# Дом профессора

Уилла Сиберт Кэсер

Что-то в душе пожилого профессора Годфри Сент-Питера сопротивляется самой идее переезда в роскошный новый дом. Успешная карьера и счастливая семейная жизнь не принесли профессору счастья, и теперь, сидя в своем старом кабинете, профессор вспоминает прошедшую жизнь и своего блестящего студента Тома Аутленда, погибшего в Первой мировой войне. «Дом профессора» – это классический образец университетского романа и лирическое исследование того, как трудно оставить воспоминания позади и продолжать жить несмотря ни на что.

> Бирюза в серебре, верно?..

> Да, бирюза в матовом серебре.

> Луи Марселлус

> Яну, потому что он любит повествования

© Боровикова Т., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2026

© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

## Книга первая. Семья

### I

Переезд совершился. Профессор Сент-Питер остался один в опустевшем доме, где жил со дня свадьбы, где построил карьеру и вырастил двух дочерей. Дом был настолько уродлив, насколько это вообще возможно: квадратный, трехэтажный, выкрашенный в цвет пепла, с крыльцом ровно такой ширины, чтобы стеснять своей узостью, с покатым полом и продавленными ступенями. Ясным сентябрьским утром профессор, медленно обходя гулкие пустые комнаты, задумчиво разглядывал бессмысленные неудобства, которые терпел так долго: слишком крутую лестницу, тесные коридоры, нелепые дубовые каминные полки с массивными круглыми столбами, увенчанными напыщенными деревянными шарами, над облицованными зеленой плиткой каминами.

Кое-какие шаткие ступени или скрипучие половицы в коридоре второго этажа заставляли профессора морщиться по много раз на дню все эти двадцать с лишним лет – но половицы до сих пор скрипели, а ступени шатались. Профессор, мастер на все руки, мог бы легко исправить изъяны, но в доме вечно столько всего требовало ремонта, а времени не хватало. Профессор зашел в кухню, где, пока он плотничал, сменилась целая череда кухарок, поднялся на второй этаж в ванную комнату, где стояла только крашеная жестяная ванна; краны были такие старые, что ни один слесарь не мог закрутить их достаточно туго, и потому они капали, окно поднималось и опускалось, только если его особым образом трясти, а дверцы стенного шкафа для белья не подходили по размеру. Профессор сочувствовал недовольству дочерей, хоть и не мог согласиться, что ванная должна быть самой привлекательной комнатой в жилье. Золотые годы юности он провел в Версале, в доме, где ванная определенно не была лучшим помещением, и знавал немало очень милых людей, которые вообще обходились без нее. Впрочем, как говорила его жена: «Если твоя страна хоть что-то привнесла в цивилизацию, почему бы этим не воспользоваться?» Не раз, погасив лампу в кабинете, профессор облачался в пижаму и отправлялся в ванную комнату, чтобы нанести очередной слой одной из многочисленных красок, которые, если верить рекламе, точь-в-точь имитировали фаянс. Но рекламе верить не стоило.

Профессор в пижаме смотрелся неожиданно приятно: с эстетической точки зрения чем меньше на нем было надето, тем лучше. В любой облегающей одежде сразу становились заметны превосходный костяк тела, узкие бедра и упругие плечи неутомимого пловца. Профессор Сент-Питер родился у озера Мичиган от смешанного брака: он был потомком франко-канадцев по одной линии и американских фермеров по другой, но про него часто говорили, что он похож на испанца. Возможно, потому, что он много бывал в Испании и считался специалистом по определенным периодам испанской истории. У него было продолговатое смуглое лицо с овальным подбородком, который украшала аккуратно подстриженная эспаньолка, похожая на пучок блестящего черного меха. К этим шелковистым, очень черным волосам прилагались золотистая кожа, орлиный нос и глаза, как у ястреба, – карие с золотистыми и зелеными искрами. Сидели они в просторных впадинах, где хватало места для движения, под густыми вьющимися черными бровями, которые резко загибались кверху на концах, как усы военного. За эти дьявольские брови студенты прозвали его Мефистофелем – и невозможно было укрыться от пронзительного взгляда расположенных под ними глаз, способных вмиг выхватить из толпы друга или незнакомца. Глаза не утратили огня, хотя их владелец уже чувствовал, что его пыл несколько угасает.

Кэтлин, дочь профессора, нарисовавшая несколько удачных этюдов с отца акварелью, как-то сказала:

– Папу по-настоящему красивым делает рельеф головы между верхом уха и макушкой; это лучшее, что в нем есть.

Эта часть головы профессора была высокой, отполированной, твердой, как бронза, и густые черные волосы отбрасывали продолговатый блик на длинный округлый выступ, где череп выдавался сильнее всего. Форма головы, если смотреть сбоку, была настолько индивидуальной и четкой, настолько далекой от случайности, что больше подошла бы статуе, чем живому человеку.

Случайно увидев из одного ободранного окна сад за домом, профессор, привлеченный отрадным зрелищем, сбежал по лестнице и вышел, спасаясь от пыльного воздуха и резкого света опустевших комнат.

Огороженный стеной сад был утехой его жизни – и единственным яблоком раздора между ним и ближними. Профессор начал создавать сад вскоре после рождения первого ребенка, когда жена стала неразумно обижаться на то, что он проводит столько времени на озере и на теннисном корте. В этом начинании он получил помощь и поддержку от домовладельца, ушедшего на покой немца-фермера, добродушного и снисходительного ко всему, кроме трат. Если у профессора рождался ребенок, или намечался прием для коллег по университету, или кто-то в семье болел, или случались какие-то непредвиденные расходы, Аппельхофф терпеливо ждал квартплату; но платить за ремонт отказывался наотрез. Однако в том, что касалось сада, старик иногда шел на уступки. Помогал жильцу семенами и саженцами, дельными советами и сам гнул старую больную спину. Даже потратил немного денег, взяв на себя половину расходов на оштукатуренную стену.

Профессору удалось создать в Гамильтоне французский сад. Ни одной травинки; аккуратный участок в пол-акра с блестящим гравием, глянцевыми кустами и яркими цветами. Были тут, конечно, и деревья: раскидистый конский каштан, ряд стройных ломбардских тополей вдоль побеленной дальней стены, а посередине две симметричные липы с круглыми кронами. По углам разрослась ежевика, колючие стебли переплелись, и эта масса была подстрижена так, что по форме напоминала большие кусты. На грядке росла зелень для кухни. Со стены свисала лососево-розовая герань. Бархатцы и георгины сейчас были в самом расцвете – георгины профессора не имели себе равных в Гамильтоне. Сент-Питер ухаживал за этим клочком земли больше двадцати лет и добился полного над ним господства. Весной, когда в профессоре просыпалась тоска по иным странам и его терзало бремя несбывшегося, он изживал свое недовольство, работая в саду. На долгое жаркое лето, когда профессор не мог уехать за границу, он отправлял жену и дочерей в Колорадо, подальше от влажной жары прерий, столь благотворной для пшеницы и кукурузы и столь изнурительной для людей, и оставался дома наедине со своим садом. В такие месяцы, вновь становясь холостяком, он приносил сюда книги и бумаги и работал в шезлонге под липами; завтракал, обедал и пил чай в саду. И именно здесь они с Томом Броди часто сидели и беседовали допоздна теплыми, мягкими ночами.

Однако этим сентябрьским утром Сент-Питер понимал, что не сможет избежать неприятных перемен и спрятаться от них, мешкая среди осенних цветов. Надо собраться с духом и привыкнуть к мысли, что под рабочим кабинетом – мертвый пустой дом. Сорвав цветок герани и держа его в руке, профессор решительно поднялся на два пролета лестницы, на третий этаж, где под скатом мансардной крыши находилась единственная в доме комната, в которой еще оставалась мебель – если, конечно, это можно было назвать мебелью.

Низкий потолок спускался с трех сторон, а на восточной стороне этот скат прерывался единственным квадратным окном на петлях, которое распахивалось наружу и удерживалось крючком, привинченным к подоконнику. Других отверстий для света и воздуха в комнате не было. Стены и потолок покрывали желтые обои, когда-то очень безобразные, но теперь выцветшие до безобидной нейтральности. Истертая циновка на полу царапалась. У стены стоял старый ореховый стол с одной поднятой створкой, покрытый аккуратными стопками бумаг. Перед ним – конторский стул на винтовом основании, с плетеной ротанговой спинкой. Эта темная берлога много лет служила профессору кабинетом.

Внизу, рядом с задней гостиной, у профессора был парадный кабинет с просторными полками, где располагалась библиотека, и подобающим столом, за которым он писал письма. Но только для вида. По-настоящему профессор работал здесь. И не он один. Три недели осенью и три весной он делил каморку с Августой, швеей, племянницей хозяина дома, надежной методичной старой девой, немкой-католичкой, очень набожной.

Поскольку Августа заканчивала работу в пять часов, а профессор в будни работал здесь только по вечерам, они особенно друг другу не мешали. К тому же каждый из них старался уважать интересы другого. Вечером, прежде чем уйти, Августа непременно подметала обрезки с пола, скатывала выкройки, закрывала швейную машинку и собирала обрывки ниток с сундука-лежанки, чтобы они не прилипали к домашней куртке профессора, если тому вдруг вздумается прилечь во время работы.

Сент-Питер, в свою очередь, гася лампу за полночь, старательно убирал пепел и крошки табака – Августа терпеть не могла курение – и открывал окно как можно шире, на второй крючок, чтобы ночной ветер получше выветрил запах. Впрочем, недошитые платья, которые Августа оставляла на манекенах, часто так пропитывались дымом, что профессор знал – ей будет трудно работать над ними на следующее утро.

Эти манекены служили поводом для множества шуток между Августой и профессором. Тот, который швея именовала «бюстом», стоял в самом темном углу комнаты на высоком деревянном сундуке, где хранились одеяла и зимняя одежда. Это был безголовый, безрукий женский торс, обтянутый прочной черной тканью и настолько роскошно развитый в той части, по которой был назван, что профессор однажды объяснил Августе: называя его так, она следует естественному закону языка, именуемому для удобства метонимией. Августе нравилось, когда профессор позволял себе рискованные шутки, поскольку она была уверена в его глубокой деликатности. Неживая фигура выглядела такой пышной и волнующей, так звала приклонить голову на мягкое колыхание и навсегда обрести покой, но все попытки неизменно кончались ужасным разочарованием. Поверхность оказывалась на редкость неприветливой. Она была твердая не как дерево – оно отзывается на удар живой вибрацией и что-то говорит руке – и не как войлок – он впитывает что-то из пальцев. Это была мертвая, непроницаемая, комковатая твердость, подобная засохшей замазке или плотно спрессованным опилкам – она чудовищно разочаровывала на ощупь, но почему-то обманывала снова и снова. И сколько бы раз профессор ни натыкался на этот торс, ему все не верилось, что прикосновение окажется таким неприятным.

Вторая форма была обозначена более откровенно: женская фигура в полный рост в элегантной проволочной юбке, с аккуратной металлической талией. Ног у нее совершенно очевидно не было, внутренностей за блестящими ребрами – тоже, а грудь напоминала прочную проволочную птичью клетку. Но Сент-Питер утверждал, что у нее есть нервная система. Когда Августа оставляла новое бальное платье Розамунды или Кэтлин на манекене на ночь, тот часто принимал бойкий, озорной вид, словно собираясь выскочить на улицу, чтобы поразить всех своим видом легкомысленного, ветреного, folle[1] создания. Казалось, проволочная дама вот-вот сбежит вниз по лестнице или застынет на цыпочках в ожидании вальса. Порой она была весьма убедительна в роли женщины легкого поведения, но Сент-Питера не проведешь. У него были свои слепые пятна, но представительницы подобного типа его никогда не обманывали!

Августа почему-то решила, что эти манекены – неподобающая компания для ученого, и периодически извинялась за их присутствие, когда приходила обосноваться и отработать положенное время в доме.

– Ничего подобного, Августа, – не раз говорил профессор. – Если они были достаточно хороши для господина Бержере[2], то, несомненно, достаточно хороши и для меня.

Сегодня утром, когда Сент-Питер сидел в рабочем кресле, задумчиво глядя на стопку бумаг перед собой, дверь открылась, и за ней обнаружилась сама Августа. Как удивительно, что он не услышал ее тяжелую, решительную поступь на теперь уже не устланной ковром лестнице!

– Ах, профессор Сент-Питер! Не думала застать вас здесь, а то бы постучала. Видно, придется нам переезжать вместе.

Сент-Питер встал – Августу всегда чаровали его галантные манеры, – но предложил ей стул от швейной машинки, а сам вернулся на место.

– Присядьте, Августа, и обсудим. Я пока не переезжаю – не хочу перемешать все свои бумаги. Останусь тут, пока не закончу писать. Я говорил с вашим дядей. Буду работать тут, а питаться в новом доме. Но это конфиденциально. Если пойдут слухи, люди могут подумать, что мы с миссис Сент-Питер… как это называется… разошлись, расстались?

Августа опустила глаза со снисходительной улыбкой.

– Думаю, люди вашего положения сказали бы «разъединились».

– Именно; и какой точный научный термин. Но ничего такого не случилось. Просто я буду писать тут еще какое-то время.

– Хорошо, господин профессор. И теперь я не буду все время вам мешать. В новом доме у вас прекрасный кабинет внизу, а у меня светлая просторная комната на третьем этаже.

– Где не будет пахнуть табаком, а?

– О, профессор, меня это никогда по-настоящему не беспокоило! – искренне воскликнула Августа. Встала и обхватила черный бюст длинными руками.

Профессор тоже вскочил:

– Что вы делаете?

Она рассмеялась.

– Понимаете, я же не потащу их по улице! Пришел с тележкой мальчик из бакалейной лавки, он их перевезет.

– Перевезет?

– Да, профессор, в новый дом. Я пришла на неделю раньше обычного, чтобы сшить занавески и подрубить белье для миссис Сент-Питер. Заберу сегодня утром все, кроме швейной машинки – она слишком тяжелая для тележки, так что мальчик вернется за ней с фургоном. Не откроете ли дверь, будьте так добры?

– Нет, не открою! Ни в коем случае. Занавесками вы можете заниматься и без манекенов. Никаких перемен не должно быть, раз я собираюсь здесь работать. Пускай заберет швейную машинку, да. Но даму поставьте обратно на сундук, на законное место, пожалуйста. Она там живет. – Сент-Питер подошел к двери и загородил ее спиной.

Августа оперла ношу о край сундука.

– Но на следующей неделе я буду шить одежду для миссис Сент-Питер, и манекены мне понадобятся. Раз уж мальчик здесь, пускай отвезет их на тележке, – примирительно сказала она.

– Будь я неладен, если такое допущу! Их нельзя никуда везти. Они остаются здесь, на своем месте. Вы не отнимете у меня моих дам. Неслыханное дело!

Теперь Августа рассердилась на него и немного за него устыдилась.

– Но, профессор, я не могу работать без манекенов. Они все эти годы вам мешали, вы всегда на них жаловались, так что не упрямьтесь, сделайте милость.

– Я никогда не жаловался, Августа. Разве что на определенные разочарования, о которых они напоминали, или на жестокие биологические необходимости, которые они подразумевают, – но на них самих никогда! Идите купите новые для вашего светлого и просторного ателье, сколько нужно, столько и купите. Ведь я, по слухам, теперь богат! Идите, покупайте, но своих женщин я вам не отдам. Это мое последнее слово.

Августа скосила глаза на кончик носа, как делала в церкви, когда упоминались самые тяжкие грехи.

– Профессор, – сурово сказала она, – мне кажется, на этот раз ваша шутка зашла слишком далеко. Раньше с вами такого не бывало.

Она упрямо задрала подбородок, и профессор понял, что в его упорстве ей видится нечто неподобающее.

– Думайте что хотите, но я вам их не отдам.

Они задумались. Оба теперь уперлись по-настоящему. Августа первая нарушила вызывающее молчание:

– Я надеюсь, хоть выкройки вы мне разрешите взять?

– Выкройки? Это такие изрезанные бумажки, которые вы держите в рундуке вместе с моими старыми записями? Конечно, забирайте. Давайте я вам открою.

Он поднял закрепленную на петлях крышку рундука, стоящего у стены под скатом потолка. В рундуке, обитом изнутри мягким, с одного конца лежали кучи тетрадей для заметок и пачки исписанных от руки листов, перевязанные разметочным шнуром. С другого – вырезанные из газет выкройки, свернутые в рулончики и перевязанные обрывками лент, сарпинки, шелка, жоржета: хартии с надсечками, по которым можно было проследить, как росли и расцветали барышни Сент-Питер, превращаясь из маленьких девочек в молодых женщин. В середине рундука выкройки и рукописи перемешались.

– Я гляжу, нам нелегко будет разделить труд моей жизни и труд вашей. Августа, мы с вами уже давно храним свои бумаги вместе.

– Да, господин профессор. Когда я впервые пришла шить для миссис Сент-Питер, мне и в голову не приходило, что я поседею у нее на службе.

Он дернулся. Какое же иное будущее могла воображать себе Августа? Такое признание изумило его.

– Что ж, Августа, нам не следует думать об этом с печалью. У любого человека жизнь поворачивает туда, куда он сам и не ожидал.

Он стоял и смотрел, как крупные медлительные руки Августы движутся среди бумажных сверточков – она перекладывала их в профессорскую корзинку для бумаг, чтобы снести вниз к тележке. Профессор часто задавался вопросом, как это Августа умудряется шить такими руками: ее пальцы сгибались и разгибались с усилием, как спицы зонтика, когда его открываешь. Августе не было свойственно легкое, незаметное касание французской портнихи; если уж она пришивала бантик, он оставался на месте. Сама она была высокая, ширококостная, плоская и неповоротливая, с некрасивым массивным лицом и карими глазами, не чуждыми веселья. Сейчас она опустилась на колени у рундука, сортируя выкройки, а профессор стоял рядом, придерживая рукой крышку, хотя она и так не упала бы. Последнее замечание Августы потревожило его.

– Августа, какие у вас красивые волосы! На мой вкус, они очень приятно уложены, с такими седыми волнами по сторонам. Это придает им характер. Вам никогда не понадобится шиньон из тех, что торчат в каждой витрине.

– Да, господин профессор, их нынче слишком много развелось. И мои клиентки их носят сплошь и рядом – даже такие дамы, от которых этого никак не ожидаешь. Говорят, их делают из волос, срезанных с мертвых китайцев. Правда, теперь столько народу в них ходит, что наш священник сказал про них с амвона только в прошлое воскресенье.

– В самом деле? Как же, что же он мог сказать? Мне кажется, это очень личная тема.

– Ну, он сказал, что они становятся источником скандала в церкви, и священник уже не может пойти проведать благочестивую прихожанку, не наткнувшись у нее в комнате на всякие шиньоны, валики и накладные локоны, и это отвратительно.

– Боже милостивый, Августа! Что же делает священник у женщины в такой комнате, где она снимает все эти украшения, или там, где она пребывает без них?

Августа побагровела и изо всех сил старалась принять сердитый вид, но сама смеялась, только что не хихикала:

– Ну разумеется, господин профессор, он пришел ее соборовать! Вы сегодня будто нарочно мне перечите.

– Вы меня успокоили. Да, конечно, если дама внезапно захворала, волосы будут валяться там, где она их скинула. Но в той форме, в которой вы изначально процитировали слова священника, они меня довольно-таки шокировали. Однако же теперь, если вы будете шить в новом доме, а я останусь работать здесь, вы никогда не сможете вернуть меня в лоно веры отцов. Кто же будет напоминать мне, когда День всех душ, или Пепельная среда, или Чистый четверг, и всякое такое?

Августа сказала, что ей пора. Знакомые шаги затопали вниз по лестнице. Сколь о многом напоминала профессору старая швея! Больше всего времени она проводила в семье в те годы, когда дочери были маленькие и нуждались во множестве чистых платьиц. Именно тогда профессор начинал свой великий труд; тогда желание его создать и препоны, сопровождавшие замысел, боролись в душе, как два усталых пловца в «Макбете»[3], и тогда профессору хватало смелости сказать себе: «Я совершу это ослепительное, прекрасное, совершенно невозможное дело!»

Все пятнадцать лет работы над «Испанскими первопроходцами в Северной Америке» эта комната служила центром его деятельности. С перерывами на чудесные поездки и развлечения: два годовых творческих отпуска, которые он провел в Испании, изучая архивы, два лета на Юго-Западе по следам тех самых первопроходцев, еще одно в Мексике, наезды во Францию повидаться с назваными братьями. Но заметки, документы и идеи всегда возвращались в эту комнату. Здесь их переваривали, сортировали и вплетали в нужное место его истории.

По справедливости, швейная была самым неудобным кабинетом, какой только можно вообразить, но это единственное место в доме, где профессор мог достичь уединения, отгородиться от засасывающей драмы домашней жизни. Никто не топал над головой, и лишь смутное, обычно приятное ощущение происходящего внизу проникало, как испарения, по узкой лестнице. Других преимуществ у комнаты точно не было. Тепло от печи не доходило до третьего этажа. Швейная не обогревалась ничем, кроме ржавой круглой газовой печки без дымохода – печки, которая сжигала газ не полностью и отравляла воздух. Чтобы это исправить, приходилось держать окно открытым – иначе при таком низком потолке воздух быстро становился непригодным для дыхания. Можно было бы убавить огонь в печке и оставить окно чуть приоткрытым, но внезапный порыв ветра мог задуть проклятую штуковину, и тогда глубоко погруженный в работу человек задохнулся бы, не успев этого заметить. Профессор обнаружил, что зимой лучший метод – включить газ на полную мощность и держать окно широко открытым на крючке, даже если приходится надевать кожаную куртку поверх рабочего пиджака. Такая конфигурация кое-как доставляла достаточно воздуха для работы.

Теперь профессор удивлялся, почему так и не поискал печку получше, более новой модели, или хотя бы не покрасил эту, облезлую и ржавую. Но он мог существовать, только преодолевая неудобства. Аскетом профессор отнюдь не был. Он знал, что ужасно эгоистичен в отношении личных удовольствий и борется за них. Если что-то доставляло ему радость, он добывал это, пускай приходилось продать последнюю рубашку. Отказываясь от многих так называемых насущных нужд, он позволял себе роскошества. Например, удобную электрическую лампу, подключенную к розетке над письменным столом. Профессор предпочитал писать при верной керосиновой лампе, которую сам заправлял и чистил, но случалось, что канистра в чулане оказывалась пустой; тогда, чтобы набрать еще керосину, приходилось спускаться через весь дом в подвал, а по пути профессор почти неизбежно отвлекался на занятия детей или жены или замечал, что линолеум на кухне протерся под раковиной, где служанка задевает ногой, и останавливался его прибить. В этом опасном путешествии вниз через обитаемый дом было легко потерять настрой, энтузиазм, даже самообладание. Поэтому, когда лампа пустела – а это обычно случалось на самых важных местах рукописи, – профессор натягивал на лоб козырек и работал при ослепительном свете грушевидной лампочки, торчащей из стены на коротком изогнутом стержне футах в четырех над столом. Тяжело для глаз, даже таких хороших, как у него. Но раз оказавшись за столом, профессор не смел его покинуть. Он обнаружил, что можно приучить разум быть активным в определенное время, как желудок приучается быть голодным в определенные часы дня.

Если кто-то в семье болел, профессор вообще не поднимался в кабинет. Два вечера в неделю он проводил с женой и дочерьми, и раз в неделю они с женой ходили в ресторан, или в гости, или в театр, или на концерт. Оставалось всего четыре вечера. По субботам и воскресеньям Сент-Питер, конечно, был свободен, и в эти два дня работал как шахтер под обвалом. Августе не разрешалось приходить по субботам, хотя ей платили и за этот день. Все то время, пока профессор так яростно работал по ночам, днем он зарабатывал: нес полную преподавательскую нагрузку в университете и отдавал себя сотням студентов на лекциях и консультациях. Но то была другая жизнь.

Сент-Питеру годами удавалось вести две жизни сразу, обе очень напряженные. Он с радостью сократил бы работу в университете, с радостью кормил бы студентов мякиной и опилками – многие преподаватели больше ничего не давали и прекрасно справлялись, – но его несчастьем была любовь к молодости, слабость к ней, она воспламеняла его. Если в целой аудитории заурядных юношей и девушек находился хоть один горящий взгляд, один сомневающийся, критический ум, одно живое любопытство, профессор становился их рабом. Любовь к знанию была его повелительницей. С годами эта отзывчивость не истощилась, как не истощаются магнитные токи; она никак не связана со Временем.

Но профессор не зря жег свечу с обоих концов – он достиг желанной цели. За счет множества мелких скупердяйств он умудрялся быть расточительным, не имея ни гроша, кроме профессорского жалованья, – небольшой доход жены с капитала, унаследованного ею от отца, он, конечно, не трогал. Путем лишений и комбинаций, столь многочисленных и тонких, что теперь от одной мысли о них болела голова, он полностью выкладывался на лекциях и одновременно вел увлекательную творческую работу. Сент-Питер верил: можно сделать что угодно, если достаточно сильно захотеть. Стремление – это творчество, магический компонент процесса. Если бы существовал инструмент, позволяющий измерить стремление человека, можно было бы предсказать, чего он добьется. Только однажды профессору удалось измерить силу стремления, пускай приблизительно, в своем студенте Томе Броди – и он высказал пророчество.

У этой комнаты, места стольких поражений и побед, была одна прекрасная черта. Если выглянуть из окна, то вдалеке, у самого горизонта, виднелась длинная полоса голубой дымки – озеро Мичиган, внутреннее море детских лет профессора. Когда он уставал и тупел, когда белые страницы перед ним оставались пустыми или покрывались перечеркнутыми фразами, он бросал работу, садился на поезд до полустанка в двенадцати милях отсюда и проводил день на озере под парусом; то прыгал в воду поплавать, то качался на спине рядом с бортом, то снова забирался в лодку.

Вспоминая детство, профессор вспоминал голубую воду. Конечно, на ее фоне возникали определенные человеческие фигуры: практичная, волевая мать-методистка, добрый отец – отпавший от Церкви католик, старый дед-канадец, братья и сестры. Но великим фактом жизни, всегда доступным спасением от унылости было озеро. Солнце вставало из него, с него начинался день; оно было как открытая дверь, которую никто не мог закрыть. Суша со всем ее унынием никогда не могла окружить тебя полностью, взять в кольцо. Достаточно взглянуть на озеро, и знаешь, что скоро станешь свободным. Просыпаясь утром, дети первым делом видели озеро за бугристым коровьим пастбищем, усеянным косматыми соснами; озеро проходило через дни как погода – не то чтобы предмет размышлений, но часть самого сознания. Когда зимним утром на ледяных глыбах, оскольчатых и белых, играли золотистые и розовые отблески от медного солнца за серыми облаками, профессор не разглядывал подробности и не знал, отчего счастлив; но теперь, сорок лет спустя, мог в точности вспомнить все облики озера. Они запечатлевались в нем помимо его воли и сознания, пока он просто жил, широко открыв глаза.

Когда мальчику было восемь лет, родители продали приозерную ферму и перетащили его с братьями и сестрами на хлебородные земли центрального Канзаса. Сент-Питер чуть не умер. На всю жизнь запечатлелись в памяти несколько мгновений в поезде, когда эта ошеломляющая невинная синева за песчаными дюнами навсегда исчезла из виду. Он чувствовал себя как утопленник, уходящий под воду в третий и последний раз. Ни одно позднейшее горе, а их хватало, не проникало так глубоко и не казалось таким окончательным. Даже в долгие счастливые студенческие годы, проведенные в семье Тьеро во Франции, эта полоса голубой воды была единственным, по чему он тосковал. Летом он ездил с мальчиками Тьеро в Бретань или на побережье Лангедока; но его озеро оставалось самим собой, как оставались самими собой Ла-Манш и Средиземное море. «Нет, – говорил он мальчикам, которые вечно расспрашивали его о le Michigan, – оно совершенно другое. Это море, но не соленое. Оно синее, но его синева совсем другая. Да, там есть облака, и туманы, и чайки, но… не знаю, il est toujours plus naïf»[4].

Позже, когда Сент-Питер искал работу преподавателя (он был очень влюблен и спешил жениться), из нескольких предложенных вакансий он выбрал Гамильтон не потому, что эта должность была лучшей, а потому, что профессору казалось: жить можно где угодно, лишь бы рядом с озером Мичиган. Вид озера из окна кабинета все эти годы помогал профессору больше, чем помогли бы все удобства, без которых он обходился.

А вот в этом углу, под старомодными «формами» Августы, он всегда собирался поставить архивные шкафы, но так и не выкроил времени и денег. В шкафах поместилось бы всё: и заметки, и брошюры, и отрывочные черновики будущих фрагментов рукописи, которым было суждено окончательно оформиться только через многие годы. Но профессор так и не купил шкафов, а теперь они, в общем-то, и не нужны; все равно что запирать конюшню, когда лошадь украли. Потому что лошадь украдена – именно это он сейчас чувствовал острее всего. Несмотря на все, без чего пришлось обходиться, профессор закончил «Испанских первопроходцев» в восьми томах – без шкафов, без денег, без приличного кабинета и приличной печки – и без поощрения, Бог свидетель! Судя по интересу, которым читатели всего мира встретили первые три тома, с тем же успехом профессор мог бы бросить их в озеро Мичиган. На них робко писали рецензии в специализированных и педагогических журналах другие преподаватели истории. Никто не понял, что Сент-Питер добивается чего-то совершенно нового, – все решили, что он стремится к тому же, что и другие историки, просто не слишком умело. Ему советовали взять на вооружение более ровный и приятный стиль Джона Фиске[5].

Сент-Питеру было, честно говоря, плевать – во всяком случае, в те золотые дни. Когда цельный план повествования с каждым днем прояснялся все больше, когда профессор чувствовал, что рука все лучше справляется с материалом, когда все глупые условности, якобы обязательные для такого труда, отпадали, а отношения с работой становились с каждым днем все проще, естественнее и счастливее, – мнение профессора Имярек о трудах Сент-Питера так же мало заботило последнего, как и самих испанских первопроходцев. После выхода четвертого тома Сент-Питер обнаружил, что несколько молодых людей, разбросанных по Соединенным Штатам и Англии, крайне заинтересованы его экспериментом. После выхода пятого и шестого томов читатели начали высказывать в лекциях и в печати интерес к трудам профессора. Два последних тома принесли ему определенную международную известность и так называемые награды – и в том числе Оксфордскую премию по истории, с денежным содержанием в пять тысяч фунтов. На них профессор и построил новый дом, куда теперь не хотел переезжать.

– Годфри, – серьезно сказала жена однажды, уловив иронические нотки в каком-то замечании мужа о новом жилище, – может, ты предпочел бы потратить эти деньги на что-нибудь другое, а не на строительство дома?

– Нет, дорогая, ничего такого нету. Если бы на этот чек можно было снова купить удовольствие, которое я получал, работая над книгами, у нас не было бы нового дома. Но такого не купишь и за двадцать тысяч долларов. Великие наслаждения не достаются настолько дешево. Я больше ни к чему не стремлюсь, спасибо.

### II

Вечером Сент-Питер в новом доме одевался к ужину. Должны были прийти обе дочери с мужьями, а также гость из Англии. Миссис Сент-Питер, проходя мимо двери мужа, услышала шум воды. Зашла в комнату и дождалась, пока он вышел в халате, вытирая полотенцем мокрые чернильно-черные волосы.

– Теперь-то ты признаешь, что приятно иметь собственную ванную? – спросила жена, глядя мимо него в залитую электрическим светом сверкающую белую кабинку, которую он только что покинул.

– Разве я когда-то отрицал? Но больше всего мне нравятся стенные шкафы. Нравится, что хватает места для всей одежды, не приходится вешать пиджак на пиджак и истязать колени, нашаривая ботинки в темных углах.

– Конечно, нравятся. И в твоем возрасте гораздо солидней иметь собственную комнату.

– Это удобно, конечно, хотя надеюсь, я еще не настолько стар, чтобы вызывать отвращение? – Он глянул в зеркало и расправил плечи, словно примеряя пиджак.

Миссис Сент-Питер рассмеялась – приятным, легким смехом, искренне веселясь:

– Нет, ты очень хорош собой, дорогой, особенно в халате. С каждым днем становишься все красивее и все нетерпимее.

– Нетерпимее? – Он опустил ботинок и посмотрел на жену. В последнее время профессора не покидала мысль, что это жена становится все нетерпимее ко всему, кроме зятьев; что, вероятно, так пойдет и дальше, и он обязан свыкнуться с этим.

– Полагаю, это естественный процесс, – продолжала она, – но тебе следует стараться, стараться серьезно, взять себя в руки там, где это влияет на счастье дочерей. Ты слишком суров со Скоттом и Луи. Все молодые люди страдают глупым тщеславием – у тебя его тоже хватало.

Сент-Питер сидел, положив локти на колени, подавшись вперед и рассеянно играя кисточками на поясе халата.

– Знаешь, Лиллиан, я упражнялся в добродетели терпения. Я больше терпения проявил к этим двум, чем к тысячам юных шалопаев, прошедшим через мои руки. Мое терпение перетрудилось, выдохлось. Вот в чем дело.

– Ах, Годфри, как можно до такой степени не сознавать, что творишь? Но не будем сейчас спорить. Наденешь смокинг? И постарайся сегодня быть внимательным и любезным.

Полчаса спустя прибыли мистер и миссис Скотт Макгрегор и мистер и миссис Луи Марселлус, а вскоре после них – английский ученый, сэр Эдгар Спиллинг, который настолько старался следовать американским обычаям, что надел утренний уличный костюм. Англичанин был долговязый, обветренный, крупнокостный, лет пятидесяти, с длинными руками и ногами, грушевидным лицом и обвислыми усами по довоенной моде. Его специальностью была испанская история, и он приехал в Гамильтон из далекого имения кузена в Саскачеване, чтобы расспросить об «источниках» доктора Сент-Питера.

Гостей представили друг другу, и сэра Эдгара взял под крыло Луи Марселлус, зять профессора. Луи вспомнил, что встречал в Китае некоего Уолтера Спиллинга, и оказалось, что он приходится гостю братом. У Марселлуса тоже был в Китае брат, торговец шелками. Обменялись мнениями об обстановке на Востоке, пока молодой Макгрегор, надев очки в роговой оправе, беспокойно расхаживал по библиотеке. Обе дочери сидели возле матери, слушая разговор о Китае.

Миссис Сент-Питер была вся очень светлая, розово-золотистая – бледного золота теперь, когда начала седеть. Цветовая гамма ее лица, волос и ресниц была так мягка, что при первой встрече не сразу замечалось, насколько четки и резки линии под улыбчивым наплывом красок. Когда она раздражалась или уставала, линии становились жесткими. Розамунда, старшая дочь, чертами походила на мать, хотя лицо у нее было тяжелее. Она была совсем другого колорита: черные как смоль волосы, глубокие темные глаза, нежная белая кожа с густым, свойственным брюнеткам румянцем на щеках и красными губами. Почти все считали Розамунду ослепительно красивой. Отец, хоть и очень гордился ею, не разделял общего мнения. Он считал, что дочь слишком высока ростом и у нее плохая осанка. Розамунда была чуть сутула, с широкими бедрами и широкими плечами. Как профессор иногда замечал в разговоре с женой, старшая дочь широка в кости и плоска в лопатках, в точности как его старый дед-канак[6], угловатый и словно топором вырубленный. Это только для дровосека преимущество. Но Сент-Питер был слишком придирчив. Большинство людей замечало лишь гладкую черную голову и белую шею Розамунды, и красноту изогнутых губ, напоминающую темный цвет тяжелых, душистых роз.

Кэтлин, младшая дочь, выглядела даже моложе своих лет – у нее была хрупкая, неразвитая фигура, очень модная в ту эпоху. Бледная кожа, светло-карие глаза с явным зеленоватым отливом и волосы орехового цвета. Отцу чудилось что-то чарующее в том, как широкие скулы отбрасывают причудливые тени на щеки, и в задорном наклоне головы. Силуэт Кэтлин в профиль, говаривал он, в точности похож на вопросительный знак.

Миссис Сент-Питер откровенно нравилось, что у нее есть зять, способный перебирать общих с сэром Эдгаром знакомых от Судана до Аляски. Она видела, что Скотт намерен дуться, потому что сэр Эдгар с Марселлусом говорят о вещах за пределами его узкого круга интересов. Но она не попыталась втянуть его в разговор, а позволила ему рыскать беспокойным леопардом среди книг. Профессор держался любезно, но по большей части молчал. Когда вторая горничная появилась в дверях и подала знак, что ужин готов, – о готовности ужина возвещали знаком, а не объявляли, – миссис Сент-Питер взяла сэра Эдгара под руку и проводила на почетное место справа от себя, пока остальные рассаживались как обычно. После супа не удалось вызвать маленькую горничную, чтобы убрала тарелки, и хозяйка объяснила гостю, что электрический звонок под столом еще не подключен – они здесь меньше недели, и неудобства въезда в новый дом пока не изжиты.

– Вот как? Значит, появись я на две недели раньше, не застал бы вас тут? Но, должно быть, очень интересно строить собственный дом и обустраивать его по своему вкусу, – отозвался он.

Марселлус, молчавший во время супа, вмешался в разговор с теплой улыбкой, слегка пожимая плечами.

– Строить – это как раз про нас, сэр Эдгар, о да! Мы с женой как раз в самом разгаре. Строим загородный дом, довольно амбициозный проект, на лесистом берегу озера Мичиган. Может быть, хотите съездить посмотреть на моей машине? Какие у вас планы на завтра? Могу отвезти вас за полчаса, и пообедаем в Загородном клубе. У нас великолепное место: первозданный лес позади и озеро впереди, и свой кусок пляжа – надо вам знать, мой тесть – отличный пловец. Нам необыкновенно повезло с архитектором – молодой норвежец, учился в Париже. Делает нам норвежскую усадьбу, очень гармонирует с окружением, именно то, что нужно для дикого соснового леса и высоких мысов.

Сэр Эдгар, похоже, был весьма не прочь совершить эту поездку и позволил Марселлусу назначить время, к большому удивлению Макгрегора; тот покосился на жену, как бы говоря, что всерьез сомневается, многого ли стоит этот баронет с моржовыми усами.

Договорившись о встрече, Луи обратился к миссис Сент-Питер:

– А вы не присоединитесь к нам, Дражайшая? Вы еще не видели нашу чудесную кованую дверную фурнитуру из Чикаго. Вы знаете, сэр Эдгар, мы нашли именно такие петли и щеколды, какие искали, и заказали все остальные по тому же образцу. Никаких этих круглых стеклянных ручек!

Миссис Сент-Питер вздохнула. Скотт и Кэтлин только что установили стеклянные ручки на двери во всем своем новом бунгало. Впрочем, теща знала, что Луи не хотел обидеть родных – просто в безудержном энтузиазме он часто говорит бестактности.

– Нам необычайно повезло, все до мелочей именно такое, какое нужно, – радостно делился Луи с сэром Эдгаром. – В замысле нет ни единого изъяна. Я имею право это сказать, потому что я всего лишь сторонний наблюдатель; все сделали норвежец, моя жена и миссис Сент-Питер. И еще, – он ласково положил ладонь на голую руку тещи, – мы окрестили свое жилище! Я уже заказал фирменные бланки. Нет, Розамунда, не буду больше хранить наш маленький секрет. Он порадует твоих родителей – и отца, и мать. Сэр Эдгар, мы назвали наше поместье «Броди».

Сделав это сенсационное объявление, он откинулся на спинку стула. Теще пришлось отреагировать – от Спиллинга едва ли можно было ожидать понимания.

– Великолепно, Луи! Это истинная находка.

– Ведь правда? Я знал, что это тронет ваши сердца.

Профессор ничего не сказал, только приподнял тяжелые, резко изогнутые брови.

– Позвольте объяснить, сэр Эдгар, – живо продолжил Марселлус. – Мы назвали поместье в честь Тома Броди, гениального молодого американского ученого и изобретателя, который погиб во Фландрии, сражаясь в Иностранном легионе, на второй год войны, едва достигнув тридцати лет. Прежде чем сбежать на фронт, этот юноша открыл принцип вакуума Броди и разработал конструкцию двигателя Броди, который скоро должен совершить переворот в авиации. И не только изобрел, но, что удивительно для такого горячего парня, позаботился защитить патентом. Он не успел ни опубликовать результаты, ни получить от них выгоду – просто умчался на фронт, оставив важнейшее открытие своего времени на волю судеб.

Сэр Эдгар сидел с ошеломленным видом, рука с вилкой застыла в воздухе:

– Правильно ли я понимаю, что вы говорите об изобретателе двигателя Броди?

Луи пришел в восторг:

– Именно так! Конечно, он вам очень хорошо известен. Моя жена была невестой молодого Броди – стала его вдовой, по сути. Перед отъездом во Францию он составил завещание в ее пользу; у него на самом деле не осталось живых родственников. К концу войны мы начали осознавать всю важность лабораторных исследований Броди – я по профессии инженер-электрик. Мы привлекли специалистов и перенесли идею из лаборатории в производство. Денежная отдача была и, конечно, остается значительной.

Когда Луи на время замолчал, чтобы уделить внимание жарко́му, прежде чем его унесут, сэр Эдгар заметил, что сам служил в авиации во время войны, в конструкторском отделе, и что это совершенно поразительно – вот так случайно узнать историю двигателя Броди.

– Видите ли, – начал объяснять Луи, – Броди не получил ничего, кроме смерти и славы. Естественно, мы чувствуем себя в неоплатном долгу. Считаем первейшим делом своей жизни использовать эти деньги так, как хотел бы Том, – мы учредили стипендии в университете в нашем городе, где он учился, и тому подобное. Но свое поместье мы хотим сделать своего рода мемориалом ему. Перенесем туда его лабораторию, если университет разрешит, – всю аппаратуру, с которой он работал. У нас есть место для его библиотеки и картин. Когда его коллеги-ученые начнут приезжать в Гамильтон навести о нем справки, получить информацию – они уже приезжают, – в «Броди» они найдут его книги и приборы, все источники его вдохновения.

– Даже Розамунду, – пробормотал Макгрегор, уставившись в холодный зеленый салат. Он боролся с желанием крикнуть британцу, что Марселлус и в глаза не видел Тома Броди, в то время как он, Макгрегор, был однокашником и другом Тома.

Сэр Эдгар был заинтригован, но в равной мере и озадачен. Он приехал сюда поговорить о рукописях, хранящихся под замком в неких ветшающих монастырях в Испании, но почти забыл о них из-за неожиданного поворота беседы. Сэр Эдгар искренне интересовался авиацией и всеми ее проблемами. Он задавал мало вопросов, и его комментарии почти полностью ограничивались единственным возгласом: «О!» Но этот звук в его устах мог означать множество вещей: безразличие, острое любопытство, сочувственный интерес, робость деликатного человека при раскрытии щекотливых подробностей чужой личной жизни. Макгрегор, не дождавшись, когда остальные покончат с десертом, вытащил из кармана большую сигару и прикурил от одной из горящих на столе свечей – это была самая большая пакость, какая только пришла ему в голову.

Выходя из столовой, Сент-Питер, не проронивший почти ни слова за обедом, взял сэра Эдгара под руку и сказал жене:

– Если позволишь, дорогая, нам нужно обсудить некоторые технические вопросы, – и, пройдя вместе с гостем в библиотеку, закрыл дверь.

Марселлус явно расстроился. Он стоял, тоскливо глядя им вслед, как маленький мальчик, которого отправили спать. Глаза у Луи были ярко-синие, словно горячие сапфиры, но остальное лицо почти бесцветное – человек, сливающийся с фоном, как скумбрия. Только глаза и быстрые, порывистые движения выдавали кипящую в нем жизненную силу. В его облике не было ничего семитского, кроме носа – тот задавал тон. Нос не портил его, но рос из лица с хозяйской силой, хорошо укорененный, как крепкий дуб из склона холма.

Миссис Сент-Питер, как всегда заботясь о Луи, предложила ему посмотреть новый ковер в ее спальне. Это оживило зятя; он взял тещу под руку, и они ушли наверх.

Макгрегор остался с сестрами.

– Броди, бродяга! – пробормотал он, шаря в поисках пепельницы. Розамунда сделала вид, что не слышит, но темный румянец на щеках пополз к ушам.

– Помни, Скотт, мы уходим рано, – сказала Кэтлин. – Тебе нужно закончить передовицу сегодня вечером.

– Как, ты заставляешь его работать даже по ночам? – спросила Розамунда. – Разве не нужно время от времени давать мозгам передышку? Юмор всегда лучше, когда родится спонтанно.

– О, это мне как раз вредит, – заверил ее Скотт. – Стоит мне на миг расслабиться, и я становлюсь слишком спонтанным и говорю правду, а публика этого не потерпит. Мне надо закончить не передовицу, а ежедневные куплеты стихопрозой на злобу дня; я клепаю их, продаю через синдикат сразу в несколько газет и получаю за это двадцать пять баксов. Вот основной мотив:

Когда в голове толпа девиц, а в кармане

последний грош,

Как ни ругай этот мир, все же он,

спору нет, хорош!

Там-таратам!

Макгрегор яростно швырнул окурок в камин. Он знал, что Розамунда терпеть не может его передовицы и дурацкие стишки. У нее изысканный вкус в литературе, вся в мать – впрочем, он считал, что Розамунда и вполовину не так умна, как ее мать. Еще Розамунда теперь, став наследницей Тома Броди, считала низким любое упоминание о деньгах, особенно о малых суммах.

После прощаний, уже за входной дверью, Макгрегор схватил жену за локоть и потащил к воротам, где стоял их «форд», выкрикивая ей в ухо на бегу:

– Что еще за штука такая, «вдова по сути»? Как известно, где суть, там и суд! Там-таратам!

### III

На следующее утро Сент-Питер проснулся с желанием перенестись вместе с матрасом из нового дома в старый. Но было воскресенье, а в этот день жена всегда завтракала с ним. Выхода нет; они неминуемо встретятся за comptes rendus[7].

Когда он вошел в столовую, Лиллиан уже сидела за столом у перколятора.

– Доброе утро, Годфри. Надеюсь, ты хорошо спал, – в тоне едва уловимо сквозило, что он этого не заслуживает.

– Превосходно. А ты?

– У меня совесть чиста. – Она горестно улыбнулась. – Как ты можешь быть таким неучтивым в собственном доме?

– Батюшки! А я-то засыпал счастливый в уверенности, что за весь вечер не сказал ничего неуместного.

– И ничего уместного, насколько я слышала. Твое неодобрительное молчание действует на любых гостей как холодный душ.

– Кажется, вчера вечером ничего такого не случилось. Ты совершенно неправа насчет Марселлуса. Он не замечает.

– Он слишком вежлив, чтобы заметить, но он чувствует. Он отлично вышколен, до безличия, и умеет не показывать свои чувства, но они у него есть.

Сент-Питер рассмеялся:

– Чепуха, Лиллиан! Будь он таким деликатным, не мог бы перехватывать застольную беседу и гнуть ее в свою сторону, а он постоянно так поступает. Ладно бы только у нас на ужине, но я терпеть не могу, когда он это проделывает в чужих домах.

– Годфри, ты несправедлив. Знаешь ведь, начни ты говорить о своей работе в Испании, Луи подхватил бы с энтузиазмом. Он гордится тобой как никто.

– Потому я и молчал. Бывает такая похвала, которая не идет на пользу. Особенно если она слишком обильна.

– Вот видишь! Ты как собака на сене! Не позволяешь ему обсуждать твои дела и раздражаешься, когда он говорит о своих.

– Признаю, не выношу, когда он говорит о Броди как о своем деле. Я имею в виду Тома, конечно, а не это чертово поместье! То, что он назвал его в честь Тома, просто в голове не укладывается. А Розамунда это терпит! Какая бесстыдная наглость.

Миссис Сент-Питер задумчиво нахмурилась:

– Я знала, что тебе не понравится, но они так радовались этому, и мотивы у них такие благородные…

– Да пропади все пропадом, Тому не нужно их благородство! Им досталось все, что причиталось ему, и наименьшее, что они могут сделать, – помолчать об этом, а не превращать его мощи в личный актив. Все сводится к следующему, дорогая: человек либо любит цветистый стиль, либо нет. Ты сама раньше его не любила. Будь добра, налей мне еще кофе.

Лиллиан долила кофе в чашку мужа и подала ему через стол.

– Прекрасные руки, – пробормотал он, критически разглядывая их при получении чашки, – неизменно прекрасные руки.

– Спасибо. Я не люблю цветистость, когда ее вымучивают, чтобы прикрыть дыру, заменить что-то. Но я не против, когда она идет от избытка. Тогда это не цветистость, а просто насыщенный цвет.

– Очень хорошо; но не все любят насыщенный цвет. Он утомляет. – Сент-Питер сложил салфетку. – Теперь мне пора за работу.

– Погоди. У тебя вечно нет времени поговорить со мной. Скажи, пожалуйста, когда это началось в истории хороших манер – обычай, который диктует, что, если мужчина доволен своей женой, или своим домом, или своим успехом, он не должен открыто упоминать об этом? – Миссис Сент-Питер говорила задумчиво, словно не впервые размышляла на эту тему.

– О, это уходит далеко в прошлое. Думаю, началось в эпоху рыцарства – рыцари короля Артура. Неважно чьи. Тогда возникло некое ощущение, что мужчина должен совершать подвиги, и не говорить о них, и не произносить имя своей дамы, но воспевать ее в образе Филлиды[8] или Николетты[9]. Сдержанность в самых глубоких чувствах – красивая идея: она помогает сохранять их свежесть.

– У восточных народов не было эпохи рыцарства. Им она была не нужна, – заметила Лиллиан. – А эта сдержанность сама становится показной, тщеславной суетностью.

– Ах, дорогая, все на свете – суета! Не спорю. Теперь мне правда пора, и жаль, что я не умею играть в эту игру так же хорошо, как ты. Я не горю желанием работать тестем. Это ты поддерживаешь мяч в воздухе. Я в полной мере ценю твои старания.

Когда он встал, жена задумчиво произнесла:

– Возможно, это потому, что тебе не достался нужный зять. А ведь он тоже обладал насыщенностью расцветок.

Профессор не ответил. Лиллиан всегда яростно ревновала к Тому Броди. Выходя из дома, Сент-Питер думал о том, что люди, страстно влюбленные при вступлении в брак и сохраняющие любовь, всегда сталкиваются с чем-то, что внезапно или постепенно все меняет. Иногда это дети, иногда убожество бедности, иногда увлечение другим человеком. В их случае, как ни странно, эту роль сыграл его ученик Том Броди.

Сент-Питер познакомился со своей будущей женой в Париже, когда ему было всего двадцать четыре и он писал диссертацию. Лиллиан тоже там училась. Французы принимали ее за англичанку из-за золотых волос и светлой кожи. При поистине лучезарном обаянии у нее был очень интересный ум – хотя это слово тут не совсем подходит, не те коннотации. Что у нее было, так это богато одаренная натура с сильным откликом на жизнь и искусство и яростные симпатии и антипатии, часто совершенно несоразмерные тривиальному объекту или человеку, который их вызвал. До женитьбы и много лет в браке предубеждения Лиллиан, ее прозрения о людях и искусстве (всегда инстинктивные и необъяснимые, но почти всегда верные) были самым интересным в жизни Сент-Питера. Когда он принял едва ли не первую предложенную должность, чтобы поскорее жениться, и приехал занять кафедру европейской истории в Гамильтоне, в плане умственной и духовной жизни он оказался наедине с женой. Большинство коллег были намного старше, но не ровня ему ни в учености, ни в широте жизненного опыта. Среди всех преподавателей единственным, кроме самого Сент-Питера, кто вел важную исследовательскую работу, был доктор Крейн, профессор физики. Сент-Питер много с ним общался, хотя вне своей научной специальности тот был неинтересен – ограниченный человек и болезненно непривлекательный. Много лет назад Крейн захворал; недуг со временем оказался неизлечимым, и из-за него Крейн теперь периодически ложился на операцию. У Сент-Питера не было в Гамильтоне друга, к которому Лиллиан могла бы ревновать, пока не появился Том Броди, словно специально созданный и выпестованный, чтобы помогать профессору в работе над историей испанских первопроходцев.

Почти дойдя до старого дома и кабинета, профессор припомнил, что нужно срочно договориться с хозяином, иначе дом прямо из-под него сдадут новым жильцам. Он повернул, направился в другую часть города, у вагонных мастерских, где жили только рабочие, и нашел маленькое, словно игрушечное, жилище своего домовладельца, стоящее на склоне холма, с цоколем, облицованным красным кирпичом и увитым хмелем. Старый Аппельхофф сидел на скамейке перед дверью, мастеря веник. Выращивание веничного сорго было для него одной из статей экономии. Рядом сидела такса Минна.

Сент-Питер объяснил, что хочет остаться в пустом доме и будет вносить полную арендную плату каждый месяц. Такое несообразное предложение рассердило Аппельхоффа:

– Я пы хотель стелать фам одолшений, профессор, но дом уше несколько шеловек смотрель, и я не хотель терять, может быть, целый кот платы за пару месяц.

– О, не волнуйтесь, Фред. Я заплачу за год, чтобы проще было. Хочу закончить новую книгу, прежде чем переезжать.

Фред все еще явно тревожился:

– Лютше я спрошайт страхофой агент, йа? Там написано для цели домашний прошифание.

– Он не будет возражать. Давайте посмотрим ваш сад. Как у вас уродились яблоки и сахарные груши!

– Я не любиль такой деревья, што ничего не приносиль, – с хитрецой сказал старик, намекая на бесплодные глянцевые кусты профессора и пропадающую впустую хорошую землю за беленой стеной.

– А как же ваши липы?

– О, их цфеты ошень карашо от голофной боль!

– Не похоже, чтобы вы от нее страдали, Фред.

– Не я, моя фрау фсегда страдаль.

– Скучно без нее, Аппельхофф?

– Я скучаль по ней, профессор, но мне не есть одиноко. – Старик потер щетинистый подбородок. – Моя Минна почти как шеловек, и потом у меня столько фсяких фещь, про што думать.

– Вот как? Надеюсь, это приятные вещи?

– Ну, фсякое. Когда я пыл молодой, на родине, мне етва уталось шениться, и не пыло время думать. Когда я приехаль сюда, нушно пыло так ушасно рапотать на ферма, штопы урожай делать и фыплачифать кредиторам, што я пыл как лошадь. Теперь мне легко шифетса и есть фремя потумать.

Сент-Питер рассмеялся:

– Все мы к этому приходим, Аппельхофф. Я и дом ваш арендую отчасти для того, чтобы было где подумать. Хорошего вам дня.

Обратно в старый дом Сент-Питер пошел через городской парк и там заметил своего коллегу, соперника и врага, профессора Хораса Лэнгтри. Тот совершал воскресную утреннюю прогулку, весьма элегантно одетый: английский костюм, привезенный из регулярной летней поездки в Лондон, котелок необычной формы и тросточка с роговой рукояткой. Все эти двадцать лет Сент-Питер и Лэнгтри обменивались в лучшем случае натянутым «доброе утро». Когда Лэнгтри впервые появился в университете, он выглядел почти мальчиком, с вьющимися каштановыми волосами и таким свежим цветом лица, что студенты прозвали его «Лили Лэнгтри»[10]. Круглые розовые щеки, круглые глаза и круглый подбородок придавали ему сходство с огромным младенцем. Прошедшие годы мало что поменяли, разве что кудри теперь совсем поседели, румяные щеки стали еще румянее, а уголки рта опустились, будто младенец внезапно состарился и был сильно этим недоволен.

Увидев Сент-Питера, младший коллега резко свернул в боковую аллею, но профессор его догнал:

– Доброе утро, Лэнгтри. Эти вязы наконец вырастают в настоящие деревья. С тех пор как мы сюда приехали, они сильно изменились.

Доктор Лэнгтри повернул вбок розовый подбородок над высоким двойным воротничком:

– Доброе утро, доктор Сент-Питер. Право, деревья не входят в круг моих интересов. Кажется, они неплохо растут.

Сент-Питер поравнялся с ним:

– Многое изменилось, Лэнгтри, и не все к лучшему. Разве вы не замечаете большой разницы в студенчестве в целом, в новом поколении, что приходит теперь каждый год, – насколько они другие по сравнению со студентами наших ранних лет?

Гладкий подбородок снова повернулся, и второй профессор европейской истории моргнул:

– В каком именно отношении?

– О, во всеобъемлющем отношении качества! У нас сонмы студентов, но они заурядны.

– Возможно. Я не замечал. – В словах Лэнгтри по-прежнему сквозил лед. Зазвонил церковный колокол. Лэнгтри воспрянул с надеждой. – Извините, доктор Сент-Питер, я направляюсь на службу.

Профессор сдался, пожав плечами:

– Хорошо, хорошо, Лэнгтри, как хотите. Quelle folie![11]

Лэнгтри замер в начатом было развороте на носке и произнес с безупречной вежливостью:

– Прошу прощения?

Сент-Питер махнул рукой, показывая, что у него нет вопросов, и больше не задерживал усердного прихожанина. Он вяло побрел дальше под жарким сентябрьским солнцем, размышляя о том, почему Лэнгтри не видит абсурдности их долгой вражды. В вопросах университетской политики они всегда стояли на прямо противоположных позициях, пока это не стало почти частью их должностных обязанностей – обойти и ущемить друг друга.

Когда молодой Лэнгтри впервые появился в университете, его специальностью считалась американская история. Его дядя был председателем попечительского совета и влиятельным политическим деятелем; университет действительно полагался на него в проведении финансовых ассигнований через законодательное собрание штата. Лэнгтри придерживался консервативных взглядов, и его тон и манеры считались очень британскими. Преподавал он скучно, и студенты его не любили. Университет использовал всевозможные стимулы, чтобы сделать курсы Лэнгтри популярными. Щедро начислялись зачетные единицы за дополнительное чтение. Студент мог прочесть почти любую книгу американского автора, любого периода, и это шло в зачет по американской истории. Говорили, что чтение «Алой буквы» засчитывается в оценку по колониальному периоду, а «Тома Сойера» – по Миссурийскому компромиссу[12]. Сент-Питер открыто критиковал такое потворство в беседах и с преподавателями, и с попечителями. Естественно, «мадам Лэнгтри» ему отомстил. Во время второго творческого отпуска профессора, пока он работал в Испании, Хорас с дядей чуть не отняли у него кафедру. Они действовали такой тихой сапой, что лишь в последний момент бывшие студенты Сент-Питера по всему штату пронюхали, что происходит, на несколько дней бросили свой бизнес или службу, десятками приехали в столицу штата и спасли должность профессора. Фракция врагов оказалась настолько сильна, что, когда пришло время третьего годичного отпуска, профессор не осмелился его просить, а вместо этого взял продление летних каникул. То, что он вел другую работу помимо лекций и публиковал книги, которые не были учебниками в строгом смысле этого слова, дядя Лэнгтри использовал против него.

Лэнгтри считал, что непопулярность его курса объясняется предметом, и для него создали новую кафедру. Не могло быть двух заведующих европейской историей, поэтому совет попечителей создал для Лэнгтри кафедру новой истории, или, как называл ее Сент-Питер, новую кафедру истории. В последние годы дела Лэнгтри пошли в гору по причинам, не слишком связанным с лекциями. В университет хлынула волна парней из села и маленьких городков, и Лэнгтри странным образом стал для них наставником в манерах – что называется, «облагораживающим влиянием». Футболисту с фермы, небедному, но при этом не умеющему одеваться и держать себя в обществе, Лэнгтри казался кратчайшим способом наверстать нехватку. Он несколько раз возил группы студентов в Лондон на лето, и они возвращались преображенными. Лэнгтри также создал в университете отделение очень популярного студенческого братства, а также парного к нему сестричества для студенток, и члены этих обществ тоже горячо блюли интересы Лэнгтри. Его положение среди профессорско-преподавательского состава теперь не уступало положению самого Сент-Питера, и тот недоумевал, из-за чего Лэнгтри до сих пор обижен.

Какой смысл поддерживать вражду? Они оба явились сюда молодыми, борясь за место под солнцем; теперь они уже не очень молоды; вероятно, ни один из них никогда не получит лучшей должности. Неужели Лэнгтри не видит, что это ничья, что они оба побиты?

### IV

В понедельник Сент-Питер, усталый после целого дня в университете, взобрался по лестнице в кабинет и лег на рундук-кушетку. Первые недели учебного года всегда выматывали профессора; помимо лекций и всех новых студентов, его утомляло и многое другое – длинные заседания сотрудников, на которых почти все почти всегда лицемерили, и вечная борьба за поддержание академических стандартов, за то, чтобы помешать молодым преподавателям, зорко следящим за собственными интересами, отдать все учреждение на откуп спортивным клубам или сельскохозяйственным и коммерческим школам, которые поощряло и лелеяло законодательное собрание штата.

Еще профессора донимала сентябрьская жара. Ему хотелось каждый день бывать у озера – в конце сентября оно прекрасно как никогда. Он лежал с закрытыми глазами, представляя себе простор ярко-синей осенней воды и отдыхая душой. Тут послышался стук в дверь, и вошла дочь Розамунда, очень красивая в шелковом костюме яркого сиреневого оттенка, превосходно подходящего к ее цвету лица и подчеркивающего, что в ее румянце есть теплый лавандовый тон. Под низким потолком Розамунда казалась очень высокой, словно слегка нарушала композицию (что, на взгляд отца, часто и происходило). Обычно, впрочем, люди замечали только прелестный цвет лица, изгибающийся податливый рот и загадочные глаза. Том Броди лишь их и видел, несмотря на всю свою прозорливость.

– Папа, я не помешала чему-нибудь важному?

– Нет, ни в коем случае, дорогая. Садись.

На письменном столе она заметила страницы, исписанные не почерком отца, а другим, хорошо знакомым.

– Выбор стульев небольшой, а? – Она улыбнулась. – Папа, мне не нравится, что ты работаешь в таком месте. Оно тебя недостойно.

– Видишь ли, Рози, это гораздо легче, чем обживать новую комнату. Рабочий кабинет должен быть как старый башмак: сколь угодно потрепанный и разбитый лучше нового.

– Вообще-то я как раз об этом и пришла поговорить. – Розамунда обвела кончиком сиреневого зонтика край дыры в циновке. – Можно, я построю тебе маленький кабинет на заднем дворе нового дома? У меня такие прекрасные замыслы, и тебе совершенно не о чем будет беспокоиться.

– Спасибо, Розамунда. Ужасно мило с твоей стороны подумать обо мне. Но пусть это останется просто замыслом – так лучше. Со многими вещами так. А я пока побуду на старом месте. Оно убогое, но мне подходит. Привычка – очень большая часть работы.

– Со старыми вещами Августы и этими пыльными старыми манекенами? Почему она хотя бы их не убрала, чтобы тебе не мешали?

– О, они имеют право тут находиться в силу долгого пребывания. Это и их комната тоже. Не хочу наткнуться на них где-нибудь на свалке по дороге к озеру. Они напоминают мне о временах, когда вы были маленькими девочками. Ваши первые нарядные платьица висели на них по ночам, когда я работал.

Розамунда улыбнулась, неубежденная:

– Папа, не шути со мной. Я пришла поговорить о серьезных вещах, и это очень трудно. Знаешь, я немного тебя боюсь. – Она опустила затененные, колдовские глаза.

– Боишься меня? Не может быть!

– О да, боюсь, когда ты язвишь. Не язви сегодня, пожалуйста. Мы с Луи часто обсуждаем кое-что. Для нас этот вопрос очень важен. Луи постоянно хочет выложить тебе все разом, но я его сдерживаю. Ты не всегда одобряешь нас с Луи. Конечно, только благодаря его усилиям, его техническим знаниям открытие Тома получило коммерческий успех, но мы не считаем, что весь доход принадлежит нам. Мы думаем назначить тебе что-то вроде стипендии, с твоего позволения, чтобы ты мог оставить университет и только заниматься научной работой и писать книги. Этого хотел бы Том.

Сент-Питер вскочил легко и гибко – такими пружинистыми становились его движения, когда он сильно нервничал, – подошел к окну, широко открытому и закрепленному на крючке, и прикрыл его.

– Дорогая дочь, – решительно сказал он наконец, повернувшись к Розамунде, – я ни в коем случае не могу взять деньги Броди.

– Но почему же нет? Ты лучший друг, какой у него был на всем свете, ты дал ему больше, чем кто-либо другой, и ему не нравилось, что преподавание связывает тебя по рукам и ногам. Он восхищался твоим умом и был бы счастлив помочь тебе делать именно то, что ты делаешь лучше всех. Будь он жив, именно на это первым делом обратил бы свои богатства.

– Но он не жив, и в завещании нет ни слова обо мне, так что не на чем строить твою красивую теорию. Ужасно мило с вашей стороны, твоей и Луи, и я очень тронут, правда.

– Но, папа, Том был такой непрактичный. Он думал, что доходов от его изобретения хватит в лучшем случае мне на булавки… если вообще об этом думал. Я не знаю – он никогда не обсуждал эту тему со мной.

Сент-Питер загадочно улыбнулся:

– Уж не знаю насчет непрактичности. Когда он работал над своим газом, то как-то заметил мне, что это может принести целое состояние. Конечно, он не дождался, пока это подтвердилось, но по совсем другой причине, в силу своего характера. Да, я думаю, он знал, что его идея принесет деньги, и хотел, чтобы они достались тебе, с ним или без него.

Лицо молодой женщины омрачилось:

– Даже если бы я вышла замуж?

– Он хотел, чтобы у тебя было все нужное для счастья.

Она испустила роскошный вздох:

– Луи сделал меня счастливой. Единственное, что меня беспокоит, – чувство, что часть этих денег должна быть твоей, что Том хотел бы этого. Он был так полон благодарности, знал, что столь многим тебе обязан.

Отец снова встал тем же сдержанным, нервным движением:

– Розамунда, пойми раз и навсегда: он был обязан мне не больше, чем я ему. Меня очень ранит, когда кто-то из моей семьи говорит, будто мы сделали нечто прекрасное для этого молодого человека, вывели его в люди, создали его. За всю жизнь в преподавании я встретил только один выдающийся ум; не будь его, я считал бы свои лучшие годы во многом потраченными впустую. И между мной и Томом Броди не может быть вопроса о деньгах. Не могу точно объяснить, что чувствую, но это как-то испортило бы мои воспоминания о нем, сделало бы ту часть моей жизни такой же банальной, как все остальное. А для меня это было бы большой потерей. Я отказываюсь от вашего предложения по совершенно эгоистичным мотивам: моя дружба с Броди – единственное, что я не позволю перевести на вульгарный язык.

Дочь явно растерялась и слегка обиделась.

– Иногда мне кажется – ты считаешь, что и мне не следовало брать эти деньги, – тихо сказала она.

– У тебя не было выбора. Для тебя все решено его собственной рукой. Твоя связь с ним существовала в обществе и следует законам общества, а они основаны на собственности. Моя – нет, и в ней не было материальной статьи. Он уполномочил тебя исполнить все его желания, и я понимаю, что у тебя есть обязательства – но не передо мной. Есть, конечно, Родни Блейк, если он когда-нибудь объявится. Вы его все еще ищете?

– Луи этим занимается. Объявилось несколько кандидатов, он их всех расследовал и обличил в них самозванцев.

– И еще, конечно, другие друзья Тома. Например, Крейны?

Лицо Розамунды ожесточилось:

– Папа, я даже не буду тебе говорить, что думаю про Крейнов. Мы с ними разберемся. Миссис Крейн – вульгарная особа и глядит в рот своему брату, этому ужасному крючкотвору, Гомеру Брайту. Ты знаешь, что он такое.

– О да! Он едва ли не величайший очковтиратель из всех, кто у меня учился.

Розамунда встала, собираясь уйти.

– Знаешь, дочь, я хочу, чтобы ты была очень счастлива, – продолжал Сент-Питер, – и Том этого хотел. Только молодые люди в вашем с Луи возрасте могут получать удовольствие от денег. Их хватит и на едва ощутимые, почти воображаемые обязательства. Вы не пожалеете, если проявите щедрость к таким людям, как Крейны.

– Спасибо, папа. Я не забуду. – Розамунда удалилась вниз по узкой лестнице, оставив за собой легкий свежий аромат лаванды и фиалкового корня, а отец снова лег на сундук-кушетку. «Намека о Крейнах будет достаточно», – думал он.

Он совершенно не понимал старшую дочь. Конечно, он и Кэтлин не понимал и никогда не утверждал обратного; но обычно знал, как она отнесется к тому или иному, и ему всегда казалось, что Кэтлин нуждается в его защите больше, чем Розамунда. Когда младшая дочь училась в университете, профессор порой видел, как она в одиночку пересекает кампус: голова и плечи склонены против ветра, муфта прикрывает лицо, узкая юбка тесно облегает фигуру. В быстрой походке и задорной головке было что-то слишком отважное, слишком отвергающее чужую помощь; ему это не нравилось, вызывало внезапную боль. Отец всегда окликал ее, догонял, заставлял взять его под руку и стать послушной.

На занятиях Кэтлин схватывала все гораздо быстрее, чем Рози, и очень ловко рисовала акварельные портретные этюды. Она сделала несколько действительно хороших портретов отца – по крайней мере один был как живой. А вот с матерью Кэтлин не везло. Она пробовала снова и снова, но лицо всегда выходило жестким, верхняя губа – длиннее, чем в жизни, нос тоже длинный и строгий, а из прекрасного цвета лица Лиллиан делалось что-то холодное, гипсовое. «Нет, я не вижу маму такой, – говаривала Кэтлин, вздергивая подбородок. – Конечно, нет! Просто так получается». Она и сестру часто рисовала, но все портреты выходили очень слащавые и странно фальшивые, хотя Луи Марселлус уверял, что они ему нравятся. Преподаватель живописи в университете убеждал Кэтлин поехать в Чикаго и учиться в натурных классах Художественного института, но она решительно сказала: «Нет, у меня по-настоящему выходит только папа, а его рисованием на жизнь не заработаешь».

«Единственное необычное в Китти, – говорил отец друзьям, – то, что она не считает себя ни капельки необычной. В наши дни все мои студентки, у которых есть хоть искра способности к чему угодно, кажется, мнят себя выдающимися личностями».

Строптивость угадывалась в очертаниях фигуры Кэтлин, в том, как она иногда вздергивала подбородок, но она никогда не оставалась глуха к доводам разума, к увещеваниям отца, кроме единственного раза: когда вскоре после помолвки Розамунды с Томом объявила, что выходит замуж за Скотта Макгрегора. Скотт был молод, только начинал карьеру журналиста, и его жалованья не хватило бы на двоих. Родители девушки думали, что это охладит пылкую молодую пару. Но вскоре после помолвки Скотт начал кропать ежедневную стихопрозу для газетного синдиката. Успех пришел сразу, и Скотт начал зарабатывать достаточно, чтобы жениться. Профессор ожидал для Китти лучшей партии. Он не был снобом, Скотт ему нравился, профессор доверял будущему зятю, но знал, что у Скотта заурядный ум, а у Китти бывают проблески чего-то совсем другого. Отец считал, что с более интересным человеком она была бы счастливее. Однако отговорить ее было невозможно, и любопытно, что вскоре мать начала ее поддерживать. У Сент-Питера возникло смутное подозрение, что жена делает это больше ради Розамунды, чем ради Кэтлин; Лиллиан всегда все устраивала в интересах Розамунды. Хотя в то время он не мог понять, как замужество Кэтлин могло пойти на пользу Рози.

– Рози – копия тебя, – однажды заявил он жене, – но ты в ее возрасте никогда не баловала себя так, как сейчас балуешь ее.

### V

Стоял насыщенный сентябрьский полдень – теплый, ветреный, золотой, с запахом спелого винограда и сохнущей лозы, с волнами синего озера на горизонте. Скотт Макгрегор, входя на университетский кампус с западного угла, заметил чуть впереди миссис Сент-Питер, идущую в том же направлении. Побежал и нагнал ее.

– Привет, Лиллиан! К профессору? Я тоже. Хочу позвать его поплавать – я сбежал с работы. Зайдем послушаем конец лекции или посидим здесь на скамейке на солнышке?

– Можно тихонько подойти к двери и послушать. Если неинтересно, вернемся поболтать.

– Отлично! Я и пришел пораньше, чтобы подслушать немного. Сейчас у него старшекурсники, да?

Они вошли и двинулись по коридору к семнадцатой аудитории; дверь была приоткрыта, и, когда они подошли, говорил один из студентов. Наконец он умолк, и послышался голос профессора:

– Нет, Миллер, я сам не слишком высоко ставлю науку как этап человеческого развития. Она дала нам множество хитроумных игрушек; они, конечно, отвлекают внимание от настоящих проблем, а поскольку проблемы неразрешимы, полагаю, мы должны быть благодарны за возможность отвлечься. Но дело в том, что человеческий разум, индивидуальный разум, всегда становился интереснее, размышляя над старыми загадками, даже если не находил ответа. Наука не дала нам новых предметов для изумления, кроме поверхностного восхищения ловкостью рук. Не дала более богатых удовольствий, как эпоха Возрождения, и никаких новых грехов – ни единого! Напротив, она забирает наши старые. Теперь лаборатория, а не Агнец Божий берет на себя грехи мира. Согласитесь, в физиологическом грехе мало радости. Нам было лучше, когда даже прозаическое принятие пищи могло обладать великолепием греха. Оттого, что поступки людей утрачивают важность, сами люди не делаются богаче – наоборот, это их обедняет. Жизнь была богата, когда каждый мужчина и каждая женщина, теснящиеся на пасхальной службе в соборе, играли главную роль в великолепной драме, где на одной стороне Бог и сверкающие ангелы, а на другой мельтешат мрачные духи зла. Король и нищий имели равные шансы на чудеса, великие искушения и откровения. А ведь именно это делает людей счастливыми – вера в тайну и в важность их маленьких индивидуальных жизней. Нас делает счастливыми возможность окружать наши природные нужды и телесные инстинкты максимальной торжественностью и церемониалом. Искусство и религия (в конечном итоге это одно и то же, разумеется) дали человеку единственное счастье, какое у него когда-либо было.

Моисей понял важность этого при египетском дворе и, когда захотел превратить толпу рабов в независимый народ в кратчайший возможный срок, придумал сложные церемонии, чтобы дать им чувство достоинства и цели. Каждое действие имело какой-то образный смысл. Стрижка ногтей была исполнением заповеди. Христианские богословы прошлись по книгам Закона, как великие художники, и добились потрясающих эффектов, просто удалив все лишнее. Они перестроили сцену, добавив пространства и тайны, сосредоточив весь свет на нескольких грехах большой драматической ценности – всего семь, как вы помните, и из них только три увлекают вечно. С богословами пришли строители соборов: скульпторы, витражники и живописцы. Они могли бы, не кощунствуя, немного изменить молитву и сказать: «Да будет воля Твоя, яко на небеси, и в искусстве». Разве может она свершиться где-то еще, кроме как на небесах? Но, кажется, наше время вышло. Может быть, на следующей неделе вы, Миллер, расскажете мне, что, по-вашему, дала нам наука, кроме повышенного удобства жизни.

Когда молодые люди потянулись из аудитории, миссис Сент-Питер и Макгрегор вошли.

– Годфри, я хотела пригласить тебя со мной к электрику, но не буду настаивать. Скотт хочет позвать тебя на озеро, и день такой чудесный, тебе правда стоит поехать.

– Машина снаружи. Мы только завезем Лиллиан домой, а вы, доктор, возьмете купальный костюм. Кстати, мы слышали часть вашей лекции. Для меня до сих пор загадка, как вы уживаетесь с методистами.

– Ты знаешь, Скотт, я хотела бы, чтобы он один раз обжегся, – сказала Лиллиан, когда они выходили из здания. – Чтобы он перестал разговаривать с этими толстощекими мальчишками, будто они разумные существа. Ты унижаешь себя, Годфри. Мне даже немного стыдно.

– Сегодня я действительно чуточку увлекся. Жаль, что вы оказались рядом. Есть там один парень, Тод Миллер, неглупый, и он провоцирует меня на споры.

– И все же, – пробормотала жена, – едва ли достойно думать вслух в такой компании. Это довольно безвкусно.

– Спасибо за подсказку, Лиллиан. Больше не буду.

Скотту понадобилось всего двадцать минут, чтобы добраться до озера. Он остановил машину у клочка пляжа, который Сент-Питер купил себе много лет назад; маленький треугольник песка, вдающийся в воду, с купальней и семью лохматыми соснами. Скотту нужно было повозиться с машиной, и профессор разделся и вошел в воду раньше него.

Когда Макгрегор наконец был готов купаться, тесть оказался уже довольно далеко. Он плыл стилем овер-арм[13], держа голову и плечи над водой. На голове у него была резиновая шапочка вроде шлема – он все время привозил такие из Франции в больших количествах. Эта была ярко-красная и казалась продолжением тела – руки и спина профессора за лето на озере загорели до цвета терракоты. Голова и мощные загребающие руки создавали яркий красный узор на лиловато-синей воде. Шапочка выглядела живописно – голова в ней казалась закованной, маленькой и напряженно живой, как головы воинов в тесных архаичных шлемах на фризе Парфенона.

К пяти часам Сент-Питер и Макгрегор оделись, легли на песок, закутавшись в пыльники, и закурили. Вдруг Скотт захихикал.

– О, профессор, помните вашего английского друга, сэра Эдгара Спиллинга? На следующий день после встречи у вас дома он пришел ко мне в «Геральд» узнать кое-какие факты, о которых вы из скромности умолчали. У меня над столом висят разные карточки с девизами, и он, уходя, обратил внимание на одну, «НЕ СТУЧАТЬ», и спросил: «Позвольте узнать, почему у вас нет этого объявления на внешней стороне двери? Я не заметил другого способа войти». До таких людей никогда не доходит, да? Он и правда поехал смотреть поместье Марселлусов – кажется, вся эта история его заинтересовала. Доктор, неужели вы позволите им назвать усадьбу в честь Тома?

– Мой дорогой, как я могу им помешать?

– Но вам же это наверняка не нравится, да?

Профессор начал закуривать другую сигарету и долго возился. Наконец прикурив, он приподнялся на локте и посмотрел на Макгрегора:

– Скотт, ты должен понимать, что я не могу давать советы Луи. Он совершенно последователен. Он намного щедрее меня и намного больше делает для людей, и мои предпочтения были бы для него непостижимы. Я также не могу говорить с тобой о его делах, это было бы некрасиво.

– Понимаю. Извините, что он меня так бесит. Каждый раз говорю себе, что в следующий раз не поведусь, но выходит как всегда.

Скотт достал трубку и некоторое время лежал молча, любуясь золотыми отблесками на воде и на крыльях пролетающих чаек. Он глядел задумчиво, почти печально. Он был хорош собой: выгоревшие на солнце светлые волосы, отличные зубы, привлекательные глаза, как правило, мрачноватые, если только он не смеялся в голос, маленький, красиво очерченный рот, прячущий беспокойство в уголках. В лице было что-то угрюмое и недовольное. Профессор очень сочувствовал зятю: тот был слишком хорош для своей работы. Скотт обрадовался, когда его злободневные стишки и «воодушевляющие» передовицы впервые обрели успех, потому что это позволило ему жениться. Теперь он мог продавать столько бодрящих статей, сколько успевал написать, на любую тему, и ненавидел это занятие. Он рано наметил себе целью сотворить нечто прекрасное и чувствовал, что зря растрачивает жизнь и таланты. Новое художественное объединение поэтов приводило его в ярость. Когда друзья серьезно обсуждали новый роман, для Скотта это было пыткой. Сент-Питер знал, что бедняга по временам отчаянно страдает. Уязвленное тщеславие грызло его внутренности, как лисенок – спартанского мальчика, и лишь глубокие морщины на молодом лбу и подергивание уголков рта выдавало внутренние мучения.

Недавно студенты устраивали историческую постановку в память о подвигах раннего французского исследователя Великих озер. Они попросили Сент-Питера сделать для них живую картину, и он срежиссировал сцену, которая его очень позабавила, хотя не имела никакого отношения к теме. Он поставил двух своих зятьев в шатре, увешанном коврами, чтобы изобразить встречу между Ричардом Плантагенетом и Саладином перед стенами Иерусалима. Марселлус в зеленом халате и тюрбане сидел за столом с картой, раскинув руки – разумно, терпеливо убеждая в споре. Плантагенет стоял, в руке шлем с плюмажем, квадратная голова с желтыми волосами надменно вздернута, бездумный лоб грозно нахмурен, губы искривлены, свежее лицо полно высокомерия. Эта живая картина не привлекла особого внимания, и миссис Сент-Питер сухо заметила мужу, что, к сожалению, никто не понял его маленькой шутки. Но профессор остался доволен картиной и счел ее вполне справедливой по отношению к обоим молодым людям.

### VI

Как-то ясным октябрьским днем профессор пришел домой раньше обычного. Свернул с дорожки на газон, намереваясь войти из сада через открытое французское окно, но на миг задержался снаружи полюбоваться картиной внутри. Гостиная была полна осенних цветов – георгинов, диких астр и золотарника. Красно-золотой солнечный свет лежал яркими лужицами на толстом синем ковре и рисовал туманные ореолы вокруг обитых синим кресел. Глядя снаружи, профессор оценил насыщенный, глубокий эффект осени, нечто, рисующее образ октября гораздо острее и сладостнее, чем красные клены и обрамленные астрами дорожки, по которым он шел домой. Его поразила мысль: времена года иногда выигрывают оттого, что их приносят в дом, как выигрывают оттого, что их приносят в живопись и в поэзию. Рука, взыскательная и смелая, которая отбирает и размещает, – вот что создает разницу. А Природа неразборчива.

# Примечания

1

Сумасбродного (фр.).

2

Отсылка к рассказу Анатоля Франса «Ивовый манекен», в сюжете которого много совпадений с «Домом профессора».

3

У. Шекспир, «Макбет», акт I, сцена 2. В переводе Б. Пастернака: «Противники – как два пловца, которым // Борьба мешает двигаться в воде».

4

Оно всегда более простое (фр.).

5

Джон Фиске (Эдмунд Фиске Грин, 1842–1901) – американский философ и историк.

6

Канаки – насмешливое прозвище канадцев.

7

Подведением итогов (фр.).

8

Филлида – персонаж древнегреческой мифологии, фракийская царевна, которая покончила с собой в разлуке с любимым и была превращена в миндальное дерево. В эпоху Ренессанса, западноевропейского барокко и вплоть до начала XIX века Филлида – популярный образ страдающей возлюбленной в литературе и музыке (особенно в текстах пасторальной тематики).

9

«Окассен и Николетта» (также Николет) – французский «рыцарский роман» (поэма) первой половины XIII века о беззаветной любви двух юных сердец, преодолевающей все преграды и препятствия.

10

Лили Лэнгтри (1853–1929) – британская актриса и светская львица. Помимо артистической карьеры, прославилась личными связями с аристократами, в том числе с принцем Уэльским, графом Шрусбери и принцем Людвигом фон Баттенбергом.

11

Какое безумие! (фр.)

12

Миссурийский компромисс – достигнутое в 1820 году соглашение между членами Конгресса США, в соответствии с которым штат Миссури был принят в состав Союза (тогдашних Соединенных Штатов) как рабовладельческий, а штат Мэн – как свободный от рабовладения.

13

Овер-арм – вид спортивного плавания на боку. При его использовании спортсмен делает глубокий гребок одной рукой, после чего выносит ее над водой, как в кроле.