотя при иных обстоятельствах ни за что об этом даже бы и не заикнулись. А здесь распахиваются, порой настежь, без оглядки. Скорее всего, потому что выйдут через станцию, другую и никогда в жизни впредь не столкнутся с тобой. Поэтому-то и любил Илья железнодорожные путешествия и про себя называл их исповедальными, а себя «философом плацкартных вагонов».

Но прежде чем продолжить повествование об этой поездке, есть резон рассказать о двух-трёх вылазках Алькова в годы вынужденного затворничества из обрамлённой снежными пиками горно-таёжной котловины на Большую равнинную землю, которые Илья совершил в уютных пассажирских вагонах скорых и обычных поездов. Запершись в горах, он не растерял сибирских друзей своей молодости.

В Иркутской области, на южном, выгнутом гигантской подковой, побережье Славного моря, в городе Байкальске жил его закадычный друг со студенческих лет, Володя Дубровин. Раза два в год они обменивались письмами, звали друг друга в гости, но встречи всегда откладывались: то не хватало денег, то обстоятельства выворачивались так, что не до поездок – как бы выжить. Юным-то легче: если их и окружали руины, так они были внешними, в печальных и досадных видах заброшенных сел и деревень, полуразваленных городов, неустроенности взрослых; а у старшего поколения и у среднего, к коему относились и они, рождённые в пятидесятых, руины были еще и в душах.

Та цивилизация, в которой они обитали всё прежнее время, распалась и опустилась, во всех смыслах, подобно Атлантиде, на дно, и многих тогда увлекла следом за собой. Оставшиеся на несказанно потрёпанном и обдёрганном пространстве нашей Отчизны, постепенно, хоть и со скрипом, но втягивались в новые неизбежные будни. Примерно так же существовал и Альков. А тут надумал – во что бы то ни стало проведать друга.

### 2

Ясным июньским утром состав из четырнадцати вагонов, где на чисто вымытых окнах накрахмаленные лёгкие занавески, а на столиках миниатюрные вазы с живыми полевыми цветами, весело постукивая на стыках колесами, поспешил по однопутке из гор на равнину. По выезду из города дорога петляла по ущельям, повторяя в точности все изгибы и повороты порожистой горной реки, рассекала надвое несколько таёжных деревушек и километров через сто вырывалась на плоскогорный прииртышский простор.

На узловую станцию Локоть, где, будто в пучок, собирались железнодорожные пути с юга и севера, с запада и востока, поезд прибыл часов в шесть вечера. Объявили получасовую стоянку. Илья вышел с попутчиками на перрон размяться и подышать свежим степным воздухом.

Густое синее небо с пурпурным веером перистых закатных облаков, чугунные витые низкие оградки, отделяющие прогретый асфальт перрона от цветочных клумб, путейцы в оранжевых комбинезонах, обстукивающие вагонные колёса молоточками с длинными ручками, гуляющая публика в пижамах, панамках и соломенных шляпках, майках и шортах, – всё это так живо напоминало благословенные советские годы. Сладкой дымкой таяло чувство реальности, а градус настроения значительно повышался.

Минут через десять на третий путь от их состава прибыл пассажирский поезд из солнечного Ташкента. Едва лишь тепловоз притормозил и дёрнулись вагоны, как из всех дверей и даже из окон на насыпь полезли и попрыгали десятки дехкан в полосатых халатах и пестрых тюбетейках. Следом из открытых и разбитых запылённых окон полетели дыни и арбузы, которые ловко ловили и здесь же разрезали и смачно поедали задорно галдящие узбеки и узбечки. Народу из ташкентского вывалило на два поезда. Было удивительно, как они там вообще умещались. Наверное, и в проходах стояли и в тамбурах ехали, вот только спрыгивающих с крыш вагонов Илья не заметил, а так бы ну точно кадры из популярных фильмов про басмачей, с беспорядочной стрельбой и визгливыми криками: «Шайтан-арба! Шайтан-арба!»

– И что за привычка – винить и упрекать всегда и во всем нас, русских? Якобы мы и колонизаторы, и захватчики, и разрушители традиционных устоев народов, когда-то нашедших свое спасенье под могучим крылом российского двуглавого орла? – без тени злорадства, а даже как-то сочувственно произнёс мягким басом, ни к кому конкретно не соотносясь, крупный мужчина, с бритой по скулам седой бородкой и залысинами на высоком лбу. – Вот, пожалуйста, получили свободу и независимость. И – плоды налицо.

Между тем по громкоговорителю объявили, что пассажирский поезд Ташкент – Новокузнецк отправляется с третьего пути. Тепловоз дал долгий гудок и стал медленно набирать скорость. Последние дехкане уже на ходу повскарабкивались и попрыгали в окна и двери, и состав исчез за горизонтом, оставив после себя по обе стороны рельсов объеденные корочки дынь и арбузов, пустые бутылки и клочья смятой бумаги.


Еще в новосибирском просторном, с огромным и светлым куполом, вокзале, в зале ожидания, Илья приметил крупного полуголого горбоносого, смахивающего на гигантского филина цыгана с объёмистым животом, толстой золотой цепью на жирной, потной шее и внушительной, золотой же, печаткой на мясистом безымянном пальце левой руки. Что цыган был в свободных и смятых серых брюках и даже без майки – это хоть и бросалось в глаза, но лишь на минутку. Стояла знойная сибирская жара, и многие женщины и девушки были одеты в прозрачные бикини, мужчины тоже не особо обременяли себя одеждой. И на Алькове была лёгкая цветная футболка – безрукавка. Приметил же цыгана Илья не по раскрепощённости последнего, а по тому, что к «филину» постоянно подходили цыганки, многие с младенцами в тряпках, он что-то, почти не глядя на соплеменниц, брал из их рук, отрывисто и резко бросал им две-три фразы на птичьем своём языке. И пёстро одетые женщины растворялись в толпе пассажиров и провожающих.

Неизвестно почему – Илья тогда и билета-то еще не купил, – но где-то на периферии сознания мелькнуло: ехать до Байкала им вместе, в одном вагоне. Однако, приобретя чуть позже билет в купейный вагон, Альков, помнится, даже усмехнулся про себя: уж в купейном-то этот табор не поедет никогда, там ведь всё изолировано, только коридор общий, а, значит, стибрить, облапошить пассажиров не так-то и просто! Но в своих предположениях Илья ошибся.

Половину их купейного вагона заняла эта беспокойная ватага, в которой даже чумазые младенцы, еще не умеющие толком держаться на ногах, но, тем не менее юркие и неуловимые, едва кто-то приоткрывал двери своего купе, тут же проворно вползали вовнутрь и через мгновенье уже карабкались на нижние, застеленные чистыми простынями сиденья, поскольку оттуда удобней дотянуться до вожделенного стола, с выложенными на нём продуктами.

А вообще-то, с цыганами Альков был осторожен, держал их почти всегда на расстоянии вытянутого кулака.

### 3

В молодости случилось так, что влюбился он до беспамятства, гибко взбирался по балконам на пятый этаж, где в одной из квартир гостила у родителей на летних каникулах одна юная студентка, хотя можно было спокойно подняться по бетонным ступенькам в подъезде. А то, бывало, не находил себе места, метался по поселку, чтобы потом очнуться где-нибудь на извилистой тропинке, под скалистой вершиной белка, охолонуть у студёного горного ключа, побрызгать водички на разгорячённое лицо и скорой лёгкой походкой, сминая километров пять, вернуться вниз по крутым отрогам обратно в горняцкий посёлок. Влюблённость, она как ветрянка, кто ею переболел – поймёт. Хотя потом всё проходит, и почти всегда без последствий, если ты, конечно, дров не наломаешь за это время.

Кончилось у них тем, что сговорились к Новому году сыграть свадьбу. Избранница поехала доучиваться в свой институт, а Илья, оставив её на новосибирском перроне, помчался на Север, заработать денег на женитьбу.

И вот уже бродит влюблённый парень неприкаянно по августовскому скверу вдоль набережной Енисея в Красноярске, самолёт на Богучаны вечером, солнышко в зените, воздух речной, насыщенный кислородом.

Кому другому благодать, а Илье бы снова в горы, да чтобы тропки каменистые покруче и позаковыристей, и лезть бы по ним, покуда не упадёшь без сил в шелковистую травушку где-нибудь под разлапистым кедром! Или уж, на худой конец, не оборвёшься с утёса в пружинистую дикую акацию и не оцарапаешься весь до крови, чтобы забыться от любви своей здесь, вдали, в печали неизреченной!

– Парень, есть у тебя закурить, угости даму сигареткой? – Перед Альковым стояла цыганка средних лет, качая тряпичный свёрток на смуглых, с дешёвыми браслетами, руках. Из неряшливого свёртка слышалось тонкое попискивание.

– А малышу не повредит табачный дым? – машинально спросил Илья цыганку, протягивая ей пачку «Явы». Спросил зря, поскольку дал той повод завести разговор.

– Ни в коем разе, бриллиантовый ты мой, пускай привыкает к дыму и закаляет свой организм. Ты посмотри, чем сами-то дышим, кругом машины с выхлопными газами, трубы заводские чадят так, что топор повесить можно. – Цыганка глубоко затянулась, пустила дым через ноздри и пронзительно глянула парню прямо в глаза: – Хочешь, погадаю? Денег не возьму, ты же меня угостил вкусной сигареткой. Вижу, горюешь сильно, девушка твоя далеко, так бы и убежал, улетел соколом к ней, да знаю, нельзя тебе пустым, без денег возвращаться. А она-то уж как тебя любит, тоже места себе не находит в своем далёком городе. Но я честно скажу: тебя богатый барыш, изумрудный ты мой, ждёт.

В какой-то момент Илья потерял контроль над собой, тем более и цыганка нащебётывала вроде всё как по писаному, будто читала по открытым страницам его мятущейся души. Вот он возьми да и ляпни:

– А не можешь ты поведать мне, как долго затянется наша разлука?

– Всё могу, дорогой, всё могу. Только надо бы ручку мне позолотить. Мелочью, монетками можно. И тебе не в убыток, и для дела твоего вернее верного будет. Вот-вот, железный рубль в самый раз. А уж как любит, да как убивается суженая твоя в разлуке, не приведи кому. Ну, да всё сладится, а уж свадебка у вас, бриллиантовый ты мой, будет такая, что все кругом обзавидуются. А денежку ты в бумажку, в ассигнацию, и чтоб покрупней была, заверни. Не мне это, не мне, касатик, а только лишь для надёжности и верности. Ишь, как хрустит, пусть приманивает, пусть зазывает. Правильно, еще на раз оберни. А теперь дай-ка мне на минутку, чтобы я поняла силу этой денежки.

Илья, не раздумывая, протянул цыганке свою ладонь с металлическим целковым, завёрнутым в двадцатипятирублевую сиреневую ассигнацию. Она приняла и неожиданно крутнулась на месте. После чего простодушно раскрыла свою пустую ладонь. Деньги испарились, зато Илья мгновенно отрезвел и схватил за руку намеревающуюся тоже испариться довольную цыганку.

– Где деньги, бриллиантовая ты моя? Гони назад, а то не поздоровится! – Альков был в ярости, но головы пока не терял. Пронзительно вскрикнул и заревел ребенок в свёртке, видимо, цыганка незаметно, но больно ущипнула того. На них стали оглядываться прохожие.

– Не хватайте меня, молодой человек, не приставайте ко мне. Я милиционера позову! – громко, чтобы слышали гуляющие по скверу люди, почти кричала цыганка. Но видно было, что и ей самой встреча с милицией не нужна, это больше для Алькова: отстань, мол, по-хорошему, прохлопал ушами – и теперь дураков не ищи.

– Где мои деньги?

– Дождёшься полнолуния, придёшь в полночь на арабское кладбище и на седьмой могиле в третьем ряду, на каменном надгробии будут лежать твои деньги, – скороговоркой бормотала гадалка, закатив под смуглый красивый лоб свои сливовые глаза. – Всё, парень, я пошла, дитя грудью кормить надо. Видишь, от голода весь заходится.

– Какое в Сибири арабское кладбище? Давай так. – Илья нашарил в кармане брюк последний свой червонец, извлёк его и помахал у цыганки перед носом: – Мы обмениваем двадцать пять рублей на десять, и я тебя отпускаю на все четыре стороны. Катись сама на свои арабские могилки. А иначе добром наши гадания не кончатся, – угрожающе добавил парень, еще крепче сжимая её изящную руку.

Цыганка взяла червонец, слегка качнулась, и вот она уже протягивает ему смятую двадцатипятирублёвую ассигнацию. Разжав руки, Илья напоследок смерил гадалку долгим взглядом, и через мгновенье она исчезла за пушистыми елями. Больше в своей жизни Альков никогда ни с цыганками, ни с любыми другими гадалками ни в какие разговоры не вступал. Было достаточно одного его ледяного взгляда, и эти прилипчивые дамочки отходили.

А за урок, что стоил ему одиннадцати полновесных советских рублей, той далёкой цыганке отдельное спасибо. Ну, а свадьбы в тот раз не случилось, хотя денег на неё Илья и заработал, увязывая и сплавляя весь остаток лета и до середины осени плоты по Ангаре.

### 4

От Новосибирска до Черемхова поезд идет около суток. И все это время вагон был осаждён крикливым цыганским табором. Люди старались реже выходить из своих купе. Пытались жаловаться миловидной проводнице, та лишь беспомощно разводила руками: цыгане едут на законном основании, с билетами. И, вздохнув, добавляла, что этот табор кочует на Дальний Восток, до конечной станции следования, в Благовещенск.

Тут уж сочувствовали ей, особенно те из пассажиров, кто ехал не так далеко. Однако на станции Черемхово, уже после того, как поезд тронулся и стал набирать скорость, вагон вдруг резко дёрнуло, и состав со скрежетом остановился. Шум, крики, бестолковая беготня цыганок. Потом полетели на перрон узлы и сумки, и вся эта пёстрая ватага с визжащими ребятишками покинула вагон.

Как объяснила пассажирам повеселевшая проводница, один из сыновей цыганского барона, того пузача, что Альков приметил на вокзале Новосибирска, тайно выгреб всю казну табора и сбежал в Черемхово, пока другие цыгане на перроне приставали к пассажирам с гаданьями да приторговывали из-под полы наркотой.

Этого горбоносого, кудрявого и высокого цыгана лет двадцати Илья хорошо запомнил, потому что тот почти всегда задумчиво стоял в коридоре у окна и был на удивление вежлив и предупредителен с пассажирами. «Далеко ли удалось уйти ему с немалыми деньгами, цацками и брюликами? И что будет с ним, попадись он своим разъярённым соплеменникам, оставшимся без гроша на середине дороги?» – напоследок под перестук колёс посудачили возбуждённые попутчики Алькова, прежде чем успокоенные разошлись по своим купе.

Встреча с другом тогда, после одиннадцатилетнего перерыва, была и радостной, и чуточку грустной – Илья изрядно полысел, Владимир густо поседел. А в конце семидесятых, когда познакомились, они смотрелись не в пример теперешнему! Одногодки, оба молоды, за плечами служба в армии, впереди – учёба в университете.

Знакомство состоялось за партой в аудитории на сдаче экзамена по иностранному языку. Сочинение и устный по литературе Альков успешно преодолел, а вот немецкий – это был его бич. Получилось так, что в пятом классе, живя в городе, он начал изучать английский язык, который давался сравнительно легко, но вскоре семья переехала в горняцкий посёлок, а там, в старой бревенчатой школе, из иностранных преподавали только немецкий.

У Илюши сразу же не сложились отношения с учительницей, и когда та начала требовать, чтобы он быстрее забывал свой английский и серьёзней учил язык Карла Маркса и великого Гёте, вспылил и заявил громко на весь класс, что ни за что не станет изучать этот фашистский язык! Так оно и вышло. Учительница спрашивала редко, отвечал подросток через пень колоду, ему ставили условные троечки, и так из класса в класс.

Первый раз Илья вспомнил о локотке, который хоть и близок, да не укусишь, когда после десятого класса срезался на немецком при поступлении в университет. Обескураженный, вернулся домой, учителя сочувственно вздыхали: надо бы нам, дескать, тебе в аттестате в графе «иностранный язык» прочерк поставить – и теперь бы ты уж точно в студентах ходил.

Отработав зиму на близлежащем руднике слесарем по ремонту тракторов, летом опять поехал поступать и снова слетел с дистанции, схватив жирную двойку по тому же немецкому. Учителя на Илье поставили крест и больше уже не сочувствовали.

Осенью призвали парня в армию, в краснознамённый Среднеазиатский военный округ. И как он догадывался позже – не только для того, чтобы отдать положенный долг Родине; но еще, наверное, и затем, чтобы, наглотавшись за два года раскалённого песка и обжигающей гортань пыли в барханах Великого шёлкового пути, Альков навсегда зарёкся посещать эти изумительные по своей пустоте места.

Так вот, он бы и третий раз срезался на этом треклятом немецком языке, но выручили два обстоятельства: накануне Илья механически, не вникая в содержание, вызубрил наизусть одну из предполагаемых тем – «Моя семья». И надо же такому случиться, эта тема стояла последним вопросом в экзаменационном билете; вторым обстоятельством было, конечно же, соседство Дубровина.

Тот сидел впереди, и пока какой-то увалень в солдатской форме что-то мямлил, потея в сукне парадного кителя (тогда это широко практиковалось – к дембелям у принимающих экзамены требования были снисходительнее, нежели к остальным абитуриентам), Илья незаметно под партой просунул свой билет.

Володя через пару минут тихонько передал его обратно, но уже с обрывком листка, на котором были краткие ответы на два первых вопроса. Экзамен по истории оба сдали на пятёрки и тут же отправились праздновать это знаменательное событие в кафе «Поплавок» на берегу бирюзовой Ангары.

Однако пришло время вернуться к тому, с чего началось повествование.

## Глава вторая. Столичные причуды

### 1

После четырёх дней пути ранним октябрьским утром 2006 года Илья прибыл на Казанский вокзал. Многоголосие крытого перрона, снующие с тележками носильщики, лепнина и барельефы огромного зала ожидания, спуск в метро и опасения при первом шаге на эскалатор – всё позади. Волнение улеглось, и Альков, стоя на ступеньках, мерно плывущих вниз, во чрево мраморного железнодорожного московского подземелья, с любопытством осмотрелся. Под овальным потолком за матовыми плафонами у противоположной стены на эскалаторной ленте вверх поднималось бесчисленное множество народа. Люди показались Илье рослыми, значительно выше него, однако цвет лица у большинства был неестественно бледным, а у некоторых так вообще непонятно почему – молочно-фиолетовым.

Он тогда ещё не знал, что солнечных дней в столице бывает скудно, преобладают туманы да слякотная сырость, не то что в родной Сибири, где всё проще и определённее: лето жаркое и щедрое на солнце, а зима снежная и морозная. Вдобавок в таком количестве озабоченных, постоянно куда-то торопящихся соотечественников Илья никогда прежде не встречал. Со временем он отметил ещё одну особенность столичного люда: почти все они здесь с отрешёнными лицами, с глазами, будто погружёнными вглубь себя. В таких глазах если и можно что-то прочитать, так только хроническую усталость и полное равнодушие к окружающему.

Походил, побегал Альков по разным фирмам и офисам с намерением устроиться на денежную работу, но то ли у импозантных работодателей глазки сомнительно светились, то ли не в те фирмы стучался, однако бросил он эту тягомотную беготню и уехал в Подмосковье, потрудиться на пасеке у нового знакомца – Муратова. Валерий Викторович был представительный мужчина лет за пятьдесят, под два метра ростом и будто бы единомышленником, с ним Альков познакомился на ВДНХ в дни осенней ярмарки мёда.

Тогда Илья ввязался в перепалку с одним в толпе скулящим нытиком о том, что Россию давно разворовали и растащили олигархи:

– А то, что вы здесь видите, – мужичонка указывал рыхлым перстом на прилавки с сочащимися ломтями сотового мёда в цветастых бадейках. – Так это всего лишь отрыжка былого… Россию давным-давно растоптали, и ей теперь с колен уже вовек не подняться.

Илья протиснулся к нытику поближе и спросил:

– А ты вообще-то, браток, хоть знаешь Россию, небось за МКАДом сроду и не бывал? – усмехнулся Альков. – Чем здесь гнусить, мой тебе совет: глянь-ка вон туда, видишь, хозяйственный магазинчик через дорогу? Не поленись, сходи, купи мыло и верёвку. Найди укромное местечко да вздёрнись, чтоб так не мучиться самому и не отравлять жизнь другим.

Мужик от столь неожиданного предложения оторопел и даже поперхнулся. А тут и Муратов из-за прилавка, он как раз, подвязавшись фартуком, выставлял свою продукцию на широкий стол, поддержал Илью, бросив резко нытику:

– Нечего тут нюни распускать и покупателей отпугивать капитулянскими воплями! Шёл бы ты подальше от греха.

Мужичонка слинял, а Муратов и Альков разговорились.

Дело в том, что, сколько себя помнил Илья, для него слово «Родина» было всем. Слово это самое прозрачное и ёмкое на свете. Вглядываясь в него, он видел любимых мать и отца, жену и детей, малолетних внучат, сестёр и братьев, всю родню, здравствующую и ушедшую, друзей и знакомых, попутчиков в дороге, стрелочника с флажком на полустанке, стюардессу у трапа самолёта; луга и перелески русской равнины, зубцы и башни древнего Кремля, разноцветные и узорчатые маковки храма Василия Блаженного, холмы и горы Урала и Алтая, величавый Байкал, уссурийскую тайгу и великий Тихий океан, набегающий зеленоватой широкой волной на выступающие из морской бездны просоленные скалистые останцы.

Валерий Викторович много лет проработал главным энергетиком одного из московских международных аэропортов. Однако после того, как в начале девяностых на одной из встреч с набирающим популярность никогда не просыхающим Ельциным задал тому едкий вопрос, выбивающийся из обличительно-разоблачительной тональности общения с массами тогда еще опального трибуна, сначала был понижен в должности, а спустя какое-то время, когда Ельцин вошёл в силу, без внятного объяснения и вовсе уволен из аэропорта.

Искать новую работу Муратов не стал, а приобрёл участок земли и принялся разводить пчёл, благо навыки к этому остались еще с юности, когда он на летних каникулах гащивал у дяди в Башкирии. Тот держал пчёл, и Валерий охотно помогал дяде осматривать ульи и махать липовый мёд.

Муратовская пасека располагалась в одной из деревень Подмосковья, на южном берегу старого барского пруда, с ровным дном, выложенным дырчатым кирпичом. От помещичьей усадьбы сохранились лишь могучая дубрава да липовая роща на возвышенности метрах в пятидесяти от пасеки. Также ничего, кроме полуразрушенной водонапорной башни, не осталось и от колхоза, что безбедно просуществовал здесь весь советский период, а вот новых веяний не пережил.

Теперь за высоченными заборами вместо подмосковных двускатных изб с миниатюрными мансардами громоздились коттеджи, а-ля дворцы с вычурными претензиями. К подобным жилищам у Ильи было своё, не столько спокойное, а скорее безразличное отношение.

Как-то в пору, когда младшая дочь еще училась в лицее, пригласили их в гости знакомые, жившие в примерно таком же а-ля дворце, что сейчас окружали его. Жена Ильи с хозяйкой хлопотали на кухне, больше напоминающей помещение столовой, хозяин во дворе занимался баней, а Альков с дочерью сидели на диване в огромном зале и смотрели какой-то триллер по циклопическому телевизору.

– Доча, а ты хотела бы жить в таком просторном и роскошном доме? – Илья окинул взглядом стеклянные шкафы с хрусталём на полочках, напольные удлинённые вазы с изящными букетами искусственных цветов, расставленные по углам гостиной, широкую лестницу с полированными матовыми перилами, ведущую на второй этаж.

Дочь энергично замотала головой:

– Да ни за что, папа!

– А почему? Здесь же так красиво!

– Зато тут одной уборки на три дня! Свету белого не увидишь! – воскликнула дочь и с виноватой улыбкой добавила: – У нас и дома все субботы уходят на мытьё полов и протирку шкафов, а здесь нам бы с Настей и рук не хватило, ведь их коттедж раза в три больше нашего.

– Это уж точно. У нас всего-то восемьдесят квадратных метров, а здесь все триста.

Этот случай отрезвил Илью, заставил взглянуть на их житьё-бытьё под иным углом. Он понял, что главное – не позолоченные и никелированные излишества, коими стало модно щеголять к месту и не к месту, не изнуряющая гонка за всё новым барахлом и побрякушками, а что-то пусть и не осязаемое, однако наше исконное и сокровенное. Всё то самое, о чём люди в последние десятилетия стали забывать, задвигать в такие укромины и застрехи своей жизни, из которых при нынешней всеобщей беготне и хроническом беспамятстве в недалёком грядущем уже не будет возможности достать и вернуть это родное обратно.

### 2

Ночью на окрестности пал крепкий заморозок, и когда с первыми лучами встающего из-за леса солнца Илья пошёл по заиндевелой тропинке к пруду зачерпнуть ведёрко воды, душа его пела. По правую руку на полянке желтела, подёрнутая светлой паутинкой инея, копна поленьев, наколотая Альковым с вечера. «Наберу воды, затоплю печь, заварю чайку и выложу поленницу, – радостно думалось Илье. – День обещает быть солнечным – грех на диване мять бока, когда «нас ждут великие дела!».

Платцы – уходящие от берега в пруд две широкие доски с опорой на торчащие из воды обледенелые столбики, как и прибрежная полоска до камыша, занявшего всю левую сторону водоёма, поблёскивали тонким слоем наледи. Ступая на полную рифлёную подошву кирзовых сапог, Илья осторожно по скользким доскам продвинулся до глубины, оцинкованным дном ведёрка пробил лёд и зачерпнул воды, обжёгши пальцы при соприкосновении с ней. Отставив ведёрко, он нагнулся к проруби, сделал ладонь лодочкой, набрал в неё воды и плеснул себе на лицо. Повторил это несколько раз, счастливо хмыкнул и, подхватив ведёрко, отправился домой.

– Доброе утро, Илюша! – раздался хрипловатый баритон из-за дощатого забора. Альков обернулся и помахал свободной рукой Юрию Ивановичу, аккуратный домик которого с резными наличниками живописно возвышался над седой косматой шевелюрой пожилого соседа.

– И тебе не хворать, Юрий Иваныч! Утро-то какое! Как по заказу!

– Я баньку сегодня топлю, так что милости просим! Часикам к пяти вечера.

– О, непременно! – Илья еще раз дружелюбно махнул рукой соседу и завернул за угол веранды.

«Хорошо, что Муратова здесь нет, – легко подумалось Алькову, – а то бы как ему объяснить и это приглашение, да и частые разговоры мои с Юрием Иванычем». Как подметил Илья, сам Муратов соседей по деревне будто бы вовсе и не замечал, а с некоторыми, как, например, с теми, что напротив въездных ворот через улицу возвели кирпичный особняк, Валерий Викторович вообще был в контрах. Что-то там они не поделили с проездом, Муратов на правах первого поселенца захватил почти всю ширину переулка; те сначала по-доброму попросили его отступить хотя бы до середины дороги, однако он отмахнулся: мол, всё это моё, а вы, господа, ищите-ка объездные варианты!

Соседи, мордатые парни с тугими затылками, ничего не ответили, но через день подогнали технику, вбили, как сваи, куски рельс и разделили переулок повдоль на две равные части. Валерий Викторович в поисках поддержки побегал по инстанциям, где ему, пожав плечами, ответили: это, дескать, земля общего пользования, мы сюда не имеем права вмешиваться; если вас что-то не устраивает – рельсы выкапывайте сами.

Поначалу парни эти косились и на Алькова, но, понаблюдав через штакетник и поняв, что он всего лишь наёмный работник, как бы забыли про него и перестали замечать. А вот с Юрием Ивановичем у Ильи сложились неплохие отношения. Этому способствовал ночной пожар, когда, перетопленная старая банька соседа взялась так, что за несколько минут превратилась в обжигающий факел, и не то что подойти, а и находиться метрах в семи было небезопасно: лопался и стрелял шифер, потрескивая, разлетались в тёмную высь и по сторонам красные угли с пылающих брёвен.

Юрий Иванович бегал с багром вокруг бани; в капроновых вёдрах воду из пруда носили еще двое пожилых мужиков, наверное, приехавшие попариться друзья соседа.

– В бани-то хоть никого?! – прокричал Илья в ухо Юрию Ивановичу, когда старик в очередной свой обег поравнялся с ним. Тот лишь отрицательно помахал сухонькой ладонью и скрылся за горящим углом.

Альков обернулся к подбегающему от пруда лысоватому дядьке в кальсонах и кроссовках на босу ногу.

– Давайте-ка, я вас сменю, а вы за хозяином приглядите, что-то он не в себе!

– Да всё в норме, парень. – Дядька перевёл дыхание. – Вот беда-то приключилась! И по рюмки после бани не успели пригубить…

– Ничего, наверстаете, коль будет охота! – бросил Илья через плечо, убегая с пустыми вёдрами по тропке к пруду.

Приехавший поутру на своих «жигулях» Муратов скорым шагом обежал участок, осмотрел ульи на точке́, заглянул под карнизы недостроенной веранды и, успокоенный, усмехнулся: вот старый хрыщ – чуть не спалил меня! Альков ответил, что мы бы, мол, не дали огню распространиться, поскольку тушили дружно и слаженно, да и ночь выдалась тихая и безветренная. Валерий Викторович скосился в его сторону, хмыкнул и покачал головой:

– Тебя-то какого лешего туда понесло?

Илья не успел и рта раскрыть, как Муратов округлил назидательно, что, дескать, в твои обязанности должность пожарного не включена; у нас своя территория немалая, за ней и приглядывай.

Перед самыми снегами, в середине октября, когда пролечивали пчёл и формировали клубы на зиму, выставляя сначала расплодные и следом в одном направлении медовые и медоперговые тяжёлые запечатанные рамки, вели Альков с Муратовым продолжительные беседы. Высокое синее небо с перистыми облаками, тёплые лучи предзакатного солнца, редкие всплески птичьих трелей из разноцветного облетающего леса, сладкий запах мёда, с тонким ароматом воска и прополиса из открытого корпуса, сонное ползание «божьих мушек» – сама обстановка располагала и настраивала душу на особый лад.

Картину дополняла весёлая стройка у соседа на пепелище недавнего пожара, где уже вровень с забором выросли проложенные мхом стены из новых ладных брёвен. Прошла всего неделя, за это время Юрий Иванович мало того, что расчистил и подготовил место, он купил, привёз и установил готовый сруб, и теперь оставалось лишь перекрыть крышу и водрузить на трубу искрогаситель. Печь, каменка и баки под воду от гари только слегка почернели – Илья вспомнил, как они успели вовремя растащить горящие брёвна стен, обрушить на бок и потушить остатки чердака и крыши.

– Вот он, истинно русский характер, – не удержался Альков похвалить расторопность соседа. – И сам-то в годах, и парализованная жена особого ухода требует, а гляди: всего за неделю новую баню поставил!

– Так-то оно так, да не очень. – Валерий Викторович щёткой аккуратно смахнул ползающих пчёл с перговой рамки и бережно установил её в ряд уже перебранных. – Не до конца он наш, этот Юрий Иванович. Сколько раз я ему говорил, зачем он слушает по транзистору это «…Москвы»! А он в ответ, если и не обидится, то обязательно брякнет: «Мои уши, что хочу, то и слушаю!»

– Валерий Викторович, почему ты так строг со стариком? – Илья задумался – а стоит ли обострять разговор, усмехнулся и закончил: – Ты ведь и сам нет-нет, да и ловишь волну этих мерзавцев. И слушаешь-то так внимательно, что куда уж до тебя Юрию Иванычу!

От этих слов Муратова передёрнуло. Он пристально, со сталью во взгляде, посмотрел собеседнику в глаза. И, тоже усмехнувшись, сказал раздельно:

– Я, Илья, слушаю не просто так или потому что мне интересны все их дешёвые выкрутасы. Моя позиция заключается в ином: врага нужно знать не только в лицо, но и быть в курсе всех его намерений и мыслей.

– Так, может, и Юрий Иванович всего лишь изучает их бесовские повадки, чтобы всегда быть готовым ответить? А что до меня – так мне их замыслы и без прослушки ясны, как пень: иуды они на русской земле, и намерения у них самые поганые: запутать, застращать безнадёгой людей, чтобы в будущем легче было извести нас, русских, или как они сами трещат из всех своих гнилых тарелок: переформатировать код нации. Потому я даже и уши не хочу марать общением с этим выродьем.

Муратов как-то странно посмотрел на Илью, и дальше они уже молча продолжили перебирать оставшиеся рамки.

В другой раз наладились они вывозить палую листву на перегной из ближайшего леса на участок Муратова на его бортовом уазике. Перед этим Альков ходил по опушкам и деревянными граблями нагребал огромные кучи берёзовых, рябиновых, липовых и дубовых листьев. Работа была знакома – сколько сена он переворошил за многие годы, руки черенок чувствовали, и работа мужику нравилась.

Когда они с Муратовым первый раз вошли под высокие шатры смешанного леса, Илья как будто оказался дома. Ступал мягко и пружинисто, ни ветки под ногой не хрустнет, ни сам не зацепится за что-либо, сказывался таёжный опыт. Краем глаз Илья заметил, что Муратов к нему приглядывается.

– А ты что, бывал в лесу? – недоверчиво усмехнулся Муратов. – Больно уж свободно ведёшь себя…

– Да почти что вырос в нём.

– А то я и смотрю…

– А у нас там, на родине, были две забавы – драки и тайга.

– Драки-то при чём?

– Что ты хочешь – окраина, испокон века набеги кочевников, да и прочая шваль лезла всегда, вот и надо было уметь постоять за себя.

– Сейчас-то кто лезет?

– Пока вроде никто, а привычку сразу не изжить…

– Я ни разу в жизни не дрался, и ничего, живу себе и в ус не дую!

– И что, никто никогда не задирался? – Илья бегло окинул взглядом почти двухметровую фигуру пасечника. – Неужели все боялись? И даже в садике за место в песочнице не бился?

– Никогда. Меня воспитательницы всегда в пример ставили. И потом, я с детства приучен, чтобы всё было по закону, поэтому с хулиганьём не связывался и отходил…

– А желанья какому-нибудь пакостнику врезать в морду, что – ни разу не возникало?

– Я ж тебе говорю, непонятливому, я всегда всё делаю по закону.

«Вот так фрукт! Непробиваемый!» – подумал Илья и, прихватив грабли, углубился в чащу, подальше от этого расписного праведника, поскольку Муратов стал для него абсолютно скучен и неинтересен.

### 3

К зиме Илья определился с работой. Подфартило устроиться грузчиком на жировой комбинат. Прошёл медицинскую комиссию и был принят в одну из смен. В первую очередь мастер провёл его в бытовку, показал кабинку для переодевания и вручил миниатюрный ключик на металлическом колечке. На складе Алькову выдали просторный комбинезон на лямках, пиджак с накладными карманами и надписью через всю спину – «грузовая служба», утеплённые зимние штаны и куртку, кепку-бейсболку и кирзовые ботинки, оказавшиеся тесными и маловатыми. На другой день он обменял их с соседом по кабинкам на кирзовые, с низкой голяшкой сапоги. Тому они были велики, хлябали, и натиралась мозоль.

Если с трудоустройством как-то решилось, то постоянного жилья по-прежнему не было. Снимать комнату и тем более квартиру не позволяло безденежье. Альков полагал, что лучше он лишнюю копейку сбережёт для дочери, а сам может между ночными сменами перекантоваться в той же бытовке, поспать на широкой лавке в дальнем углу, постлав под голову зимнюю куртку. График работы удобный: две смены в день, две – ночные. После ночных наступали длинные выходные, почти три дня. Илья садился на электричку и ехал в Лобню, оттуда на автобусе через подмосковные деревеньки на пасеку. Хотя Альков больше и не работал у Муратова, но по договорённости он приезжал иногда протапливать дом, поколоть оставшиеся чурки, почистить от снега дорожки.

Вот и сейчас Илья просунул билет на контроль, турникет открылся, и мужчина вышел на перрон Савёловского пригородного вокзала. Новенькая электричка поблескивала на морозе чистыми стёклами. Алькову вспомнилось вдруг, как он впервые попал на этот перрон и опоздал к отправлению.

Тогда перед самым его носом сомкнулись расходящиеся двери. Поезд медленно тронулся. Илья запаниковал: всё, плакали его денежки, теперь надо возвращаться за новым билетом. И он с досадой взмахнул рукой и резко опустил её на стекло дверного оконца. Казанки пальцев, как стеклорезом рассекли его, посыпались осколки. В проплывающей мимо кабине мелькнуло недоумённое лицо машиниста. Альков развернулся в сторону вокзала. Навстречу ему шёл юноша в спортивной куртке и вязаной шапочке. Илья перехватил настороженный взгляд и невольно развёл руками:

– Видишь, вот опоздал. Билет пропал.

– Как пропал?

– Так и пропал. Моя электричка только что ушла. Надо идти другой покупать.

– Зачем вам новый билет? Вы же на перроне. Через некоторое время придёт другая, вы спокойно сядете и уедете, куда вам надо.

– А я-то по простоте душевной подумал, что здесь так же, как в междугородних автобусах и поездах дальнего следования: билеты строго по расписанию и по времени, чуть опоздал – и всё, билет недействительный.

Парень улыбнулся и снисходительно покачал головой.

– Вы отметили билет на контроле, и теперь можете хоть весь день проторчать на этом перроне, а потом уехать на любой понравившейся электричке, и никто ничего вам не скажет. – Юноша огляделся по сторонам и заговорщицки прошептал: – Вообще-то вам крупно повезло, что никто из охраны не заметил, как вы разбили окно в вагоне.

– Да я ведь не нарочно. Махнул в сердцах рукой, а вон оно как вышло.

– Задержали бы, навесили на вас все разбитые стёкла в этой электричке. Вот тогда уж точно мало бы не показалось. – Паренёк сочувственно посмотрел Илье в глаза, опять покачал головой и, оставив его одного с взъерошенными мыслями, пошёл дальше по перрону.

### 4

Петляющая от автобусной остановки до муратовской пасеки шоссейка по бокам была обставлена ветвистыми дубами и припорошена выпавшим ночью снегом. Пушистые оснеженные ели хорошо просматривались сквозь изогнутые толстые голые ветви, хотя осенью, до листопада, отсюда их не было видно. Раза три попадались Алькову пересекающие дорогу кабаньи следы. Ни одна из отчётливых заострённых парных долек не была смазана, значит, дикий кабан переходил дорогу неспешным шагом. Автомобильных протекторов тоже не наблюдалось: хотя все окрестные коттеджи, как приметил Альков еще в октябре, были отапливаемыми, но хозяева, если и приезжали сюда, то лишь по субботам, воскресеньям да по праздникам. Сегодня же будничный вторник, и поэтому дорога и проходимые Ильёй дачные участки пустынны. Что и радовало. Всё-таки без навыков жить в мегаполисе безвыездно непросто.

В первые дни на сменах Илья почему-то быстро уставал. И не то что бы физически, с этим всё в порядке: легко разгружал из вагонов мешки с сахаром; как пушинки, носил коробки с маргарином, майонезом и постным маслом. И вдруг его ни с того ни с сего обуревала тоска, начинало подташнивать, Альков чувствовал, как сбивается с ритма сердце и подступает серое и шершавое равнодушие.

Ничего похожего в прежние годы с ним не случалось. Однако никогда раньше подолгу живать-бывать при таком скоплении народа ему и не доводилось, так, выскочит на недельку-другую, потолкётся среди вселенского гвалта и суеты – и опять в свои таёжные горы да укромины.

Иркутск, где учился в университете, город старинный, неспешный, можно сказать, домашний. Новосибирск, этот еще не успел циклопически разрастись, хотя сегодня уже всё идёт к тому. Южно-Сахалинск, где Илья прожил шесть послеуниверситетских лет, можно было на велосипеде весь проехать за каких-нибудь полчаса. Но, даже живя и в этих городах, Альков всегда выкраивал день-два, чтобы забраться подальше от шума в лесную и озёрную тишину.

За пару месяцев Илья втянулся в ритм мегаполиса, успокоился, непонятную усталость как рукой сняло; теперь он за одну ночную смену забивал палетами с майонезом до шести фур. Дальнобойщики, развозившие продукцию по всей европейской России, давно пригляделись к нему и норовили поставить свои большегрузы к той эстакаде, по которой, как заведённый, носился этот неутомимый увалень с гидравлической тележкой, ласково называемой грузчиками «рохлей». Энергичная погрузка кроме общей пользы их бригаде была выгодна и самому Алькову: времени считать часы и минуты до рассвета у него не оставалось.

Те, кто служил в армии и кому доводилось стоять на посту в карауле, никогда не забудут томительные предутренние часы, когда кажется, что стрелки на циферблате твоих ручных командирских навсегда замерли на месте, глаза слипаются и ты неимоверным усилием воли не даёшь себе провалиться в сладкую бездну сна. Обычно такое происходит между тремя и пятью часами утра.

Однополчане этот период шутливо нарекли «Часом Совы»; Илья сперва недоумевал: сова – птица ночная, и наверняка предрассветное время для неё самое деятельное и охотливое, однако, поразмыслив, он понял, что здесь всё идёт от противного. И потом по жизни не раз сталкивался с подобным.

Так лет через десять после службы ему по случаю пришлось потрудиться на одном кирпичном заводе на садке сырца и высадке обожжённого кирпича из печи. В их смене на формовке за станком, нарезающим из размятой глины продолговатые заготовки будущих кирпичей, стояла рослая бабища, которую в поясе не обхватить и двум мужикам. Запомнилось, что коллеги по цеху окликали её «Дюймовочкой», причём в интонации обращавшихся почти всегда улавливались одновременно нотки иронии и мужского вожделения к её необозримым размерам.

### 5

При подходе к муратовской пасеке Альков обратил внимание на расчищенную тропинку от калитки вглубь усадьбы. Дорога же через переулок лежала под покровом нетронутого снега. Дыма из видневшейся за голыми липами трубы на крыше не видно, значит, печь протоплена с утра, а тот, кто находится в доме, прибыл сюда еще вчера. Двери гаража закрыты, и перед ними тоже нетронутый снег. А это означает лишь то, что тот, кто здесь, в ближайшее время уезжать не намеревался, иначе бы он расчистил и подъезд к гаражу.

Поднявшись по ступеням на крыльцо, Илья только взял веник обмести налипший снег с зимних ботинок, как со скрипом отворилась входная дверь и в проёме выросла сухощавая фигурка мужичка средних лет со смятой шевелюрой, в ватной толстовке-безрукавке, трико и домашних тапочках на босу ногу. В правой руке он держал раскрытую книгу. На небритом лице лёгкое недоумение.

– Добрый день! Валерий Викторович здесь?

– Здравствуйте! Нет его. Обещал быть к выходным. Вы к нему?

– И да, и нет. Да пойдём уж в избу. Околеешь ведь.

– Трошки знобит, да я привычный. – Мужик прикрыл книгу, и Альков прочитал на потрёпанной обложке: «Всё о пасеке». – Проходите первым, а я дверь за вами прикрою, чтоб понизу не тянуло, тепло у меня не крало.

– А вы что – пчеловод?

– Да какой там пчеловод! Я от их с детства дюже як ховаюсь!

И новый знакомый, назвавшийся Алексеем, пока Илья снимал пальто, разувался и выкладывал на стол снедь из рюкзака, поведал о том, как он попал на поселье к Муратову.

– Сам я с Белоруси, с-под Витебска. Да уже с десяток лет роблю в Москве. Сперва думал трошки обзавестись деньгами да махнуть домой, однако ж всё не выходит зробить, хошь бы на дорогу да на первое время. Теперь вот земляк – односельчанин – он бизнесмен, друг Муратова, нашёл местечко, где бы я деньжат урвал. Зиму буду сторожить, а с весны к пчёлам приучаться. Валерий Викторович так и сказал: будет взяток дюже добрым, то и деньжат не поскупится. Теперь вот изучаю все книжки про пчёл. – Новый знакомец вздохнул и обречённо выдал: – Дались бы они мне!

– А что так?

– Да ведь я бы нехай всё схватил и без этих книжек. – Алексей покачал кудлатой головой. – Не треба бы под старость лет глаза портить… А он-то, хозяин, в каждый свой приезд гундит, чтоб я ему сдавал экзамены по прочитанному. И придирается, як и учителя в школе не лезли в душу. – Мужик виновато поглядел на гостя и закончил: – Не знаю, дотерплю ли здесь до весны. Трошки сомневаюсь.

– А отказаться никак?

– Это его условие – чтоб от зубов отскакивало! Нынче зима, шибко не разбежишься…

– Всё это так. Но почему ты, Алексей, в Россию-то приехал? – Незаметно собеседники перешли на «ты». – Там же у вас, по слухам, батька жить всем даёт?

– Где там! Пенсионеры да силовики живут, а нам ходу нету.

– Постой. Ты, как я понял, из деревни. Из газет знаю, что у вас ни клочка земли не заросло. Лукашенко даже снимает с должностей тех председателей колхозов, которые у себя не распахали, оставили земли целиком. И что – колхозники тоже бедствуют?

– Нет! У нас колхозов-то маловато. Самые трошки. А вот в совхозах всё дюже як ладно. – Илья невольно отметил, как заблестели глаза у Алексея и порозовели скулы. – Хошь бы взять наш – имени Кирова. Техника у нас новая, фермы тёплые, скот ухоженный.

– Алексей, здесь вот по России, я сам наблюдал, проезжая по ней, села приходят в запустение, люди из них бегут кто куда, потому что ни клуба, ни досуга; ничего, что радовало бы глаз, нет. А у вас там как?

– Ну, у нас, извини, всё есть! Наш совхоз на одном берегу реки, а на другом совхоз «Вперёд». У них свой дом культуры, каменный, с колоннами, и у нас не хуже. Освещение на улицах всю ночь горит. Мы к ним через каменный мост, они – к нам.

– Так почему ж ты тогда уехал сюда-то, на цыганское житьё?

– Развёлся с женой, дюже загулял, с работы турнули. – Алексей на минутку повесил голову, но тут же вскинулся: – Там денег таких и в помине не зробишь.

– Граница-то между Россией и Беларусью как отмечена: шлагбаумом, вспаханной полосой или как? – Илья решил переменить тему разговора: – Как ты узнаёшь, что уже в России?

– Ничего этого нет. – Алексей как-то виновато усмехнулся. – Но стоит глянуть из окна вагона – и ты уже знаешь, что в России: по откосам пустые бутылки, консервные банки, бумага, целлофан. Поля не распаханы, чертополох да бурьян.

– Вот видишь, ты сам себе противоречишь: с одной стороны – всё в Белоруссии плохо, не дают жить простому народу. А с другой – у вас там порядок и дисциплина, чего не скажешь о теперешней России, люди не боятся ходить по улицам по ночам, всё освещено, культура поддерживается. – Илья посмотрел прямо в глаза собеседнику. – Так, может, тебе не напрягаться с этим постылым штудированием книг, а просто перехватить у земляка денег на обратную дорогу, сесть в поезд и вернуться домой?

– Да кому я там дюже и нужен-то? – Алексей вздохнул и грустно улыбнулся: – Жена давно вышла за другого. Дети выросли. На работу в мои-то года кто возьмёт? Так, трошки перебиваться случайным калымом. Пока буду цепляться здесь, а там видно…


На вторые сутки, доколов остатки берёзовых чурок и вдосталь повалявшись на мягкой постели, Альков ушёл из усадьбы, чтобы уже больше никогда сюда не возвращаться: какой-никакой работник теперь у Муратова есть, а путаться у кого-то под ногами Илья не любил. Надо было искать пристанище где-нибудь в Москве.

Случай подвернулся на следующей неделе, да такой, о котором и не мечталось. На жировом комбинате закрывали цех по производству маргарина, годное оборудование перебрасывали в Саратов, и пока суть да дело, освобождённые бытовки пустовали. Илья нашёл начальника цеха, переговорил с ним, объяснил, что жить негде, мужик оказался понятливым, дал добро, но с одним условием: первое время, пока не примелькаешься, проходить в бытовку чёрным, запасным ходом, чтобы поменьше глаз видели.

Работа Илью ничуть не тяготила, в свои пятьдесят, и несмотря на сто двадцать килограммов веса, он был лёгок на ногу, а на днях в бригаде по случаю прикрепилось к нему еще и прозвище – «Алтайский медведь».

Светало. Смена заканчивалась. Альков забивал палетами с майонезом уже шестую фуру. Тридцать один поддон, по паре в ряду, были подогнаны друг к дружке так, что и руку не просунешь. Осталось вкатить с эстакады на дюралевый пол последнюю палету, и можно отгонять «рохлю» на место в угол склада.

Час назад, приступая к загрузке, Илья отметил, что задний борт фуры поставлен не вплотную к эстакаде; если левый край, как и положено, упёрт в металлическую кромку, то от середины борта раструбом зияла тёмная полынья. Водитель, скорее всего, торопясь, криво подогнал машину и сам где-то теперь дрых, потому что за всё время погрузки ни разу не показался Алькову на глаза.

То ли сказалась усталость, то ли понадеялся Илья на авось, но, подкатывая палету к машине, он уже предвкушал скорый отдых, когда переднее колесо провалилось в зияющую пустоту и руль гидравлической тележки больно выбило из рук. «Рохля» носом зацепилась за дюралевый пол, колесо покрутилось по инерции и повисло между задним правым углом пола фуры и эстакадой, на шум сбежались грузчики.

– Весёлое дело ты подкинул нам к концу смены, Илько! – Светловолосый крепыш бригадир Сергей Баулин покачал головой. – Рвите, мужики, плёнку на палете, тащите пустой поддон, будем перегружать коробки. Всё-таки семьсот килограмм нам из дыры не скорячить!

– Зачем, бригадир? – Илья почувствовал, как зажгло в груди и что-то тёплое начало растекаться по всему телу. Он поймал кураж. – Отойдите пока. Сейчас всё сладим.

Грузчики недоумённо переглянулись, но отошли от «рохли» шага на два. Илья ухватил обеими руками выгнутый руль тележки, с усилием прижал его к груди и стал отклоняться назад. Палета подалась передом вверх, вот уже и колесо приподнялось по направлению к дюралевому полу фуры. Альков тут же толкнул животом тележку и налёг на руль. Переднее колесо со скрипом вкатилось в кузов. Чтобы два задних не ушли в полынью, Илья перехватил руль снизу и на скорости, когда уже основная масса оказалась в машине, напрягшись, приподнял руль, а с ним и задний срез поддона вместе с колёсами, и толкнул эту злополучную палету на место.

– Ну, ты, Илько, даёшь! – раздался за спиной Алькова восхищённый бригадирский баритон. – Медведь алтайский!

– Да не медведь я вовсе, а лентяй обыкновенный, – весело откликнулся Илья, дело было сделано, можно и пошутить. – Сильно ошибался незабвенный Энгельс, когда изрекал, что, мол, труд из обезьяны сотворил человека. По моим наблюдениям наоборот: лень движет человечество вперёд. Лучшие умы изобретают всё новые и новые безделушки, чтобы мы меньше возились с физическим трудом, а больше валялись на диване у поганого телеящика.

– А я слышал, что труд облагораживает человека. – На эстакаду легко запрыгнул появившийся из молочных сумерек водитель фуры. – Молодцы, мужики! Спасибо – быстро загрузили.

– Ты-то где прятался, горе-водила, пока мы тут твои косяки выправляли? – беззлобно, но с назидательной ноткой в голосе обратился к шофёру Сергей. – За тобой бутылка нашему Медведю. Видел бы ты, как он ворочает палеты. В другой раз поставишь машину как попало – загрузим в самую последнюю очередь, даже если и приедешь с вечера первым. – Голос бригадира стал жёстким: – Я не шучу. Теперь отъезжай, не мешай территорию прибирать к сдаче смены. Пошли, ребята.

Такие прорывы, как с палетой, случались у Алькова и раньше, но к тяжёлой атлетике он был равнодушен, хотя еще парнем, бывало, захаживал в местный спортзал с друзьями, тягал, как и они, штангу. Жим, толчок, рывок. Однако удовольствия особого от этого не испытывал, а вот гирями баловался с детства.

Когда призвали в армию и после карантина распределили в ракетную батарею, на второй вечер старослужащие обступили новобранцев и дали задание каждому поднять над собой как можно больше раз шестнадцатикилограммовую гирю. Подошла очередь и Алькову, он в последнюю секунду передумал сжимать ладонь на чугунной, в чёрных оспинках, ручке, а просунул под неё мизинец, и на нём поднял над головой гирю. Восторг у сослуживцев был неподдельный. Слава о силаче быстро растеклась по дивизиону. На него посмотреть приходили деды и подстарки, то есть те, у кого служба перевалила за год, из других дивизионов.

Вскоре подоспели военно-спортивные соревнования между подразделениями их ракетной бригады. Илью записали едва ли не первым на гиревые упражнения. Вся батарея пришла поболеть за него. А он вскинул над стриженой головой в рывке раз десять ту же пудовую гирю и опустил её на пол. Не поймал кураж – и всё тут! Разочарование сослуживцев было полным, ядовитые ухмылки подстарков не предвещали ничего хорошего.

По приходу в казарму Илья в сердцах пробежал в угол, где стояли разнокалиберные гири и лежали гантели, подхватил первую попавшуюся тридцатидвухкилограммовую гирю и выжал без усилия эту двухпудовку двадцать раз. Подоспевшие деды во все глаза глядели на происходящее. Один из них, самый занозистый, ефрейтор Самойленко, начал было: вот ты, мол, какой салабон хитрозадый, честь батареи специально, нам назло не отстоял, а здесь опять кувыркаешься! На что ему старшина Сотников резко бросил: «Помолчи, ефрейтор, видишь, парень переживает не меньше нашего. Вон как сдурел! Оставь его в покое, пока все гири нам не переломал…»


Или парочка других случаев, относящихся к годам, когда Альков с напарником возводили хозспособом свой коттедж. В середине восьмидесятых, во время строительства первых подобных домов, дисциплина в государстве еще соблюдалась, тогда и работалось-то легко. А вот в последующие несколько лет, в канун гибели СССР, когда усилиями главного перевёртыша Горбачёва и его продажной своры, что тут как тут повыстебалась из своих притаённых и паскудных щелей, страна была настолько расшатана, такие черти некоторым пролезли в головы и души, что лучше бы не видеть этого вовек.

Однако по первости их стройке, что звенела по всей округе как самая энергичная и искромётная, особый оттенок придавало то, что теперь люди могли возводить себе жильё сами и привносить в него некоторые элементы творчества. А после завершения строительства празднично заселять семьи в комфортные, с лоджиями двухэтажные квартиры, а не томиться годами в очередях и ждать, когда же выделят тебе какой-нибудь двух- или однокомнатный уголок.

Илья с теплом вспоминал те горячие будни, когда кубовая бетономешалка не останавливалась ни на минуту; колесный погрузчик с настывшим бетоном по периметру глубокого ковша не успевал развозить по строящимся объектам раствор, а мужики после смены в шахте усердно подносили каменщику Борису Иванычу Таранцеву стопки звенящих кирпичей и вёдра густого раствора. Стены вырастали на глазах. Воодушевление и подъём скрытой до поры в русском народе силы и выносливости творили воистину небывалое: дома росли, как грибы, причём эдакие ядрёные и крепенькие боровички, такие ладненькие, что залюбуешься.

Так бы и продолжалось, если бы верха не заболтались у себя в президиумах и не пустили страну на самотёк. К тому времени, когда стены стояли и крыша коттеджа была водружена на место, и оставалось заняться межкомнатными перегородками, перекрытиями и отделкой, начались перебои с поставкой материала, а по стройке стало расползаться тихое приворовывание всего, что плохо лежит, будь то ящик гвоздей, тафель стекла, окромлённый брус или шпунтовые доски для пола.


Нынче у Ильи и напарника, будущего соседа по коттеджу Виктора, праздник: им подвезли наконец-то балки перекрытия на широкие двери зальных комнат. Железобетонные, без малого двухметровые, «карандаши» тяжелы даже и для двоих, поэтому мужики кликнули ребят из строящегося рядом дома, чтобы те подсобили забросить балки на место, разместить над дверными проёмами. Соорудили прочный настил из трёх деревянных «козликов» и толстых неошкурённых плах, поднесли к нему с лоджии первую перемычку, дружно подняли на настил, взобрались туда и вчетвером аккуратно уложили более чем стодвадцатикилограммовый «карандаш» на раствор поверх шлакоблоков.

Времени на это ушло немало – около часа, мужики подустали и водрузить вторую балку перекрытия решили завтра, ближе к вечеру, когда все соберутся после смены. А перемычку оставили лежать на просторной плите лоджии второй квартиры.

Утром Альков съездил в город, записал очередную радиопередачу, оставил её в студии, чтобы дежурные вечером пустили в эфир, а сам на крыльях помчался на стройку, предвкушая чудные часы возведения собственного жилья. Дом их располагался во втором ряду от шоссейной дороги, рассекающей горняцкий посёлок. Илья легко перебежал по дощатому мостику через ручеёк и по укатанному погрузчиками участку подошёл к коттеджу.

Сердце оборвалось, лишь только глянул на пустую лоджию на первом этаже, где вечером они оставили балку – её на месте не оказалось. Кровь закипела в висках, в глазах потемнело. Альков огляделся. За ручьём, у шоссе, наискосок от их коттеджа возвышалась пара таких же недостроенных домов.

Не раздумывая, Илья скорым шагом направился туда, правда, прямиком не пройти – мешает огород и частный одноэтажный дом, но и обежать вокруг эту преграду не составило труда, когда от злости и обиды мышцы, как стальные пружины, а мозг едва ли не плавился от настигшей несправедливости.

«А, вот ты где, голубушка!» – чуть не воскликнул от радости Илья, увидев на полу такой же неогороженной лоджии их лежащую балку. Он с легкостью вспрыгнул с откоса на балкон; глазами, в которых еще не унялась ярость, окинул обе комнаты и дальний коридор, ища будущих хозяев этого коттеджа.

– Дима! Вова! Где вы прячетесь? Выходи! – В предчувствии драки кулаки у Алькова, как это обычно бывало, твердели, наливаясь силой. – Что ж вы не по-людски-то делаете? Не по-соседски? А нам ведь рядом жить!

Но дверные и оконные проёмы, как и шлакоблочные простенки, сумрачно помалкивали.

– Тогда я пошёл. А эту вещицу забираю с собой. – Илья хоть и чуток успокоился, но драчливости и куража всё еще не растерял. Он сдвинул балку на край плиты, спрыгнул вниз, подсел и принял её на плечо. Крякнул от тяжести, но распрямился и, развернув железобетонную перемычку так, чтобы она легла на оба плеча, для удержания этой громадины забросил сзади руки на неё.

И пошёл, тяжело ступая по асфальту, навстречу едущим автомобилям, которые теперь, хоть и не переставали сигналить, но, чтобы не сбить, вынуждены были объезжать этого, перегородившего полдороги, прущего вперёд бугая. Вскоре Илья свернул с шоссе, переступил по скрипящему от давления на него мостику и, медленно сгибаясь от неимоверной тяжести на плечи и спину, подошёл к пустой лоджии.

Напрягшись из последних сил, присел перед ней так, чтобы один конец перемычки лёг на балконную плиту, и тогда Альков, перебирая руками полегчавшую балку, освободился из-под неё и уложил второй конец на пол. Только после этого он с облегчением выдохнул, выпрямился и поднял счастливые глаза вверх.

И тут же невольно пошатнулся, опять присел и… неожиданно расхохотался, да так громко и раскатисто, что вчерашние помощники, ребята из соседнего коттеджа, высунули головы из оконных проёмов и крикнули:

– Илюша, с тобой всё в порядке?

– Всё, мужики-и… ха-ха-кхе! В норме! Лучше идите-ка… хха – ха- кхе! Сюда ко мне! Похохочем вместе!

– Ну и что здесь такого смешного, что ты, как медведь, ревёшь на всю улицу? – начал сосед Коля, по жизни человек обстоятельный и серьёзный, со своеобразным чувством юмора – смеяться, да и то через раз, в те моменты, когда другие уже отсмеялись. – Мы видели с Иваном, как ты непонятно зачем корячил эту тяжеленную балку откуда-то один, еще поговорили, что ты, мол, того, рехнулся малость. А теперь вот хохочешь ни с того ни с сего. Может, врача позвать?

– Вы гляньте на дверную перегородку в зале?

– Перегородка как перегородка. Мы сегодня в обед эту балку закинули. Витя пораньше отпросился с шахты, а мы выходные, вот и сварганили, а чего тянуть-то? На днях штукатуры зайдут к вам и к нам.

– Да я не о том! Вы, наверное, еще такого дурака, как я, не встречали. Нет бы посмотреть вокруг, а я всего-то – не нашёл на месте вчерашнюю перемычку и попёр рыскать по стройке! Хорошо, хоть Димы с Володей не оказалось на доме, а то бы точно разодрался с ними. – Илья перевёл дыхание, покачал головой и с весёлым отчаяньем выдохнул: – Но назад эту махину я не поволоку – выдохся весь. Пойду искать погрузчик. Вот наворотил делов!

– Найдёшь, зови. Мы поможем закинуть в ковш.

– Добро, мужики.

Долго потом ребята подтрунивали над Ильёй, предлагая на спор то вывернуть забетоненный рельс, то распрямить согнутую шахтовую гранёную штангу. Альков лишь добродушно отшучивался: всё, дескать, сдулся я, всю-то свою силушку израсходовал на эту треклятую перемычку!

Но как подмечено в народе: «всю-то – да не всю…». Примерно через месяц после этого рассмешившего стройку случая идущий в очередной отпуск Виктор, по старому горняцкому обычаю, решил проставиться. Закупил пару бутылок водки, колбаски, свежей зелени и хлеба; накрыли дастархан, пригласили соседей, выпили, закусили, поздравили и разъехались по домам.

Идя от автобусной остановки к подъезду материнской квартиры, где в одной из комнат они с семьёй и обитали, подвыпивший Илья мурлыкал какой-то мотивчик, предвкушая скорый сытный ужин. Мать наверняка сварила свой отменный борщ со свежими овощами из собственного огорода, а жена по дороге с работы купила высокую, с поджаристой корочкой булку пшеничного хлеба. «Заправлю сметанкой, от души поперчу…» – мечтал Илья, переступая порог квартиры. Так всё и оказалось: и наваристый борщ, и пористые ломти свежего хлеба. Но только он погрузил расписную деревянную ложку в похлёбку и уже намеревался поднести её, полную, ко рту, как жена, сидевшая напротив на табурете, сначала принялась внимательно и подозрительно разглядывать Алькова и тут же приблизила своё лицо к нему и резко втянула воздух в себя.

– Нина Алексеевна, тётя Нина! – раздражённо крикнула она в прихожую. Мамой, матерью, как это было принято у русских испокон веку, называть свекровь Татьяна так и не научилась, а может, и просто не хотела переступать через своё самолюбие. – Сын-то ваш опять пьяный!

– Мам! Она врёт, – резко откликнулся Илья. И отложив ложку, обратился к жене: – Почему это «опять»? Когда ты меня последний раз видела «под мухой»?

И, не дожидаясь ответа, пояснил подошедшей матери:

– Сегодня Витя проставлялся – он идёт в отпуск. Ну, выпили малость. Я же ни в одном глазу!

– Сынок, ну нельзя же так! Мы тебя ждали трезвого, всё приготовили. Татьяна все окна проглядела… А, ты?..

– А что – я-то?

– Алкаш ты конченый! – с вызовом вставила жена.

– У тебя же семья, – напомнила мать. – Дочки растут. Какой пример ты покажешь?

– Да вы что – сговорились, что ли? Я ж, как стёклышко!

– А от кого тогда разит? – ехидно парировала Татьяна.

– Видно, сы́ночка, выпивши ты крепко…

– Ах так! Ну и к чёрту тогда ваш ужин! – Илья отодвинул от себя тарелку, отбросил расписную ложку, резко встал и, выходя из кухни, в сердцах громко хлопнул остеклённою дверью. Послышался короткий, похожий на выстрел, звук. Альков, остывая, обернулся.

Красивое, рифлёное, с проволочными клеточками-прожилками внутри толстое стекло лопнуло, как будто кто-то швырнул в него камнем. В середине зияла аккуратная дырочка, из которой выглядывали концы разорванной проволоки и расходились к крашеной деревянной рамке паутины трещин. Илья торопливо распахнул дверь. На кухне молча, с широко раскрытыми испуганными глазами стояли жена и мать. Лица у обеих были почему-то белыми, как извёстка на стене…

В то незабвенное время хронического дефицита несколько месяцев понадобилось Алькову, чтобы достать новое толстое стекло и вставить его взамен разбитого. Никто из друзей и родни, бывая в те дни у них и видя дырку с густо расходящейся по стеклу паутиной трещин, не верил, что это произошло всего-то от злосчастного хлопка в сердцах закрытой двери. На все оправдания Ильи гости вроде бы согласно кивали, но в глубине их глаз легко прочитывалось неверие в то, что случилось именно так. Скорее, здесь виноваты либо молоток, либо что-то еще, не менее увесистое… «Как-то вот так», – думали они.

Коль вспомнилось одно, то рядышком и другое. Из тех же благословенных лет, однако более житейское и забавное, если можно так выразиться… Илья невольно улыбнулся, освежая память.


По старинной русской традиции, а родители Ильи были родом из деревни, Нина Алексеевна время от времени ставила настойку из ягод. Среди одежды и белья в кладовочке, дверь в неё находилась в углу спальни между комодом и шифоньером, в тридцатилитровой капроновой бадье весело играло домашнее вино из черноплодной рябины. Как правило, недели через три брожения хмельная жидкость поспевала, успокаивалась, отстаивалась – и её можно было смело подавать гостям на стол.

В шутку земляки спиртное не зря именовали «жидкой валютой». Вспашут добрые молодцы весной бабушке огород, чем расплачиваться? Твёрже бутылки настойки или самогона – это уже зависило от перекопанных соток! – расчёта нет. Так же и со стройкой: нужно, к примеру, замешать вне очереди самоходным шахтовым погрузчиком в помятом старом белазовском кузове бетон на заливку фундамента или привезти в ковше того же погрузчика раствор штукатурам, деньги не всякий возьмёт, а вот от бутылочки никто еще на памяти Алькова не отказывался. Отчасти поэтому в период сыновней стройки Нина Алексеевна нет-нет, да и заводила настойку.

Однажды Илья уработался так, что рук не поднять – семь сотен шлакоблоков выгружали из даймана, домой вернулся никакой, и здесь самое бы время стаканчик-другой пропустить, и настойка-то в кладовочке давно откипела, отоспела, а вот как до неё добраться, ума не приложить… Мать и жена бдительно охраняли дверь к заветному зелью, попеременно будто бы по каким-то своим делам находясь в комнате. Илья понаблюдал за этим, усмехнулся про себя и решил идти в атаку.

– Мам, представляешь, – парень обратился к Нине Алексеевне, когда она на диване сменила жену, ушедшую в зал к дочерям. – Тыщу шлакоблоков вдвоём с Витьком за час перетаскали с машины в коттедж.

– Молодцы. – Мать оторвалась от вязания и поверх очков ласково глянула на Илью. – Ступай, сынок, поешь, пока горячее, да ложись отдыхать.

– Да ложка в рот не лезет. И рук не поднять.

– Бывает. Но от меня-то ты чего хочешь? – Мать улыбнулась: – Неужли, чтоб как в детстве с ложки покормила? Ступай к Татьяне – она чем-нибудь пособит.

– Мне бы кружечку для аппетита, – пошёл в наступление Илья и кивнул в сторону кладовки. – Чтоб полегчало…

– Да я-то бы ничего, а жена ругаться станет.

– А зачем ей говорить? – ободрился Илья и хохотнул: – Меньше знаешь – крепче спишь!

– Только уж ты ни-ни. – Мать отложила в сторону клубок и спицы, грузно поднялась с дивана, пройдя к комоду, выдвинула ящичек, достала фарфоровую, с красивым рисунком трёхсотграммовую кружку и удалилась в кладовку. Скоро вернулась и заговорщицки протянула Илье наполненную почти до верху чаплашку. – Отведай, сынок, с устатку. Скажешь, какова?

Илья залпом опустошил ёмкость, вытер губы и, ощущая, как настойка тепло и живительно растекается по жилам, радостно покивал головой:

– Само то. Хоть сейчас на стол!

– Вот и ладненько. Ступай ужинать, сынок. Скорей заешь, чтоб Татьяна-то не учуяла.

Сказать, что настойка ударила по мозгам, пока, правда, не скажешь, но стало значительно веселее на душе, да и пара котлет с картофельным пюре и подливой оказались как нельзя кстати. Илья даже что-то замурлыкал себе под нос, когда выходил из кухни, но, как только вошёл в зал к ребятишкам и жене, примолк и сделал постное лицо. Локальное сражение продолжалось.

– Представляешь, Танюша, – доверительно и с неподдельной грустью в голосе тихо начал муж. – Всего за полчаса с Витьком тыщу шлакоблоков перекидали с даймана в дом. А там же, сама знаешь, таскать через овраг… Руки отваливаются и ложка в рот не лезет.

– Сочувствую. – Жена приподнялась с края кровати, она укладывала девочек спать, поправила одеяло и полушепотом обратилась к Илье: – Давай-ка выйдем на кухню, там и поговорим. Дочи засыпают. Попрошу мать присмотреть…

– Ну, рассказывай, ты чего от меня-то хочешь? – сказала Татьяна, проводив глазами ушедшую к внучкам свекровь.

– Настойка-то поди, готова? – просительно начал Илья.

– Откуда знаю! – скривила полные губы Татьяна. – Мне её, что ли, пить? А тебе-то зачем? Давно не клюкал?

– Да уж и вкус забыл, – покорно молвил муж и тяжело вздохнул: – Всё бы ничего, но рук не чую и тело какое-то всё смятое. Поди бы кружочка, Танюш, не помешала?

– Мне всё равно. Но мать-то твоя вдруг да унюхает? Точно поскандалим…

– Какой там! – сразу приободрился Илья. – Давай пройдём в спальню, вроде как ни при чём, посидеть на диване, пока мама деток усыпляет. Ты только тару захвати, чтоб было чем, а я мигом опростаю, комар носа не подточит…

Теперь уже жена вздохнула и, махнув красивой рукой, поднялась с табурета:

– Ладно, пойдём уж, бедолага ты мой изработанный!

Сказано – сделано. Только успела Татьяна отнести на кухню и сполоснуть пустую кружку и вернуться к мужу на диван, как из зала показалась Нина Алексеевна и, сказав, что внучки, мол, спят, пойду-ка приготовить чего на завтрак, ушла.

– Как думаешь, мать не уловила?

– Вряд ли. Я ведь как стёклышко.

– Оно и видно, глазки-то заблестели!

– Брось выдумывать…

– Ты бы, Илюша, тоже спать шёл, а я матери помогу.

– Что-то не хочется. Можно я здесь, на диванчике, полежу, тебя подожду?

– Только ты не того… – Татьяна быстро посмотрела на мужа. – Не ныряй больше в бадью.

– Да ты что говоришь?! – осмелел Илья, кидая шёлковый пуфик в изголовье и забрасывая ноги на диван. – Завтра же на работу.

Жена ушла. Альков какое-то время полежал, понежился, мысли свои возвышенные послушал, да и потихоньку привстал, неслышно прошуршал к комоду, беззвучно открыл ящичек, достал расписную кружку и на цыпочках пробрался в кладовку.

Когда Татьяна с матерью заглянули в спальню, Илья по-прежнему лежал на диване, только теперь он смотрел какую-то передачу по телевизору.

– Пойдём, Илюша, к себе, Нине Алексеевне рано вставать.

– Да, любимая, я готов. – Альков собрался с духом и встал, его неожиданно качнуло, но на ногах удержался, даже попробовал пошутить: – Видите, как умотался, пола не чую! – А про себя, хоть и хмельно, резануло: «Спалюсь ведь, как пить дать – спалюсь!»

Однако ни мать, ни жена никак не среагировали на его заметное покачивание, а на невольную и двусмысленную проговорку «я готов» и вовсе не обратили внимания. Или просто сделали вид, что всё в норме. Лишь один раз Илья перехватил их быстрые испытывающие взгляды, вроде бы мельком брошенные женщинами друг на друга и хоть был хмельной, но успел прочитать в глазах жены и матери одинаковую опаску: а вдруг да раскроется их минутная слабость? И потому они, даже если и увидели, что Илья нетрезв, но сказать об этом вслух – это выдать себя с головой. Ведь каждая думала, что это только она одна налила ему настойки. А у Ильи, несмотря на то что был уже изрядно пьяненьким, хватило силы воли сказать уверенно и без задержки «спокойной ночи» и, шатаясь, уйти в темноту зала на свою раскладушку.

По обыкновению, утром после очередной выпивки Илье на кухне во время завтрака случалась жёсткая проработка, причём мать и жена, которые в будние дни бывало, что и поругивались, здесь наседали на парня единым фронтом. Он почти всегда отмалчивался да лишь изредка виновато поддакивал.

А в этот раз и завтрак был отменный, и чай ароматный, а главное, ни словечка о вчерашнем. Победа была полной, но впредь повторять такое Илья не намеревался. Как бы не был он пьян, но настороженность и неловкое состояние самых близких людей, которых он мог запросто подставить и рассорить, крепко отложились в его памяти. И в дальнейшем он только добродушно посмеивался, вспоминая этот случай.

А вообще-то это у него от отца, тот, хоть и был с виду мужик простецкий, но по поздним и зрелым размышлениям, Илья давал смекалке и находчивости, его поступкам и действиям самую высокую оценку. Семь лет каторжных лагерей на Колыме, до этого несколько дерзких побегов из тюрьмы, куда он попал в 17 лет за уход с военного завода, чтобы сбежать на фронт и отомстить за погибшего под Москвой старшего брата; амнистия в середине пятидесятых, хотя до окончания срока оставалось еще тринадцать лет; словом, такой жёсткий жизненный опыт, груз которого даже если разделить на несколько человек, то не каждый бы и по отдельности смог вынести эту тяжесть. А отец жил себе и виду не показывал. Уже потом, когда его не стало, Илья иногда встречал в посёлке отцовых сослуживцев, и один из них, Вадим Горбатов, он сразу после армии устроился в горноспасательный взвод бойцом в отделение, командиром которого был отец, так вот Горбатов рассказывал любопытные истории. И теперь Альков нет-нет да и делился ими с друзьями.

Авария на рудничной дробилке, где в гигантских чугунных жерновах с немыслимым грохотом перемалывались огромные валуны и сколы, вывезенные БелАЗами из карьера. Рабочего, который следил за тем, как по мощной конвейерной ленте циклопические сколы двигались к жерновам и ломом, поправлял каменный поток и расталкивал небольшие заторы, затянуло на ленту. Как выяснилось впоследствии, рукав фуфайки у того был не застёгнут на пуговицу, болтающийся обшлаг по недосмотру попал между сколов, рабочего оторвало от пола и бросило на конвейер. Пока напарник добежал до рубильника, чтобы обесточить и остановить движение, тело было искромсано в жерновах. Наверху торчали только ноги в резиновых сапогах и нижняя часть туловища. Замершие жернова, куски руды, сама лента и железные борта обильно забрызганы кровью и лохмотьями окровавленной ватной одежды.

– Я совсем еще зелёный, только с месяц как работаю, да и остальным ребятам, как и мне, лет по двадцать с хвостиком, – рассказывал Вадим. – В полном снаряжении с носилками топчемся на площадке внизу, ждём команды от твоего отца, он вперёд нас прошёл на место аварии. Стоим, мандражируем, страшновато ведь. Но вот наверху показался Лукич, махнул рукой: несите, мол, носилки сюда. Мы с Булатом поднялись, а там всё в кровище, и полчеловека застряло в камнях. Ну, думаю, счас вывернет всего, даже руки задрожали. А идти надо… Отец твой глянул на нас и говорит: «Носилки оставьте, а ты, Булат, сбегай на боевую за брезентом, он в кабине за сиденьем, я захватил. Принесешь, спускайтесь вниз и ждите команды. Вам пока на это лучше не смотреть». Помню, Семён Лукич покачал головой: дескать, еще успеете привыкнуть… Всё сделал сам, один – и вытащил из валунов, и уложил все куски тела на носилки, и накрыл брезентом, а мы потом поднялись и унесли погибшего в машину. Да, Илья, батя у тебя был человек!

В другую встречу Вадим поведал еще об одном характерном случае, произошедшем в те годы. Под утро их дежурное отделение подняли по тревоге: в шахте горняк попал под обрушение кровли в забое, придавило крепко, но был жив. На-гора потерпевшего на носилках поднимали через штольню. Несли в паре: Вадим впереди, Лукич сзади. Вот уже забрезжил утренний свет в конце штольни, еще метров пятнадцать – и можно перегружать стонущего от боли горняка в машину «скорой помощи».

– И вдруг твой батя командует остановиться, – рассказывал Горбатов. – И опустить носилки на притолоку у стены. Поставили, и он говорит мужику: «Пил перед сменой?» Тот мотает головой – нет. «А что ж тогда перегаром разит, как из пивной бочки? Сейчас освидетельствует врач, и тебя по статье попрут». Батя твой чуток помолчал, и уже мне: «Доставай-ка из аптечки спирт. Нам его выдавали на обработку. Я поначалу не понял: дескать, зачем? И передаю стограммовый пузырёк твоему отцу. Он откупоривает его и суёт мужику: «Глотай, мол, сколь сможешь, да быстрей, пока не видят!» Тот и глыкнул, пофыркал и успокоился. А Лукич строго приказал: «Принесём к машине, врачи примут, а от тебя всё так же разит, но уже свежаком; так вот, ты лежи и помалкивай. Они, конечно же унюхают…» Но я скажу, что у тебя, когда извлекали из завала был болевой шок, поэтому, чтобы привести в чувство, я распорядился влить тебе в глотку мензурку спирта. По инструкции разрешено. Всё так и случилось, мало того, Лукич сел в эту «скорую» и сопроводил потерпевшего до больницы, чтобы там самому заполнить все бумаги, и сделать это как нужно. Мужик, когда выздоровел, долго батю твоего благодарил – и с работой всё ладом, и больничный оплатили.

Илья и сам не раз становился свидетелем смекалки и находчивости отца. Однажды в общественной бане, ему тогда и было-то лет семь от роду, на выходе из парной с одним мужчиной случился припадок эпилепсии. Отец только намылил вехотку и повернул Илюшу боком к себе, как этот голый долговязый дядька грохнулся на мокрый пол и начал, выгибаясь, сучить худыми волосатыми ногами и биться косматой головой о кафель. Брызнула кровь. Отец в секунду оказался рядом, поймал за руки, прижал их к подрагивающему телу припадочного, сел на него верхом и скомандовал подбежавшим парням, одному зафиксировать ноги, чтобы не дрыгались, второму взять голову в руки и приподнять, чтобы язык не завалился в горло и человек не задохнулся, а третьему отжать от кулаков мизинцы и держать, не отпускать, чтобы, как быстро пояснил отец, потерпевший не смог сжать кулаки и тем самым замкнуть цепь того бесноватого тока, что сейчас хлестал по всем нервам и жилам эпилептика. Как только всё было проделано, мужик обмяк и с последним рывком вытянулся на забрызганном кровью голубом кафеле. Вскоре он пришёл в себя и ошарашенно огляделся вокруг…

Сколько раз уже во взрослой жизни Илья сталкивался с подобным и – спасибо отцу! – всегда успевал помочь попавшему в беду справиться с припадком, вернуть человека в сознанье.


Двоюродная сестра матери тётя Зоя была швеёй, статной, голубоглазой и застенчивой, но глуховатой на одно ухо и долго не выходила замуж. Ближе к сорока просватался к ней один татарин, мужик крепкий, шахтёр и гармонист Дмитрий. Уж как его там величали по-татарски, никто не знал, но в компании ему цены не было, так виртуозно и самозабвенно играть на гармошке, как это умел он – Илья в жизни больше подобных исполнителей не встречал. Родилась у них дочь Галя. Дядя Митя устроился в шахстрой проходчиком на самые трудные участки, зато там рубли были по-настоящему длинными и весомыми. Шахстроевцы первыми вламывались в горные породы и пробивали забои. К Семёну Лукичу дядя Митя относился уважительно и всегда называл его не иначе как только свояком.

И вот однажды в смену, когда дежурил отец Ильи, в два часа ночи случился обвал в шахте. По тревоге отделение спустилось на седьмой горизонт и буквально через несколько минут было уже на месте. Перед входом в забой на освещённом пяточке их встретили начальник участка в окружении взволнованных горняков.

– Ребята, там опасно. – Начальник махнул рукой в сторону горной камеры, в которой только что обрушилась кровля. – Я бы не советовал туда суваться…

– А там кто остался? – оборвал начальника Лукич. – Из людей?

– Да, проходчика завалило, он, поди, уж неживой.

– Живой, неживой… проверить надо.

– Так обрушения-то еще идут…

– Ну и что? – Лукич усмехнулся. – Мы-то здесь зачем? На тебя любоваться? – И не дожидаясь ответа, распорядился: – Вадим, Сергей, подстрахуете у входа, дальше ни шагу, сам управлюсь!

И, поправив кожаные лямки респиратора, ушёл в камеру, подсвечивая себе путь размещённым на каске фонарём. Дальше, к месту аварии, пришлось ползти под нависающими над головой зубристыми пластами породы. Ага, вот и потерпевший… каска сбита, висок окровавлен… что ж с тобой, братишка?.. Жив ли? Лукич потрепал придавленного рудой горняка по плечу. Тот зашевелился, повернул окровавленное лицо к спасателю.

– Ба-а! Так это ты, Митька! Вот угораздило же!

– Свояк… Как ты здесь?

– Как накакаешь, так и смякаешь… – чтобы взбодрить раненого, детской поговоркой грубовато пошутил Лукич и уже серьезно: – Сознанье не теряй, будем выбираться.

– Ты что ж, не видишь, глыба надо мной, щас отвалится, и мы с тобой… Уползай, свояк. На мне столь камня – не отгрести!

– Вот еще выдумал – грести. Да я тебя так выдерну! Кипишиться будешь так вытащу вместе с камнями! – И Лукич, просунув руки под мышки горняку, медленно начал извлекать того из-под завала. Тот лишь сдержанно постанывал.

– Видишь… как там у молодых: зря боялась, даже платье не помялось… – отдышавшись, только и успел пробормотать Лукич, когда наконец-то отволок свояка под надёжные своды забоя, и в эту самую секунду в том месте, где еще недавно находились они так ухнуло и тряхнуло, что пыль закружилась густой мошкой в лучах фонаря горноспасателя. Лукич нагнулся и посветил на лицо свояка. Глаза закрыты, кровь на лбу и щеках запеклась, но, слава богу, дышит…

– Вадим, Сергей! Быстро ко мне с носилками! Да пусть немедленно подготовят клеть к подъёму!

Около полугода пролежал дядя Митя в областной больнице и потом, несмотря на уговоры тети Зои найти другое, неопасное, место, снова вернулся в шахтстрой, где благополучно и доработал до ухода на льготную пенсию.

Второй примерно такой же случай произошёл спустя ровно три месяца и опять на этом же горизонте. Порода слоистая, слабая. Каждый горняк, находясь в забое, знает, что, если тебе на каску сверху, с кровли, посыпались сначала, как правило, мелкие камешки, а потом и крупные, убегай отсюда скорей, и как можно дальше, потому что следом жди, что обрушится такой пласт потревоженной породы, что влепёшку сомнёт любой скрепер и погрузчик.

Так вот, начальник труда и зарплаты рудника Александр Янович Климов, горняки его терпеть не могли за мелкие придирки, а больше за то, что, где только мог, любыми способами постоянно норовил урезать зарплаты работягам, сотрудник сугубо кабинетный, решил проинспектировать шахту. И нужды-то особой в этом не было, рудник работал отлаженно, как часы, но, видно, бес попутал и на незримой и прочной верёвочке привёл ретивого в забой, естественно, в сопровождении целой свиты своих подчинённых, начальника участка и мастера. Походил Климов, не включая фонаря, потому что света проброшенных под кровлей лампочек было вполне достаточно, поколупал холёными пальцами рудные выходы на шершавых и отблескивающих медью стенах, поцокал многозначительно языком, показывая сопровождающим, что и он, дескать, неплохо разбирается в горном деле, и встал посреди выработки, надо полагать, с намерением толкнуть какую-нибудь назидательную пламенную речь.

Находящиеся поодаль, ближе к выходу в штрек, проходчики лишь похмыкивали, прикрывая рты холщовыми рукавицами да и вообще старались меньше смотреть в сторону этого напыщенного гуся.

И тут с верху на каску мастера упал один камешек, второй по касательной чиркнул по брезентовой робе начальника участка, и – посыпалось сверху редким сухим дождём на головы стоящих вокруг Климова инспектирующих. Люди стали озираться, будто ища места, где не сыплется. На лицах некоторая растерянность и напряжение. Все непроизвольно подались к выходу.

– Александр Янович, надо бы уйти, – сказал начальник участка. – Как бы чего не вышло…

– А что может выйти? Я же сам лично простучал все стены. Прочные и надёжные.

– Кровля может обвалиться…

– А то я не знаю! – Климов щёлкнул тумблером фонарного аккумулятора на поясе, лампа на его каске вспыхнула. Он задрал голову, ярким пучком света ощупывая неровную кровлю забоя. – Видишь, Николай Фёдорович, всё нормально, не свисает…

Однако его уже вряд ли слышал начальник участка, пятящийся спиной прочь из забоя; боязливая климовская свита, опытный мастер и проходчики еще раньше скорым шагом покинули опасное место – на хрен, мол, пялиться на этого рехнувшегося, коль сам ищет себе смерти – чё товарищу мешать!..

Только они вышли и оглянулись назад в оставленные разработки, как со стороны забоя что-то яростно хрястнуло и гулко прокатилось по штреку. В следующую секунду прямо на них оттуда в облаке пыли выбросило беспомощно раскинувшего руки начальника участка. Проходчики на излёте поймали его и бережно поддержали.

– Как, Фёдорыч, жив?..

– Да вроде, – слабым голосом откликнулся начальник. – Вот тряхануло – так тряхануло! Едва ноги не переломал… Климова не видели, как он?

– Какой Климов! Там всё завалило… и он уж точно всмятку… скорее всего…

– Надо бы глянуть…

– Теперь уж, когда эти груды станем растаскивать.

– Ты лучше-ка присядь, Фёдорыч, вот на этот валун, отдохни.

– Ваня, беги в кандейку, звони горноспасателям!

Когда Лукич со своим отделением прибыли на место обвала, пыль давно уже осела, мало того – шахтные электрики пробросили по стенам провода с лампочками, было светло. И не от этого ли огромный проём, зияющий на стыке штрека и забоя смотрелся не только угрожающе рельефно, но и присутствовало в этой картине нечто чудовищное, из-за непрекращающихся душераздирающих криков, несущихся откуда-то из завала.

– Что за напасть такая? – Начальник участка уже оправился, пришёл себя. Он, конечно же, узнал Лукича и в этот раз отговаривать горноспасателя и не думал. – Александра Яновича придавило слегка, на его счастье, отколовшиеся пласты над ним сложились домиком, и в этом пространстве он, придавленный, лежит, но надо торопиться…

Лукич согласно кивнул и, поправив на каске фонарь, полез в завал. Климов был в сознании, голова и грудь в крови; кричать перестал, как только увидел, что к нему кто-то ползёт.

– Здесь я, – надсадно прохрипел и приподнял выброшенную вперёд правую руку. – Ноги зажало.

– Ничего, счас освободим. – Лукич прополз сколько смог в узенькую щель между телом потерпевшего и рудной плитой, повернулся на бок и вытянутой рукой ухватил Климова выше колена за плотную материю и принялся дёргать ногу на себя. Климов опять закричал, но Лукич, не обращая внимания на это, продолжил, перебирая пальцами материю, выдирать ногу из камней; вот уже можно ухватиться за голяшку резинового сапога, вроде как переломов и вывихов нет, теперь надо бы и вторую подтянуть, хотя лучше всё же вернуться назад и попробовать вытащить за плечи… Что и было проделано немедленно. После этого Лукич громко подозвал бойцов, и они на носилках бегом побежали с раненым к шахтному стволу.

Климова на самолёте сразу же доставили в Новосибирск и там ему провели сложнейшую операцию, на место снесённой сколом затылочной кости поставили платиновую пластину. Она прижилась, и через какое-то время тот вернулся к своим обязанностям – экономить государственные деньги за счёт горняцкого люда.

Первое время при встрече с Лукичом горняки сетовали и пеняли ему: ты почто, дескать, неправильно шевелил камнями, а то, глядишь бы, и придавило мироеда… На что старый горноспасатель лишь пожимал плечами:

– Я, мужики, прежде всего, спасал человека от смерти, а там уж разбирайтесь сами…

– Так этот прохиндей тебе хоть премию-то выписал?

– Какую премию! Он даже и спасибо не сказал. И теперь, когда где столкнёмся, морду воротит, будто сроду и не знает меня…

– Вишь ты, каков архаровец! А ты еще вытягивал, сам жизнью рисковал… Оно ведь, мы помним, как там еще тонн пять рухнуло, лишь только вы унесли его. Случись опять такое, теперь бы, поди, и пальцем не пошевелил, Лукич?

– Да нет, ребята, так бы и нынче поступил, – спокойно, как о давно решённом, сказал отец Ильи и скупо улыбнулся: – Что я – не спасатель, что ли?

В лагеря отец попал, как говаривала родня: «по дури», а вот горноспасателем был от бога.

О том, что произошло в августе 1975 года, стоит рассказать отдельно. Илья тогда что-то не поделил с Михаилом Карбониным, который был на четыре года старше его и уже отслужил; Альков же только собирался осенью идти в армию. Дрались они в полутёмном переулке, бились яростно, никто не хотел уступать, но в какой-то момент Илья почувствовал, что противник начал на глазах слабеть и вяло отмахиваться от тяжёлых кулаков Алькова. А слабых, как и лежачих, Илья бить не умел. Он и ушёл молча в темноту, стирая рукавом рубахи сукровицу с расквашенных в драке губ.

Следующий, воскресный, день они с ровесниками гоняли мяч в хоккейной коробке, что сами же и соорудили в прошлом году. Столбики, доски, гвозди им выдали в местном жилищно-коммунальном управлении, место определили между двумя жилыми пятиэтажками, рядом с детской дворовой площадкой.

Часа в четыре пополудни из-за угла их дома вывалилась развесёлая ватага парней. Были они под хмельком, сразу видно, отдыхали и жарили шашлыки в ближнем лесу под яром и теперь прямиком направились к ребятам в коробку. А почему они это делают, Илья понял, как только узнал Карбонина, заметного не только своим ростом, но и тем, что левая рука у него была в гипсе и на марлевой повязке.

– Ну чё, пацан, тоже в гипс захотел? А то и в деревянный бушлат! – еще не доходя до ворот, зарычал Карбонин и, оборачиваясь к пьяненьким дружбанам, громко пригрозил: – Счас оформим!

И вот они уже стоят друг против друга.

– А давай тебе вторую подлечу! – только и успел задорно крикнуть Илья, прежде чем нырнуть под занесённую над ним руку противника и сбоку от души врезать тому по печени. Карбонин ойкнул и начал оседать. В ворота вбежал Сябка Шлыков и, размахивая сумкой с шампурами и порожней посудой, понёсся на Илью. Парень сделал три быстрых шага навстречу, присел, приняв бегущего на плечо, и перекинул, как мешок, через себя аккурат на срез воротного столбика. Едва Илья вырвался из коробки во двор, на оперативный простор, как перед ним выросло еще несколько человек. Следя за тем, чтобы кто-нибудь не достал со спины, парень, отбиваясь пинками, пятился к сколоченной из досок высокой детской горке. Забежал на верхнюю, огороженную с трёх сторон, площадку и изготовился принимать непрошеных гостей. Позиция была самая выигрышная. Сзади не подобраться, а спереди он всегда мог встретить любого либо хорошим тумаком, либо пинком с оттяжкой. Катушка вниз неширокая, больше, чем по одному по ней не взобраться, деревянная лесенка рядом для взрослого узкая… Очухавшийся Карбонин с раздосадованными дружбанами толпились под горкой, не решаясь, кому первому лезть на обмолот под кулаки Алькова. Перекрывая их ругань, с балконов обоих домов понеслись возмущённые крики видевших драку женщин:

– Вы что там творите?!

– Понапивались тут, бездельники!

– Глаша! Звони в милицию!

– Они ведь поубивают друг дружку!

Краем глаза Илья отметил, как распахнулись двери их подъезда и на улицу выбежали отец, мать и приехавшая в гости баба Сина:

– Илюшка! Ты что ж здесь устроил?

– Живо домой!

Услышав всё это, замешкались и нападавшие. Илья спустился на три ступеньки и, чтобы не идти в лоб на противников, перемахнул через перила, приземлился на траву и, огибая взъерошенных, тяжело дышавших ватажников, скорым шагом заспешил к подъезду.

Утром, парень еще нежился в постели, как раздался продолжительный и настырный звонок в дверь, а следом донёсся и приглушённый разговор матери с какой-то женщиной. Илья закинул руки на подушку, потянулся и опустил босые ноги на пол: пора вставать. И тут же, бесшумно раздвинув плотные шторы, в комнату вошёл отец.

– Встал, сынок? Вот и хорошо. Идём на кухню, там к тебе гостья.

– Кто?

– Пана Карбонина, мать, как я понял, твоего крестника.

По дороге Илья заглянул в ванную, поплескал на лицо, шею и плечи студёной воды, освежился, растёрся мохнатым полотенцем и бодро шагнул в кухню. Тётя Пана сидела на стуле у окна, мать и отец расположились около обеденного стола. Сесть парню было некуда, он и прислонился спиной к крашеной в голубое стене.

– Ну что, Аника-воин? – Старуха зло пошамкала сморщенным ртом: – За что изувечил сына?

– Я не увечил… Подрались просто…

– Просто, говоришь? А кто ему теперь больничный будет оплачивать?

– Не знаю. – Илья сощурил глаза: – Государство, наверно…

– А тебя я посажу! – злорадно отрезала тётя Пана. – Лет на пять, как минимум. За хулиганство и телесные повреждения. И заставлю оплатить всё лечение. Там взыщут!

Старуха поднялась с места:

– Я предупредила. Увечье судмедэксперт уже засвидетельствовал. Готовься, дебошир, к каталажке.

Отец кашлянул и тоже встал с табурета и раздельно, с нажимом произнёс:

– Сидеть они, Пана, будут вместе, – усмехнулся и добавил: – Может, и в одной камере.

– Это почему же?.. – растерялась старуха. – Не он ли моему сыну ключицу вывернул? Шишку бы видели, какая вздулась!

– А не твой ли бухой сыночек вчера с дружками средь бела дня толпой хотели избить, а может – и даже убить нашего Илюшу?

– У нас увечье… Судмедэксперт… Свидетельство… – забормотала тётя Пана.

– А у нас тоже свидетельство. – Отец был спокоен как никогда. – Целых двух домов. Соседи отдыхали на балконах и всё видели. Как твой сыночек с оравой таких же бугаёв накинулись на Илью и как мы не дали им расправиться. Так что сидеть ребяткам вместе. Я не поленюсь, всех обойду, под запись. И еще посмотрим, чьё заявление перетянет…

– Делать-то что? – глазки у Тёти Паны забегали. Она полезла в свою холщовую сумочку и, достав оттуда помятую бордовую кофточку, вздохнула: – Мишина… На локтях порвано, воротник опять же… Она у нас новая, почти что неодёванная, за двадцать пять рублей купленная.

– Мать, – повернулся отец. – Принеси четвертной. Возместить потерпевшим урон.

Когда за тетёй Паной закрылась входная дверь, мать взяла со стула злосчастную кофточку, внимательно осмотрела, потеребила материю, перебрала в руках.

– А на локотках-то дыры протёрты, а не рваные, да и линялая она какая-то…

– Ничего, мать. Это наши отступные. – Отец мельком глянул на кофточку и улыбнулся: – По-моему, хороша на тряпку для мытья полов…

– Да как-то… – Мать не знала, что и ответить.

– Да вот так-то! Ты что, предлагаешь Илюше носить это барахло? Как, сын?

– Чё, мне ходить не в чем, что ли? Надо – новую куплю.

– Слава богу, обошлось… – сказала мать, открыла ящичек стола, достала ножницы, чтобы раскроить бордовую кофточку.

– Мать, погоди-ка резать, – остановил её отец. – Это ж улика в нашу пользу. Прибери пока. Как всё окончательно уляжется, тогда и делай с ней что хочешь.


И еще вдруг высветилась в памяти Ильи одна занятная картинка. И он про себя невольно улыбнулся: а чем не вишенка на торт?..

Несмотря на борьбу государства почти на всём протяжении советской власти с самогоноварением и его последствиями, был и у Альковых самогонный аппарат: подвешенная к перекладине фигурная стеклянная штука с насаженными оранжевыми резиновыми трубками на входном и выходном отверстиях для проточной студёной воды и змеевиком внутри, тоже имевшем два внешних концевых выхода. В змеевике охлаждался спиртовый пар, возгоняемый из алюминиевой фляги с пивом, стоящей на газовой плите и разогреваемой до кипения. Из краника бежала в подставленную трёхлитровую банку тонкая струйка чистого, как стёклышко, зелья.

После дополнительного очищения от сивушных масел первача путём размешивания и растворения в нём двух ложек марганцовки, суточного отстаивания и последующего процеживания прозрачного крепчайшего напитка через строительную ватную маску «лепесток» мать убирала готовое зелье куда-нибудь подальше, прятала, чтобы отец не мог его без спроса опростать. А то ведь может статься и так: уйди она куда, он отыщет, созовёт дружков-соседей, и устроят мужики пир на весь дом!

Как-то Нина Алексеевна на день уехала по делам в город; у отца выходной, походил он по квартире, газетку почитал, повалялся на диване, да захотелось вдруг опрокинуть одну-другую рюмочку. Где-то же рядом должна быть самогоночка, ведь всего неделю тому прогнали, и тогда же он отнёс пустую флягу и все переходники в гараж… Та-ак, здесь нет – отец с сожалением прикрыл дверку серванта. Поищем в шифоньере и кладовочке… Тоже пусто. Неужели к соседке снесла? Ладно, это дело надо перекурить. Лукич прошёл на кухню, взял с подоконника пачку «Памира» и пепельницу, заправил сигарету в мундштук, присел за стол, затянулся, про себя усмехнулся: «Неужели нюх теряю? Ведь раньше ничего от меня не спрятать было… Старею». Отец покачал головой и, смиряясь с этим, по привычке скользнул взглядом по стоящим на газовой плите кастрюле и чайнику, накрахмаленным занавескам на окне и чуть приподнял глаза на те предметы, что покоились на холодильнике: прислонённый к стене расписанный махровыми пионами эмалированный поднос, а перед ним пузатый электрический самовар в окружении чайного фаянсового набора блюдец и чашек. Всё устоявшееся, всё, как всегда. Лукич пальцами вдавил окурок в пепельницу и уже собрался вставать с табурета и уходить в зал, как вдруг его озарило: «Самовар! Он же у нас скорее декоративный, всегда порожний, без воды… Так почему же краник в положении «закрыто»? И вот уже вожделенная струя первача звонко зажурчала на донышке подставленной чайной чашки…

### 6

Никогда бы прежде, до приезда в Москву, Илья не подумал, что в Первопрестольной воздух примерно такой же, как и в Петербурге: сырой и временами промозглый, до рези в глазах насыщенный автомобильными выхлопными газами и чадом промышленных труб, особенно на юго-востоке, где и находился жировой комбинат.

Вот и сегодня едва Альков вышел из дверей проходной и направился через дворы к метро «Текстильщики», как перехватило дыхание, запершило в горле, а глаза невольно заслезились. Хоть и была середина января, но снег под ногами постыло хлюпал и растекался. Грязновато-серое небо нависало лохмотьями над многоэтажками, обильно утыканными антеннами. Голые, изогнутые ветки каштанов, лип и тополей сиротливо подрагивали от порывов пробирающего до костей сырого ветра. Б-р-р!

А ведь на знакомых с детства и любимых цветных открытках с видами на Кремль и легендарную Красную площадь небо всегда золотисто-синее и солнечное; и всё так отчётливо и выпукло, что, кажется, можно рассмотреть и потрогать каждый огранённый булыжник брусчатки, отдельный кирпичик и зубчик высокой кремлёвской стены.

Илья расспрашивал у коренных москвичей, работающих в их бригаде, как такое могло случиться, что столица так засырела? Кто-то пожимал плечами и отмахивался – мол, климат как климат, в других местах еще хуже, и только Валера Субботин, которому через пару месяцев идти на пенсию, задумался на минутку, поддёрнул лямки на комбинезоне и невесело обронил:

– Водицы, Илюшенька, вокруг Москвы понапрудили столько, что теперь от испарений не продохнуть: Московское море, Клязьминское, Истринское, Пироговское водохранилища – это я навскидку, и похожих вокруг столицы – десятки, если не сотни. – Валерий грустно вздохнул: – Исковеркали природу, а она в долгу не привыкла оставаться, заболачивает низины лугов, те же водохранища застаиваются, зацветают; комарьё, мошка оттуда по всей Москве разлетается. Вековое равновесие, Илюшенька, нарушено, отсюда и вся эта сырость и промозглость.

Полупустой вагон метро, в который Илья успел вбежать за секунду до того, как с лязгом сомкнулись дверцы, весь обклеен полосками объявлений с крупно набранными словами и цифрами, наверное, для того чтобы все эти зазывалки можно было прочитывать, не поднимаясь с сиденья. Альков устроился на угловое место, прислонился плечом к поблескивающей стойке и прислушался к мелодичному и убаюкивающему перестуку колёс. Почему-то вспомнилась недавняя поездка домой проведать жену и родню. Тогда, в канун Нового года, он несколько отгулов присовокупил к праздничным дням, и получилось прокатиться в тёплом и уютном поезде туда и обратно да и дома побыть с пяток деньков.

На обратном пути в Екатеринбурге в соседи в плацкартное купе к Алькову подсели женщина и паренёк лет тринадцати. Как обыкновенно случается в дороге, разговорились. Ничем не примечательная женщина средних лет оказалась бывшей преподавательницей одной из музыкальных школ уральской столицы. Бывшей – потому что сейчас они с сыном ехали до Москвы, чтобы там сесть на международный самолёт и навсегда улететь в Канаду. На осторожные вопросы Алькова, что же побудило их покинуть Родину, женщина отвечала уклончиво и неохотно: дескать, заработки здесь небольшие, перспектив никаких, а там, может, что и получится.

Что ж, каждый волен в выборе своём, и Альков, переменив тему, поинтересовался о достопримечательностях Екатеринбурга, о той особенной изюминке, что есть почти в каждом из российских городов, тем более, когда они старинные и с традицией. В ответ женщина невольно передёрнула худенькими плечами в светлой шерстяной кофте, пробормотала что-то о том, что город как город, большой и промышленный, а вот культуры в нём нет.

Сказав это, она как-то виновато посмотрела на сына, сидящего с книжкой рядом на заправленной одеялом постели, быстро глянула Илье в глаза и отвернулась к окошку, в котором пробегали мимо заросшие ельником холмы. Минут через пять женщина, взяв вафельное полотенце, удалилась.

Вдруг в вагоне резко стемнело: поезд въехал в первый из трёх тоннелей. В жёлтых бликах, падающих в купе через окно из плафонов с бетонных стен, Илья отметил, как подросток испуганно вжался в свой угол.

– Не бери в голову, юноша. Это всего лишь тоннель, который разделяет Азию и Европу.

– Да я и не боюсь! Просто вздрогнул от неожиданности. – В мальчишеском тоне не слышалось и тени оправдания. Больше того, с каждым словом голос его крепчал: – Мы с мамой в том году ходили в поход в горы, ночевали у реки в палатке. Так я утром один, мама еще спала, пошёл в лес за дровами. И даже не испугался!

– И это правильно. Мы – мужики, а мужик в переводе с древнеславянского – опора, защитник, – шутливо с ходу сочинил Илья. – На нас мир держится.

Подросток недоверчиво посмотрел на Алькова. Поезд уже выехал из тоннеля, и в вагон лился яркий зимний солнечный свет.

– А нам в школе объясняли, что правильно нужно говорить – «мужчина», а «мужик» – это устаревшее, простонародное. У нас учительница по литературе Розалия Марковна интеллигентная и всё знает. – Подросток смерил победным взглядом Илью: – Уж она-то никогда зря не скажет!

– Пусть так, юноша, – не нашел чего другого ответить Илья и попробовал разговорить паренька: – Программа по литературе интересная, не скучно на уроках?

– Я же сказал, что учительница у нас умная. Мы изучаем не только русских писателей, но и других.

– В дополнительное время, после уроков?

– Нетушки. – Паренёк опять победно вперился в глаза Алькову и начал растолковывать, как глупышке-несмышлёнышу: – Русских нам больше задают на домашнее чтение, а в классе Розалия Марковна много рассказывает про настоящих – немецких, английских и американских писателей.

– Вот вы жили с мамой на Урале, который называют воротами в Сибирь. А каких ты, юноша, знаешь уральских и сибирских писателей?

– Нам Розалия Марковна что-то говорила. – Мальчишка замялся; словно ища поддержки, обвёл напрягшимся взглядом верхние полки и невольно покачал аккуратно постриженной головой. – Но я, к сожалению, не запомнил.

– Фамилии Бажов, Волков разве тебе ни о чём не говорят?

Подросток наморщил свой высокий лоб, честно пытаясь хоть что-то отыскать в памяти, и просиял:

– Павел Бажов написал сказку «Малахитовая шкатулка» про кузнеца Данилу и Хозяйку Медной горы. – Юноша снова был на коне. – А вот про писателя Волкова я даже и не слышал.

– Как же ты не слышал? – искренне недоумевал Илья. – Ни за что не поверю, что ты не читал книжку или на крайняк не видел мультика про волшебника Изумрудного города!

– А… этого-то! Как же! Читал этого вора. – Альков опешил. А подросток как-то по-взрослому криво ухмыльнулся и назидательно продолжил: – Хватило же у него совести украсть у американского писателя Лаймена Френк Баума сказку «Удивительный волшебник из Страны Оз» и выдать за свою!

– Постой, паренёк, не гони! – Альков не удержался. – Хорошо же поработала ваша Розалия свет Марковна! Поживёшь, юноша – увидишь, что заимствование и переложение сюжетов не является воровством. Вон, древние римляне почти всю греческую мифологию и литературу перетянули к себе и перелопатили на свой лад. Ты, я вижу, начитанный и наверняка слышал и про греческого бога Зевса, и про римского Юпитера – так вот, к твоему сведению: эти языческие божества – одно и то же лицо. И какие у тебя, а скорее всего у твоей Розалии претензии к Александру Волкову, взявшему за основу американскую сказку о стране Оз и обогатившему сюжет новыми героями и приключениями? А ничего ваша Розалия не говорила про «Урфина Джюса и его деревянных солдат», про «Семь подземных королей», «Огненного бога Марранов»? Ты будешь удивлён, мой юный друг, – все эти детские книжки продолжение «Волшебника Изумрудного города» нелюбимого тобой Александра Волкова. Ты лучше-ка вдумайся, как этот писатель расширил и даже углубил интересный сюжет. А вообще-то, юноша, ни одно дерево, даже и самая крохотная травинка, без корня не проживёт. А корень у нас, у людей, – это малая родина, то место, где мы появились на свет, где в первый раз произнесли слово «мама» и…

– Мужчина, что вы себе позволяете? – Увлечённый беседой Илья не заметил, как в купе вернулась женщина. – Кто вам разрешил забивать голову Денису всякой чепухой?

– Да мы просто разговариваем с вашим сыном о писателях, русских и зарубежных. И мне кажется, парень…

– Если вам кажется – креститесь! – нервно перебила мамаша. – И потом, какое нам с Денисом дело до каких-то русских писателей? – Она смерила Илью взглядом, в котором сквозило неприкрытое презрение. – Особенно ворующих сюжеты у других!

– Но теперь уж вы позвольте! – Альков почувствовал, как в жилах закипает кровь. – Понятно, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Но я вижу, что вы не только пробуете плюнуть в колодец, из которого еще недавно пили, но и как можно быстрее обезобразить его и завалить. Не с того, мамаша, начинаете свою новую жизнь! Не с того!..

– Да как вы смеете! Кто вы такой? Понаслушалась я подобных речей, сыта по горло, до сих пор тошнит! Носитесь со своей Россией, как с писаной торбой! Вот и носитесь, а нас уж – увольте! Я хочу, чтобы мой Денис рос среди свободных людей, выбирал, что ему больше нравится, и чтобы жизнь его не была регламентирована какой-то там обязательной любовью к мифической Родине, которая лично мне ничего, кроме унижения перед теми, кто при власти, не дала.

– То есть, как я понял, вы желаете сыну свободы западного толка, которая подразумевает в первую очередь свободу от совести. Вы же, наверное, готовились к отъезду, интересовались, как там, в Канаде, жизнь? – Альков посмотрел прямо в глаза разгневанной и ставшей похожей на взъерошенного воробья женщине, усмехнулся и продолжил: – Я полагаю, особенно замечательной эта жизнь станет, когда ваш сын однажды выйдет на улицу, а там шествие полуголых, раскрашенных дяденек и тётенек, с непристойными вихляньями и плясками да с неприличными, зазывающими выкриками. И он, подросший, интересующийся всем американско-канадским, возьмёт да и встроится в эти «славные» ряды.

– Если вы не прекратите издеваться над нами, я пойду к проводнику и потребую, чтобы нас переселили в другое купе!

– Ваше право. Я с вами тоже не очень комфортно себя чувствую и потому общение наше считаю законченным. Одно скажу напоследок: не делайте из своего весьма неглупого сына современного янычара, человека, забывшего свои корни и поэтому беспощадного ко всем тем, у кого они еще остались.

Альков круто развернулся и по проходу вышел в тамбур; там, остывая, прислонился разгорячённым лбом к заиндевелому окну. Не сразу, но утихли стучащие в виски невидимые настойчивые молоточки. Зачем связался? Прекрасно ведь знает, что ни в каком споре никогда не рождается истина. Эту чушь один ушлый умник брякнул; люди, не думая, подхватили, и теперь, где надо и не надо, суют эту сомнительную фразу во все дыры. А правда жизни в том, что в итоге каждый остаётся при своём мнении.

И попутчица, мятущаяся и боящаяся признаться себе в этом женщина, скорее всего, не вчера выбрала свой путь и теперь будет идти по нему и вести за собой сына, пока либо не достигнет цели, либо не ударится оземь где-нибудь по дороге. Не она первая, кто пытает счастье, отправляясь за океан.

Любопытные вещи о тамошних обычаях рассказывал альковский знакомый, не так давно вернувшийся из Чикаго, где до этого отработал несколько лет. Да, устроиться, не сразу правда, но можно; да, платят хорошо, но сама атмосфера такая, что наш 37-й год отдыхает. Донести на соседа – это у них дело «чести, доблести и геройства»! Знакомый, неплохой технарь, работал в Америке на сборке компьютеров. Приходил на предприятие, переодевался в униформу, костюм оставлял на вешалке в кабинке и отправлялся в цех.

После смены, рассказывал он, главное было тщательно проверить все карманы своего костюма, чтобы там, не дай бог, не оказалось подброшенной коллегами какой-нибудь мелкой детальки от собираемых компьютеров. Просмотришь, а тебя на проходной непременно остановят, обшарят, найдут эту подкинутую безделицу, и – прощай, работа! С волчьим билетом, выданным по увольнению, ты уже на приличное и денежное место в Штатах никогда не устроишься.

Или другой привычный для Америки пример. Жил знакомый на тихой типичной улочке с вереницей одноэтажных коттеджей, постриженными лужайками перед домами. Имел автомобиль. Отношения с соседями поддерживал ровные. И вот однажды погожим летним утром, торопясь на работу, забыл закрыть входную дверь на ключ.

Вспомнил об этом, сидя в машине. Дело минутное, не глушить же мотор. Сбегал быстренько, провернул ключ в замке и вернулся к автомобилю. А там его уже поджидает рослый полицейский, журит и, сладко улыбаясь, выписывает весомый штраф за незаглушенный двигатель и несоблюдение экологических правил при парковке. Соседи-доброхоты мигом донесли, хотя за те пару минут, что знакомый потратил на пробежку до дома и обратно, он никого на улочке не видел. Доброжелатели следили из-за штор. И оперативно стучали. Такая вот американская мечта.

Альков усмехнулся, колупнул ногтем наросший куржаком иней на окне и, прежде чем взяться за дюралевую скобку двери, вдохнул полной грудью стылого тамбурного воздуха.

Вернувшись в купе, женщины Илья там не застал, а подросток лежал на животе на верхней полке и, подперев подушкой подбородок, любовался зимними пейзажами, проплывающими за окном. При появлении Алькова он перевернулся на бок, свесил голову вниз и посмотрел тому прямо в глаза. Илья взгляда не отвёл, лишь тронул губы в примиряющей улыбке.

– Можно вас спросить? – ровным голосом начал юноша. – Вот вы сравнили меня с янычаром. А кто это такой? Нам в школе о них ничего не рассказывали.

– Ну, про турок и Османскую империю, я надеюсь, ты слышал? – Юноша утвердительно кивнул. И Альков продолжил: – Со Средних веков и почти до конца девятнадцатого столетия владения её простирались до сердца Европы и включали в себя почти все Балканские страны, в которых жили порабощённые турками в основном славянские народы. Захватчики периодически совершали карательные набеги, мужчин, как правило, убивали, женщин и детей уводили в рабство. А мальчиков-младенцев отбирали у матерей, увозили к себе и там обращали в ислам и выращивали из них самых преданных паше, бесстрашных и безжалостных воинов – янычар. И потом эти янычары принимали самое активное участие не только во всех завоевательных походах империи, но и подавляли, заливали христианской кровью любое восстание в Болгарии, Сербии и других Балканских странах. Бывали истории, когда они разоряли и убивали жителей тех мест, из которых и сами были родом, может, даже и своих родителей. Такое вот, юноша, страшное беспамятство, и оно почти всегда происходит с теми, кто забывает о своих корнях.

– Но я-то всё помню! – с мальчишеским задором и едва уловимым вызовом воскликнул подросток. – Я уже большой и кое-что понимаю и вижу. Просто нам с мамой сейчас немножко страшно, и вы на неё не сердитесь. – Паренёк вздохнул и с теплотой в голосе закончил: – Она добрая и хорошая. Целую неделю перед дорогой тайком в другой комнате проплакала. Мама думала, что я не замечу, а её красные и опухшие глаза всё выдавали.

– И вовсе я не сержусь, юноша, а душа болит за вас. Ты, главное, сам не расстраивайся и не переживай. А то, что мы с твоей матерью здесь погорячились, так это у взрослых иногда случается. И помни – ты своей маме опора и надежда. Так что уж не подведи.

– Не подведу, – твёрдо произнёс паренёк и с неожиданной улыбкой добавил: – А книжки про подземных королей и Урфина Джюса я обязательно найду и обещаю, что прочитаю.

Вскоре вернулась в купе отлучавшаяся куда-то по своим делам женщина, но Альков, лёжа под шерстяным одеялом и отвернувшись к полированной пластиковой стенке, уже проваливался в умиротворяющий и лёгкий сон.


– Станция «Третьяковская», – мягкий мужской баритон возвратил Алькова в действительность. Он огляделся. За то время, пока Илья предавался воспоминаниям, вагон заполнился почти весь. Многие пассажиры стояли, держась за поручни, однако закуток, где находился Альков, был пуст, за исключением сидящих напротив на сдвоенных скамьях благообразной худенькой старушки и полноватого, с русой бородкой мужчины лет сорока, да рядом с Ильёй девушка-студентка уткнулась в раскрытую общую тетрадь, страницы которой были расчерчены замысловатыми окружностями, треугольниками и квадратами.

В проходе, у дверей со стороны тоннельной стенки, только что вошедшие две дородные щекастые женщины в китайских пуховиках и с пухлыми мясистыми пальцами с ярко крашенными ногтями, еще толком не успев обосноваться на своём пятачке, хищно зыркнули по сторонам в поисках сидячего места и, не найдя такого, с полуоборота завелись:

– Ты глянь-ка, Валька, всё забито! Опять ломать ноженьки целых семь остановок. Как не спустишься в это грёбаное метро, всегда одна и та же картина: куча иногородних. Понаехали тут! Москва ведь не резиновая! А они всё прут и прут!

– Да, Галинка, опять попали, прям хоть не лазь совсем в эту чертову подземку!

– И чё им дома не сидится, будто бы Москва мёдом намазана! Уже и работу всю у нас поотбирали. Сидели бы в своих мухосрансках – всем бы лучше стало!

Пассажиры, из тех, кто находился рядом, некоторые с недоумением, кто-то с любопытством смотрели на этих заходящихся в раже столичных хабалок. Но большинство людей просто не обращали внимания на их громкие выкрики.

Помалкивала до времени и сидящая напротив старушка. А те всё больше и азартнее распалялись. Уже и пряди волос выбились из-под вязаных шапочек, уже и откормленные лица стали неприятно малиновыми, а женщины всё костерили и костерили «понаехавших». Альков уже подумывал встать да перейти в другой конец вагона, подальше от греха; вступать в перепалку с разошедшимися не на шутку бабёнками, зная свой характер, он не хотел.

– Успокойтесь, пожалуйста, женщины, – в момент, когда скандалистки одновременно набирали в лёгкие воздуха, чтобы с новой силой обрушить своё возмущение на окружающих, по-учительски твёрдо прозвучало со скамьи, где сидела аккуратная старушка.

Бабёнки будто подавились, судорожно хватили воздуха и с негодованием уставились на невзрачного, божьего одуванчика, осмелившегося им перечить.

– Да ты… Да мы… – наконец прорвало одну из них, но закончить фразу старушка не дала.

– А что, собственно, вы?.. – Старушка обвела взглядом пассажиров. – Мы все только что слышали: одни вы драгоценные и только вы являетесь жителями столицы. А остальные, как вы выразились: «понаехали тут!». – В наступившей тишине она продолжила, по-прежнему не громко, но отчётливо: – Вступать с вами в дискуссию я не намерена. Но одно, любезные, я позволю себе спросить: где похоронены ваши предки, где могилы дедов и прадедов, родителей, если они покинули земную юдоль?

Дородные, уже слегка подостывшие бабёнки, глуповато хмыкнули, переглянулись, но ничего не ответили.

– Я еще раз повторю: на каком из московских кладбищ покоится прах ваших родственников? – Старушка строго посмотрела на притихших хабалок. – Разбуди меня ночью, спроси об этом и я без запинки назову все места, где похоронены мои предки, начиная с XVII века – это Новодевичье, Ваганьковское, Волковское, Троекуровское кладбища. А на каком из этих погостов покоятся ваши предки?

В ответ воцарилось гробовое молчание.

– Станция «Шаболовская», – как гром, прозвучало в вагоне.

– Ой, Валюха, а ведь это наша остановка! – И бабёнки, так ничего и не ответив старушке, пулей вылетели на подземный гранитный перрон. Двери сомкнулись, поезд тронулся. Старушка вновь углубилась в себя, а сидевший рядом с ней мужчина желчно процедил на весь вагон:

– Отбушевала лимита. Ретировались халды…


Поднявшись по обледенелым ступеням из галереи метро на Беляевскую площадь, обставленную плоскими и узкими двадцатичетырёхэтажными высотками и разноцветными прямоугольными, будто заваленными на бок остеклёнными торговыми центрами, Альков вдохнул ядрёного морозного воздуха полной грудью и осмотрелся. По сравнению с юго-востоком, Текстильщиками, здешний юго-запад – это небо и земля. То ли от того, что ветры на Москву, как подметил еще раньше Илья, дули почти всегда с запада и северо-запада, с обступивших столицу дремучих ельников, дубрав и сосновых боров, то ли из-за чего еще, внешне неясного, но крайне благодатного, дышалось на Беляево легко и сытно. Альков, попадая сюда, сразу как-то молодел, приободрялся.

Вот и сейчас он не стал дожидаться автобуса, чтобы проехать две остановки, а прошёлся пешком мимо кинотеатра со ступенчатым крыльцом и выгнутым фронтоном. Миновал геологический институт с ажурной металлической оградой; прошагал мимо утолканных в овражек молодых дубков и лип с голыми заиндевелыми ветвями, за которыми громоздилось широкое, развёрнутое шестнадцатиэтажное здание – общежитие дочери.

За стеклянными раздвижными дверями в фойе его встретили двое рослых парней в форме охранников. Еще один упитанный мужик сидел за столиком в правом углу у входа в холл, из которого просматривались две полированные двери лифта. Этого дежурного от Ильи отделяли овальный проём металлоискателя и вертушка с расходящимися никелированными сдвоенными трубками, отгораживающими фойе от комнат на первом этаже.

– Я к дочери. – Илья назвал имя и фамилию. – Вызовите, пожалуйста.

Охранники молча кивнули, а дежурный за столиком сказал:

– Присядьте пока и подождите, сейчас какая-нибудь студентка с улицы пойдёт. И вызовет вашу дочь.

Илья отыскал глазами креслице у простенка между общаговским буфетом и дверью в хозблок и легко опустился на мягкое сиденье.

Те двое охранников, что встретили его, всё так же стояли посредине фойе и, как подметил Альков, о чём-то вполголоса спорили между собой, поминутно бросая взгляды в его сторону. «Ишь, как зыркают! – усмехнулся про себя Илья. – Чем-то я им не глянулся. Ничего, переживут».

И тут же один из парней, тот, что моложе, направился к Алькову и, не доходя двух шагов, вежливо обратился:

– Извините, пожалуйста. Мы здесь с Костей поспорили насчёт вас… – Парень перевёл дыхание. – Я говорю, что вы из Сибири. Я под Томском в армии служил и знаю. А он не верит.

– Да, ты прав – я с Алтайских гор, а это, как известно, юго-запад матушки Сибири и недалёко от твоего Томска.

– Вот, слышишь, Костян! Я же тебе говорил, что настоящего сибиряка я всегда отличу от кого угодно! Они все, видел – какие! – Парень победно развёл руками и напоследок улыбчиво, как старому знакомому, кивнув Алькову, вернулся к товарищу.

Спустя минут пятнадцать из лифта выпорхнула дочь, и они отправились в кинотеатр, мимо которого Илья прошёл всего-то минут сорок назад. Разговор с охранниками разбередил душу Алькова, и пока они неспешно брели по аллее, накатило…

## Глава третья. Таёжнинская учалка

### 1

Сибирь, несказанная Сибирь… Не обойти её и не объехать, вот разве что облететь, да и то ни один день понадобится! Территория эта, пространством равная иному материку, не так уж и плотно заселена и обжита; если посмотреть на карту – в основном по низу, а вверх к тундре и Ледовитому океану почти вся заштрихована зелёным, таёжным, цветом, с редкими вкраплениями населённых пунктов, и то вдоль рек.

В далёком августе, когда Илья попал в историю с цыганкой на енисейской набережной, тем же днём летел он из Красноярска в Богучаны на реактивном Як-40. Лёту полтора часа, и всё это время в иллюминаторе, насколько хватало глаз: тайга, дремучая, непролазная.

Та же картина до плавающего в дымке горизонта и в круглых оконцах по другому борту. И это всего в какой-то сотне километров от Красноярска, а что же дальше, да хотя бы за той же Ангарой, на высоком берегу которой раскинулись Богучаны? – Эвенкия, и до северных морей, среди которых и море Лаптевых, тайга и тундра, а расстояние по карте: «длинней, однако, чем на два лаптя!» – скаламбурил про себя Альков, едва их самолёт коснулся бетонки взлётно-посадочной полосы.

Гостиница, куда определился на ночлег Илья, была двухэтажной и бревенчатой. В комнате их оказалось четверо, как раз по всем кроватям. Двое уже спали, укрывшись простынями с головой. Место Ильи у окна, за которым в летних сумерках угадывались овальные очертания фонтана и темнели силуэты тополей гостиничного сада.

Напротив Алькова, сидя в брюках на разобранной кровати, готовился ко сну невысокий худощавый мужчина лет сорока. Пиджак бостонового костюма он уже снял и повесил на спинку стула. Нейлоновая белая сорочка оттеняла смуглое лицо. Острые скулы, волевой подбородок, пристальные серые глаза. Илья взгляда не отвёл, а лишь улыбнулся. Мужчина тоже тронул губы улыбкой.

– В командировку к нам, парень?

– Да нет, за деньгами, – просто ответил Илья и, заметив, как повеселел взгляд собеседника, пояснил: – Жениться хочу. А на свадьбу деньги нужны. Здесь у вас затевается большая стройка – мне армейский друг отсюда писал – вот и приехал заработать.