# Ослепительный зверь

Наталья Владимировна Резанова

Итиль – большой древний город в Поволжье. И проблемы там в основном те же, что у всех провинциальных городов, особенно теперь, когда «тучные» годы закончились. Герои романа «Трубы и факелы» – директор городского музея Вадим Костров и хранительница музея-усадьбы династии Медвежих Катерина Сасагонова – соперничают в борьбе за бюджетное финансирование. Но порой случается так, что и музейным работникам волей-неволей приходится объединяться, ведь они хранят тайну о том, что примерно раз в столетие из бездонной пещеры в наш мир пробирается древнее мистическое чудовище, для противоборства которому необходимы отважные защитники.

© Резанова Н. В., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

* * *

## Трубы и факелы[1]

> А на лица свои полагают личины косматыя и зверовидныя, и одежду таковую же, а созади себе утверждают хвосты, яко видимыя беси.

> Челобитная нижегородских священников патриарху Иосафу, 1636 г.

### Тощие коровы

> Ты умна, а я идиот,

> И неважно, кто из нас раздает.

> И даже если мне повезет

> И в моей руке будет туз,

> То в твоей будет джокер.

> Группа «Крематорий»

– И граппы теперь днем с огнем не сыщешь! А нынешние, с позволения сказать, сомелье, даже не знают, что это такое!

– Ну, Екатерина Аркадьевна, – со всей возможной вежливостью сказал Костров, – если в наше время самая большая ваша проблема – отсутствие в продаже граппы, я вам завидую.

От Сасагоновой – она предпочитала именовать себя на псевдонародный лад Катериной – можно было ждать в ответ чего угодно. То, что женщина в ее возрасте и статусе во весь голос способна рассуждать о преимуществах тех или иных алкогольных напитков – и где? – свидетельствовало за себя. Она, например, вполне могла разразиться речью, что работникам сферы культуры более пристало пить граппу, чем ракию или чачу, не говоря уж о родном самогоне. Но она только широко улыбнулась, показав щучью пасть.

– Да пожалуйста, завидуйте…

Кострова передернуло. Эта женщина раздражала его по факту существования. Не говоря уж о манерах и внешнем виде – любая одежда выглядела на ней так, будто была куплена на блошином рынке, даже если эта блошка располагалась в Париже или Барселоне. Впрочем, это чувство определенно возникло после того, как литературно-краеведческий музей, коим заведовал Костров, волею местных властей перевели из ведения городских структур в областные. До этого он с Катериной Сасагоновой, директрисой музея-заповедника «Медвежий Дол», в городе появлявшейся не так часто, почти не пересекался и тем более не конфликтовал. Увы, нынешняя печальная ситуация, когда музеи не могли существовать без дотаций от властей, а дотации эти с каждым кварталом таяли, превратила их в естественных соперников, чтоб не сказать хуже.

Забормотал коммутатор, и секретарша, сидевшая, уткнувшись в экран компа (наверняка зависает во вконтактике или чем-то подобном), вышла из транса.

– Павел Иванович вас примет.

П. И. Гонобобель, заместитель областного министра культуры, полковник ракетных войск в отставке (хотя говаривали, что будто бы служба Гонобобеля была интендантской, но может и врали), пересидел не меньше пяти министров культуры – с тех пор, как в области вообще завелись министры. Под него копали, но безуспешно. Этот лысый толстячок с кустистыми бровями был в своем роде феноменом – он не присваивал казенных денег. Зато и к выделению денег нуждающимся относился так, словно их тянут из его собственного кармана, и цеплялся за них до последнего. Если Катерина напоминала Кострову щуку, то Гонобобель – бультерьера, и порою Кострову приходила мысль – лучше бы П. И. был хапугой, проще было бы договариваться.

Разумеется, он выдаст грант – если выдаст – только под один проект. Кто помоложе и поглупее, полез бы вперед, но нет – пусть сперва Катерина устраивает цирк с конями, а Костров посидит и подождет.

Головною болью местных чиновников от культуры Медвежий Дол и его директриса стали в конце прошлого тысячелетия. Тогда в сферах почти заоблачных свершилась перекройка территориальных границ, в результате чего от сопредельной Черемисской Автономной республики отчекрыжили целый район и пришили к Итильгородской области. По той причине, что этот район, а до того уезд, всегда принадлежал к Итильгородской губернии, и черемисам его подарили только после войны. А имелись там, помимо лесов и буераков, свойственных всему региону, пароходная пристань, приписанная к райцентру Великая Синь (в прошлом – образцовый совхоз имени красной революционерки Марьяны Берг) да музей писательской династии Медвежих. Одновременно он являлся усадьбой-заповедником князей Длиннопястых. Князья эти сидели в тамошних лесах с незапамятных веков, но со временем захудали, их вотчина Великая Синь, тогда еще богатое торговое село, еще в середине ХIХ века была продана государству, а из всех имений осталась только деревенька Медвежий Дол и господский дом. Последний отпрыск княжеской фамилии, однако, сумел продвинуться на литературном поприще и снискал определенный успех как сатирик и критик Дмитрий Медвежий. После революции он не только выжил, но и сумел сохранить за собой имение, представив новым властям свидетельство о том, что никакой он не классово чуждый князь, а приемыш, рожденный от кухарки Матрены Степановой и заезжего студента Матвея Зинзивера. Определенную роль сыграла и охранная грамота, выданная Медвежему со всем семейством легендарной комиссаршей Марьяной Берг. Она со своими ушкуйниками и жителями Великой Сини обороняла окрестности от белочехов, сумевших прорваться сюда из Сибири.

Дмитрий Медвежий после этих бурных лет переквалифицировался из сатириков в детские писатели и стал в этой области весьма знаменит, главным образом как автор любимой многими поколениями детей сказки «Зеленая Бабушка».

Потомки Медвежего также вошли в историю литературы. Сын Никита тяготел к военно-морской тематике и создал монументальную эпопею «Линкоры и броненосцы», но главным образом был уважаем читателями как военный корреспондент. Он был приписан поначалу к Северному, а потом к Балтийскому флотам, и газеты с его репортажами в военные годы буквально рвали из рук. В конце 50-х он скоропостижно скончался от болезни сердца. Внучка Флора, взраставшая в тени знаменитого деда и безупречного отца, сумела найти свою нишу в отечественной культуре и даже в определенный период затмила славных предшественников. Она стала активной диссиденткой, выпускала машинописные журналы, где всячески клеймился кровавый большевистский режим. Дабы не упрекнули авторессу, что режим оставил в ее распоряжении княжеское имение, Флора Никитична в доме не жила, объявив его музеем. А себе приспособила под жилье дровяной сарай. Все книги Ф. Н. Медвежей выходили за рубежом и по понятным причинам не приносили ей дохода. Она жила на наследственные отчисления с переизданий детских книг деда и «Линкоров и броненосцев». После того как рухнула ненавистная Флоре Никитичне власть и отчисления перестали поступать, зарубежные издатели могли бы и выплатить ей положенное, но она то ли не умела стребовать гонорары, то ли не хотела. Лишившись главной цели в жизни, она умерла.

В 90-е годы усадьба пришла в полное запустение, и только удаленность от больших городов помешала имению попасть в руки какого-нибудь нувориша. Дом тихо разрушался, пока не появилась невесть откуда взявшаяся дама с дипломом доктора филологических наук, манерами городской сумасшедшей и чудовищной хваткой.

Катерина Сасагонова добилась, чтоб дом был отремонтирован и музей вновь заработал. О том, как выбивались фонды, рассказывали легенды. Катерина непостижимым образом вырвала у иностранных издателей пресловутые гонорары Флоры Никитичны. Разумеется, не сразу. Те утверждали, что не извлекали из публикаций сочинений диссидентки коммерческой выгоды, наоборот, вкладывали в это предприятие собственные средства, и вообще неизвестно, кто кому обязан платить. Тут пошли какие-то мутные разборки между теми издателями и некоторыми зарубежными фондами, утверждавшими, будто средства издатели вкладывали, но вовсе не свои, и при этом часть сумм, выделяемых спонсорами, присваивалась. Начался скандал, чем Катерина и воспользовалась. Может и не все положенное, но часть денег она получила.

В последующее десятилетие имя Флоры Медвежей перестало котироваться на книжном рынке. Зато вновь стали активно издаваться книги деда и отца Флоры. «Зеленая Бабушка» по-прежнему пользовалась популярностью, да и у «Линкоров и броненосцев» имелись почитатели. И это, доказывала Катерина, вырывая дотации у областных властей, делает Медвежий Дол привлекательным для туристов. И действительно, туристы приезжали, но только в летний период, когда непроходимые дороги очищались от снега, а у пристани Великой Сини вновь останавливались пароходы. В последние кризисные годы всего этого было недостаточно для нормального функционирования музея, однако Катерина развила бурную деятельность. Она быстро смекнула, что времена тучных коров прошли, культурные программы рушатся быстрее песчаных замков, а за слово «гуманитарий» могут запросто дать в глаз. Что ж, принципов у нее не было. Она принялась торговать усадьбой, сдавая ее под различные торжества и официальные конференции. В ход пошли не только литературная слава Медвежих, но и княжеская история Длиннопястых, благо это вновь было в ходу. Затевались самые дикие фестивали и выставки, вроде той, о которой она теперь вещала Гонобобелю. Экспозиция носила завлекательное название «Бронелифчик – наше всё!» и должна была демонстрировать достижения женских доспехов и прочей дамской военной моды от Индии до Австрии.

Тут даже многоопытный Гонобобель озадачился.

– Правительство области выделяет дотации на пропаганду истории и культуры нашего края! Традиционных ценностей! При чем здесь вот это вот все? И тем более к усадьбе Длиннопястых?

– Как при чем? Зеленая Бабушка, согласно бессмертному произведению Дмитрия Медвежего, – защитница природы, наших лесов и рек. А вот это вот все, как вы изволили выразиться, вполне в русле наших исконных традиций. Алена Арзамасская! Катерина Приволжская! Марьяна Берг!

Если бы Сасагонова не вырывала у него кусок хлеба, Костров бы восхитился подобным фортелем, но перечень имен и его добил.

– Катерина – это из «Грозы»? – осведомился он. – А доспехи – чтоб топиться вернее?

– Островский все наврал про Катерину, – безапелляционно заявила Сасагонова. – Авторитетные источники рисуют Катерину сильной и ловкой женщиной, владеющей многими знаниями. Цитирую: «Как завидит Катерина-разбойница богатые купеческие суда, так и остановит их на середине реки. А потом садится на воду и на своем сарафане, без лодки и плота, плывет к тому судну, что посреди реки остановила, и заставляет купцов раскошелиться, возьмет деньги или ценности какие – и к берегу. А если хозяин заартачится и платить не станет, то Катерина на судно выходила и никому пощады не давала». Конец цитаты.

– Я понял, – сурово сказал отставной интендант-ракетчик. И правда, трудно было не понять намека. Однако полковник Гонобобель не был намерен легко расставаться с деньгами и ценностями.

– Вадим Николаевич, я вас внимательно слушаю.

Костров выложил на стол полковника папочку с документами. Ну не любят такие товарищи презентации на электронных носителях, все им на бумаге подавай – ну что ж, извольте.

– Здесь, Павел Иванович, план-проспект изданий, подготовленных сотрудниками нашего музея – как строго научных, так и популярных. Это, во-первых, сборник статей, посвященных международному значению собраний литературно-краеведческого музея, написанных нашими сотрудниками, а также представителями гуманитарных кафедр университетов и академий города. Предполагается привлечь зарубежных участников и инвесторов. Затем каталог библиотеки музея, с параллельными текстами на английском, немецком, французском и китайском языках. И, наконец, иллюстрированный альбом, посвященный нашим экспозициям. Все предварительные переговоры с издателями проведены, смета составлена и прилагается.

Его речь выглядела настолько разумной и внятной на фоне бредятины, которую несла Сасагонова, что ежу понятно, кому следовало выделить жизненно необходимые для культурных мероприятий средства. Но Гонобобель никак ежом не был, разве что противотанковым. Костров неоднократно совершал ошибки, полагая, что действия министерства, а в прошлом департамента, а в прошлом – отдела культуры, диктуются логикой или хотя бы соображениями простого расчета. А чем они руководствуются – этого Костров не постигал.

– Все это очень интересно. – Гонобобель постучал карандашом по папке. Этих карандашей, угрожающе остро заточенных, стоял у него на столе целый стакан – и для чего они могут понадобиться в работе современному чиновнику? – Но вы, как и уважаемая Екатерина Аркадьевна, не вникаете в суть проблемы. Этот год у нас в области проходит под девизом «Возрождение истории и традиций». И дотации выделяются на мероприятия, дол-жен-ству-ю-щие привлечь внимание к вышеупомянутым пунктам. А также их пропаганде! Вот вы, Екатерина Аркадьевна, предлагаете провести мероприятие, возможно, представляющее интерес для публики, но сомнительное с точки зрения наших традиций. А ваши планы, Вадим Николаевич, с исторической точки зрения безупречны, но я не вижу, каким образом подобные издания способны увлечь за собою широкие слои населения, и молодое, не побоюсь этого слова, поколение!

– И что, кто-то сумел найти подход, позволяющий объединить собственно культурную деятельность и пропаганду?

– Отчего же нет? Оставим в покое Музей изящных искусств и этнографическую деревню, но заповедник рукокрылых, например, предлагает интересную программу.

– Рукокрылые-то к культуре каким местом? – Сасагонова удивилась столь же явно, как Гонобобель при проекте выставки про бронелифчики. – У нас не Трансильвания, чай!

– А чего нам равняться на всякую, прости господи, Румынию? Распиарили себя, а сами в сравнении с нами в данной области… это… картонный тигр! – Очевидно, полковник вспомнил какие-то методички времен конфликта на Даманском полуострове. – У нас крупнейший в мире заповедник этих самых… и мероприятия, приуроченные к международному фольклорному фестивалю, могут привлечь в нашу область значительные инвестиции. – Он со значением посмотрел на командирские часы, оставшиеся еще от прежней службы. – Короче, товарищи дорогие, рекомендую внести необходимые правки в ваши заявки. В таком виде принять их я никак не могу.

Отвергнутые культуртрегеры двинулись к выходу.

– А потом пришел лесник и всех прогнал, – сквозь зубы пробормотала Катерина. – А вот фиг ему!

Костров молча кивнул. Расстались они в более дружелюбном расположении духа, чем обычно.

Собственно, признал Костров, подобное развитие событий следовало предвидеть. На министерские дотации претендуют не только их с Катериной музеи, и среди них есть учреждения покрупнее. И похищнее.

По должности Кострову полагалась служебная машина, и он для сохранения имиджа на ней и приехал на совещание. И сразу же отпустил водителя. По части пробок город уже перегнал столицу, потому что метро успели протянуть лишь в паре районов. Собственно, местный рельеф вообще противоречил строительству метрополитена. Но иначе наступил бы транспортный коллапс. В любом случае, в центре быстрее передвигаться пешком. Проблему решили бы велосипеды, но на кой строить велосипедные дорожки, когда три четверти года здесь лежит снег?

И музей, и квартира Кострова располагались примерно на одном расстоянии от министерства, хоть и на разных улицах, по краткому размышлению Костров решил пройти домой – пообедать. Он жил в ведомственной квартире, выделявшейся директорам с самого основания музея, то есть с начала двадцатых годов прошлого века.

То ли по недомыслию современных застройщиков, то ли наоборот, по чьему-то высокому умыслу, в городе еще сохранялись улицы наподобие Крайней, где обитал директор. Порою даже местные жители, мчащиеся по трассам, окружавшим квартал, не подозревали, что стоит свернуть за угол – и нечувствительным образом провалишься на пару столетий назад. Улица узка по современным меркам, но весьма просторна по меркам начала ХIХ века, когда была распланирована и застроена, обсажена титаническими вязами и платанами и почти всегда совершенно безлюдна. Только растрескавшийся асфальт вместо мостовой да приткнувшиеся к тротуару редкие автомобили – здесь не вставал вопрос о парковке – напоминали, что машину времени еще не изобрели. Что касается домов, то знаток архитектуры изрядно бы озадачился. Здесь царил старинный колониальный стиль – белые дорические колонны, эркеры, маскароны, что в сочетании с платанами, никак не характерными для здешних широт – традиционно на улицах высаживали липы, – и густо увивающими решетки балконов виноградными лозами, позволяло предположить, что улица сместилась не только во времени, но и в пространстве. Возможно, причиной тому было то, что именитый зодчий и градостроитель, коему была доверена планировка окраин, был по национальности испанец, молодость свою провел на далеких южных островах и, проектируя застройку, отдал дань ностальгическим воспоминаниям.

Большая часть домов ограждалась от улицы не типовым забором, а основательной стеной из двух ярусов. Нижний – каменный, у некоторых домов кирпичный, на нем же крепилась решетка, увенчанная копейными остриями. В арках ворот решетка изгибалась в замысловатый узор. Как ни странно, в годы дикого капитализма и расцвета демократии, когда крали даже мусорные урны, все это не ободрали на продажу – торговцам ли цветным металлом или скоробогатеям для их новодельных усадеб. Должно быть, слишком прочно закрепили решетки те, кто ставили ограды.

Пройдя сквозь такие решетчатые ворота и миновав палисадник, Костров поднялся к себе на второй этаж – а их и всего в доме было два, не считая мансарды.

В доме было четыре квартиры. Нижний этаж занимали две ветхие старушки-сестры, которые закрывали окна досками во время салютов и фейерверков в центре, – это напоминало им немецкие бомбежки и трассирующие обстрелы, – и чиновник речного пароходства. Верхний этаж отводил жилье директору музея и профессорам Политехнической академии – на данный момент это была пожилая супружеская пара, чей буйный отпрыск отправился было делать карьеру в Европу, но застрял на полпути, в Питере. В общем, все очень тихо и благоприлично.

Надобно заметить, что литературно-краеведческий музей тоже пережил период упадка, пусть это и не выглядело столь колоритно, как в истории с Медвежьим Долом. В советскую эпоху музей процветал. Но к концу 80-х, после смерти директора, много лет твердой рукою правившего вверенным ему заведением, началась характерная для того десятилетия свистопляска. Директора менялись быстрее, чем сотрудники успевали запомнить их в лицо, собственно и сотрудники, которым не выплачивали их копеечные оклады, уходили нестройными рядами. На службе оставались только фанатики (главным образом фанатички) музейного дела и те, кому непременно надо было дотянуть стаж до пенсии. Оставшиеся без присмотра собрания передавались в ведение других музеев, причем в процессе часть их испарялась, и хорошо еще, если потом обнаруживалась на заграничных аукционах или черном рынке, а бывало, и пропадала бесследно. Только Костров, занявший место директора в начале нулевых, сумел положить конец этим безобразиям. Он прекратил разбазаривание фондов и наладил бесперебойное финансирование. Сотрудники стали получать регулярную зарплату, и на службе, помимо бабушек-энтузиасток, появились молодые специалисты. Ему ставили в упрек, что он не добился реконструкции и ремонта здания – он отвечал, что это привело бы к многолетнему закрытию музея, что в данной ситуации было бы губительно. При нем начали выходить разнообразные издания, посвященные музейным коллекциям – от туристических буклетов до серьезных научных трудов. Устраивались тематические выставки, выезжавшие не только по соседним регионам, но и за рубеж. Все это приносило музею не только престиж, но и некоторый доход. Но, увы, тощие коровы пожрали тучных.

В квартире было три комнаты, а если считать и лоджию, более просторную, чем это бывает в современных домах, то и все четыре. Кажется, единственное изменение, которое постигло ее за последние сто лет, касалось центрального отопления. Когда его провели, то служившая для обогрева печь была замурована, а выступы в стене, напоминавшие о её существовании, прикрыли книжными стеллажами. Книги вообще господствовали в квартире – типическом профессорском обиталище минувших времен. Большая часть книжного собрания приобреталась предшественниками директора и числилась собственностью музея – равно как и мебель: тяжелая, массивная, красного дерева, мореного дуба. На полу – стершиеся почти до основы турецкие ковры времен чуть ли не очаковских. Кровати не было, ее заменял кожаный диван формата «китайская пытка». Отсутствие телевизора вряд ли кого в наше время удивило бы, приличные люди зомбоящик не смотрят, но здесь не имелось также и компьютера. Директор не пренебрегал современными технологиями, стационарный комп был у него на работе, а дома Костров обходился смартфоном.

Пожалуй, все здесь оставалось в том виде, в каком пребывало при достопочтенном последнем директоре советских времен, профессоре Костромине. Последующие мимолетные начальники не задержались в апартаментах достаточно, чтоб оставить следы своего пребывания. Костров жил здесь долго и мог бы сделать перестановки по собственному вкусу – но не стал. Его устраивало абсолютно все. Единственное, что он позволил себе сделать – перенес один из столов на лоджию, где и раньше стояли плетеные кресла. Здесь он работал, когда позволяла погода, иногда обедал, а в особо жаркое время года и ночевал, вытащив из чулана допотопную брезентовую раскладушку. Прочее пребывало, как при покойном Костромине. Правда, портретов профессора или хотя бы захудалой фотографии в квартире не обнаружилось. Но это не было следствием неблагодарности нынешнего директора к предшественнику. Никто из директоров, управлявших литературно-краеведческим музеем со времен основания, не имел привычки оставлять свои изображения. Зеркало, хранившее память об их череде, в квартире имелось – старинное, добротное, венецианского стекла, почти в человеческий рост, с рамой, более подходившей картинам, хранившимся в музее. Оно встречало входящего в длинном и темном коридоре.

Повесив плащ на вешалку (оленьи рога, служившие основой, повергли бы в истерику защитников природы), Костров встретился взглядом с человеком средних лет, в приличном темном костюме. Ревнители здорового образа жизни с одобрением отметили бы его худощавость и осудили бы некоторую сутулость. У него были впалые щеки, прямой нос, узкие губы, карие глаза и волосы того неопределенного серо-русого цвета, который встречается у каждого третьего аборигена и в зимнюю пору кажется почти каштановым, летом же выгорает до оттенка некрашеного льна.

– Что ж, – сказал директор Костров своему отражению. – Нужно все тщательно проверить. Прямой уверенности нет, но вероятность допустима.

Катерина Сасагонова обитала при усадьбе, городской квартиры не имела и от своего района до министерства добиралась общественным транспортом – это было дешевле, чем тратить казенный бензин. Правда, давиться в пригородных электричках ей не приходилось по той простой причине, что в лесной район, где находилась усадьба, рельсы так и не протянули. По счастью, суда на подводных крыльях, исчезнувшие было из транспортного обихода, в последнее десятилетие снова стали ходить – на них получалось добираться удобнее, да и быстрее, чем на рейсовых автобусах. Поэтому Катерина, покинув министерство, села в маршрутку и через пару остановок высадилась у речного порта. Бросив мимолетный и вполне дружелюбный взгляд на монумент Красным матросам, возвышавшийся напротив входа, направилась к кассе. Привычно прикинула, не купить ли проездной, и столь же привычно подсчитала, что никакой экономии не получится. Через четверть часа она погрузилась в параплан, расположилась у окна, хотя ничего нового для себя не увидела бы, и стала смотреть, как исчезает из вида набережная с памятником матросам Речной военной флотилии, явившей последний отблеск славы речных разбойников, примерно пятьсот лет бороздивших набежавшую волну. Чем хороши эти края – здесь не любят сносить памятники. И памятник Марьяне Берг в райцентре, прежде носившем ее имя, не снесли – его просто никогда не было. Сначала все как-то не до того было, потом забыли. А потом старались не вспоминать.

Но Катерина, по причине работы в музее, имела некоторое понятие о легендарной комиссарше, а также о том, что касалось ее пребывания в Поволжье. Добраться до документов, связанных с началом и концом жизни Марьяны Берг, не представлялось возможным, и оставалось довольствоваться легендами.

Девичья фамилия Марьяны оставалась неизвестной, но уверяли, будто была она уездной барышней, проживавшей близ Мариуполя и увлеченной поэзией. Девичья любовь к поэзии до хорошего, как правило, не доводит, и данный случай не стал исключением. Чувства к поэзии, как водится, были перенесены на поэта – подающего надежды акмеиста, сменившего свое слишком уж местечковое прозвание на звучный псевдоним Юлий Берг. Они поженились, и первый свой сборник тиражом в 200 экземпляров, оказавшийся и последним, Берг посвятил жене. Увы, славы поэту и его музе это не принесло, во всяком случае литературной. Через неделю после выхода книги Берг, поселившийся с Марьяной на хуторе, принадлежавшем ее родителям, поехал в город, чтобы привести тираж. На обратном пути его схватила одна из орудовавших в тех местах банд. Псевдоним не ввел гайдамаков в заблуждение – национальность Берга была написана на лице. Акмеиста пытали, а затем заживо сожгли вместе с его книгами. Поскольку провинциальные журналы, где ранее печатался Берг, не сохранились, ни одна его строка до нашего времени не дошла.

Марьяна, казалось, потеряла рассудок от горя и вскоре исчезла. Близкие считали, что она утопилась. И, вероятно, никто из жителей этого южного края не слышал имени комиссара Речной военной флотилии Марьяны Берг.

С какой стати ее занесло так далеко на север, Катерина была не в курсе. Может, разыскивала убийц своего мужа, а может, просто партия сказала «надо». Но зато, работая с архивами Медвежьего Дола, Катерина выяснила причину, по которой Марьяна взяла под защиту обитателей усадьбы. Дело в том, что паспортная фамилия покойного Берга была Зинзивер, и с определенной долей вероятности он приходился литератору Дмитрию Медвежему единокровным братом.

После того как бои в этом регионе прекратились, Марьяна Берг покинула Поволжье и никогда более не возвращалась. Десять лет спустя она сгинула то ли на Памире, то ли на Тянь-Шане. Почему-то в инстанциях решили, что товарищ Берг, столь хорошо зарекомендовавшая себя на воде, не хуже будет действовать в горах. Или фамилия сыграла свою роль? Так или иначе, погибла она ранее тех лет, когда упоминать некоторых героев Гражданской стало опасно, и пресловутая охранная грамота сохранялась в доме на почетном месте, покуда в доме не стала хозяйкою Флора, поспешившая убрать проклятую бумажонку с глаз долой. Однако та сохранилась в архиве дома-музея, равно как и несколько писем Марьяны к «племяннику Никитушке», в основном заполненные рисунками, изображавшими всяческие военные корабли. Возможно, именно эти письма определили литературные склонности будущего мариниста. Писала ли Марьяна, помимо малолетнего Никиты, его отцу? Таких писем Катерина не обнаружила. Флора ненавидела все, связанное с комиссарами, но уж если бы взялась за ликвидацию, уничтожила бы и письма к Никите. Катерина склонялась к мысли, что, если письма и были, их уничтожил сам Дмитрий Медвежий, просто из предосторожности. В конце 30-х вовсю жгли личную переписку. Да и с чего считать, будто эти письма существовали?

Предаваясь подобным размышлениям и озирая волжские просторы, Катерина часа через три добралась до Великой Сини – на автобусе путь занял бы вдвое больше времени.

На причале поблескивал под солнцем флюгер с силуэтом медведя. Туристы считали это данью моде на «новый патриотизм» и были неправы. Медведь был изображен на гербе князей Длиннопястых, а Великая Синь, как сказано, исходно принадлежала им.

Народу на стоянке сошло немало – как туристов, так и местных жителей, мотавшихся в город на работу или за покупками. Поэтому никто особо не таращился на женщину в костюме, который, вероятно, в регионе реки Твид назвали бы охотничьим, в шнурованных ботинках и с браслетом из круглых стеклянных бусин, на которых выгравированы названия восьми буддийских добродетелей.

До Медвежьего Дола был примерно час пешего пути. Можно было подождать местный автобус, ходивший, впрочем, нерегулярно, или поймать попутку. Будь дело зимой, Катерина так бы и сделала, но теперь дороги оттаяли, и чем торчать на обочине, проще было дотопать на своих двоих. Дорогу окружал лес, в былинные времена считавшийся непроходимым. Во времена последующие по нему прошлись порубщики, а в приближенные к современности, когда многие заводы и фабрики, нуждающиеся в древесине, встали, леса снова приобрели изначальный вид.

По пути Катерине никто не встретился, только пришлось отступить на обочину, чтоб пропустить грузовик, приписанный к соседнему фермерскому хозяйству «Волчья поляна».

Усадьба Длиннопястых была построена в том месте, где высокий берег спускался к реке просторными террасами. Когда-то здесь тоже имелась пристань, у которой чалились грузовые баржи и прогулочные яхты. Но, когда богатству князей пришел конец, то есть еще до литературной эпохи, содержать пристань стало нецелесообразно, и ныне от нее не осталось и следа, зато у кромки воды тянулся весьма недурной пляж. Выше пролегала та самая дорога, по которой шла Катерина, за ней – деревня Медвежий Дол и собственно усадьба. А еще выше – сколько мог видеть глаз, снова тянулся лес.

На деревенской площади высилась известная фигура в кепке, указующая непосредственно на ворота усадьбы – правильной дорогой идете, товарищи! Нет, здесь определенно не сносили памятников.

Стены, окружавшие усадьбу, были таковы, что ими не погнушался бы и европейский замок. Они были выстроены в пору процветания князей, дабы вонючие мужики не оскорбляли видом своим господского взора. Катерина предполагала, что Марьяна Берг первоначально приехала сюда, чтобы осмотреть Медвежий Дол как оборонительное сооружение. Но этого, как мы знаем, не понадобилось. Не штурмовали эти мощные стены ни контрики, ни восставшие крестьяне – они как были декоративными, так и остались. А сражения происходили на воде.

Когда-то здесь был разбит сад на английский манер, с гротами, беседками и прочими забавами. От них тоже почти ничего не осталось, разве что неизвестного предназначения холм и торчащий среди аллей то ли менгир, то ли дольмен – плод исторических увлечений одного из трудившихся здесь архитекторов. Старый сад был почти полностью вырублен, позже кустарники и цветы были заново высажены Дмитрием Медвежим. При Флоре они одичали, нынче же дирекция музея постаралась привести их в соответствие с посадками Медвежего.

Обогнув лужайку с «венериными башмачками», изначально вывезенными писателем из путешествия на Урал, и пройдя между грядками шлемника, еще не начавшего зацветать, Катерина подошла к огромной березе, которая определенно была старше нынешнего сада и никак с ним не сочеталась. Во время реконструкции поместья ландшафтный дизайнер совокупно со своей бригадой активно порывались ее срубить. Но Катерина встала накрепко – береза осталась от прежнего княжеского сада и представляет собою историческую ценность. Возражений, что березы столько не живут, это не дубы и не вязы, она слушать не желала, и дизайнер вынужден был отступить.

Она уперлась ладонью в ствол, на котором по шелковистой древесине шли наросты, рассеянные в замысловатом порядке, и произнесла единственное слово.

– Идемевзь.

А потом, развернувшись, побрела к дому.


Костров вовсе не думал вводить в заблуждение министерство культуры, утверждая, что хочет привлечь зарубежных спонсоров. Ну, может быть, несколько преувеличивал.

Предполагаемый спонсор был у него всего один. Зато вполне солидный. Пусть он не являлся представителем крупной международной фирмы, производящей, скажем, автомобили или что-нибудь приятно хайтековское – такие бы не помешали, но они почему-то не жаждали, чтоб провинциальный русский музей рекламировал их бренд. Но и ходоком от желтых изданий, падких на скандалы, кои в изобилии рождает земля русская, доктор Шаверни тоже не был. Доктором он был от философии и выпустил несколько книг, посвященных русской культуре, а также являлся автором полутора десятков статей в серьезных научных журналах, через которые Костров на него и вышел.

Костров не особо ждал, что Шаверни откликнется на его письмо, однако тот ответил. Отчасти его интерес к России и русской культуре объяснялся тем, что в жилах доктора, чья полная фамилия была Шаверни-Пяст, текла славянская кровь (возможно и литовская. Но кто там, на Западе, видит разницу?). Но главная причина была в том, что Шаверни был учеником покойного профессора Блэза, главы одной из самых уважаемых во Франции школ славистики. Блэз в двадцатые – начале тридцатых годов прошлого века жил в Стране Советов и неоднократно приезжал в Итиль-город, ибо считал, что именно Поволжье, а не столичные города, и не Урал и Сибирь, являющиеся, по сути дела, если не по форме, иными странами, представляет собой средоточие русской духовности. Эта увлеченность не помешала ему заметить некоторые происходящие в социалистическом государстве изменения, быть может, раньше, чем их заметили сами граждане государства, и благополучно переместиться со Святой Руси обратно в belle France. Там на собранном материале он создал несколько титанических трудов и вскормил плеяду славистов, ставших, помимо прочего, наставниками советских диссидентов и эмигрантов третьей волны. По этой причине долгое время имя профессора Блэза, ничего против Советской России не предпринимавшего, предпочитали не упоминать, а когда причина исчезла, попросту забыли. Но по прошествии пары десятилетий оказалось, что из визитов в здешние края более заметных зарубежных деятелей культуры – от Льюиса Кэрролла до Теодора Драйзера – историки, краеведы и литераторы выжали все без остатка. Начали скрести по сусекам, и тут из сумрачных глубин торжественно выплыл профессор Блэз. Его подняли на щит, как едва ли не единственного иностранца, постигшего русскую душу. Решено было переиздать его труды – но у тех были правообладатели. Начали собирать воспоминания о нем, однако из местных жителей, общавшихся с профессором, никого в живых не осталось. Надобно было обращаться к ученикам – а все они жили за пределами России. Все это требовало переписки, благо в наше время дело оно нехитрое.

Итак, профессор Шаверни проявил интерес к мероприятиям, посвященным памяти его учителя. Взаимный интерес Кострова был бы чисто академическим, если б он не выяснил, что Шаверни живет не на доходы со своих научных трудов, что нынче затруднительно на любых широтах. Но Шаверни был не только ученым, но и деловым человеком. Он владел небольшой фармацевтической компанией и, вдобавок, виноградниками в долине Луары, и производимое там вино «шато дю Шаверни» поступало на европейский рынок, хотя неизвестно, имелось ли там какое-либо шато.

Стало быть, Шаверни откликнулся на письмо Кострова весьма живо – и даже изъявил желание приехать лично – взглянуть на экспозицию, посвященную профессору Блэзу, и на любимые его учителем края. Традиционных для французов проблем с языком для него не существовало. Шаверни, уподобляясь Блэзу, свободно говорил по-русски. Притом что французская скупость столь же легендарна, как русское раздолбайство, все же, судя по заочному общению, имелся шанс раскрутить доктора Шаверни хотя бы на оплату изданий, куда должны были войти и его статьи.

Когда доктор Шаверни предложил появиться воочию, это было принято со всем радушием. Большинство иностранцев добиралось сюда с пересадкой – самолетом до Москвы, а оттуда уж поездом. Но Шаверни летел напрямик, чартерным рейсом. Впрочем, в Москве он наверняка уже бывал, и все положенные достопримечательности осмотрел. Поскольку доктор оплачивал перелет, Костров сделал широкий жест и из скудных музейных средств забронировал номер в гостинице. Был бы это соотечественник, пригласил бы пожить у себя, но иностранец такое приглашение может истолковать превратно.

Местный аэропорт Неклюдово имел перед столичными то преимущество, что добраться от него до центра можно было относительно быстро и без проблем – в автобусах и маршрутках недостатка не было. Но, разумеется, именитого гостя сажать в автобус не подобало, Костров должен был лично его встретить.

У директора не было собственной машины, хотя, казалось бы, куда в наше время без нее. Но он не испытывал в машине особой нужды, а если возникала необходимость, хватало и казенной. Для музея он приобрел «жатву», подержанную, но не то чтоб старую, руководствуясь в выборе не столько патриотизмом, сколько ценой.

Водитель Семен был армейский пенсионер, то есть достиг средних лет. Он был изрядных физических кондиций, молчалив и невозмутим. Почти. Вывести из себя его могли только итоги очередного чемпионата по футболу. Той зарплаты, которую платил ему музей, на жизнь, а тем более, на прокорм семьи не хватило бы, но она служила лишь добавкой к армейской пенсии. Так что Сеня на жизнь не жаловался. Он вообще не жаловался.

День был прохладный, но ясный. И Сеня справедливо опасался, что они застрянут при выезде из города – в хорошую погоду все норовят ломануться на волю, как будто уже и не работает никто. Беспокоились напрасно, доехали раньше положенного, пришлось ждать. Семен включил «Футбол FM» – единственный канал, который он слушал. По мнению Кострова, по нынешним временам на такое был способен только мазохист, но он дружески относился к водителю и мнения своего не высказывал.

Директор вышел размять ноги.

Трудно было найти более прозаичное место, чем Неклюдово. И уж вовсе оно не напоминало международный аэропорт. Больше – площадь в каком-нибудь райцентре. Пыльный битый асфальт, скопление автобусов, облезлые типовые здания – включая коробку самого аэропорта. Провинция, воплощенная провинция.

Объявили о посадке парижского борта. Костров достал из внутреннего кармана пиджака табличку с именем и двинулся в зал. Шаверни он видел на фотографиях, но так все же привычнее.

Внутри пришлось ждать еще минут сорок. Таможня работала не столько тщательно, сколь медленно. Наконец, заморский гость был явлен взору директора. От фотографий его отличало то, что виртуальный Шаверни не казался длинноволосым – должно быть, при съемке убирал волосы назад. Шаверни реальный свои длинные и почти совершенно седые кудри скалывал в хвост, болтавшийся по спине.

Он был в вельветовых джинсах, по случаю прохладной погоды нацепил поверх джемпера просторную черную футболку с принтом Mother Russia, очевидно, купленную в дьюти-фри. В целом доктор имел вид весьма неряшливый. Говорят, по привычке к внешней аккуратности в столицах распознают понаехавших. Только провинциал на официальной встрече будет париться в костюме с галстуком, а провинциалка ни за что не выйдет из дому с немытыми волосами, даже если времени в обрез. По тем же признакам в Европе распознают русских. Тем не понять, что человек должен чувствовать себя комфортно, и к чертям условности! В этом смысле, подумал с раздражением Костров, Катерина вполне в европейском тренде, правда, нужно отдать ей должное, голову она моет.

К одежде и стрижке гостя Костров отнесся неодобрительно из-за ее излишнего уклона в молодежный стиль. Сам он занял свою должность в возрасте весьма молодом, в русской провинции это вовсе не считалось достоинством, и Кострову пришлось потратить немало усилий, чтобы выглядеть старше своих лет и достаточно солидно. Впрочем, бог с ним, с внешним видом француза, не дочку же за него выдавать, да и нету у Кострова дочки.

Вообще хорошо, что он француз, а не американец, не надо демонстрировать фальшивый оптимизм и позитивное отношение к жизни. Обременен гость был двумя сумками – одна через плечо, другая, побольше, на колесиках. Тоже неплохо – не придется париться с багажом.

– Доктор Шаверни?

– Господин Костров? Очень рад вас видеть.

Говорил месье ле доктер по-русски бегло, хотя за туземца его вряд ли бы кто принял. Впрочем, Костров уже слышал его по скайпу.

Костров выразил взаимную радость и предложил пойти к выходу. По пути излагал:

– Сейчас проедем в гостиницу. Возможно, вам захочется немного отдохнуть с дороги – все-таки смена часовых поясов. Затем я заеду за вами, пообедаем – и в музей. Если, конечно, у вас нет других планов.

– Что вы, господин Костров… позвольте, как вас по батюшке? Вадим Николаевич? Меня это вполне устраивает.

Он осматривался с любопытством, свойственным европейцам, попавшим в экзотические края, хотя, по мнению Кострова, вокруг не было ничего интересного. В городе – да, во многих районах области – да, но только не в Неклюдове. Однако объяснить это представлялось затруднительным.

Сеня по возвращении работодателя выключил свой футбольный канал. Вид у водителя был еще более мрачный, чем обычно. И не только потому, что «наши опять продули». Он знал – даже если они благополучно въедут в город, ехать придется к гостинице близ набережной, а там найти место для парковки – мука мученическая.

Гость о печалях водителя осведомлен не был и окинул его таким же взглядом, каким обозревал аэропорт. Наверное, с точки зрения иностранца, Семен выглядел как типичный русский мужик – если у него отобрать балалайку, бутылку водки и ездового медведя, побрить и обрядить в кожаную куртку и джинсы. Хотя Шаверни не первый раз в России, удивляться не должен.

Директор забронировал для гостя номер в гостинице «Ампир», за несколько кварталов от музея. Прежде «Ампир» именовался «Октябрем», и на памяти старших горожан служил ведомственной гостиницей итильгородского обкома. (А раньше, говорят, здесь жили сотрудники НКВД, но тому свидетелей не осталась.) Здесь останавливались деятели, приезжавшие на различные партийные конференции и прочие необходимые для социалистической родины мероприятия. Простым смертным был туда вход заказан, и о благах, окружавших постояльцев, ходили легенды. Теперь «Ампир» был самой обычной гостиницей, не самой дорогой, но и не дешевой, если судить по местным, а не столичным меркам.

Типовые гостиницы советских времен – которые по большей части теперь посносили – это здание ничуть не напоминало. На взгляд Кострова, было в его очертаниях нечто умилительное. Тонконогие колонны, поддерживающие купол. Стрельчатые окна – как будто архитектор силился создать для высоких гостей подобие никогда не виденного им восточного дворца. Или даже усыпальницы.

Нынешние владельцы были далеки от подобных ассоциаций, хотя что-то об архитектурных терминах слышали. Здание белое? С колоннами? С куполом? Значит, стиль ампир. И будет «Ампир».

Удача способствовала – место на парковке отыскалось. Высадили гостя, Семен помог занести вещи в холл, а когда Шаверни получил ключ от номера, Костров сказал, что заедет за ним часа через два.

– Может, не стоит заезжать? – предложил Шаверни. – Я видел по карте – музей отсюда неподалеку. Не лучше ли пройти пешком?

Костров согласился.

– Приличный человек, однако, – определил Сеня, когда они снова садились в машину. Он понимал, что второй раз подряд с парковкой так бы не повезло.

Костров же думал о несколько старомодной манере доктора строить фразы. Должно быть, его наставниками в русском языке были эмигранты первой волны – или их дети. Или, скорее всего, профессор Блэз. Он скончался в 70-х, но учиться языку начал еще в старой, дореволюционной России.

Да, профессор Блэз. Ради его памяти доктор Шаверни и приехал в эту дикую русскую провинцию. И надо, чтобы экспозиция была в полном порядке. По прибытии, оставив Сеню до особых распоряжений курить и внимать очередным пениям «Футбола FM», директор поднялся на второй этаж, чтобы дать распоряжения своей заместительнице Евстолии Рубцовой.

Она превосходила годами своего начальника, на вид – типичная почтенная старая дева, притом что состояла во вполне благополучном браке и стала уже дважды бабушкой. Может, музейная атмосфера сыграла свою роль, а может, довлело имя – спасибо родителям, любителям имен редких и старинных. Вообще музейное дело – та область, в которой женщинам в России разрешено делать карьеру, и Евстолия, придя на работу еще во времена достославного Костромина, после его смерти вполне могла бы стать директором. Но почему-то не пробивалась наверх, довольствуясь местом заместителя и меланхолически наблюдая за чредой варягов, предшествовавших нынешнему директору. Не то чтоб, как нынче принято подчеркивать, семья ей была важнее карьеры. В свое время, закончив с красным дипломом романо-германский факультет Калязинского университета и вернувшись в родной город, она обнаружила, что специалисты по творчеству Берты Септиманской и Геррады Ландсбергской тут не нужны и необходимости не предвидится и в будущем. Да и вообще никто не жаждет брать на работу молодую девицу (все равно скоро выйдет замуж, начнет рожать, брать больничный по уходу за детьми…), кроме совсем уж мелких библиотек – в ту пору они еще существовали, с мизерной зарплатой. В лучшем случае предлагали внештатную работу. Единственный, кто отнесся с доверием к познаниям и способностям Евстолии и взял ее в штат, был покойный профессор Костромин.

С тех пор Евстолия позволила себе счесть увлечение творчеством европейских писательниц раннего средневековья девическими бреднями и позволила им расточиться, аки дым от лица Всевышнего. И стала служить делам музейным с энтузиастической яростью. Ибо таково было ее истинное призвание – служить. А не руководить. Профессор Костромин как руководитель произвел на нее сильнейшее впечатление. Она стала его верной помощницей и соратницей, и, когда его не стало, покушение на его должность было бы в глазах Евстолии кощунством. Нет, она не мешала мелким карьеристам, выдвиженцам тогда еще департамента культуры, чьим-то зятьям и сватьям, но ее задачей было – дождаться достойного преемника. И дождалась, и стала служить ему столь же истово. Костров мог доверять ей если не во всем, – а кому можно доверять во всем? – то в очень многом.

В данном случае она могла быть еще и хорошей помощницей при общении с Шаверни благодаря своей исконной романо-германской специальности. Собственно, с самого начала тем, что касалось профессора Блэза, занималась она. Труды самого Блэза, хоть и посвященные русской истории и культуре, были написаны по-французски, равно как большинство работ его учеников и последователей, а Костров во французском не был силен. Зато Евстолия читала свободно. С разговорным, правда, были у нее проблемы, но разговорного тут и не требовалось.

Убедившись, что во вверенном ему заведении все в порядке, Костров вернулся в гостиницу. Шаверни уже ждал его в холле. На предложение пойти пообедать отвечал любезно:

– Спасибо, но я решил сэкономить вам время и заказал полдник в номер… кажется, теперь не говорят «полдник»?

– Теперь говорят «ланч». Смесь английского с итильгородским. Но это неважно. Погода хорошая, вы ведь хотели пройтись?

Время он сэкономил Кострову, но отнюдь не деньги – гостиничные счета оплачивал музей. Ну, неизвестно еще, сколько бы пришлось потратить в ресторане… все-таки насколько проще с соотечественниками, они приглашение на домашний обед воспринимают адекватно, без вычитывания в этом дополнительных намеков.

Они вышли на Верхнюю набережную, которая, в отличие от Нижней, примыкавшей непосредственно к речному порту, и являвшейся исходно местом сугубо деловым, была задумана как улица для особняков аристократов и променад чистой публики. Аристократия, правда, была денежная, родовая предпочитала селиться в имениях. Даже когда век имений стал клониться к закату, строиться князьям и графьям среди промышленных магнатов и пароходчиков не подобало. Зато уж владельцы заводов и пароходов вывели себе хоромы на загляденье. В известный исторический период магнаты кончились как класс, а дома остались, и кровавый большевистский режим передал их под музеи. По прошествии положенного времени кончился режим, а дворцов и особняков возжелали новые магнаты. Что характерно, вовсе не потомки старых, хотя некоторые из них вполне здравствовали.

Периода борьбы за дворцы Костров не застал, и, возможно, кабы новые господа жизни покусились на здание литературно-краеведческого музея, мимолетные предшественники не сумели бы его отстоять. Но как раз ЛКМ и не трогали. К тому времени, когда Костров принял должность, все уже улеглось, музеи остались музеями, возможно, противная сторона потеряла интерес к этим играм.

По пути от гостиницы никак нельзя было миновать владения главных конкурентов Кострова – Исторического музея и Музея изящных искусств. И это-таки были вправду дворцы, «старые русские» мерялись здесь состояниями, а нанятые ими архитекторы – умениями.

Шаверни, разумеется, не мог оставить эти здания без внимания. Он даже остановился и произнес речь относительно Исторического музея, где избыточность лепнины, барельефов, статуй и колонн настолько чудовищна, что начинает казаться прекрасной.

И то – за это здание пресловутая борьба шла особенно жестокая, про нее даже фильм сняли, под названием «Жмурики», но об этом Костров напоминать не стал. Эпопея с Историческим музеем относилась к прошлому десятилетию, когда ЛКМ Кострова находился на городском финансировании и мог подбирать лишь жалкие крохи, остававшиеся от дотаций для Исторического. Теперь с тамошним руководством он почти не встречался, да и черт с ним.

Затем зашла речь вообще о судьбах старых зданий, ставших приютами музейных коллекций. Здесь парижанину было о чем рассказать, в наибольших подробностях повествовал он об оригинальном решении превратить в музей современного искусства здание вокзала Орсэ.

В Итиль-городе тоже имелся заброшенный вокзал – Князь-Кесарский. Он был выстроен в конце позапрошлого века у изножия высокого правого берега реки, и оттуда шли поезда восточного направления. Поезда в столицы и на запад шли с другого вокзала – за рекой. Однако постоянные оползни – бич прибрежных городов – то и дело сметали рельсы. В итоге городские власти подсчитали, что, чем постоянно чинить пути, дешевле будет построить железнодорожный мост и объединить все направления на одном вокзале. А этот закрыли.

Десятилетиями здание вокзала тихо разрушалось, но в годы тучных коров его выкупил какой-то бизнесмен и устроил там фабрику. Теперь вроде бы бизнесмен был не прочь найти для здания какое-то другое применение, но Шаверни об этом знать ни к чему. У самого француза средств, чтобы перекупить бывший вокзал, наверняка не хватит, но поднять звон в СМИ на тему «создадим в русской провинции свой музей Орсэ» он способен. А оно нам надо?

За мирной беседою они свернули с набережной, углубились в старый город на пару кварталов и остановились у двухэтажного дома, окруженного вековыми липами.

– Ну вот, – Костров развел руками, – извольте видеть.

После дворцов на набережной здание ЛКМ производило довольно скромное впечатление, хоть и окутывал его флер почтенной старины. Исходно это был доходный дом. Нет, не меблирашки для бедняков, таковых на этой улице не строили. Здесь сдавалось в наем жилье для людей достаточных. И под литературный музей после революции дом отвели по той причине, что в позапрошлом веке в доме снимал квартиру классик местного разлива Мамаев-Панский. Загородная усадьба Панское, от которой чиновник Мамаев взял свой псевдоним, до нового времени не дотянула. И неизвестно, что стало бы с сатрапом царского режима Мамаевым, живи он несколько позже. Но жизнь его пришлась на относительно мирный век, и хотя в когорту великих он не попал, но стяжал известность как бытописатель, а с подачи советских критиков и «разоблачитель нравов». Книги его благополучно издавались, вне зависимости от того, какая власть стояла на дворе, тиражи их исчислялись миллионами, и первоначально, в знак памяти выдающегося земляка, был открыт «музей-квартира П. П. Мамаева-Панского». В дальнейшем стало ясно, что имя одного лишь Мамаева не привлекает достаточного числа посетителей, да и специалистов тоже. Экспозиция была расширена, под музей отвели все здание, и желающие могли здесь ознакомиться с литературной жизнью города в ХIХ – начале ХХ вв. В общем, как водится в подобных заведениях – чинно-благородно, но несколько скудно. Ну а что вы хотите? Литература никогда не приносит больших денег, если, конечно, она литература.

Шаверни смотрел на дом спокойно, благожелательно. Такая благожелательность, как правило, есть другое имя равнодушия. Он определенно знает, что его любимый наставник не бывал в этом доме. А вот известно ли ему, как связаны между собой интересы профессора Блэза и чиновника Мамаева?

Между тем были, были общие интересы у выходца из Оверни, философа-идеалиста, автора монументального труда «Русская Фиваида» и чиновника для особых поручений при итильгородском губернаторе.

Старообрядцы.

Задачей Петра Мамаева было искоренение раскола, и выполнял он ее столь рьяно, что пословицу «как Мамай прошел» в этих краях применяли вовсе не к татарам. По правде говоря, к татарам здесь относились гораздо лучше. Но притом Мамаев собрал столько интересного материала, что жаль было употреблять его исключительно на служебные записки. Так возникли многотомные «Заволжские хроники», первоначально публиковавшиеся в газетах в качестве романа-фельетона. Это сочинение, наполненное любовными и криминальными интригами, вызвало такой интерес у публики, что автору было сделано строгое внушение – фамилия уважаемого чиновника не должна быть связана с развлекательным чтивом! Мамаев начальству внял и в дальнейшем беллетристику публиковал под псевдонимом, взятом от названия имения. Поскольку внешний декорум был соблюден, больше начальство к нему не цеплялось – к тому же говорили, что свежие выпуски «Заволжских хроник» почитывают в сферах куда как выше губернаторских.

А полвека спустя, когда инквизитора-беллетриста давно не было в живых, в здешние края приехал Жак Блэз – ходить по скитам, которые столь усердно закрывал, но не успел полностью выкорчевать Мамаев, читать старообрядческие рукописи, беседовать с уцелевшими старцами и старицами. Каким образом он сумел убедить свое руководство, что сии занятия пойдут на благо Коминтерна – загадка. Так же загадкой было, почему Блэз, с юных лет и до конца жизни остававшийся ревностным католиком, столь сильно прикипел к старообрядчеству, каковое считается русским аналогом протестантизма. Даже его коммунистические увлечения проще понять. И вот теперь ученик Блэза стоит перед домом Мамаева.

– Прошу вас.

Если Шаверни и был чем-то разочарован, то никак этого не выдал. Он любезно поздоровался с сотрудниками, сделал комплимент Оле, практикантке из университета (француз, старая школа, и не боится, что привлекут за харрасмент), благосклонно кивнул в ответ на замечание Евстолии, что после осмотра экспозиции в кабинете директора гостя ждет небольшой фуршет.

День был рабочий, и разгонять посетителей ради визита высокого гостя никто не стал. Напротив, в интересах музея было показать высокую посещаемость. Школьных экскурсий в наши времена стало сильно меньше, чем в советские, тем более сейчас, накануне экзаменов. Зато уже начался туристический сезон, и любопытствующая иногородняя публика появлялась в достаточных количествах. Особенно это касалось столичных жителей. С приходом тощих коров иные из тех, кто раньше мотался на уик-энд в Европу, вынуждены были довольствоваться погружением в Замкадье, и тамошняя экзотика повергала их в состояние, которое Оля называла «полный потрясец». Впрочем, Костров удерживал Олю и подобную ей борзую молодежь от того, чтоб вешать приезжим на уши лапшу. У нас приличный музей. А не какой-нибудь Медвежий, прости господи, Дол.

Пока туристы, приоткрыв рты, слушали треп дежурных экскурсоводов про культурную жизнь Итиль-города в Серебряном веке, Шаверни повели к стендам, посвященным пребыванию в здешних краях профессора Блэза. Издания «Русской Фиваиды» на разных языках вряд ли могли заинтересовать гостя, он наверняка и поболе видел. Зато здесь могли показать то, о чем в европейских изданиях не пишут.

– В архиве технологического университета, который перешел к нам, нашлись уникальные фотографии, предположительно, датируемые 1927 г. Это сотрудники Лаборатории дальней связи… немногие знают, что со времен Гражданской войны наш город стал центром разработки высоких технологий, уникальных в ту эпоху. Первые опыты в области не только междугородной, но и международной радио- и видеосвязи проводились здесь. Отчасти это объясняется тем, что еще в Первую мировую сюда эвакуировались технические институты из Варшавы и Риги, а после революции – из Петрограда.

А отчасти, подумал Костров, но вслух не сказал, потому, что здесь базировалась Речная военная флотилия. Скорость передачи информации, точность и секретность – великое дело в военные времена… правда, война кончилась раньше, чем они достигли практических успехов.

– В середине 20-х здесь приступили к работе над созданием того, что позже назовут телевидением. Вот эти фотографии запечатлели сотрудников отдела, занимавшихся этой проблемой. А теперь посмотрите внимательнее – вон… третий во втором ряду. А вот на этой – сидит за столом. Узнаете? Да-да, вы не ошиблись. Архивные документы подтверждают, что товарищ Блэз несколько раз посещал ЛДС.

– Но почему иностранца допускали к секретным экспериментам? Рассчитывали, что он, как сугубый гуманитарий, ничего не поймет?

– Разработки в те времена еще не были секретными, а Жак Блэз не был иностранцем. Он был советским гражданином и сотрудником Коминтерна. Полагаю, его начальство надеялось использовать разработки ЛДС в деле грядущей мировой революции, и Блэз посещал лабораторию не праздного любопытства ради. Вся секретность началась позже, с конца 20-х, когда ЛДС закрыли, а сотрудников перевели в столицу.

– Да… случись эта история несколько позже, профессора Блэза непременно арестовали бы как шпиона, – заметил Шаверни.

– Скорее всего, – будь Блэз англичанином или немцем, Костров поставил бы на то, что он и был шпионом. Но с французами не так просто, да и дальнейшая биография Блэза вроде не дает тому подтверждения… хотя кто его знает. – А теперь отвлечемся от этого технологически-шпионского сюжета и вернемся к тому, ради чего Блэз сюда ехал. Он уподоблял, как вы знаете, обитателей заволжских скитов отшельникам древней Фиваиды. Тогда эти скиты еще существовали, хотя православные монастыри их вовсю закрывали. Может быть, потому, что староверы прежде сами были гонимы от царских властей. Позже ситуация изменилась… но Блэз их еще застал. Его интересовал тот пласт духовной литературы, что был мало известен как тогда, так и сейчас. Религиозные повести, написанные в этой среде, поучения старцев… парадокс – у старообрядцев была почти стопроцентная грамотность, но они с подозрением относились к печатным текстам. Свои духовные книги они переписывали. Авторство не имело значения. Средневековая традиция, дожившая до начала ХХ века… Сейчас рукописные традиции, увы, утеряны, но многие рукописи сохранились. Часть их находится в наших фондах. А здесь выставлены «Сказание от отца к сыну о некоем невидимом ските», «Моление Прасковьи Праведной»…

Внезапно Шаверни перебил его.

– Кстати, о гонителях. Это ведь Петра Мамаева дом?

Костров не ожидал этого вопроса, но не особо удивился – француз вполне мог прочитать об этом, собираясь с визитом.

– Здесь была его городская квартира. Не слишком удобно добираться в присутствие из имения, да и далековато по тогдашним меркам.

А вот следующий вопрос директора озадачил.

– Профессор Блэз искал на городском кладбище могилу Мамаева, но не нашел. Она не сохранилась?

Не то чтобы Костров не знал ответа. Просто никак не ожидал, что разговор примет подобный оборот.

– Разумеется, сохранилась, но, видите ли… на городском кладбище, вы сказали?

– Да, и в справочной литературе мне попадались упоминания, что Мамаев похоронен именно там.

– Теперь – да. Но первоначально Мамаев был погребен на кладбище Святопущенского монастыря. Вы ведь знаете, что первоначально погосты у нас были при церквях и монастырях. И даже после того, как местные власти стали отводить участки земли под кладбища, старые монастырские были более почтенны… престижны, я бы сказал. Святопущенская обитель, находившаяся за чертой города, была женской, одно время там была игуменьей сестра супруги Мамаева, и потому семья решила похоронить его там. После революции монастырь закрыли, насельниц разогнали. Позже постройки снесли. Погост застроили. Часть захоронений, в том числе могилу Мамаева, перенесли на Первое городское кладбище, которое и посещал профессор Блэз. Но это произошло, насколько я помню, в 1930 году, а Блэз последний раз приезжал сюда в 29-м. Потому он могилу и не нашел. Он просто не знал о Святопущенском погосте.

– Вот, значит, как.

Пока продолжалась экскурсия, Шаверни больше вопросов не задавал, но Костров видел, что мысли его где-то далеко от приключений месье Блэза в стране большевиков. В свою очередь у директора тоже возникли кое-какие вопросы. И когда они благополучно переместились в кабинет, Костров немного выждал, чтоб француз несколько расслабился, дабы вынуть из него информацию.

Приготовлены были закуски и выпивка. Никакого вина, боже упаси. Наши края им не славятся, а предлагать привозное владельцу собственных виноградников – это моветон. Только водка и кой-какие наливки для Евстолии и прочих научных дам.

Гостя все же спросили, что он предпочитает, и он ожидаемо отказался от наливок, зато графинчику с водкой милостиво кивнул, процитировав сакраментальное: «Сие и монаси приемлют».

Евстолия, насколько Костров знал ее вкусы, тоже предпочла бы тяпнуть стопку водочки, но перед гостем решила эти вкусы не демонстрировать.

И вот, когда они выпили (хорошо пошла, и ступайте вы лесом со своей граппой), директор спросил:

– Господин Шаверни, а откуда вам известно, что профессор Блэз искал могилу Мамаева? Он вам сам рассказал? Потому что я об этом ничего не слышал, но я же не знал профессора лично…

Гостя вопрос вроде бы не насторожил.

– Нет, об этом у нас с учителем речь не заходила. Если бы я тогда знал, что когда-нибудь приеду сюда… но это было еще во времена холодной войны, такого и представить было невозможно. Нет, упоминание о поисках могилы и тщетном визите на кладбище я прочел в дневниках профессора.

– Правда? Не припомню такого. Или я что-то упустил? – обратился Костров к Евстолии, но она подтвердила, что тоже не помнит, хотя читала все издания дневников.

– Просто они опубликованы не полностью, – пояснил Шаверни. – Университет Эно, который занимался публикацией наследия моего наставника, издал только те части дневника, которые одобрили представители их кафедры славистики. Они не включили в книгу то, что, по их мнению, не представляло научной ценности. Но ведь я-то прочел эти дневники полностью…

– Стало быть, они не стали издавать… а у кого теперь права на эти неопубликованные фрагменты? У семьи Блэза?

– Нет. Он завещал права университету, а те, так сказать, сняв сливки, принялись ими приторговывать… короче, права на неопубликованные фрагменты дневников выкупил я.

Костров взглянул на гостя с новым интересом.

– И где вы планируете их издавать?

Шаверни приятно улыбнулся.

– Мне кажется, было бы уместно выпустить их в том самом городе, о котором пишет профессор, и где его так хорошо помнят. Ведь ваш музей занимается издательской деятельностью?

Вот и встретились два одиночества. Костров намеревался раскрутить француза, а Шаверни, похоже, ехал сюда с той же целью по отношению к Кострову. Нет, как сказано, скупость и расчетливость французов общеизвестна, но кем надо быть, чтоб не слыхать, что у нас годы тощих коров?

– Господин доктор, – Костров тоже улыбнулся широко и простодушно, – еще совсем недавно, заслышав такое предложение, я немедленно ответил бы согласием. Я и сейчас готов ответить согласием. Но наш музей – не федерального, а областного подчинения. Я постараюсь донести до местного министерства культуры всю важность вашего предложения, но…

– …могут возникнуть сложности с финансированием, я понимаю. Полагаю, затраты я мог бы взять на себя.

Не успел Костров укорить себя, что слишком плохо подумал о человеке, как Шаверни продолжил:

– Но и от вас тоже потребуются некоторые усилия. Объем текста невелик. Однако если мы сделаем двуязычное издание, может получиться вполне достойная книга. Однако русский перевод – это ваша задача.

– Само собой.

– Ну и в качестве ответной услуги я хотел бы попросить вас помочь мне увидеть некоторые достопримечательности. Все-таки иностранцу трудно сориентироваться здесь, этого даже мой наставник не сумел. А я хотел бы пройти по его следам.

– Хотите увидеть могилу Мамаева?

– Верно. – Шаверни шутки не поддержал, он был совершенно серьезен. – А еще я бы хотел посетить одну усадьбу за пределами города, там теперь тоже музей. Вы, возможно, слышали… как же он называется… Медвежий Дол.

### Встреча незваных

> Сказка вообще не знает сострадания.

> В. Я. Пропп. Исторические корни волшебной сказки

– А вот здесь имела место последняя в нашем городе публичная казнь, – меланхолично сообщил Костров. – В 1869 году.

Казенная «жатва» огибала сквер посреди площади, над декоративными кустарниками висел утренний туман. Как обычно, Семен настоял, чтоб выехать пораньше – до пробок.

– Мамаев был к ней как-то причастен? – Шаверни зевнул, он явно не выспался.

– Ну что вы. Он занимался раскольниками и разнообразными сектами, а их смертью не казнили. Нет, здесь вешали за разбой и грабежи. Золотой век речного пиратства был уже позади, все местные робингуды – Галанка, Заря, Крутижопка – ушли в легенды, но в окрестностях города, бывало, пошаливали. Да и на городских окраинах тоже. Леса тогда кое-где совсем к границам подходили… Вот такую шайку, что по пригородным зарослям хоронилась, тогда и повязали.

– Вы с таким увлечением об этом рассказываете.

– Но разве и впрямь не увлекательно? От музея мы ехали по улице Звездной. Именно там и орудовала эта шайка. Теперь там один из самых престижных кварталов, заповедник новорусских особняков, нефтяных и газовых компаний – а полтораста лет назад там были сплошные болотные топи, заросшие тростником и ольхою. А здесь, – Костров оглядел нарядную площадь в обрамлении бутиков и ресторанов, – аккурат проходила городская черта, за которой совершались казни.

– Полтора столетия? – Шаверни задумался. – Значит, Мамаев при этой казни мог присутствовать?

– Скорее всего да. Вряд ли чиновник для особых поручений мог этого избежать.

Костров вынужден был признать искренность интереса зарубежного гостя ко всему, связанному с Мамаевым. Что ж, при своей должности и осведомленности Костров мог ответить на многие его вопросы и препроводить туда, куда гостя влекло любопытство. В частности, на кладбище.

Этот визит Шаверни, похоже, разочаровал. Место упокоения бытописателя заволжских страстей было не из тех, куда стекаются толпы читателей и почитателей. Или хотя бы ручейки. По распоряжению дирекции кладбища вокруг могилы убирали мусор – и это все. Стандартная стела с барельефом, на котором можно было разглядеть разве только бороду, облезлая оградка. Костров и Шаверни были единственными посетителями. И то – Барсукова Роща – не Литераторские мостки. Это одно из старых городских кладбищ, куда ходят навестить могилы родных, а у Мамаева родни не осталось.

Летом и осенью здесь довольно живописно – на старых кладбищах в Итиль-городе традиционно высаживают дубы, величественно роняющие листы свои на дорожки. Но все же это не место любования красотами.

Однако Шаверни довольно долго ходил вокруг ограды и придирчиво расспрашивал Кострова о том, как происходило перезахоронение, и не проводилось ли потом вскрытия могилы, и не сохранились ли фотографии этих действ.

Пришлось его огорчить. Перезахоронение происходило в 30-х годах, когда в городе царили другие заботы – великие стройки, индустриализация, развитие тяжелого машиностроения, то-се. Останки писателя перенесли без какого-либо шума и внимания со стороны как властей, так и фоторепортеров. В каком-то смысле могиле Мамаева еще повезло. Не потому лишь, что ее не закатали бульдозером. В начале прошлого века, когда гонения на раскольников прекратились, в Барсуковой Роще построили старообрядческую церковь, и именно здесь хоронили ревнителей древнего благочестия. Если бы прах Мамаева перенесли сюда раньше, это вызвало бы взрыв возмущения. Но, как сказано, в 30-е всем было не до того.

Шаверни не унимался и продолжал расспросы, причем интересовала его не литературная деятельность Мамаева, а некоторые аспекты трудов чиновника по особым поручениям. Это было, пожалуй, логично – старообрядцы оставались здесь главным связующим звеном. Костров отвечал осторожно, стараясь не ляпнуть лишнего – кто может угадать реакцию просвещенного европейца на наши дикие нравы? Это они вправе своих катаров и гугенотов геноцидить, а мы должны сидеть как мышь под веником.

Впрочем, мысль о катарах и гугенотах призвала из памяти фразу какого-то мемуариста, что Мамаев преследовал старообрядцев «со рвением средневекового инквизитора». Каковую Костров и процитировал.

– Староверов особенно пугала и неожиданность его появлений, и точность, с которой Мамаев находил спрятанные рукописи и разнообразные староверческие святыни.

– Я читал, была какая-то громкая история с чудотворной иконой.

– Вы о Сарпанском ските? О, тут целый пласт местного фольклора. Мамаев конфисковал икону, принадлежавшую Прасковье Праведной. Лишенный главной своей святыни скит был закрыт. – Костров сделал паузу, чтобы тщательней подобрать слова. Поскольку Шаверни не задавал наводящих вопросов, директор продолжал. – Разумеется, потом стали ходить слухи, что Мамаеву досталась не подлинная икона, а новейший список; что скит не был ликвидирован, а попросту исчез. Перестал быть видимым грешными взорами. Равно как и могила праведницы.

– Это как в легенде о граде Китеже?

– Вы угадали – ведь сама эта легенда есть переделка старообрядческого сказания.

– Но в действительности скит был закрыт.

– Да. Еще в конце прошлого века особо доверенным людям там показывали могилы Двенадцати стражей – спутников Прасковьи Праведной во время ее скитаний. А сейчас и от них ничего не осталось.

Костров ожидал вопросов о самой Прасковье и о том, что сталось с иконой, но дотошный иностранец на сей раз промолчал. Возможно, его наставник что-то написал в дневниках на этот счет. Странно – тут любопытство Шаверни было бы понятно, Костров понял бы даже, если француз возжелал проехаться на место невидимого скита. Все-таки Старый Сарпан связан и с Мамаевым, и со старообрядцами. То есть наоборот. А Шаверни с какого-то беса понесло в Медвежий Дол, не имевший ко всему этому никакого отношения.

Что ж, будем чтить традиции русского гостеприимства.

Падать на голову Катерине без предупреждения он не собирался. При усадьбе имелась гостиница, но очень маленькая, и летом, в сезон, нужно было бронировать номера заранее. Сейчас гостиница вряд ли была забита, но в жизни всякое бывает. И хотя Костров не планировал оставаться в Медвежьем Доле на ночлег, кто знает, какая вожжа попадет Шаверни под университетскую мантию.

Он позвонил Катерине, спросил, как обстоят дела с выставкой бронелифчиков, пропустил ответ мимо ушей, а потом вкратце изложил проблему.

– Поняла, не дура, – ответствовала Катерина. – Ночевать на улице не оставим.

– Только прошу вас, – Костров поморщился, – никаких застолий и банкетов. Это не тот гость, что в них нуждается.

– Вы б еще попросили его в баню с девочками не водить, – Катерина хмыкнула и отключилась.

Костров не солгал – Шаверни проявлял столь же мало интереса к развлечениям и чревоугодию в том числе, сколь много к подробностям жизни писателя-инквизитора. И не то чтобы он питал отвращение к русской кухне и ненавязчивому местному сервису. Достаточно часто встречался Костров с иностранцами, чтоб уяснить – на халяву жрать ни один гурмэ не отказывается. Но Шаверни это было безразлично.

Выдвижение Костров назначил на будний день, когда туристов определенно должно быть меньше. Кроме того, меньше шансов нарваться на какое-либо мероприятие, затеянное Катериной, вроде съезда косплееров. Он по-прежнему не мог понять, что Шаверни там понадобилось – может, как-то связан с французскими издателями Флоры? По-любому, раньше сядешь – раньше слезешь, в данном случае и в буквальном смысле тоже. Семён не зря занудствовал. Если успеть проскочить пригородную трассу, дальше можно гнать на предельной скорости, единственное, что будет создавать проблемы – это качество дороги, но это уж как водится, это Россия.

Шаверни все еще не вошел в местный временной ритм, но не жаловался и поддерживал разговор. Впрочем, когда, наконец, музейная машина рванула по шоссейной дороге вглубь лесов, задремал, благо на заднем сиденье места было достаточно. Костров смог сделать перерыв в повествованиях о местных достопримечательностях, достал бутылку минералки, сделал пару глотков, уставился в окно. Ничего нового он для себя не увидел бы, просто не хотел спать, а читать или слушать аудиозаписи в дороге не любил.

Деревушки, иногда возникавшие на обочине, скоро будут выглядеть весьма живописно – когда яблони и вишни в палисадниках покроются цветами. Но не сейчас. Резьба на наличниках и коньки на крышах выглядят одинаково в любое время года, и ценитель деревянной архитектуры мог бы узреть что-то для себя полезное, однако Костров видел все это бесчисленное множество раз. Что до местных жителей, то они начнут обращать внимание на мимоезжую публику не раньше лета, когда станут выносить на обочину то, что произвели их сады и огороды. Сейчас же – езжай себе мимо, родимый, не задерживайся.

Часа через полтора деревни стали попадаться реже, смешанный лес сменился хвойным. Семену приходилось внимательней смотреть на дорогу, и вовсе не из опасения налететь на встречную машину. Медведи, если тут и водились, вопреки представлениям иностранцев, на дорогу все же не выскакивали. А вот лоси – вполне. Что там на дорогу – особо любопытные и в город забредали, откуда их приходилось транспортировать обратно в леса. И хорошо, если при этом удавалось отрапортовать: «Ни одно животное не пострадало».

Шаверни пришел в себя после дремы. Его опасность столкновения с крупным рогатым вряд ли волновала, хотя бы потому, что он о ней не знал. Но машину стало ощутимо встряхивать. Не разоспишься.

– Уже скоро, – успокоил его Костров. – Волчью Поляну проедем, а там уж рукой подать.

– Вы раньше там бывали?

– Нет, представьте себе. – Директор вкратце поведал историю с перекройкой областных границ. – Но, разумеется, я в курсе, что у нас где расположено.

– Значит, Черемисская республика? – уточнил Шаверни. – Черемисы ведь были язычниками, если мне память не изменяет.

– Все народы мира когда-то были язычниками… так что это было очень, очень давно. И в здешних краях вряд ли стоит искать угро-финнов как таковых, они полностью ассимилировались, их от славян не отличишь. И меряне здесь жили, и эрзяне. Длиннопястые, хозяева Медвежьего Дола, вроде из эрзянских вождей были, а может, из мокшанских…

– Я это к тому, что тут нет старообрядцев. И черемисская традиция это объясняет. Здешние жители в пору раскола были привержены еще более старой вере, чем последователи Иоанна Неронова и Аввакума Петрова.

– Ах, да. Конечно.

Машину тряхнуло еще сильнее. Костров вспомнил давнюю шуточку, слышанную от Семена – «там, где кончается асфальт, начинается Черемись». Шутка была еще советских времен. Власть сменилась, границы тоже, асфальта же все не было. Был, правда, гравий. За Волчьей Поляной и того не светит.

– А почему, собственно, Волчья Поляна? – спросил Шаверни. – С волками связаны какие-то местные верования?

– Нет, насколько мне известно, все гораздо проще. Здесь и правда было много волков, да и сейчас немало их водится. Видите, какие леса? Конечно, не столь впечатляющие, как за Волгой. Там уже фактически тайга начинается. Так что правы столичные жители, когда от нас шарахаются – вроде несколько часов на поезде от Москвы, а края кругом дикие, незнаемые…

Под монолог Кострова на вечнозеленую тему «Москва и Россия» они миновали упомянутое село – размером заметно побольше, чем прежде попадавшиеся – с церквушкой, парой магазинов, площадью и несколькими теснившимися там грузовиками. Когда-то Волчья Поляна была лесхозом, потом его ликвидировали. Сбывать дерево на экспорт стало невыгодно, слишком далеко от границ, отечественная же деревообрабатывающая промышленность испустила дух с тихим писком. Это, конечно, сильно ударило по карманам местных жителей, зато столь же способствовало возрождению лесов. Впрочем, в прошлом десятилетии несколько мебельных фабрик обратило на Волчью Поляну благосклонное внимание, и жизнь здесь понемногу пришла в движение, но все же вырубка и близко не достигала прежних масштабов. Потому Волчья Поляна и числилась фермерским хозяйством, лесопилка не обеспечивала всех жителей рабочими местами. И деревья, почти сплошь покрывавшие высокий берег Волги, отбрасывали на трассу сумрачную тень.

Костров глянул на часы. Без двадцати одиннадцать. Недурно. Они будут в Медвежьем Доле еще до полудня, и если все пойдет без осложнений, к вечеру сумеют вернуться в город.

Если…

Кто знает, что взбредет в голову Сасагоновой. И у нее есть опыт выбивания денег у иностранцев. Хотя профессора Блэза вроде бы ничего не связывало с писательской династией Медвежих. Слишком различны были интересы. Хотя… среди учеников профессора числились деятели, поддерживавшие диссидентское движение. И они могли состоять в переписке с Флорой Медвежей. Даже странно, как эта мысль раньше его не посетила. Неприятно, но понятно. Но Шаверни-то каков!

Коварный француз тем временем щурился на стены усадьбы, обозначившиеся в поле зрения. Но, прежде чем путешественники достигли места своего назначения, пришлось познакомиться с такими рытвинами, что можно было откусить себе языки. Казалось бы, кто-то – либо мебельщики в Медвежьей Поляне, либо администрация музея могли бы озаботиться ремонтом дороги, но нет. Что это – обычная безалаберность или демонстрация аттракциона «две беды России»?

Костров достал смартфон, набрал номер Сасагоновой.

– Добрый день. Мы подъезжаем.

– Ага. Верунь, скажи, чтоб дядя Костя ворота отпер, – крикнула Катерина то ли в окно, то ли в коммутатор. – Как открыты? Какие китайцы? А, ясно. – И уже снова Кострову: – Проезжайте давайте.

Живописную старую стену, благородно заросшую многолетними слоями вьюнка, осквернял плакат, призывающий на помянутую выставку про бронелифчики. Изображал он против ожидания не фигуристую фемину в том самом предмете туалета, а роскошное платье с кринолином, полностью – от воротника-фрезы до оборок на подоле из хромированного металла. И все это на сочно-малиновом фоне. Так что взор Кострова оскорблял не сам плакат как таковой, а сознание, что дама в такой броне могла бы передвигаться только с помощью подъемного крана.

Дядька в телогрейке и камуфляжных штанах, маячивший у ворот, походил на постаревшего и плохо выбритого монстра Франкенштейна. Должно быть, это и был дядя Костя – охранник, чернорабочий и кем он там по платежной ведомости числился. Он мазнул по «ниве» взглядом из-под тяжелых век и снова уставился на экскурсионный автобус. Оттуда сыпалась стайка юнцов и юниц азиатской наружности, но в стандартных для здешних широт прикидах. Однако по часто повторявшемуся в их щебетании слову «чифань» ясно было, что это не татары. Тем более что местные татары порою больше похожи на славян, чем сами славяне.

Одна из таких представительниц славянского племени – не сильно на себя похожего, решительным шагом приблизилась со стороны усадьбы. Это была невысокая, коренастенькая особа лет тридцати. Скуластая, темноволосая, в вязаной кофте цвета «пепел розы» и черных брюках капри на крепеньких коротких ногах. Построив китайское юношество, она вывела его на лужайку перед усадьбой и звучным голосом, долетавшим даже до Кострова и Шаверни, как раз выгрузившихся из машины, произнесла:

– Вы видите памятник русской архитектуры ХIХ века – усадьбу князей Длиннопястых, представляющую собой яркий образец художественной эклектики…

Китайцы послушно подняли головы, Костров и Шаверни машинально – тоже, и только Семён, также покинувший водительское место, не поддался порыву.

Китайцы никак не среагировали на открывшееся им зрелище. Очевидно, они полагали, что русская усадьба в глубокой провинции так и должна выглядеть. Отечественные же экскурсанты, как правило, задавались вопросом, что курил архитектор. Экскурсоводша, несомненно, не раз это слышала, и сейчас словно бы в ответ говорила:

– Специфический вид данной постройки объясняется тем, что поместье в его нынешнем виде строили несколько поколений князей. Они то разорялись, то снова богатели. Соответственно, зодчих то увольняли, то снова нанимали, и каждый из них стремился внести в первоначальный план что-то свое. Впрочем, это только одна из версий. Существует предположение, что князь Иван Матвеевич Длиннопястый, входивший в свиту Александра I, во время Венского конгресса был принят в орден иллюминатов. Со временем он занял высокое место в иерархии ордена и велел снести прежнее здание поместья, и нынешнее строилось в строгом соответствии с составленным им планом, чтобы служить местом собраний капитула.

Божечки. Только иллюминатов в Медвежьем Доле и не хватало. Раз уж старообрядцы не водятся. Впрочем, любая усадьба имеет про запас фамильную легенду для привлечения публики, а иллюминаты всяко свежее утопившихся пейзанок, обесчещенных барином, замурованных любовников жен и прочего паршивого поволжского романтизма.

В легенде романтизма не было, зато в здании можно было углядеть сколько угодно. Оно было не особенно большим – усадьба все же, не дворец. Зато даже на небольшой площади чреда зодчих умудрилась соорудить какой-то безумный микст готики с мавританским стилем веселенькой расцветки – левое крыло в бело-зеленую клетку, правое в черно-красную полоску, для Гауди масштаб мелковат, а вот упившийся местного самогона Пиранези такой мог бы придумать.

– В пользу этой версии говорит ясно прочитывающаяся в деталях символика, – вещала экскурсоводша, увлекая группу по дорожке. – Взгляните на композицию над фасадом, получившую название «поющие волхвы». На первый взгляд это просто слуховые окна, над которыми расположены дымовые трубы. Но приглядевшись, мы разглядим очертания трех мужских голов в коронах, а круглые окна – это рты, выпевающие гимн.

– По-моему, они не поют, они от ужаса орут, – пробормотал Костров, и ответом ему было хмыканье.

Катерина вошла незаметно. Охотничий костюм сменился длинной вязаной юбкой и серой бархатной блузой, имевшими столь же секондхендовский вид. Дополнением служили жуткая винтажная брошь, изображавшая паука, и кроссовки.

– Позвольте вам представить… – начал было Костров, но директриса его перебила.

– Катерина Сасагонова, управляю вот этим всем. – И мотнула головой. Руки не подала, возможно, чтоб не ставить гостя в неловкое положение, ибо русские дамы все еще ожидали, что им будут прикладываться к ручке, тогда как в других странах полагали это неполиткорректным.

– Бернар Шаверни, профессор Сорбонны-16 по кафедре славистики.

«Они здороваются так, словно раньше не общались даже по почте, – отметил Костров. – А ведь он не полковник Гонобобель, чтоб перед ним конспирацию разводить. Впрочем, когда речь идет о финансировании, тут еще та конспирация возможна».

Он тоже поприветствовал «уважаемую коллегу» и между делом поинтересовался, откуда здесь взялись китайцы.

– Из консерватории, – охотно пояснила она. – Группа с вокального факультета. Они там сейчас «Снегурочку» ставят, вот и ездят, проникаются русской культурой. Поездку в Щелыково им консерватория оплатить не может, а по области – вполне.

– Будете рассказывать бедным китайским детям, как Островский все наврал.

– Так он и наврал! Знал, как было дело, но… – на сей раз Катерина воздержалась от пересказа своей версии событий.

Шаверни выслушал этот бредовый диалог, не моргнув глазом.

– Ну-с, господа, какие планы? Хотите передохнуть, перекусить?

Слава богу, Катерина еще не совсем забыла о правилах гостеприимства.

– Для начала я хотел бы осмотреть дом.

– Хорошо. – Она обернулась к монстру Франкенштейна. – Дядя Костя, ты уж озаботься, покажи товарищу, где здесь отдохнуть и поесть можно.

Водитель и охранник уже нашли тем временем общую тему для разговора.

– Атаковать с реки надо, – говорил Семён. – Я посмотрел – стена тут годная, ее разве что танками ломать. А с воды все открыто, рота десантников управится…

Дядя Костя одобрительно кивал.

– Ясно, без нас разберутся. – Катерина вновь поворотилась к гостям. – Ну что, идем?

Они двинулись по дорожке. Гости разглядывали зацветающие цветочные гряды, менгиродольмен, еще какую-то аккуратную круглую насыпь.

– А это что еще за полый холм? – поинтересовался Костров. – На фотографиях усадьбы я его не видел.

– Ротонда, – отозвалась Катерина. – Когда сад совсем одичал, ее засыпали, теперь расчищаем. Такие постройки обычно делались на декоративных островах в прудах, но здесь, как видите, пруда нет.

– Действительно, зачем копать пруд в нескольких метрах от Волги…

– А вот это, как вам, вероятно, известно, – то самое дерево, которое отобразил Медвежий в своей сказке. – Катерина указала на титаническую березу. – Приют Зеленой Бабушки.

Шаверни не ответил, а Костров спросил:

– И как с этим сочетается выставка про бронелифчики?

Катерина, надо отдать ей должное, не стала исполнять ту же песнь, что в приемной у Гонобобеля.

– Да никак. Экспозиция еще не открыта. Вот транш от спонсора придет, тогда и откроем.

– А кто у нас спонсор? – деловито поинтересовался Костров.

– «Красная Батавия».

– Понятно. – «Красная Батавия» – это был пивной завод в областном центре Растяпино. До революции он, разумеется, назывался просто «Батавия» по капризу основателя, Яна ван Везена, который после ликвидации своего бизнеса на Яве почему-то перевел активы в Россию. Увы, несмотря на то, что завод был старейшим – и почтенным – пивоваренным предприятием в области, продукцию его теснили с рынка более крупные фирмы с более агрессивным маркетингом. Очевидно, поэтому нынешние хозяева «Красной Батавии» решили привлекать к себе внимание любыми способами, даже самыми экстравагантными.

Они вошли через парадную дверь и оказались в просторном светлом холле, где топталась консерваторская экскурсия.

– На щите над входом вы видите изображение стоящего на задних лапах медведя, – вещала экскурсоводша. – Это герб рода Длиннопястых, высочайше утвержденный императрицей Екатериной Великой. А княжеский титул Длиннопястые получили еще во времена Ивана Грозного.

– Верунь, объясни детям, что Екатерина – это наша императрица У Цзэтянь, а Иван Грозный – это Цинь Ши Хуан-ди, – сказала Катерина, проходя мимо.

Безразличные ранее китайцы, заслышав знакомые имена, заметно оживились, а Катерина пробормотала:

– Хотя, конечно, Иоанн Васильевич до Ши Хуана недотягивает. Методы те же, но масштаб не тот, нет, не тот.

Они стали подниматься по крутой лестнице.

– В правом крыле, аккурат под башенкой, сейчас гостиница. Небольшая, но вполне уютная. Центральные комнаты, галереи и помещения в левом крыле открыты для экскурсий.

– А сколько человек здесь живет и работает? – спросил Шаверни.

– Живет и работает – это непостоянные величины. В штате музея и гостиницы – шесть человек, но постоянно живут здесь четверо – я, экскурсовод, дежурный администратор и охранник. Горничная и повар живут в деревне, а здесь только работают. В сезон здесь трудятся человек 10–12, в основном временных сотрудников нанимаем в Великой Сини на договорной основе. А зимой, когда дороги занесены, бывает, и четверо не всегда собираются.

– Я понял. Вижу, дом в хорошем состоянии… даже отличном. Это реконструкция?

– Вовсе нет. Разумеется, ремонт здесь был, и основательный. Но усадьбе несказанно повезло – после революции она оставалась жилым домом, а не была обращена в школу, больницу или сельский клуб. Кто спорит, школы, больницы и клубы необходимы, но исторические здания, отведенные под эти заведения, как показывает опыт, сильно страдают. А так усадьба дошла до нас почти в том самом виде, в каком была при Длиннопястых. При Флоре Медвежей, правда, все изрядно обветшало, но могло быть хуже. Так… мы входим в зал Альгамбры. Так его назвали, потому что окна выходят во внутренний дворик, декорированный в мавританском стиле.

– Кошмар, – буркнул Костров.

– Многие годы здесь находилась библиотека. Но в конце жизни Дмитрий Медвежий передал ее в дар городу Великая Синь, в те времена колхозу имени Марьяны Берг. К сожалению, в последнее десятилетие прошлого века библиотека была ликвидирована, и вот это, уважаемый коллега, действительно кошмар. А в зале сейчас проводятся разнообразные конференции и праздничные мероприятия. В частности, сюда периодически выезжают любители исторических танцев…

Костров едва не хмыкнул, но удержался.

Следом была большая гостиная с камином, исполнявшим ныне чисто декоративную роль. В целях пожарной безопасности.

– Первоначально в имении было собрание картин, – повествовала Катерина, – но от собрания Длиннопястых мало что сохранилось. Частично оно было распродано предпоследним князем, Василием Длиннопястым, остальное было реквизировано комиссией по художественному наследию и ныне хранится в Итильгородским музее изящных искусств. Осталось лишь несколько картин, которые, по мнению комиссии, не представляли художественной ценности. Вот эта, например, – она указала на картину, висевшую напротив камина, – «Дама с лаской», копия Леонардо работы неизвестного художника.

– С горностаем, – поправил ее Костров.

– Это на оригинале горностай, а на копии – определенно ласка.

– Да и дама не слишком похожа на Чечилию Галерани, – сказал Шаверни.

– Вот поэтому, надо думать, комиссия и сочла картину не стоящей внимания.

Они вышли из зала, прошли извилистым коридором и вновь наткнулись на китайцев, внимавших Веруне, расположившейся у стрельчатого окна. На сей раз она вещала о том самом князе Василии, что распродал фамильную коллекцию.

– …благодаря этим кутежам и карточным играм почти полностью промотал когда-то значительное состояние Длиннопястых. Он также был категорически не намерен вступать в законный брак, что не мешало ему предаваться оргиям с заезжими актрисами и преследовать крепостных крестьянок. Согласно легенде, одна из таких крестьянок, насильно увезенная князем из отчего дома, бросилась из этого самого окна и разбилась и ее призрак до сих пор является в темные безлунные ночи.

«Ну вот, все-таки без призрака несчастной девицы не обошлось, – подумал Костров. – Этот маркетинговый прием работает безотказно».

– По другой версии легенды, – невозмутимо продолжала Веруня, – девушка успела выбежать из дома и, спасаясь от преследователей, попыталась переплыть Волгу. Но, не достигнув противоположного берега, утонула. Ее длинные косы продолжают расти и после смерти, словно водоросли. Когда они полностью перекроют реку, Волга прекратит течение свое, и настанет конец света. Таким образом, – невозмутимо продолжала она, – Василий Длиннопястый скончался бездетным, и наследником его стал племянник Николай, сын Михаила, младшего брата Василия. Будучи гвардейским офицером, он, унаследовав имение и титул, вышел в отставку и перебрался в Медвежий Дол. Однако имение было сильно обременено долгами. Николай Михайлович предпринял попытки восстановить разрозненное хозяйство и удержать дом Длиннопястых от полного разорения. Он скончался в 1910 г., а его вдова год спустя навсегда покинула Медвежий Дол, переехав во Францию. В браке детей Длиннопястые не имели, и имение перешло в руки Дмитрия, внебрачного сына последнего князя…

– Или усыновленного, – негромко прокомментировал Шаверни.

– Совершенно верно, – столь же тихо откликнулась Катерина. – Сейчас экскурсовод будет рассказывать, как княжеский род трансформировался в писательскую династию, но, поскольку вам это наверняка известно, мы не станем задерживаться и пройдем вперед, туда, где вы можете посмотреть экспозицию, посвященную непосредственно Медвежим.

Они поднялись по лесенке, на сей раз не такой внушительной, как парадная, и без гербовых щитов, прошли по извилистому коридору, снова спустились («Что за безумная планировка», – заметил Костров, на что Катерина посоветовала ему обращаться с претензиями к иллюминатам) и оказались на площадке, где висели большие фотографии Медвежих.

В центре располагался портрет весьма немолодого человека с ежиком седых волос и пронзительными черными глазами. Правильные резкие черты худого лица, длинный горбатый нос, саркастическая усмешка могли одинаково свидетельствовать как в пользу княжеской крови, так и за происхождение от студента Зинзивера. Так или иначе, эта фотография была растиражирована в сотнях тысяч копий во всех изданиях «Зеленой Бабушки».

Никита Медвежий выглядел полной противоположностью отцу – крупный, круглолицый, нескладный, он казался человеком совершенно домашним, несмотря на военно-морской китель: фотография была сделана в пору, когда он был корреспондентом газеты Балтийского флота.

А вот Флора была вылитый дед. Неизвестно, каким был бы Никита Дмитриевич в старости, до которой не дожил. Но Флора предстала перед объективом в преклонные годы. И лишь длинные, собранные в пучок волосы свидетельствовали, что это не классик детской литературы – тем более что, имея аскетические привычки, Флора Никитична косметикой не пользовалась и украшений не носила.

– Рабочий кабинет Дмитрия Медвежего оставлен в таком виде, в каком он находился при жизни писателя. На его неприкосновенности настаивала последняя владелица дома – Флора Никитична Медвежая, и я не вижу причины нарушать данное требование. В комнатах семьи размещается выставка книг всех трех авторов, как отечественных, так и в переводах на разные языки мира, фотографии, документы эпохи…

– И письма Марьяны Берг тоже? – полюбопытствовал Костров.

– Да, конечно. Кстати, ваш водитель не ошибся. И Медвежий, и Марьяна предполагали, что если белочехи дойдут до Медвежьего Дола, то будут атаковать с воды – имение лучше укреплено, чем Великая Синь, и не защищено только со стороны реки. А у чехов были свои суда. В основном захваченные на Каме. Создание военной флотилии на Волге не было показательной акцией, здесь шли серьезные бои. Командующий флотилией Разумихин отправил к Великой Сини отряд из трех плавсредств … пройдемте. Я покажу их фотографии, – тема явно увлекала Сасагонову, она говорила так, что невозможно было не последовать за ней. – Вот они. Канонерка «Акация», построена в 1913 г, длина 45 метров, ширина 11,9 метра, осадка – 0,8 метра. Двигатель – 200 лошадиных сил. Вооружение – две 76-миллиметровые горные пушки и шесть пулеметов. Бронированный катер «Беззаветный герой», до революции «Персей», построен в 1899 г. в качестве корабельного буксира, модернизирован в 1918 г. на Костанжогловской верфи, длина 22 метра, ширина – 3,5 метра, осадка 0,6 метра, два двигателя до 800 лошадиных сил, вооружение – пушка системы Канэ калибром 75/50 мм, два пулемета. И артиллерийская батарея «Стенька Разин», до революции – баржа «Теща», год постройки – 1914-й, водоизмещение 1900 тонн, длина 106 метров, ширина 17 метров, осадка 2 метра. Четыре пушки калибра 130/55 мм, 8 пулеметов. – Все это она выдала тем мечтательным тоном, каким женщины обычно говорят о коллекции нового сезона. Затем опомнилась. – Ах, да. Вот именно «Тещу», то есть «Разина», Марьяна Берг и планировала разместить у старой пристани Длиннопястых, чтоб замкнуть кольцо обороны, и при необходимости превратить Медвежий Дол в крепость. Но этого, как мы знаем, не понадобилось – белочехи избрали объектом нападения Великую Синь, а не Медвежий Дол. Но «Акация» и «Беззаветный герой» приняли бой…

– Эти корабли сохранились? – Шаверни рассматривал фотографии.

– Нет. От флотилии не осталось почти ничего. Большинство кораблей пустили на лом еще в тридцатые.

– А подробности о предполагаемой обороне вы узнали из писем Марьяны.

– Ну, в общем, да. Никита Медвежий, которому она писала, во время Гражданской был ребенком и не мог правильно оценить происходящее… даже если запомнил. Кстати, о детях. В бывшей детской Медвежих – сперва Никиты, а потом Флоры, мы устроили другую выставку. Ведь книги Дмитрия Медвежего не утеряли своей популярности до сих пор, и дети продолжают рисовать иллюстрации к его сказкам. Многие из них присылают свои творения нам. Поэтому, естественно, дом-музей открыл здесь выставку детского рисунка, посвященного книгам Медвежих…

Она повлекла гостей дальше, оставив за собой комнату с витринами (где под стеклом желтели старые письма, а стены украшались фотографиями военных кораблей и обитателей, вернее обитательниц, дома, не имевших прямого отношения к литературе: супруга Дмитрия, она же матушка Никиты, и жена самого Никиты, а также экономки и домработницы, на которых держалось хозяйство (они исчезли из дома только в период Флоры).

– Все-таки, смотрю, вы утомились, – констатировала Сасагонова. – Давайте-ка пройдем пообедаем. У нас есть небольшой ресторанчик при гостинице. Постояльцы по собственному выбору могут заказывать еду там или питаться в деревне – там есть придорожное кафе.

– Да, если вы постоянно здесь, то без собственной кухни не обойтись, – сказал Шаверни. – А, кстати, где именно вы живете?

Катерина указала на потолок.

– Наверху. В башне еще при князьях было нечто вроде студии, потом помещение забросили.

– Так вот, – медленно произнес Шаверни. – Я собственно, имею к вам деловой разговор. Но прежде должен был убедиться, что усадьба находится в приемлемом состоянии. Теперь мы можем побеседовать – и желательно без посторонних ушей. Я, разумеется, не вас, господин Костров, имею в виду. Ваше присутствие как раз желательно.

– Вот как? – Катерина зыркнула сначала на француза, потом на директора музея.

– Да, мне кажется, специалист по Мамаеву-Панскому был бы не лишним, а господин Костров таков и есть.

Костров развел руками, что долженствовало показать Катерине «сам удивляюсь».

– Что ж, – Катерина извлекла мобильник. – Момент, я на кухню просигналю. Валечка, обед на трех человек ко мне в кабинет. Да, конечно, как же без этого… Идемте, господа.

Еще один коридорчик вывел их к площадке под витой деревянной лестницей.

– Она трещит, – предупредила Сасагонова. – Но не бойтесь, ступеньки крепкие, во всяком случае, я ни разу не проваливалась.

Несмотря на предупреждение, лестница показалась Кострову весьма ветхой, и он посочувствовал поварихе, которой придется нести сюда обед. Вдобавок от подъема по спирали кружилась голова, и казалось, что стены раздвигаются вширь и башня как будто перевернута. О чем Костров не преминул сообщить Катерине.

– А так и есть. – Она пожала плечами. – Причуда заказчика.

Студия изначально представляла собою одну большую горницу, но уже при нынешней жилице ее разделили на спальню и кабинет, куда Катерина и привела своих гостей. Единственным украшением его был свет из круглых окон. В остальном комната выглядела аскетично. Кроме рабочего стола, где были в беспорядке свалены ноутбуки, папки с документами, ежедневники, драйв-диски, там имелся тяжелый дубовый стол, очевидно собранный здесь еще в княжеские времена, ибо втащить его по лестнице не представлялось возможным, и три венских стула. На полу вытоптанный ковер, где почти невозможно разобрать узора. Стены обшиты деревянными панелями, и нет на них ни картин, ни фотографий.

– Присаживайтесь. Сейчас подам на стол.

Тут разрешилась сама собою проблема снабжения верхнего этажа кушаньями. Катерина отодвинула одну из панелей, и за ней обнаружился поднос, заставленный посудой.

– Подъемник. Князюшка, который здесь изящными искусствами баловался, откушать любил, не отвлекаясь от творчества. Конечно, подъемник сломан был – а мы починили.

Круглый стол, только что зиявший пустотой, тут же украсился тарелками, мисками и кастрюльками, ибо неведомая Валечка послала директрисе и ее гостям рассольник рыбный, азу по-татарски, кулебяку, чай с земляничным вареньем (прошлого года) да пару графинчиков с водкою – чистой и настоянной на калгане.

Костров изрядно проголодался, и меню несколько примирило его с тем, что стулья издавали душераздирающий скрип при каждом движении.

– Ну-с, со свиданьицем. – Катерина разлила водку по стопкам.

Они выпили, и Костров припал к живительному рассольнику.

Но тут Шаверни сказал:

– Скорее со знакомством.

– Но вы представились.

– Представился, но не полностью. Видите ли, мою фамилию трудно полностью произносить у меня на родине. А звучит она так: Шаверни-Длиннопястый.

Костров едва не поперхнулся супом. Ведь ждал же он, ждал подсознательно какой-то подлянки – и дождался.

Катерина допила стопку – она выбрала настойку на калгане, зажевала ее куском кулебяки и задумчиво произнесла:

– Барин! Из Парижа!

– Мне кажется, сарказм здесь неуместен.

– Ну какой же это сарказм. Это цитата из классиков.

– Я в курсе. И знаю, что род Длиннопястых официально считается пресекшимся. Настолько пресекшимся, что наследником в свое время был признан Дмитрий Медвежий, чье родство с Длиннопястыми крайне сомнительно – и он сам его отрицал. Я так же не претендую на происхождение от Длиннопястых по крови. Последняя княгиня, по праву носившая этот титул, Аделина Длиннопястая, урожденная Деклерк, еще до большевистской революции вернулась на родину предков. Она прожила долгую жизнь, и, не имея детей, усыновила сироту по имени Альфонс Шаверни, который стал моим отцом. Документы, доказывающие, что на данный момент я являюсь единственным законным наследником Длиннопястых и носителем их фамилии, в полном порядке. И я приехал предъявить свои права.

Катерина покачала головой – то ли выражала сомнение, то ли разминала шейные позвонки.

– Господин Шаверни… Длиннопястый, вам должно быть известно, что в нашей стране не принят закон о реституции.

– А вы, мадам, должны понимать, что речь идет не о материальном владении усадьбой.

– Вот как.

Последовала длительная пауза. Рассольник стыл.

Потом Шаверни – или как его теперь называть? – продолжил.

– Бабушка многое рассказывала мне о роде Длиннопястых… о здешних верованиях… обо всем, с чем ей пришлось столкнуться, когда она попала из Петербурга в эту глушь. Отец не верил ей, считал ее истории следствием старческой деменции и увлечения русскими сказками. Я бы тоже не поверил, если б не общение с профессором Блэзом и не чтение его дневников – тех самых, публикацию которых университет счел антинаучной. Он ведь бывал здесь, когда исконные верования были еще живы.

– Блэз никогда не бывал в Медвежьем Доле, – возразил Костров.

– И его не интересовали Длиннопястые. Его интересовали старообрядцы. И Мамаев. Профессор тщательнейшим образом записал легенды, ходившие о Мамаеве. Вы ведь тоже с ними знакомы? Раскольники считали его оборотнем. И то – сверхъестественное чутье на тайники и схроны, умение подчинять себе окружающих и входить в доверие, – и это с людьми, по определению не доверявшими посторонним.

– Не вижу ничего сверхъестественного. Все это вполне человеческие качества, хотя и выдающиеся.

– Да, если бы не мутная история с захоронением. Эта могила на городском кладбище – она пуста, верно?

Костров медлил с ответом. Неожиданно Катерина пришла на помощь.

– Господин Шаверни… эээ… Длиннопястый, не будем отвлекаться. Правление музея готово выслушать ваши претензии.

– То есть вы мне не отказываете?

– С чего бы? Я не владелица усадьбы, я лишь храню ее для истинных владельцев.

– И все? Так просто?

– Ну, есть некоторые формальности. Не бумажные, конечно, такие вещи на бумаге не пишутся. Но вы должны пройти определенное посвящение. Так сказать, обряд дома Длиннопястых. Помните, у другого классика? «Кому это принадлежит? – Тому, кто ушел. – Кому это будет принадлежать? – Тому, кто придет»…

– Это… как у вас нынче говорят, какая-то подстава? Бабушка ни о чем подобном не рассказывала.

– Потому что испытание проходит глава рода. На тот момент главой был ее муж, князь Длиннопястый, а она, вероятнее всего, даже не слыхивала об обряде. Но князь не был последним человеком, прошедшим обряд. Последним пока что остается Дмитрий Медвежий.

– Вот, значит, откуда вы все знаете. Литературные архивы…

Катерина неопределенно пожала плечами.

– Итак, – продолжал Шаверни, – Медвежий прошел испытание. Сын его Никита скончался раньше отца, а внучка Флора обряда не проходила.

– Вы совершенно правы.

– Флора Никитична, – вставил приумолкший было Костров, – была женщина суровая и отвергала то, что считала пустыми литературными играми, до которых был так охоч ее дед. А всяческие суеверия ненавидела еще больше, чем большевики.

– И потому усадьба пришла в упадок, – завершил Шаверни. Потом встрепенулся. – Так вы ездили во Францию, чтобы разыскать меня?

– Врать не стану – о вашем существовании я не знала. Мы не пытались отслеживать линию наследников бывшей княгини Длиннопястой, поскольку владельцами числились Медвежие. Да и трудно было это сделать – времена были досетевые, переписка с зарубежными архивами находилась под плотным контролем государства. Так что когда Медвежий Дол остался без хозяев, я раздобыла денег. Усадьбу удалось восстановить в более-менее аутентичном виде. И мы стали ждать.

– Забросили наживку, так сказать. Что ж, эта тактика обычно себя оправдывает. Но вы говорите «мы», стало быть, кроме вас, кто-то еще в курсе.

– Сотрудники музея, постоянно живущие здесь – все из местных жителей. Странно, если бы они не знали того, что им положено. Ну, а городские музейщики… – Катерина кивнула в сторону Кострова, – если не знают, так догадываются.

– И как, по-вашему, я должен пройти этот обряд посвящения? И когда?

– А что откладывать, туристы к вечеру разъедутся, а кто останется, спать залягут… так что сегодня, как стемнеет, и сделаем все, как положено. Не беспокойтесь, я в курсе, все расскажу и покажу. До вечера отдохните в гостинице… у нас не хуже, чем в городе, уверяю. А пока – угощайтесь, господа, пока не остыло. Азу просто отличное. В Волжской Булгарии понимали насчет покушать…

Номера, отведенные им, может быть, и не блистали роскошью, но были гораздо приличнее тех, что Костров видывал в некоторых городских гостиницах. Все новенькое, все с иголочки. Ванная надраена до блеска. На полах ковры, на стенах экраны – как же современному туристу без телевизора? Костров не знал, имеется ли здесь вай-фай, но предполагал, что камеры наблюдения в номерах установлены. С Катерины станется.

Но Шаверни, кажется, было безразлично. Вскорости он постучал в дверь костровского номера. Он заново побрился, седеющие волосы свои заплел в косу, а свитер переменил на чистую рубашку. За проведенные бок о бок с профессором дни Костров не замечал, чтоб тот особо заботился о своем внешнем виде. Но, как бы ни относился Шаверни к назначенной на ночь церемонии, приличия он решил соблюсти.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – сказал он, усаживаясь в обтянутое бархатом кресло.

– Какой?

– О могиле Мамаева.

– Вам это в самом деле интересно?

– Постольку, поскольку это интересовало профессора Блэза. Как вы думаете, зачем он искал могилу? Хотел проверить свою гипотезу о том, что сокрытие захоронения не случайно. Так пуста ли могила?

– Понятия не имею. Мамаев – не особа императорской крови и не кандидат на беатификацию, чьи останки должны быть нетленны. После перезахоронения его могила не вскрывалась.

– Но вы как будто не были удивлены моим вопросом… Не сочли меня безумцем, когда я заговорил о двойственной природе Мамаева… как будто вы уже знали об этом.

– Помилуйте! – Костров развел руками, хрустнул суставами. – Как я мог не знать! Я – директор местного литературного музея. А всякий, кто начнет вплотную изучать документы, связанные с биографией Мамаева-Панского, рано или поздно прочтет, что его считали оборотнем. Причины вы перечислили за обедом.

– А вы сами в это верите?

– Какая разница? Моя задача – охрана творческого наследия местных писателей, не менее, но и не более.

– Но вы допускаете такую возможность.

– А вы допускаете, что, пройдя обряд дома Длиннопястых, обретете некие новые силы и способности?

– Это другое. Я с этим вырос. Хотел я этого или нет – это вошло в мою плоть и кровь.

– Так и я вырос не на Камчатке и не на Азорских островах. Местные верования отнюдь не чужды мне. Но лишь те, что связаны с городом. По поводу Длиннопястых – заранее предупреждаю – не осведомлен. Не моя епархия.

– Так, вернемся к Мамаеву. Предположим, что молва не лгала, кем, по-вашему, он был, какой нечеловеческий облик принимал?

– Без понятия. Вам наверняка известно верование русского крестьянства, что оборотень может перекинуться в любое животное, кроме голубя и осла. Поскольку голубь есть образ Духа Святого, а на осляти ездил Спаситель. Но это представление позднейших времен, когда население России в основе своей стало христианским. Суеверия же, связанные с оборотничеством, восходят к более ранней эпохе. Так что мы можем руководствоваться лишь методом исключения.

– То есть?

– Я полагаю, при обращении меняется облик, но некоторые параметры, к примеру, общая масса тела, должны сохраняться. Поэтому следует исключить мелких животных – зайцев, белок. А также всех обитающих к наших краях птиц. Мы также должны помнить, какие животные водились в окрестностях Итиль-города в ХIХ веке. Туров и камышовых котов к тому времени уже истребили. А кабаны появились позже, их завезли в область в ХХ веке. Лоси, как и туры, впрочем, представляются мне слишком крупными…

– Но говоря об оборотнях, как правило, подразумевают волков – а в них здесь, по вашим же словам, недостатка не было.

– Если вы внимательно читали Мамаева, то смело можете исключить волков из списка. Разве иначе стал бы Мамаев в «Заволжских хрониках» сообщать, что «волк» в здешних краях прозвище презрительное и оскорбительное – полагаю, отсюда выражение «волк позорный» перешло в тюремный жаргон. И описывать обычай, по которому проворовавшегося крестьянина водили по деревне в волчьей шкуре?

– Этот обычай как раз и восходит к помянутым представлениям.

– Потому Мамаев и не стал бы его упоминать. Так что остались лисы и барсуки…

– Это звучит как будто по-китайски. Или по-японски.

– А, по-вашему, на Дальнем Востоке напрасно именно этих животных считали главными оборотнями, а не волков, как в Западной Европе? Мы тут граничим с Азией, знаете ли…

– И, кажется, у Пу Сун-лина говорится, что после смерти оборотень обретает собственный облик. Могу себе представить, каково пришлось семье уважаемого чиновника и популярного писателя… У него ведь были жена и дети, не так ли?

– Тут мы вторгаемся в область домыслов. Могу лишь добавить, что при перезахоронении прах Мамаева был перенесен на кладбище, которое, если помните, именуется Барсукова Роща, в закрытом гробу, что породило новый всплеск пересудов, что гроб этот пуст. Однако этого ваш учитель уже не застал.

– А вам откуда все известно?

– Так документы о перезахоронении сохранились как раз. В городском архиве, в открытом доступе…

– Стало быть, вы также интересовались вопросом, раз обращались к архивам? – Поскольку Костров не отвечал, Шаверни продолжил: – Однако в вашем перечне перевертышей вы не упомянули медведей. Каковые в этих краях встречаются до сей поры, а ранее водились в больших количествах.

– Да, – согласился Костров.

– И в самом деле, вакансия ведь занята, верно?

– Это вам бабушка рассказала?

– Зачем же непременно бабушка? Мы находимся в поместье, именуемом Медвежий Дол. И повсюду здесь изображения фамильных медведей. Даже основатель писательской династии не нашел лучшего псевдонима, чем Медвежий. Если столь откровенно являть миру свою сущность, никто в неё не поверит.

– Ну, знаете, так и сказку «Три медведя» можно в этом смысле трактовать.

– А кто сказал, что ее нельзя в этом смысле трактовать? Так же, как обычай рядить преступника в волчью шкуру. Соседняя деревня называется Волчья Поляна, если я не забыл?

Открылась дверь, и вошла Катерина. Она не потрудилась постучать, что еще раз утвердило Кострова в мысли, что в номерах установлены камеры слежения.

– Извините, господа, что задержалась. Эти туристы… непременно во всякий заезд находятся желающие заснять призрак утопленницы, и шастают, как стемнеет, по коридорам.

– Что, китайцы?

– Нет, китайцы как раз дисциплинированные, да они и уехали уже. Лирическая парочка из соседней области.

– И как вы с ними справились?

– Объяснили, что призрак появляется только в полнолуние. А сегодня, наоборот, новолуние. Ну что, идемте? Господин Шаверни, вы не возражаете, если Вадим Николаевич пойдет с нами? В качестве, так сказать, свидетеля.

– Почему бы нет? Но вы так и не рассказали, как проходит посвящение.

– Все достаточно просто, по пути расскажу… И куртки не забудьте, ночи еще холодные.

К счастью, в коридоре горели приглушенные ночные светильники, иначе на замысловатых здешних лестницах легко можно было свернуть шею. Тем более что Катерина вела их не к главной двери, а какой-то из боковых, и они двигались не тем путем, каким пришли в гостиничное крыло. Когда вышли наружу, Костров ощутил, что предупреждение насчет куртки было не ради красного словца.

– Для начала надо пройти лабиринт, – в голосе Катерины послышались совершенно несвойственные виноватые ноты. – Понимаете, прежде здесь был самый настоящий садовый лабиринт, но когда сад одичал, кусты варварски вырубили, аллеи уничтожили. Со временем мы это, конечно, восстановим, но пока что только проложили схему и обозначили дорожки. Так что условия будут соблюдены.

Они принялись петлять. Было совсем темно, и все же Костров догадывался, каким образом Катерина находит во мраке пресловутые дорожки – границы их были выложены камушками по земле. С засыпанными щебнем дорожками, по которым шли днем, эти пути не пересекались.

Ходили они словно бы по спирали. Костров смутно припомнил историю о том, что первый в мире лабиринт был вдохновлен муравьем, пробравшимся через раковину. Сейчас они выступали в роли того муравья, но, на удачу, находились на открытой местности.

Но обрадовался он рано. Во всяком случае, за Шаверни. Блуждая в темноте, Костров несколько потерял представление, в какой части имения они находятся. Пока скитальцы не остановились у «полого холма».

– Здесь мы оставим кандидата, – сказала Катерина. – Он спустится вниз и должен будет провести некоторое время в одиночестве и размышлениях. Затем за ним придет наш сотрудник и выведет в другую часть усадьбы, к так называемому «дольмену». Там и произойдет обряд. После чего мы встретимся снова.

– Все это чрезвычайно напоминает классический масонский ритуал, – несколько брюзгливо заметил Шаверни.

– А вы как думали! Отсюда и слухи, что Медвежий Дол – цитадель масонства, и даже выстроен по какому-то хитрому иллюминатскому плану. Слухи о посвящениях, разумеется, не могли не просочиться. Но масонство для провинциального дворянства – это более понятно, и уж, конечно, более почтенно, чем обряды, восходящие ко временам дикого язычества.

– Но как он войдет? – Кострова интересовала практическая сторона вопроса.

– Ах да, вы же не видите. У вас мобильник с собой? Подсветите.

Совет был дельным. Даже при таком слабом свете можно было разглядеть, что с одной стороны холма аккуратно срезан дерн и открывается квадратное отверстие. За ним виднелись ступени, ведущие вниз.

– Классика, – выдохнул Шаверни. – Подземелье, символизирующее материнскую утробу. Посвящаемый некоторое время находится там в темноте и одиночестве, затем по узкому коридору выбирается наружу, что знаменует новое рождение. В точности, как у масонов. Или иллюминатов, да.

– Вот видите, мне даже не надо ничего объяснять. Традиция-с.

Захрустели камешки под чьими-то ногами – приближался некто, пренебрегавший ограничениями лабиринта. Судя по реакции Катерины, точнее, ее отсутствию, для Сасагоновой это не было неожиданностью. И то – пришелец оказался знаком Кострову. Это был сторож, с которым сегодня Семён обсуждал вопросы тактики и фортификации.

– Вот привратник, что проводит кандидата к месту испытания, – сообщила Катерина.

– Угу, – согласился сторож.

– Ваши сотрудники также участвуют в обряде? – поинтересовался Костров, скорее из вежливости – ответ был очевиден.

– Те, кто занят в ночную смену. Вопросы кандидату буду задавать не я, мне не положено. Ну что, господа-товарищи. Нечего волка за хвост тянуть. Господин Шаверни-Длиннопястый, извольте спуститься. Можете светить себе под ноги. Не бойтесь, там чисто, сегодня прибрались. Дядя Костя зайдет за вами между полуночью и часом. Ждать осталось не так долго. Вперед.

Она проговорила это деревянным голосом, по которому невозможно было определить, волнуется она или издевается.

– Почему не ровно в полночь? – А вот Шаверни, кажется, пытался оттянуть неприятный момент спуска.

– Потому что в полночь мы начинаем собирать угольную воду. Медвежий Дол – как раз такое место, где это можно сделать. Тут у Волги два притока.

– Угольная вода?

– Уго́льная. Не от угля, а от угла. Ее берут в полночь из трех рек, или трех родников, или трех колодцев, молча и не оглядываясь. Омывшись ею, приобретаешь защиту от злых сил и можешь видеть невидимое. Лучше всего искупаться, но сейчас холодно. Поэтому вам принесут для умывания. Ступайте. – Голос ее внезапно стал властным, ясно стало, что тянуть время более нельзя.

– Идите, – сказал Костров. – Помните, я жду вас.

Шаверни сглотнул и, подсвечивая земляные ступени мобильником, побрел вниз и вскоре исчез из виду.

– Курить-то можно? – спросил сторож.

– Кури, дядь Кость, только время не пропусти. Идемте, – обратилась Катерина к Кострову, – тут больше ничего интересного не будет. Я знаю, что он на вашей ответственности, но не переживайте – в любом случае мы вернем его в целости и сохранности. Сакральная жертва – не наш метод, вы же знаете.

– Ничего я не знаю о ваших методах.

– Ах да, вы же всегда старались не соприкасаться. Тогда вам следует знать, что это мне следует переживать. Потому что в большинстве случаев обряд перехода – это просто обряд. Но иногда он работает.

– Куда мы теперь?

Прежде, чем ответить, Сасагонова сделала предостерегающий жест. Территорию усадьбы пересекал кто-то еще – по направлению к реке.

– За угольной водой? – догадался Костров.

– Да, это Веруня. Подождем. Она не должна никого видеть, такое правило. Она, конечно, и не видит. «Спи, глазок, спи, другой» было произнесено заранее. Но все-таки лучше не пересекать ей дорогу.

– Как же она идет, если глаза закрыты? Как сомнамбула?

– Так третий же глаз не спит. Вы должны быть в курсе – их три сестры – Одноглазка, Двуглазка и Трехглазка. Старшие не выжили, а младшая у нас… Ага, она спускается к реке, можно идти. Наш путь теперь в поместье, на смотровую площадку.

– Темно же, не видно ничего.

– Оттуда будет видно.

Она определенно не сомневалась в своих словах, если и сомневалась, то в чем-то ином.

К смотровой площадке снова пришлось взбираться по винтовой лестнице – строители или владельцы имения имели к ним явное пристрастие. Располагался наблюдательный пункт не на башне, как жилье Сасагоновой, а над фасадом и являл собой комнату с низким потолком и тремя круглыми окнами. В них Костров, несколько освоившись в пространстве, опознал распяленные рты поющих волхвов. Здесь не чувствовалось ни пыли, ни затхлости. Пока Костров и Шаверни умывались и переодевались, Катерина, похоже, пригнала сюда своих работничков – сделать влажную уборку. У каждого окна стояло такое же кресло, как в кабинете Катерины, явно из того же гарнитура. У противоположной стены виднелся то ли шкаф, то ли буфет.

– Располагайтесь.

Костров оглянулся.

– А почему кресел три?

– Одно для меня. Второе для такого, как вы. Свидетеля. Третье, символическое, для того, кто должен прийти. Оно всегда пустует. – Катерина прошла к буфету. – Выпить не хотите? Тут есть бутылка коньяку, еще шустовского. Собирались распить еще на прошлое посвящение, но Медвежие, вся династия, были непьющие.

– Нет, не стоит. Водку с коньяком мешать нехорошо.

– А я, пожалуй, выпью. Такой случай и правда выпадает раз в сто лет. – Она достала бутылку, откупорила, пробормотав: «а рюмок-то и нет», глотнула драгоценный напиток прямо из горлышка.

А ведь она напугана, догадался Костров. В самом деле напугана. Непонятно только, чего она боится – того, что ритуал не сработает, или, наоборот, что он пройдет успешно и у Медвежьего Дола вновь появится хозяин.

Значит, и у нее.

Кстати, в какой мере это осложнит жизнь Кострова, тоже неизвестно.

Он уселся в кресле поудобнее, пристально глядя в круглое окно. То ли в иллюминаторе использовалась какая-то хитрая оптика, то ли выбран удачный угол зрения, но, вопреки ожиданию, можно было видеть происходящее внизу. Шаверни – или лучше назвать его кандидат? – в сопровождении угрюмого дяди Кости появился среди каменных столбов. Сейчас они вовсе не выглядели украшением сада скучающего аристократа, а были тем, чем являлись всегда – древним святилищем, где стоячие камни указывали ход светил, смену сезонов и вращение тверди. Вид у кандидата был не то чтоб недовольный, но вовсе не испуганный. Неудобство, с которым пришлось преодолевать подземный лаз, перекрыло первоначальные страхи. Он отряхивал куртку, в то время как сторож стоял неподвижно, подобно соседствующим каменным столбам.

Подошла Вера, держа бадейку с водой. Поклонилась, что-то сказала Шаверни. Как бы ни была хороша здесь видимость, слова до слуха наблюдателя не долетали. Затем Вера подала бадью, и Шаверни умылся. Он определенно следовал указаниям, потому что действовал в некоем порядке. Сперва он отпил воды, омыл глаза, потом уши. Тщательно умыл лицо. Погрузил руки в бадью и вымыл, поднял ладони кверху, не встряхивая, покуда последние капли воды не высохли на коже.

И Костров увидел Медвежий Дол так, как видели его здешние обитатели. Он, конечно, ожидал чего-то подобного – но все же дыхание у него перехватило, особенно когда он увидел чудовищное создание рядом с Шаверни.

– Я думал, Костяной Мужик – это вымысел, – сказал он, заставляя свой голос звучать ровно.

– Это Костяная Баба – вымысел, – отозвалась Сасагонова, возвращая бутылку на полку. – Не бойтесь, он совершенно безопасен.

Костров с трудом оторвал взгляд от фигуры, собранной из множества человеческих костей – о, не один скелет пошел на это, может быть, десятки – и встретился с другим взглядом. Темный большой глаз, напоминающий коровий, моргал во лбу Веры над двумя закрытыми, человеческими. Ну, насчет этого Катерина предупредила… о чем она не предупредила, хотя следовало готовиться, – о зверьках, гибких, пушистых, кишащих у ног Трехглазки. Увидев такого зверька на картине или экране, сторонний зритель впадет в умиление, а владелец птичника завопит от ужаса. Потому что ласка – единственный зверь, который убивает не ради пропитания, а просто ради радости убийства.

Ты знал, куда ехал.

Он снова посмотрел на творящееся перед каменными столбами. И все смотрели на обряд – с кромки леса, вынырнув из глубин могучей реки, с высоты откоса. Все те, кому дозволено принимать свой облик в час полночный и в час полуденный. Но они не были самыми главными.

– Вот, значит, как.

– А вы чего хотели? Как это у не нашего всего: «трубы и факелы»? – голос Катерины внезапно стал скрипучим, словно все рассохшиеся здешние лестницы и мебель обрели речь. – «Когда б удар – и делу бы конец… и с плеч долой! Минуты бы не медлил»…

Человек, стоявший в фокусе всеобщего внимания, сохранял полнейшее спокойствие. Неужели обретенная сила дала ему такую уверенность?

Но обряд еще не подошел к концу.

Катерина, наконец, расположилась в кресле. А Костров внезапно услышал голоса, будто сила угольной воды уничтожила расстояние. Вера подсказывала, Шаверни повторял.

– Встану, умоюсь водою от трех рек, трех земель, трех лесов. Увижу звезду падучую, птицу летучую, тварь поедучую. С ними же говорю, с ними всем союз творю: с землей, водой, ветрами злыми, снегами пустыми, со всеми, кто там обитает, ползает, плавает, летает, а пуще всего обязуюсь чтить исток, от кого пошел наш извечный род, кто поныне держит небесный свод.

– Теперь три поклона, – сказала Вера. – Идите к поместью и поклонитесь земле, воде и истоку.

Шаверни отважно прошел в указанном направлении, минуя грядки с цветами и деревья. Остановился. Несомненно, он должен был догадаться, в какие стороны кланяться. В этом и состоял смысл обряда. И если где здесь находится вода, догадался бы и слепой, то другие стороны следовало вычислить.

Что ж, испытуемый не растерялся. Земля – стихия противоположная воде, стало быть, и кланяться надо в противоположную сторону. Поклон земле, поклон воде… оставалось самое трудное – исток. Мгновение колебаний – и Шаверни повернулся к гербу над входом, изображающему медведя, и поклонился ему.

И замер, будто прирос к месту.

Тут до Кострова дошло. Вовсе не обретенная сила давала Шаверни бесстрашие.

– Он ничего не видел! – воскликнул Костров. – Он не увидел Ту-Что-в-Березе!

Катерина молчала. В тишине послышался бойкий топоток маленьких лапок. В комнату вбежала ласка – до сих пор Костров был уверен, что эти животные передвигаются бесшумно. Вспрыгнула на колени Катерине, затем вскарабкалась ей на шею, обвилась воротником.

– Нет, – произнесла Катерина. – Пусть Вера даст ему выпить отвар забвенной травы. И унесите его.

Ласка соскользнула на пол и побежала прочь.

Потом Катерина ответила на невысказанный вопрос.

– Раньше так и было. Ласки разрывали горло тому, кто не прошел обряд, и выедали внутренности. Кровь его кропила землю, кости забирал себе Костяной Мужик. Но теперь все проще, по-вегетариански. – Она встала, глянула в окно, но там уже ничего не было видно. – И да, вы были правы. Он угадал прародителя. Но смысл обряда не в том, чтоб угадать, а в том, чтобы увидеть. Дмитрий Медвежий увидел Богиню в Мировом Древе, пусть он называл ее Зеленой Бабушкой. Поэтому он был признан наследником, а чья в нем текла кровь, медвежья или синичья, нам было совершенно все равно. Вы точно не хотите выпить? Сегодня уже ничего не будет, а когда состоится следующий обряд, никому не известно.


Уезжали рано. Шаверни разбудил Кострова и напомнил, что если они, как намеревались, собираются посетить могилу Прасковьи Праведной, точнее, место, где она, предположительно, находится, и сегодня же вернуться в город, то это не ближний свет – надо на левый берег перебираться, на мосту наверняка будут пробки, и задерживаться не стоит.

Обитатели музея-усадьбы, впрочем, уже встали. Ворота стояли нараспашку, и это было кстати, поскольку сторожа нигде не было видно. Зато из окна несся голос директрисы, внушавшей экскурсоводше:

– Надеюсь, ты не забыла сказать китайцам, что имя Мизгирь означает «паук»? Иначе они никогда не поймут смысла «Снегурочки».

Семен что-то бубнил в адрес парочки из соседнего номера, которая ночью шарахалась по коридору, пытаясь сфоткать призрак утопленницы, и мешала порядочным людям спать. Но это не помешало ему завести машину. И они тронулись, оставив за собой имение, где не водилось никаких призраков, зато висел портрет женщины с хищным зверьком на руках. Его никто не догадывался соотнести с фотографией в писательской экспозиции, где другая женщина – то ли нянька, то ли экономка, стояла рядом с Агнией Медвежей, держа на руках маленького Никитушку.

Костров тоже не догадывался.

Он знал.

### Мертвый барин

> Как у нашего волка

> Исколочены бока.

> Не за то волка бьют,

> Что сер родился,

> А за то волка бьют,

> Что барана съел.

> Он коровушку зарезал,

> Свинье горло перерезал.

> Тащи волка живьем,

> Колоти его дубьем!

> «Волчья песня»

«Итак, мы вернулись туда же, откуда начинали…»


А что еще мог подумать Костров, наблюдая совещание в министерстве культуры? Что бы ни произошло в Медвежьем Доле, проблема финансирования никуда не исчезла. Шаверни уехал, не сказав ничего конкретного. Он, разумеется, обещал вложиться в издание очередного сборника научных работ, но без всякого энтузиазма. Создавалось впечатление, что он потерял интерес к публикации дневников профессора Блэза. И по мере того, как проходили дни, Костров все меньше верил обещаниям француза. Что ж, оставалось искать другие источники. И вновь припадать к стопам полковника Гонобобеля. Пусть он и был лишь заместителем. Действующий министр культуры до вопросов финансирования не снисходил.

Несомненно, только навыки отставного военного помогали тому справляться с натиском алчущих гуманитариев. Сейчас он выглядел даже бодро. Перед этим он отразил атаку издателей, вот уж где истинные звери. Перед ними музейщики – дети малые. Впрочем, и состав детей нынче был не полон. Кроме Катерины, приветствовавшей Кострова бестактным: «Профессор Блэз на дерево влез!», в совещании приняли участие следующие персоны.

Гранд-дама сообщества – директор этнографического парка Ядвига Трембовецкая. Несмотря на гордое шляхетское имя, она смотрелась доброй деревенской бабушкой. Впору усадить ее на завалинку и саму выставлять в том парке, куда со всей области свезены наиболее колоритные образцы сельской архитектуры. Опасное заблуждение. Ядвига Збигневовна вполне могла бы командовать танковым корпусом.

Рядом с ней восседал председатель местного союза театральных работников, народный артист СССР Евгений Щастьев. Он, как всегда, находился в образе русского барина, настолько преувеличенном, что только слепой и глухой не распознал бы в нем актера. Эти барственные манеры долженствовали скрывать, что Щастьев начинал свой трудовой путь учеником слесаря-фрезеровщика на заводе «Красный шинник». Что, по мнению Кострова, вообще-то служило к его чести. Делать Щастьеву на этом собрании, по мнению остальных, было совершенно нечего, так как финансирование театров шло по другой статье. Однако формальный повод у него имелся. В ведении союза театральных работников числилось два музея театрального костюма (при драматическом театре) и кукольный (при театре кукол, само собой). Вдобавок половина местных театров занимала исторические здания, имевшие статус памятников архитектуры, и также могли считаться музеями. Все это давало повод Щастьеву рассчитывать на долю в общем пироге.

Но что Щастьев! Главную проблему в черте города составляла Анастасия Шмальц, директор Музея изящных искусств, мимо здания которого Костров не так давно вел Шаверни. Увы. Изящные искусства всегда получали большие дотации из казны, ибо со своими собраниями живописи и скульптуры, а также объектов прикладного искусства, являлись в своем роде «витриной города».

Шмальц была тем, кем могла, но не пожелала стать Евстолия Рубцова, заместительница Кострова, тем солдатиком от науки, что выбился в генералы. Она начинала свой путь младшим научным сотрудником, по совместительству экскурсоводом, потом стала начальником отдела, потом продвинулась в замдиректора и в этом качестве успешно скушала свое начальство. Теперь она, набирая нужное количество публикаций, пропихивала в разнообразные сборники труды, посвященные собранию музея. По мнению Кострова, эти труды были сущей дребеденью, что не мешало Шмальц получать очередные степени и звания. Она была доктором и членом-корреспондентом АН (что давало повод к не вполне приличным шуткам). По внешности это была типичная «строгая дама». Диеты, бассейн и фитнес помогали ее фигуре удерживаться в европейских стандартах, более того, она, пожалуй, была почти анорексично худа. Светлые волосы, минимум косметики, неизменно элегантные темные костюмы, только хлыстика в руках не хватает.

Не все претендующие на финансирование собрались здесь – кто-то болел, кто-то в командировке. Их проблемы, кто не успел – тот опоздал. И так каждый из присутствующих считал ближнего своего лишним в собрании. А что делать, если область выделяет денег больше, нежели город? Костров был морально готов, что его и Щастьева будут отсюда выпирать в первую очередь. И не потому, что дамы войдут в сговор. Шмальц и Трембовецкую просто не сдвинешь.

Именно Трембовецкая и вела сейчас речь о предстоящем фольклорном празднике, который во всей широте и полноте должен был представить народные традиции края, и посильном вкладе, какой способны внести туда музеи. И не потому, что она была здесь старшей по возрасту. Праздник был приурочен к Дню города, и решением губернатора основные мероприятия должны были проходить не в центре, а в этнографической деревне, в лесопарке. Костров решил было, что власти вняли жалобным пеням жителей главных площадей и улиц, глохнувших от шума, производимого сводными силами рок-групп, духовых оркестров и фейерверков. И как всегда ошибся. Просто решено было сделать упор на исконное, народное, фольклорное… а приглашенные рок-группы стали обходиться слишком дорого. Фольклорные коллективы бюджету встанут дешевле, а какие-нибудь деревенские бабушки или школьники и вовсе даром споют и спляшут.

Вот тут в речь Ядвиги вклинился Щастьев: зачем нам мучить бабушек и тащить их из дальних деревень, вы на транспортные расходы больше потратите с этим «даром», а у нас театральный сезон заканчивается. Артисты наши люди нетребовательные, зато высокопрофессиональные. Они все вам исполнят в лучшем виде за очень небольшую плату.

– И что именно ваши высокопрофессиональные исполнят? – сварливо поинтересовалась Трембовецкая. – У фольклорных коллективов наработанный материал. А театральные актеры играют то, что им напишут.

– Ядзя, сердце мое! – Щастьев картинно взмахнул руками. – Можно подумать, наши ребята не знают русских народных песен.

– Женечка, деточка, – ехидно откликнулась Трембовецкая. – Ты дожил до седых волос и не усвоил, что истинное народное творчество не сводится к частушкам, «И за борт ее бросает» и танцу «барыня». Мы не признаем новодела, всех этих гармошек-матрешек-балалаек. У нас все аутентично. Обряды, заплачки, колядки…

– Колядки – нынче не сезон, – веско обронил Гонобобель.

– Во именно! – Щастьев счел эту реплику за поддержку начальства. – А если что – вот представители литературных музеев, у них наверняка какие-то сценарии имеются.

– Елочка, гори! – буркнула Катерина.

Шмальц милостиво улыбнулась, Щастьев сделал вид, что не расслышал.

А Костров не стал уточнять, что «колядки» – это южный термин, здесь этот жанр назывался «овсень» или «таусень».

– А что… – Гонобобель наморщил лоб. – Вот это и будет тот самый вклад, который литературные музеи способны внести в общее дело народного праздника.

«Ишь, как гладко полковник вещает», – подумал Костров, а вслух произнес:

– Вообще-то у нашего музея другие планы относительно… хм… общего дела. Совместно с Балабановской библиотекой мы проводим акцию «Читай, Итиль!» с бесплатной раздачей книг наших местных классиков.

На самом деле областная библиотека просто искала возможность избавиться от списанных экземпляров, которых с каждым годом почему-то становилось все больше, и если б не предложение Кострова, книги могли бы просто выбросить, что не слишком приятно. Гонобобель не мог об этом не знать, но волшебное слово «бесплатно» всегда действует безотказно.

– Разумеется, разумеется, это очень удачная мысль. И все же… – определенно полковник был не прочь остричь одну и ту же овцу дважды.

– А почему бы и нет? – Катерина, уловив, куда ветер дует, также сменила курс на противоположный. – В конце концов всенародно любимая сказка про Зеленую Бабушку также может считаться фольклором.

– Что да, то да, – пробормотал Костров.

– Значит, представители литмузеев согласны… – начал было Гонобобель, но тут пискнул внутренний телефон.

– Павел Иванович, тут Сидоренков пришел, – сообщила секретарша.

Вид у полковника стал недовольный. Относилось это не к личности посетителя. Никакое начальство, даже не имеющее военного бэкграунда, не любит, когда опаздывают на совещания. Потом Гонобобель смилостивился.

– Пусть войдет.

Золтан Сидоренков возглавлял заповедник рукокрылых «Большие Провалы». При свойственном здешним краям тотальном смешении племен определить национальную его принадлежность было невозможно. Тем более что отчество, по которому обычно определяется национальность, почему-то никто не мог запомнить. Это был вполне молодой человек, темноволосый, с выпуклыми темными же глазами, тонким носом и аккуратно подстриженной бородой. К костюму его вряд ли могла бы придраться и сама Шмальц, но вот украшавшие его пальцы перстни-печатки, какие носили в последнее десятилетие прошлого века, сейчас считались вульгарными.

– Опаздываете, – брюзгливо произнес Гонобобель.

– Извините, Павел Иванович. Большие Провалы от города далеко, Еланский район, а дороги у нас – сами знаете…

Катерина, которая могла бы резонно заметить, что нужно не пижонить, а ездить рейсовым автобусом, на сей раз предпочла воздержаться от замечаний.

Сидоренков переместился за стол. Двигался он – о мужчине можно сказать «грациозно», если он не артист балета, – но другого слова было не подобрать.

Прочие участники совещания воззрились на него с нескрываемой враждебностью. Если уж почтенного Щастьева здесь склонны были считать самозванцем, то что об этом говорить? Заповедники должны проходить по природоохранному ведомству, не по департаменту культуры!

Однако хитрый Золтан сумел без мыла влезть в музейное сообщество. Заповедник не зря носил такое название. Рукокрылые, как всякому известно, обычно гнездятся в пещерах. А пещеры на подведомственной Сидоренкову территории имелись в изобилии. Поскольку Итильгородская область расположена не в гористой местности, пещеры эти образованы карстовыми провалами. Когда-то провалы эти были довольно оживленным местом – там велась добыча гипса, алебастра и разных поделочных камней. Потом, как водится, разработка месторождений перестала окупать себя, шахты были заброшены, и там расплодилось невиданное количество летучих мышей. Еще на излете прежней эпохи какой-то умник сообразил превратить этот кошмар в достопримечательность, и был основан заповедник. Золтан Сидоренков проявил себя еще большим умником. Он очистил несколько шахт и, добившись поддержки администрации соседнего городка Елань, устроил там музей горного дела. Затем грамотно пропиарил свое детище. Поскольку в последние годы в стране внутренний туризм возобладал, в Большие Провалы потянулись экскурсанты. Такой успех всячески одобряли власти области, зато те, кто паслись на ниве музейной, обнаружили, что столкнулись с новым и весьма борзым конкурентом.

– А скажите-ка, любезный, – интонации Щастьева в точности взяты были из постановок Островского. Или Сухово-Кобылина. – Какое отношение имеют ваши летучие мыши к фольклорному празднику?

Трембовецкая, забыв о недавнем споре, поддержала его, прибегнув примерно к тому же доводу, что и Катерина месяц назад.

– Постановку «Дракулы» устраивать будете?

– Смею напомнить, – сухо возразил Сидоренков, нимало не смутившись, – что на шахтах работал народ. И у него имелось собственное творчество.

– И молодого коногона несут с пробитой головой, – прогудела под нос Сасагонова.

– Именно. Это классическая шахтерская песня. Но мы, разумеется, не собираемся ограничиваться этим. Вы помните, Павел Иванович, я говорил, что у музея есть проект, способный привлечь в нашу область туристов и инвесторов. Вот тут презентация, ознакомьтесь, пожалуйста. – Золтан выщелкнул на стол флэшку. – В расширенном виде мы представим ее на празднике.

Гонобобель глянул на флэшку с подозрением. Хотя в наше время без электронных носителей никак не обойтись, для него единственно правильными документами оставались лишь те документы, что на бумаге.

– Нам дозволено будет узнать, что это за проект такой, или это коммерческая тайна? – спросила Трембовецкая.

– Отчего ж непременно тайна? Извольте. В этом году ровно триста лет с появления Зареченского ящера.

История о Зареченском ящере, он же Еланский гад, нынче у музейщиков не котировалась даже в качестве первоапрельского розыгрыша. Никто не ожидал, что такой серьезный человек и ответственный чиновник, как Гонобобель, может на нее повестись.

– Ящер – это утка, – веско обронила Ядвига, но сообразив, как это звучит, поправилась. – Вымысел местных сочинителей. В других краях увлекались поисками снежных человеков и разных прочих Несси, а у нас, чтоб не отстать, придумали этого гада.

– А я даже и не слышал про такое, – искренне удивился Щастьев, ибо, по правде, музейщик он был не настоящий.

# Сноски

1

В романе цитируются: произведения П. Мельникова-Печерского, А. Афанасьева, народные пьесы «Лодка» и «Маврух», фольклор Нижегородской области. Все персонажи являются вымышленными, любые совпадения случайны.