Жан Мару
Дети богов

Пролог

Мой путь начался совсем недавно — так мне кажется сейчас.

Но это ощущение обманчиво.

Человеческая память устроена так, будто умеет складывать хаос в удобные отрезки: «до», «после», «началось», «закончилось». Но если попытаться всмотреться глубже, становится ясно — у начала нет чёткой точки. Оно размазано по времени, растворено в событиях, которые тогда казались незначительными.

Мой путь начался задолго до того дня, когда я впервые ступил на дорогу, ведущую прочь от дома.

Он начался в тот миг, когда треснула сама ткань мироздания.

Когда небо, прежде спокойное и безмолвное, словно забытая страница древней книги, вдруг оказалось разорвано невидимой раной. Не громом. Не светом. А тишиной — такой плотной, что она стала страшнее любого звука.

Я помню, как тогда люди ещё пытались объяснить происходящее.

Одни говорили о гневе богов. Другие — о цикле мира, который подошёл к концу. Третьи просто молчали, потому что любое слово казалось слишком слабым, чтобы удержать реальность от распада.

Но кто теперь способен вспомнить всё так, как было на самом деле?

Кто может отделить правду от страха, а память — от легенд, которые выросли поверх неё, как плесень на старом камне?

События тех дней уже не существуют в чистом виде.

Они распались.

На шёпоты.

На обрывки рассказов у костров.

На искажённые предания, которые каждый пересказывает по-своему, подстраивая их под собственную боль.

Но одно известно точно.

В самом сердце мира был разрушен камень, который мы называли Сияние.

Он не просто светился.

Он не был украшением или символом.

Он удерживал равновесие.

Мы тогда не понимали этого.

Никто не понимает ценность опоры, пока она не исчезает.

Когда Сияние пало, мир не рухнул сразу.

Это было бы слишком милосердно.

Он начал умирать медленно.

Сначала — как будто ничего не изменилось. Те же дороги. Те же города. Те же лица. Но воздух стал другим. В нём появилась тонкая, почти незаметная трещина — ощущение, что всё вокруг может перестать быть настоящим в любой момент.

Потом начали исчезать правила.

Не законы государств — законы самого мира.

Огонь иногда не жёг.

Вода иногда не текла вниз.

Время в некоторых местах начинало вести себя так, будто забывало, как должно идти.

И только позже мы поняли, что это не ошибки.

Это была агония.

Вместе с падением Сияния пали границы, законы и сама уверенность в завтрашнем дне.

И тогда те, кого мы когда-то называли богами — или, быть может, слишком поспешно возвели в этот ранг — показали свою истинную природу.

Они не были спасителями.

Не были создателями.

Они были теми, кто стоял ближе всего к силе, и потому первыми перестали быть людьми.

Алчные.

Ненасытные.

Лишённые меры.

Они пожрали всё, что было рядом, как огонь, который больше не знает насыщения.

И чем больше они получали, тем меньше оставалось мира вокруг них.

Их сила не созидала.

Она искажала.

Ломала.

Переписывала само существование так, как им было удобно.

Мир не рухнул.

Он начал гнить.

Медленно, глубоко, необратимо.

Я не герой.

Я никогда им не был и не стану.

Это слово вообще звучит чуждо в реальности, где выживание редко имеет красивую форму.

Я всего лишь человек.

Один из тех, кто остался.

Один из тех, кому не повезло умереть в первый год после Катастрофы.

Пока мой народ пытается залечить раны, собирает осколки прежней жизни, учится заново доверять земле под ногами — я ушёл.

Не из храбрости.

И не из выбора.

Из необходимости.

Потому что есть вещи, которые нельзя оставить другим.

Где-то среди руин, среди искалеченных земель, где даже тени ведут себя неправильно, и забытых дорог, которые ведут в никуда, скрыт осколок Сияния.

Последний.

Самый опасный.

Говорят, он всё ещё существует не потому, что мир его хранит, а потому что сам он отказывается исчезать.

И пока он существует — рана мира не затянется.

А значит, и смерть не закончится.

И есть другие.

Люди, если их ещё можно так назвать.

Потомки тех самых псевдобожеств, что однажды решили, что мир можно переписать под себя.

В их жилах течёт сила.

Та самая.

Искажённая.

Наследие разрушения, которое они называют даром.

Они родились уже после Катастрофы, но её отголоски живут в них так же естественно, как кровь.

И им всегда мало.

Сила не насыщает их.

Она лишь усиливает голод.

Голод до контроля.

До власти.

До последнего куска реальности, который ещё не принадлежит им.

Если они найдут осколок раньше меня — всё, что осталось, исчезнет.

Не разрушится.

Не падёт.

Просто будет вырвано из существования, как будто никогда и не было.

Поэтому я иду.

Сквозь земли, которые больше не принадлежат никому.

Сквозь города, которые забыли свои имена.

Сквозь людей, которые слишком устали, чтобы спрашивать, зачем я прохожу мимо.

Иногда мне кажется, что сам путь — это не движение вперёд.

А медленное стирание того, кем я был.

И если мне суждено стать последним, кто увидит свет Сияния — значит, я же стану тем, кто его погасит.

Не потому что хочу.

А потому что иначе он погасит всё остальное.

И, возможно, в этом и заключается последняя справедливость мира: что тот, кто идёт за светом, иногда должен убедиться, что он больше никогда не вернётся.