Алсу Гафурова
Прозрачная память осени

Прозрачная память осени.

Предисловие

Что остается от нас, когда стирается память? Не та память, что хранит формулы и даты, а та, что теплится в кончиках пальцев, прикасающихся к знакомой руке. Та, что звучит в смехе ребенка, которого ты, кажется, знаешь, но не можешь назвать своим. Та, что прячется в аромате утреннего кофе, сваренного именно так, как ты любила когда-то… давным-давно… в другой жизни.

Жизнь Анны была выстроена, как идеальное математическое уравнение. Любящий муж, прекрасные дети, уютный дом, любимая работа. Всё было разложено по полочкам, пронумеровано, доказано и подчинено логике. Она знала ответ на любой вопрос.

До того дня, когда всё перечеркнул один неверный, чужой шаг. Осколки стекла стали осколками её мира.

И её уравнение перестало сходиться.

Теперь её мир — это туман. Сквозь него проступают чужие лица, полные любви и боли, которую она видит, но не чувствует. Сквозь него смотрят на нее глаза девочки, которая называет ее мамой, и от этого щемит где-то очень глубоко, в забытом, запечатанном уголке души. Она стала пленницей в собственной жизни, заложницей прошлого, которое есть у всех, кроме неё.

Эта история — не только о потере. Она о том, как тонка грань между прошлым и настоящим. О том, что порой тот, кто сам теряет нить жизни, может стать тем самым проводником, который выведет другого из лабиринта. О том, что ангелы приходят к нам в самых разных обликах. Иногда — в образе молодого человека, который учит тебя радоваться последнему листопаду, потому что он может оказаться для него последним.

Это история о том, что память сердца сильнее памяти разума. И что даже самая густая пелена забвения может быть разорвана светом одной-единственной, самой чистой и самоотверженной души.

Позвольте себе погрузиться в этот мир. Вдохните запах хвои подмосковной осени, услышьте шелест золотых листьев под ногами, почувствуйте тихий покой беседки, где решаются судьбы. Возможно, и вы найдете в ней что-то свое.

И да, пусть Ангелы помогут нам всем… помнить о самом главном.

Глава 1: Идеальный пазл

Осеннее солнце, еще по-летнему наглое, играло бликами на хромированном чайнике. В уютной кухне пахло свежесваренным кофе, корицей и чем-то безошибочно-домашним — теплом только что испеченных оладушек. Анна Михайловна стояла у плиты в строгом, но элегантном костюме, ее каштановые волны были убраны в аккуратную пучок, а взгляд был сосредоточен на сложном уравнении, которое она мысленно выводила кончиком лопатки на сковороде.

Ее мир в это утро, как и всегда, был совершенен и предсказуем. Он подчинялся строгой, выверенной логике.

— Мам, Бруно опять считает, что оладушки — это его законный собачий налог! — раздался с порога звонкий голосок.

На пороге кухни стояла Арина, ее солнышко, ее двенадцатилетняя копия, только в золотисто-белокуром исполнении. Большие карие глаза девочки смотрели с наигранной строгостью на огромного ротвейлера, который, виляя обрубком хвоста, аккуратно тыкал мордой в ее протянутую ладошку, на которой действительно красовался маленький, чуть подгорелый оладушек.

— А Васька, как всегда, считает, что его это не касается, — улыбнулась Анна, кивая на массивного рыжего кота, который, свернувшись калачиком в большой плетеной корзине, благосклонно наблюдал за утренней суетой. Бруно, несмотря на свои внушительные габариты, послушно сел, не сводя влюбленных глаз с Арины, и терпеливо ждал разрешения.

Раздались тяжелые, уверенные шаги по лестнице. В кухню вошел Роман, ее Рома. Крупный, с седеющими висками и добрыми, немного усталыми глазами, он источал спокойствие и надежность, как старый дуб на их участке. Он уже был одет по-деловому, но без пиджака, и маленький, совсем не портивший его животик, трогательно выпирал под натянутой рубашкой.

— Ну что, мои красавицы, готовы покорять мир? — он обнял Анну за талию, губами коснулся ее виска, и она на секунду расслабилась, позволив себе ощутить тепло его большого тела. — Аринка, дай уже страдальцу эту несчастную лепешку, а то он у нас с голоду помрет. Смотри, какие глаза несчастные.

— Он не несчастный, он манипулятор! — фыркнула дочь, но все же протянула оладушек псу, который сработал молниеносно и почти деликатно.

— Славик! Спускайся, проспишь всю свою счастливую жизнь! — крикнул Роман в сторону лестницы, наливая себе кофе.

Ответом послышались неспешные шаги. Спустился Славик. Высокий, под два метра, гибкий и худощавый, как кипарис. Темные волосы были слегка влажными после душа. Он был вылитый отец в молодости, только без его мощи, с более тонкими, интеллигентными чертами лица.

— Не просплю, — его голос был низким и спокойным. Он потрепал сестру по волосам, та недовольно сморщила нос. — Ты же знаешь, будильник у меня в голове вшит. Привет, мам.

Он подошел и поцеловал Анну в щеку. Она кивнула, оценивающим взглядом окидывая его костюм.

— Галстук криво. И ты сегодня на баскетбол после работы?

— Планирую. Размяться надо.

— Только не перерабатывайся у отца, — бросила она, перекладывая оладушки на тарелку. — Он тебя совсем загонит своими проектами.

— Да он у меня главный IT-гений, золотая жила! — рассмеялся Роман. — Лучше меня во всех этих алгоритмах разбирается. Поехали, команда?

Минута суеты — сборы рюкзака Арины, портфеля Анны, ключей от машины Романа. Все было отлажено, как швейцарские часы. Анна взглянула на их отражение в зеркале в прихожей: красивая, ухоженная женщина, успешный мужчина, взрослый сын, цветущая дочь. Идеальная картинка. Идеальное уравнение. Сумма слагаемых давала правильный, предсказуемый результат — счастье.

На пороге их ждал Бруно, а рядом, с невозмутимым видом абсолютного властителя, восседал кот Васька. Ротвейлер преданно смотрел на кота, как бы спрашивая разрешения на прощание.

— Смотрите за хозяйством, — строго сказал Роман, обращаясь к животным. Васька равнодушно зевнул, демонстрируя идеально белые клыки.

Вышли на улицу. Воздух был свеж и прозрачен, как студент на первой паре. Солнце золотило крышу их двухэтажного дома, играло на лужицах от ночного дождя. На участке аккуратно сияла новенькая баскетбольная площадка, рядом поблескивал голубой водой мини-бассейн, уже накрытый на зиму тентом.

Арина побежала к отцовской машине. Славик, достав ключи от своей скромной иномарки, кивнул родителям: «Я вперед».

Роман открыл перед Анной пассажирскую дверь своей большой, надежной машины.

— Готов к новым трудовым подвигам, профессор? — спросил он, подмигнув.

Анна устроилась в кресле, поправила юбку. Взглянула на свой дом, на свою семью, на ярко-желтый клен у калитки, с которого, словно конфетти, сыпались листья.

— Всегда готова, — ответила она, и ее губы тронула легкая, почти незаметная улыбка.

Уравнение было идеальным. Ничто не предвещало, что сегодня в него ворвется страшная, иррациональная переменная, которая перечеркнет всё.

Глава 2: Разбитое стекло

Лекция по высшей математике шла как обычно. Аудитория, залитая осенним солнцем, была полна. Студенты скрипели ручками по конспектам, вздыхали, ловили каждое ее слово или, наоборот, скучающе смотрели в окна. Анна Михайловна стояла у доски, ее четкий, уверенный голос выводил мелом сложные формулы. В этом был своего ритм, своя музыка. Музыка порядка и логики, где всё подчинялось законам, и она была их повелительницей.

Она поймала себя на мысли, что сегодняшний вечер будет особенно приятным. Роман promised испечь его знаменитый яблочный пирог, Арина с упоением рассказывала о новом танце, который разучивает, а Славик обещал показать ей какой-то новый код. Мысленно она уже была там, в своем уютном кухне, наполненной запахами корицы и домашнего уюта.

Звонок с пары прозвенел, как всегда, некстати, обрывая объяснение на самой интересной ноте. Студенты зашумели, захлопали крышками ноутбуков. Анна собрала свои материалы, ответила на пару вопросов и вышла из аудитории.

Путь домой был привычным маршрутом. Она села в свою аккуратную машину, поправила зеркало заднего вида. В нем отразилось ее лицо — собранное, красивое, с легкими следами усталости у глаз. Она включила тихую классическую музыку и тронулась с места.

Погода начала портиться. Солнце спряталось за набежавшими тучами, подул резкий ветер, срывая с деревьев последние листья. Она автоматически прибавила скорость — не хотелось задерживаться. Впереди зажегся зеленый. Перекресток был почти пуст. Она уже была на середине, когда краем глаза заметила стремительное движение справа.

Это была старая, темная иномарка. Она неслась на красный, не сбавляя скорости, ее било из стороны в сторону, как щепку на волнах. У Анны не было ни секунды, чтобы среагировать.

Позже, много позже, она будет пытаться собрать этот момент по кусочкам, как разбитую мозаику. Но он так и останется калейдоскопом обрывочных ощущений.

Ослепительная вспышка фар в боковом стекле. Стекло — оно не разбилось, а рассыпалось на миллионы острых, сверкающих осколков, похожих на алмазную пыль. Глухой, животный удар, от которого перехватило дыхание и мир перевернулся с ног на голову. Головокружительное вращение. Резкий, противный скрежет металла об асфальт.

И звуки. Треск ломающегося пластика. Визг тормозов — не своих, чужих. Глухой удар головой о боковое стекло — на этот раз уже свой, приглушенный. И свой же тихий, прерывистый вдох, больше похожий на стон.

А потом — тишина. Глубокая, оглушительная, давящая. Она лежала на боку, пристегнутая ремнем, который впивался в плечо. В нос ударил резкий запах бензина, пыли и чего-то сладковатого, металлического — запах крови. Ее крови.

Перед глазами плыли пятна. Она пыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Где-то далеко, словно сквозь толщу воды, доносился чей-то крик, потом сирена. Но эти звуки были не из ее мира. Ее мир сузился до темноты салона перевернутой машины, до осколков стекла на коленях, до нарастающей, пульсирующей боли в виске и полной, парализующей неспособности понять, что произошло.

Последнее, что она успела заметить, — это крошечная, залитая кровью трещина на стекле, и сквозь нее уродливо перекошенный, плывущий мир. И желтый лист клена, прилипший к стеклу снаружи. Яркий, нелепый, чужой.

Потом темнота накрыла с головой. Густая, бездонная, безмолвная. Идеальное уравнение ее жизни было перечеркнуто одним хаотичным, пьяным росчерком судьбы.

Глава 3: Туман

Сначала не было ничего. Ни мысли, ни чувства, ни формы. Только плотная, бархатистая чернота, в которой можно было плавать вечно.

Первым вернулось ощущение. Не звук и не свет, а боль. Тупая, разлитая по всему телу, пульсирующая особенно яростно в виске и в ребрах. Она была якорем, который выдернул ее из небытия и швырнул обратно в реальность.

Потом появился звук. Монотонный, назойливый писк. Ритмичный, как метроном. Он раздражал, сверлил мозг, не давая снова ускользнуть в темноту.

Запах. Резкий, антисептический, чуть сладковатый. Больничный запах. Чужой и пугающий.

Она заставила себя открыть глаза. Ресницы слиплись, веки были тяжелыми, как свинцовые ставни. Свет слепил, расплывался в радужные круги. Она медленно моргнула, пытаясь сфокусироваться.

Белый потолок. Белые стены. Шторка с безликим синим узором. Капельница, стоящая рядом, по прозрачной трубке которой к ее руке медленно, капля за каплей, поступала жизнь.

Она была в больнице. Это было первое, что удалось установить ее воспаленному, затуманенному сознанию.

Второе — что с ней что-то не так. Не просто больно. А что-то фундаментально сломалось. Мысли текли медленно, вязко, как патока. Она пыталась вспомнить, как она здесь оказалась, но в голове была лишь пустота, густой, непроглядный туман.

Шорох слева заставил ее повернуть голову. Боль пронзила шею, и она тихо застонала.

У кровати сидел мужчина. Крупный, с седеющими висками и лицом, осунувшимся от усталости. Его глаза были красными, на щеках блестели влажные дорожки. Он смотрел на нее с таким облегчением, с такой щемящей болью и такой безумной любовью, что ей стало не по себе. Он схватил ее свободную руку, прижал к своим губам. Его пальцы дрожали.

— Анечка… родная… ты очнулась… — его голос сорвался на шепот, был хриплым и прерывистым. — Господи, я так испугался…

Она смотрела на него. На его большую, сбитую руку, сжимающую ее пальцы. На его знакомое и в то же время абсолютно чужое лицо. Внутри не возникло ничего. Ни вспышки узнавания, ни тепла, ни облегчения. Только холодная, нарастающая паника.

Она медленно, с усилием высвободила свою руку. Движение далось ей невероятно трудно.

Мужчина замер, его лицо исказилось от недоумения и нового, свежего ужаса.

— Аня? Тебе больно? Позвать врача?

Она открыла рот. Горло было сухим, скрипучим, голос не слушался.

— Кто… вы? — прошептала она. Звук был чужим, сиплым, но слова прозвучали с пугающей ясностью.

Она видела, как эти два слова ударили в него, словно физически. Он отпрянул, будто его ударили током. Краска сбежала с его лица, оставив землистую бледность.

— Что?.. Анечка, это я… Роман… — он произнес свое имя с мольбой, с отчаянием, как заклинание, которое должно было все исправить.

Она снова медленно покачала головой. Боль пронзила череп. В глазах потемнело.

— Роман… — повторила она, пробуя это имя на вкус. Оно не отозвалось ничем. Ни одной зацепки в памяти. Пустота.

Она видела, как он сжимает кулаки, как пытается взять себя в руки, сглотнуть ком в горле. Он был похож на человека, которого только что предали и бросили в ледяную воду.

— Ты… ты не помнишь? — его вопрос повис в воздухе, тяжелый и безнадежный.

В этот момент дверь палаты распахнулась, и в комнату влетело юное существо в ярко-розовой кофте, с разметавшимися белокурыми волосами и сияющими от счастья карими глазами.

— Мамочка! Тебе лучше? Папа сказал, ты проснулась! — девочка, не смотря по сторонам, бросилась к кровати и попыталась обнять ее.

Инстинктивно Анна отшатнулась. Резкое движение отозвалось огненной болью в ребрах. Она вжалась в подушки, ее глаза расширились от чистого, животного страха перед этим незнакомым ребенком, который называл ее мамой.

Девочка замерла на полпути. Ее сияющее лицо исказилось от смятения и обиды. Нижняя губа задрожала.

— Мам?..

— Ариша, подожди, — голос Романа прозвучал твердо, но в нем слышалась сталь боли. Он мягко, но настойчиво оттянул дочь от кровати. — Маме сейчас… нехорошо. Ей нужно отдохнуть.

— Но почему она на меня так смотрит? — прошептала девочка, и в ее глазах блеснули слезы. — Как на чужую…

Анна закрыла глаза. Она не могла больше этого выносить. Боль, страх, чужие лица, полные любви и боли, которые она не могла принять, не могла понять. Она снова захотела в темноту. Туда, где не было этого раздирающего душу недоумения, этого леденящего чувства, что ты заперт в самом центре кошмара, в котором все тебя знают, а ты не знаешь никого.

Она услышала, как Роман что-то тихо говорит девочке, как та всхлипывает. Потом шаги, удаляющиеся к выходу.

Писк монитора снова стал единственным звуком, заполняющим комнату.

Она открыла глаза и уставилась в белый, бездушный потолок. В голове медленно, с чудовищной, неопровержимой ясностью, складывалось осознание.

Она была в ловушке. В ловушке собственного тела. В ловушке чужой жизни.

Глава 4: Чужие лица

Ее выписали домой через неделю. Перелом ребер, сотрясение, многочисленные ушибы — всё это было болезненно, но поправимо. Глубокую трещину в памяти ничто не могло залатать.

Дорога до дома прошла в гнетущем молчании. Роман аккуратно вел машину, украдкой бросая на нее тревожные взгляды. Анна сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие улицы своего города. Они казались ей декорациями из чужого сна. Знакомыми до боли и абсолютно неузнаваемыми.

Он подвез ее к калитке двухэтажного дома из красного кирпича.

—Вот мы и дома, — произнес он с наигранной бодростью, выключая двигатель.

Она молча вышла из машины. Дом был… симпатичным. Ухоженным. Но он не вызывал в ней ни малейшей теплоты. Это была просто постройка.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Арина. Она держала в руках большой лист бумаги — яркий, радостный рисунок, на котором была изображена их семья в виде зайчиков под радугой.

—С возвращением, мамочка! — девочка протянула рисунок, сияя ожиданием.

Анна взяла его. Бумага была шершавой под пальцами. Она видела старание, вложенное в каждую линию, но чувствовала лишь неловкость.

—Спасибо, — сухо сказала она. — Очень… красочно.

Сияние в глазах Арины померкло. Она ждала объятий, восторга, а получила вежливую оценку, как от посторонней тети. Девочка опустила голову и молча отошла в сторону.

В прихожей ее ждал Славик. Высокий, чуть скованный, он не решался подойти ближе.

—Привет, мам, — произнес он, и в его голосе слышалась неуверенность, которую она раньше за ним не замечала.

«Мам». Это слово резануло слух. Оно было таким же чужим, как и все здесь.

—Здравствуй, Слав… Славик, — поправилась она, увидев, как он замирает от ее оговорки.

Он кивнул, сжав губы, и взял ее сумку, чтобы отнести наверх.

И тут на нее обрушилось самое страшное. Из гостиной выскочил огромный ротвейлер, виляя всем телом. Он радостно тыкался мокрым носом в ее ладони, поскуливал, пытался лизнуть. А следом, не спеша, с грацией короля, вышел рыжий кот. Он обтерся о ее ноги, издавая громкое, требовательное мурлыканье.

Ужас сковал ее. Большие, сильные животные. Она инстинктивно отпрянула, прижавшись к стене. Ее сердце забилось чаще.

—Уберите их! — вырвалось у нее сдавленно.

Роман, выглядевший растерянным, щелкнул пальцами.

—Бруно, место! Васька, пошёл!

Пес, виновато поджав хвост, поплелся в угол на свою лежанку. Кот, бросив на нее укоризненный взгляд, величественно последовал за ним.

В доме воцарилась мертвая тишина. Даже часы на стене, казалось, тикали тише. Анна поняла, что совершила кощунство. Она отвергла не просто животных — она отвергла членов семьи. По их глазам — Романа, Арины, Славика, стоявшего на лестнице, — она видела, что для них это было предательством.

— Прости, — прошептала она. — Я просто… испугалась.

— Ничего, ничего, — поспешно сказал Роман. — Ты просто отвыкла. Они тебя ждали. Все ждали.

Он повел ее по дому, надеясь, что привычная обстановка вернет воспоминания. Вот гостиная с большим диваном, где они смотрели фильмы. Вот кухня с барной стойкой, за которой завтракали. Вот ее кабинет с книгами и компьютером.

Она смотрела на всё это с холодным, отстраненным любопытством музельного посетителя. Ничто не откликалось.

— Может, фото? — предложил Роман, уже почти отчаявшись. Он принес несколько толстых альбомов.

Они сели на диван, и он начал листать страницы. Вот их свадьба. Он — молодой, без седины, смотрит на нее с обожанием. Она — в белом платье, улыбается, и ее глаза сияют счастьем. Незнакомка.

—Помнишь, как танцевали вальс? А ты все наступала мне на ноги? — он пытался шутить, но в голосе слышалась тоска.

Она молча качала головой.

Вот она беременна, стоит у кроватки. Вот первый раз Славик пошел. Вот она держит на руках крошечную Арину. Вот они все на море, загорелые, счастливые.

Она смотрела на эти снимки, и внутри росла пустота. Она видела историю чьей-то красивой, идеальной жизни. Жизни женщины, которая была ею, но которой больше не существовало.

— Я не помню, — сказала она тихо, отодвигая альбом. — Я вижу фотографии. Я понимаю, что это, вероятно, я. Но я не чувствую этого. Для меня это чужие люди.

Арина, которая подсела рядом в надежде увидеть проблеск узнавания в глазах матери, разрыдалась.

—Почему ты не помнишь? Почему ты не помнишь, как мы с тобой пекли торт? Как ты меня целовала перед сном?

Анна смотрела на плачущую девочку, и ее сердце сжималось от чужой боли. От стыда. От осознания своей чудовищной неполноценности. Она хотела обнять ее, утешить, но ее руки не двигались. Не было порыва, не было материнского инстинкта. Была лишь ледяная стена.

— Мне очень жаль, — произнесла она, и ее голос прозвучал безнадежно чуждо. — Мне правда очень жаль.

Арина выбежала из комнаты. Славик молча пошел за ней.

Роман закрыл альбом. Его большие плечи опустились. Впервые за все время она увидела в его глазах не надежду, а сокрушительное, всепоглощающее отчаяние.

— Хорошо, — глухо сказал он. — Ничего. Всё будет хорошо. Просто нужно время.

Но она видела, что он сам в это не верит. Она осталась одна в центре своей гостиной, в своем доме, окруженная любящими людьми, которых не могла полюбить. Самая страшная изоляция на свете — быть запертым в клетке из собственных воспоминаний, ключ от которой потерян навсегда.

Она подошла к окну. На улице Бруно грустно лежал на траве, положив голову на лапы. Васька сидел рядом, словно охраняя его. Они ждали свою хозяйку. Ту, которая не приходила.

Вдруг Анна вздрогнула. На краю участка, в сумерках, ей показалась высокая, худощавая фигура молодого человека. Он стоял под старым кленом, почти сливаясь с тенями, и смотрел прямо на нее. Незнакомец. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а взгляд — бесконечно грустным и глубоким, не по-юношески. Сердце Анны защемило от непонятной тоски. Она моргнула — и его не стало. Лишь ветер качал ветки клена, срывая последние листья.

«Показалось, — прошептала она себе, потирая виски. — От усталости и стресса. Призраки…»

Но образ незнакомца с грустными глазами преследовал ее весь вечер, словно тихий отголосок чего-то важного, чего-то, что ждало ее где-то впереди.

Глава 5: Три месяца тишины

Три месяца. Девяносто два дня. Две тысячи двести восемь часов однообразного, выматывающего кошмара, который растянулся в бесконечную, серую полосу отчаяния.

Время в доме потеряло свою привычную структуру, расползлось, как промокшая бумага. Оно больше не делилось на рабочие дни и выходные, на утро и вечер. Теперь оно делилось на «до» и «после». «После» было безрадостным и монотонным.

Каждый день был похож на предыдущий. Утром Роман будил Анну — тихо, осторожно, словно боясь разбулить не ее, а ту, прежнюю, что могла проснуться от его прикосновения. Потом завтрак в гнетущем молчании. Анна механически жевала еду, не чувствуя вкуса. Еда стала для нее просто необходимостью, как заправка автомобиля бензином.

Потом были врачи. Неврологи, психологи, психиатры. Они приходили домой или они ездили к ним в клиники. Сеансы гипноза, которые заканчивались ничем — ее сознание упрямо не желало открывать двери в заблокированные комнаты памяти. Таблетки, от которых кружилась голова и хотелось только спать. Тесты, вопросы, показывание картинок.

— Анна, вы узнаете этого человека? — показывали ей фотографию Романа с какого-то их общего юбилея.

—Да. Это Роман. Мой… муж, — отвечала она, и слово «муж» звучало настолько фальшиво и неуместно, что хотелось извиниться.

—А что вы чувствуете, глядя на это фото?

—Ничего. Я вижу улыбающегося мужчину. Не более того.

Славик почти перестал бывать дома. Он уходил на рассвете и возвращался затемно, пахнущий потом спортзала и офисным кофе. Он избегал встреч с ней взглядом. Когда они сталкивались в коридоре, он лишь коротко кивал и бормотал: «Привет, мам», — пролетая мимо. Его боль была слишком острой, слишком мужской, чтобы выставлять ее напоказ. Он прятал ее за ширмой молчаливой работы и изматывающих тренировок на баскетбольной площадке, где до позднего вечера слышался монотонный стук мяча — словно он пытался заглушить им стук собственного сердца.

Арина плакала. Тихо, по ночам, в подушку, чтобы никто не услышал. Днем она пыталась бороться. Она приносила матери свои дневники, зачитывала смешные отрывки, показывала пятерки, принесенные из школы.

—Смотри, мам, тут мы с тобой пекли тот самый торт «Наполеон», помнишь? Ты сказала, что у меня лучше получается промазывать коржи!

Анна смотрела на сияющее лицо дочери и видела лишь отчаяние в ее глазах.Она пыталась подыграть, кивала, говорила: «Да, конечно, милая». Но это была плохая игра плохой актрисы. Девочка это чувствовала и, не в силах вынести фальши, убегала, хлопнув дверью.

Самым тяжелым было для Анны чувство вины. Она жила в доме, полном любви, и была неспособна ответить на нее. Она видела, как Роман из последних сил старается сохранить нормальность, как он варит ее любимый кофе, включает ее любимую музыку, читает вслух отрывки из книг, которые они обожали. Она видела, как он тает на глазах, как седина захватывает все новые территории на его висках, как его некогда уверенные плечи теперь постоянно были ссутулены под тяжестью безысходности.

Однажды ночью она нечаянно подслушала его разговор по телефону. Он стоял в темноте на кухне, упираясь лбом в холодное стекло окна, и говорил кому-то, голосом, полным безнадежности:

—Я не знаю, что делать… Она смотрит на нас, как на чужих. Арина рыдает… Я теряю ее, понимаешь? Я теряю ее прямо здесь, в нашем доме, и не могу ничего сделать…

В ту ночь Анна плакала впервые с момента аварии. Тихие, бесшумные слезы обиды на саму себя, на свой предательский мозг, на жестокую судьбу, которая отняла у нее самое дорогое — способность любить тех, кто любит ее.

Переломный момент наступил на девяносто первый день. Арина пришла из школы с синяком под глазом.

—Что случилось? — резко спросил Роман, его отеческий инстинкт прорвался сквозь пелену усталости.

—Ничего… — потупилась девочка.

—Арина, я спрашиваю как отец!

—А Сашка Петров сказал, что у меня мама… ненормальная! — выпалила она, и из ее глаз хлынули слезы. — Что она не помнит ничего потому, что мы плохая семья! А я ему врезала!

Роман замер. Он посмотрел на дочь, потом на Анну, которая сидела на диване, сжавшись в комок от стыда и беспомощности. В его глазах что-то надломилось. Тихое, спокойное отчаяние сменилось холодной, ясной яростью. Яростью отца и мужа, защищающего свою семью.

— Всё, — тихо, но очень твердо сказал он. — Всё, хватит. Этому конец.

Он не говорил с ней остаток дня. Он заперся в кабинете. Анна слышала за дверью его нервные шаги и яростный стук клавиатуры. Он искал. Искал любую зацепку, любую возможность.

На следующее утро он вошел в спальню. Его лицо было бледным от бессонницы, но глаза горели тем самым огнем, который она, к своему удивлению, вдруг смутно вспомнила. В руках он держал распечатку.

—Вставай, — сказал он без предисловий. — Мы едем. В Подмосковье. Есть один врач… Доктор Фельдман. Он занимается такими случаями. Я договорился о консультации.

Он говорил это не как предложение, а как приказ. Как команду, которую он отдавал самому себе, своей судьбе и всем болезням в мире.

—Но… — начала было Анна.

—Никаких «но», — он перебил ее, и в его голосе впервые за три месяца зазвучала непоколебимая уверенность. — Я не позволю им разрушить мою семью. Я довезу тебя до него, даже если на себе придется нести. Мы вернем тебя. Я обещаю.

И впервые за эти три месяца безнадежной тишины в ее душе что-то дрогнуло. Не память. Не воспоминание. Смутная, едва уловимая искра надежды.

Глава 6: Дорога в осень

Машина молчала. Это было не молчание двух людей, понимающих друг друга без слов, а густое, плотное, как вата, безмолвие между двумя мирами. Роман сидел за рулем, его крупные руки с белыми костяшками сжимали кожаную оплетку руля. Он смотрел на дорогу, но взгляд его был обращен внутрь себя — в его мыслях явно шла своя, напряженная работа.

Анна прижалась лбом к холодному стеклу. За окном проплывал пейзаж, который, казалось, был специально подобран под ее настроение. Сначала — унылые промзоны, серые спальные районы, грязные обочины. Потом, по мере удаления от города, природа начала брать верх. Небо, из серого и плоского, стало высоким, с облаками, которые гонимые ветром, неслись куда-то вперед, словно торопились по важному делу.

И вот она — золотая осень. Та самая, о которой писали поэты. Яркая, торжествующая, прощальная. Клены полыхали багрянцем, березы сияли нежным лимонным золотом, осины трепетали тысячами медных монеток. Лес по сторонам дороги был похож на гигантский, пестрый ковер, брошенный кем-то с небес.

Анна смотрела на эту красоту отстраненно, как зритель в кинотеатре. Она видела эстетическую ценность, математическую гармонию линий и цвета, но не чувствовала восторга. Эта красота была чужой, не предназначенной для нее. Она была пленницей в золотой клетке собственного небытия.

Роман время от времени пытался нарушить тишину.

—Смотри, вон белки на сосне, — кивал он куда-то в сторону.

—Угу, — односложно отзывалась Анна.

—Красота-то какая. Воздух уже совсем другой, — он приоткрыл окно, и в салон ворвался поток хрустального, холодного воздуха, пахнущего прелыми листьями, хвоей и далекими кострами.

Анна вдохнула его полной грудью. И что-то дрогнуло на самом дне ее души. Не память. Что-то более древнее, первобытное. Запах осени. Запах вечности. Он был таким же, каким был в ее детстве, каким, наверное, был и сто, и двести лет назад. Это был запах вне времени, вне ее личной трагедии. На мгновение ей показалось, что она не в машине, а просто частица этого огромного, дышащего осеннего мира.

Она закрыла глаза, пытаясь поймать это мимолетное ощущение связи, но оно ускользнуло, как сквозь пальцы вода.

— Скоро приедем, — сказал Роман, и в его голосе снова появились нотки деловой собранности, заглушающие тревогу.

Вскоре они свернули с шоссе на узкую асфальтированную дорогу, уходящую вглубь леса. Указатель гласил: «Санаторий «Сосновая Роща». 2 км».

Дорога вилась меж высоких корабельных сосен, чьи макушки терялись в лазурной вышине неба. Солнечные лучи пробивались сквозь игольчатую чащу, ложась на асфальт причудливыми световыми пятнами. Воздух стал еще гуще, еще ароматнее.

И вот, наконец, ворота. Невысокие, каменные, увитые диким виноградом, пламенеющим на солнце. Роман назвал фамилию охраннику, и створки медленно распахнулись.

Анна замерла.

Она ожидала увидеть больничный комплекс. Скучные корпуса, таблички, запах дезинфекции.

Но перед ней раскинулся парк. Нет, не парк — произведение ландшафтного искусства, бережно вписанное в дикий лес. Идеальные дорожки из желтого гравия вились между вековыми дубами и стройными соснами. Повсюду были цветущие даже осенью клумбы с хризантемами и астрами. На ветвях деревьев висели изящные кормушки, и пушистые белки, не боясь людей, деловито сновали по ним.

Вдалеке виднелось озеро, его свинцовая гладь подернута легкой дымкой. По аллеям неспешно прогуливались люди — кто-то с палками для скандинавской ходьбы, кто-то просто сидел на резных деревянных скамейках, читая книгу или глядя на воду.

Здесь царила тишина. Не та, что была в машине, а живая, наполненная природными звуками: шелест листвы, стрекот кузнечиков, отдаленный крик птицы. Это место дышало покоем и умиротворением, которое начинало просачиваться и в ее онемевшую душу.

Роман припарковался у главного корпуса — старинного двухэтажного здания из красного кирпича, больше похожего на богатую усадьбу, чем на медицинское учреждение.

—Ну вот, — выдохнул он, впервые за всю дорогу повернувшись к ней и попытавшись улыбнуться. — Как тебе?

— Красиво, — честно ответила Анна. Это было первое искреннее слово, сказанное ею за несколько часов.

Их уже ждала медсестра в белоснежном халате, которая проводила их в отдельный домик на окраине территории. Тот самый, где принимал пациентов доктор Фельдман.

Кабинет поразил Анну с порога. Это была не медицинская приемная, а скорее кабинет ученого или писателя. Полки до потолка, забитые книгами, не только медицинскими. Пахло старым переплетом, древесиной и сушеными травами. За массивным деревянным столом сидел он.

Доктор Антон Михайлович Фельдман. Человек лет шестидесяти, с густыми седыми волосами и внимательными, невероятно добрыми и проницательными глазами. В них не было ни капли снисходительности или жалости. Было понимание. И бесконечное, глубинное спокойствие, которое передалось Анне, едва она встретилась с ним взглядом.

Он не стал сразу заваливать ее вопросами. Он предложил чай, спросил о дороге, дал им немного освоиться. Потом внимательно, не торопясь, изучил ее медицинскую карту. Роман, сидя рядом, нервно теребил край куртки.

— Роман Борисович, — наконец заговорил Фельдман. Его голос был тихим, глубоким, бархатным. — Вы проделали огромную работу. И вы, Анна, прошли через очень многое. Я понимаю, как вам тяжело.

Он отложил карту в сторону и сложил руки на столе.

—Память — особенно эмоциональная, память сердца — это не жесткий диск, который можно просто починить. Иногда она прячется, потому что боится боли, с которой связаны воспоминания. Но она никуда не делась. Она здесь. — Он мягко коснулся пальцем своего виска, а потом — груди в области сердца. — И здесь. Ее нужно не «вспомнить», ее нужно… разбудить. Дать ей почувствовать себя в безопасности.

Он говорил не как врач с пациентом, а как мудрый наставник.

—Вы останетесь у нас. Будете отдыхать. Гулять. Дышать этим воздухом. Мы будем заниматься, но без насилия над собой. Без попыток силой выдернуть воспоминания. Мы будем их мягко приглашать вернуться. Договорились?

Анна молча кивнула. Впервые за долгие три месяца у нее не возникло сопротивления. Этот человек, это место… они вселяли в нее странную, тихую уверенность.

Роман, получив подтверждение, что его жена в надежных руках, уехал. Прощание было тяжелым, но в его глазах теперь горела надежда, а не отчаяние.

· Я буду звонить..

Дважды в день..

Каждый день..

У нас всё получится,- неуверенно сказал Роман, быстро поцеловал жену в щеку и быстро отвернувшись ушёл, чтобы она не видела его слезы.

Ему казалось,что он потерял её навсегда… .

Анну проводили в ее номер — просторный, светлый, с огромным окном, выходящим в парк. Она осталась одна.

Подошла к окну. Где-то внизу, на аллее, двое мужчин в спортивных костюмах, один — с костылем, второй — просто опираясь на палку, о чем-то спокойно беседовали. Она вздрогнула, увидев, как из-за сосны выскочил заяц, замер, посмотрел по сторонам и скрылся в кустах.

Она была одна в незнакомом месте. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой. Ее окружала жизнь. И тихая, почти неслышная музыка этого осеннего парка начинала потихоньку отогревать лед в ее груди. Она не знала, вернутся ли к ней воспоминания. Но она вдруг поняла, что хочет дать этому месту, этому доктору… и самой себе — шанс.

Глава 7: Беседка и незнакомец

Жизнь в санатории обрела свой, особый ритм, похожий на медленный, задумчивый вальс. Каждое утро после завтрака Анна неспешно шла на процедуры к доктору Фельдману. Его кабинет находился в том самом уютном домике на самом краю территории, и путь туда занимал добрых полчаса неторопливой прогулки.

Вначале Анна воспринимала эту необходимость как рутину, часть лечения. Но очень скоро она стала ждать эти утренние и вечерние переходы. Они превратились в ее личное, сокровенное время.

Территория санатория была огромным, ухоженным парком, плавно перетекавшим в настоящий подмосковный лес. Ангелы-хранители этого места, будто знавшие о ее любви к порядку и гармонии, создали здесь идеальный баланс между природой и заботой человека. Дорожки были посыпаны мелким гравием и идеально чистыми, но они вились вокруг вековых дубов и сосен, не пытаясь их покорить. Повсюду стояли резные деревянные скамейки, а на ветвях деревьев висели скворечники и кормушки, из которых то и дело выскакивали рыжие беличьи хвосты.

Анна открывала для себя новые детали каждый день: то находила под старой липой аккуратную фигурку вырезанного из дерева гнома с забавной остроконечной шляпой, то замечала, как солнечный свет пробивается сквозь кружево паутины, усыпанное каплями утренней росы, и превращает его в бриллиантовую сеть. Воздух был настоян на хвое, влажной земле и сладковатом запахе увядающей листвы — это был аромат спокойствия, которого ей так не хватало.

Именно в эти минуты уединения ее стали замечать другие обитатели санатория. В основном это были мужчины — офицеры, проходившие здесь реабилитацию после ранений. Кто-то с гордо поднятой головой и костылем, кто-то с загипсованной рукой, кто-то просто с усталыми, но живыми глазами. Увидев красивую, строгую женщину с задумчивым взглядом, они не могли не проявить интерес.

Как-то раз к ней на аллее шагнул навстречу подтянутый майор с аккуратной повязкой на голове.

—Разрешите составить компанию? — улыбнулся он, стараясь, чтобы шрам на щеке не выглядел угрожающе. — Одному гулять скучновато.

—Простите, я спешу на процедуры, — вежливо, но холодно ответила Анна, чуть ускорив шаг.

Другой, постарше, с сединой на висках и орденской планкой на груди, подкатил к ней на инвалидной коляске у входа в столовую.

—Заходите на наш вечерный сеанс в кинозал, — предложил он. — Сегодня классика, «Полосатый рейс». Посмеемся вместе.

—Благодарю за предложение, но я, пожалуй, воздержусь, — кивнула она и прошла мимо.

Они были мужественны, порой даже обаятельны, и в их глазах читалось неподдельное восхищение. Но их внимание лишь отталкивало Анну. Их мир боли, мужества и армейского братства был ей чужд. Ее собственная боль была тихой, глубоко запрятанной, невидимой глазу, и она не находила в себе сил делить ее с кем-то еще. Она чувствовала себя так, будто смотрела на жизнь через толстое, звуконепроницаемое стекло.

Ее единственным утешением, ее магнитным полюсом в этом новом мире стала та самая беседка на отшибе. Та самая, что стояла на границе парка и дикого леса, у которой она впервые увидела… то ли показавшееся, то ли нет… призрачное видение. Она приходила туда каждый день после сеансов у Фельдмана, садилась на холодное дерево скамьи и просто смотрела. На облака, плывущие над макушками сосен, на суетливых белок, делавших запасы на зиму, на ворон, с мудрым видом обсуждавших что-то на ветках старой березы. Она ждала. Сама не зная чего.

И вот, на третий день ее пребывания в санатории, ожидание закончилось.

Она сидела, запрокинув голову, и наблюдала, как ветер гонит по небу рваные облака, похожие на клочья ваты. Воздух был пронзительно чистым и холодным.

— Прекрасное зрелище, не правда ли? — раздался рядом тихий, спокойный голос. — Кажется, будто небо дышит.

Анна вздрогнула и опустила голову. На тропинке, ведущей от леса, стоял Он. Тот самый молодой человек, которого она мельком видела у себя возле дома. Высокий, очень худой, почти истощенный. Бледное, исхудавшее лицо, темные волосы, падающие на высокий лоб. И глаза — невероятно живые, глубокие и пронзительные, полные какой-то неземной, старческой грусти. Он был одет в длинное темное кашемировое пальто нараспашку, белую рубашку в тонкую серую полоску и тёмные брюки.

— Я… да, — растерялась Анна. — Вы меня напугали. Я не слышала ваших шагов.

Он мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

—Простите, я не хотел. Просто увидел, что вы здесь одна, и подумал, что вам, возможно, тоже наскучило общество суровых вояк. — Он сделал шаг вперед, но не вошел в беседку, словно ожидая приглашения. — Меня зовут Эдгар. Я… здешний затворник, можно сказать. Живу на одной из дач неподалеку. А сюда прихожу подышать вдохновением.

— Вдохновением? — переспросила Анна.

— Я рисую, — объяснил он, и его глаза на мгновение оживились. — А здесь, в этом парке, на границе с лесом… здесь осень особенно искренняя. Она не притворяется. Она горит и угасает, давая миру последнюю, самую пронзительную свою красоту. Не смог пройти мимо такой натуры.

Его слова были странными, почти пафосными, но звучали так искренне и естественно, что не вызвали отторжения.

— Аня, — автоматически представилась она.

—Очень приятно, Аня, — он кивнул, и его взгляд стал еще более задумчивым. — Вы здесь… надолго?

— На реабилитации, — коротко ответила она, не желая вдаваться в подробности.