Мария Крестовская
Артистка

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

* * *

Часть первая

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира,
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

А. С. Пушкин

Cette divine scélératesse, qui fait le génie.

Cherbulie[1]

I

Утром Чемезов получил от сестры, Елены Николаевны Олениной, следующую записку: «Милый Юрий, не хочешь ли ты поехать с нами сегодня в театр, так как Аркадий отозван на винт и не может сопровождать нас. Я знаю, как ты недолюбливаешь подобных просьб, но сегодня бенефис Степанова, и идет “Мария Стюарт”, с московской Леонтьевой, которую, думаю, даже и тебе будет интересно посмотреть. Во всяком случае, если ты опоздаешь приехать к обеду, то приезжай хоть в театр, бенуар № 4».

Прочитав эту записку, Чемезов в первую минуту остался ею очень недоволен.

У него самого было пропасть спешной работы, но и отказать сестре, очень редко обращавшейся к нему с подобными просьбами, тоже не хотелось, а потому, хотя и нахмурясь и сердясь на нее в душе, он все-таки же ответил, что постарается быть.

«У Аркадия какой-то глупый винт, – думал он с раздражением, – и потому он может не ехать, а у меня на этой неделе два серьезных заседания, к которым нужно хорошенько подготовиться, и я должен все бросать и лететь в театр только потому, что Аркадию Петровичу желательно в винт играть! Удивительно логично!»

Когда Чемезов занимался какой-нибудь важной работой, то терпеть не мог, чтобы его отрывали и мешали ему, а особенно такими пустяками, какими ему казался спектакль. Он страстно любил свое дело и работу над ним, но тем не менее всегда, когда ему приходилось заниматься усиленно, он утомлялся, делался нервен, раздражителен, и потому невинная записка сестры – пришедшая как раз в то время, когда у него стояли на очереди разные сложные вопросы и были бумаги, покончить с которыми надо было наивозможно скорее, – совсем испортила его настроение. Чемезов позавтракал дома, пред тем как идти на службу, наскоро и неохотно, думая все время о предложении, которое хотел внести в следующем же заседании; он знал заранее, что оно вызовет много споров и несогласий, но, соображая, как предварительно набросать свой проект, он вспоминал опять с раздражением, что сегодняшний вечер ему не придется заняться, потому что нужно ехать в этот глупый театр.

«И почему именно сегодня? – думал он с неудовольствием. – Разве не могли выбрать другого дня!» Но тут он вспомнил, что сестра что-то писала ему о чьем-то бенефисе и о какой-то московской знаменитости, но о какой и что именно – припомнить не мог, потому что прочитал записку наскоро и невнимательно, поняв из нее только самое неприятное для себя, то есть то, что его не вовремя отвлекали от дела.

Чемезов перечитал записку, и незамеченное им прежде имя Леонтьевой несколько смягчило и даже приятно удивило его. Он знал, что Леонтьева считается любимицей Москвы, и слышал о ней очень много, но видеть ее на сцене ему еще не доводилось, несмотря на то что во времена его студенчества, когда он еще жил в Москве, он был страстным поклонником ее отца и часто бывал у них в доме, так как был очень дружен со старшим сыном старика Леонтьева, Сергеем, его товарищем по университету.

С тех пор прошло почти двенадцать лет; он давно переехал в Петербург, мало-помалу совсем отвык от театра и потерял Леонтьевых из виду, лишь изредка, стороною слыша о них что-нибудь. Но воспоминания обо всей этой семье, которую когда-то он очень любил и до сих пор хорошо помнил, навсегда оставили в нем самое хорошее впечатление, – впечатление чего-то бесконечно милого, сердечного и простого.

– Ну, нечего делать, поедем смотреть Оленьку Леонтьеву! – сказал он себе уже в гораздо лучшем настроении и даже не без удовольствия подумал о предстоящем спектакле, что с ним случалось теперь очень редко.

Он вышел из дому и пошел на службу пешком, думая дорогой уже не о Леонтьевых и спектакле, занявших его на минуту, а опять о разных делах, интересовавших и тревоживших его, как вдруг неожиданно окликнул его Илья Егорович Стороженко, один из его сослуживцев и приятелей.

– А! Илья Егорович! – воскликнул Чемезов, увидя его. – Откуда это вы так подкрались?

Илья Егорович был высокий, могучий толстяк, с розовым, благодушным лицом; Чемезов очень любил его за то лениво-добродушное, хохлацкое остроумие, которым дышала вся его плотная фигура.

– Да все, батюшка, оттуда же, из дому! – сказал Илья Егорович, здороваясь с Чемезовым на ходу и тяжело дыша от непривычной для него скорой ходьбы.

– Ну, нам с вами по дороге, значит; вы ведь в департамент? – спросил его Чемезов. – Только что это вы сегодня пешком? Ведь вы этого, кажется, недолюбливаете.

– Да что, батюшка, ничего не поделаешь! Жена уж на извозчиков перестала выдавать, да и мои-то деньги нарочно все от меня отобрала: ходи, говорит, пешком, а то совсем ожиреешь! Нельзя, батюшка, доктора прописали, вот и путешествую теперь по образу пешего хождения!

Чемезов с удовольствием смотрел на розовое, сияющее здоровьем и добродушием лицо Ильи Егоровича, который почему-то всегда одним уже своим благодушным видом имел способность приводить его в хорошее расположение духа.

– А меня, батюшка, – сказал, все еще тяжело дыша, Илья Егорович, – жена и дочери тащат Леонтьеву сегодня смотреть!

– Ну что вы! – смеясь воскликнул Чемезов. – Значит, мы с вами одной участи подверглись! Вас жена, а меня сестры. Что же, едете?

– Да нельзя не ехать, жена говорит – событие!

– Разве уж и событие? А мне, признаться, не хотелось: работы множество.

– Напрасно, батюшка, напрасно! Событие-то оно хоть и не событие, ну а все посмотреть следует. Я-то, положим, ее уж не раз видал, ну а все, каждый раз, как в Москву попаду, не вытерплю, сбегаю посмотреть ее! Ведь это, батюшка, покойника Льва Леонтьева дочка! Его-то, я полагаю, вы хорошо помнить должны: ведь он еще жив был в то время, как вы в Московском-то университете премудростям обучались!

– Да как же, мы с его сыном товарищами были, я у них в доме чуть не каждый день бывал, и Оленьку-то эту еще подросточком помню!

– Ну, вот видите, по всем статьям, значит, ехать следует! – подтвердил опять Илья Егорович. – Я старика-то тоже лично знавал, мы с ним и выпивки изрядные даже не раз учиняли, – он и на это большой талант имел! Я и у Обуховых-то, сказать правду, поэтому больше бывал.

– У каких Обуховых? – удивился Чемезов.

– Да у нашего Петра Георгиевича-то! Ведь он тоже на одной из дочерей его женат.

– Да что вы! – Чемезов этого не знал и даже не слышал никогда, и насколько знал Леонтьевых и Обухова, не понимал, как это могло случиться.

– Да на которой же? – спросил он с недоумением.

– На старшей, на Глафире!

Чемезов прекрасно помнил эту Глафиру, тогда высокую, видную девушку лет двадцати, но тем более это поражало его.

– И давно он женился?

– Да как вам сказать… лет десять, должно быть, уже будет, пожалуй!

– Ну, это уже после моего отъезда из Москвы, но странно, что я об этом никогда не слыхал даже!

– Э, батюшка, – сказал Илья Егорович, смеясь и лукаво подмигивая глазом, – они об этом не очень-то распространяться любят. Чины, знаете, уж больно разные: одна – генеральша, а другие – все актеры да актрисы, так одно к другому и не подходит как-то. Ну, на спектакле-то сегодня, вероятно, все-таки будут, этим они удостаивают; вот поглядите их – они, я вам доложу, прелюбопытные субъекты!

Чемезов засмеялся: ему вдруг живо представилась внушительная фигура Петра Георгиевича Обухова, с его физиономией настоящего действительного статского советника, и, с другой стороны, полуартистическая-полумещанская семья Леонтьевых, и брак их невольно показался ему таким нелепым и курьезным, что он тут же решил непременно как-нибудь при случае побывать у Обуховых, чтобы и на Глафиру посмотреть в ее теперешнем виде, да и об остальных Леонтьевых, воспоминание о которых вдруг ожило в нем, узнать от нее что-нибудь.

– Так генеральшей стала? – переспросил он смеясь.

– Как же, как же, и еще девяносто шестой пробы даже: ведь он на днях тайного получил; может, слышали?

– Слышал, как же! Ах да, кстати, Илья Егорович, вы мне бумагу о Сергееве приготовили?

– Вот в портфельчике ее и несу! Весь вечер вчера просидел, даже в винт не играл!

– Ну и отлично, а она мне сегодня понадобится, верно! – И, разговаривая таким образом, они подошли к огромному казенному зданию, где помещался их департамент. Увидев их, швейцар поспешно распахнул пред ними двери, а курьеры, почтительно сгибаясь, бросились снимать с них шубы.

Раздевшись, Чемезов прошел прямо в свой кабинет, торопливо кланяясь по дороге с встававшими при его входе другими чиновниками, и, отдав курьеру приказание принимать постороннюю публику только после двух часов, сам поспешно сел за чтение многочисленных телеграмм и писем, уже лежавших на его письменном столе.

II

В продолжение дня у Чемезова было много разных посетителей, с которыми ему пришлось возиться и объясняться, и к пяти часам он уже начал чувствовать то легкое раздражение и утомление, которое за последнее время все чаще стало являться у него в подобных случаях и которого раньше он никогда не замечал в себе.

Когда он пришел к сестрам, Елена Николаевна очень обрадовалась ему.

– Ах, какой ты милый! – сказала она, вставая ему навстречу. – Ты даже и обедать пришел, а я боялась, что ты, пожалуй, и в театр-то не поедешь!

Он нежно поцеловал ее в лоб и руку с тем особенным чувством любви и уважения, с которым всегда целовал ее, и признался, что раньше ему действительно очень не хотелось ехать, но потом вспомнил, что знал эту Леонтьеву еще девочкой, и решился – так уж и быть, – прибавил он смеясь, променял на нее работу.

– Да, – сказала Елена Николаевна, – это уж стыдно было бы не поехать смотреть ее, когда есть к тому возможность. Ты не знаешь, ведь мы билеты просто чудом каким-то достали, – все уже раньше было разобрано!

– А где же Зина? – спросил Чемезов, оглядываясь и не видя нигде младшей сестры.

– Она с Мери у меня в комнате, – сказала Елена, не глядя на брата. – Я Мери тоже пригласила к нам в ложу, – прибавила она вскользь.

– А! – рассмеялся Чемезов, пытливо взглядывая на нее. – Так вот отчего и меня-то понадобилось тащить!

Елена Николаевна тоже рассмеялась и слегка покраснела.

– Да нет же, это, право, случайно вышло, – сказала она, как будто в чем-то оправдываясь. – Я Мери еще третьего дня пригласила, а с тобой это все Аркадий напутал! Сначала сказал, что не может ехать, а теперь прислал сказать, что Ларины сами едут и винт отменяется.

Но, видя, что брат все-таки продолжает глядеть на нее с недоверчивой улыбкой, она опять засмеялась своим приятным, мягким смехом и, взяв его под руку, увела в свой будуар.

Елена Николаевна была всего лет на пять моложе брата. Лицами они почти не походили друг на друга, но фамильное сходство в чертах, манерах, голосе и, главное, в характерах было между ними очень большое.

Она – изящная, красивая, но слегка уже располневшая женщина, с мягкими, вьющимися, гораздо более темными, чем у брата, волосами и со спокойным, симпатичным выражением в лице, прекрасно освещавшемся лучистыми приветливыми глазами.

Чемезов очень любил обеих сестер, но любовь его к каждой из них была разная.

Между ним и Еленой с детства еще завязалась тесная дружба; с годами дружба эта окрепла и к ней прибавилось еще чувство глубокого уважения друг к другу.

Живя одиноким холостяком, хотя по натуре будучи семьянином, Чемезов привязался к семье сестры и любил ее детей чуть не больше ее самой, а это, в свою очередь, трогало и привязывало ее к брату.

Отношения же его к младшей сестре были совсем иные. К ней он не чувствовал ни той дружбы, ни того уважения, какие вызывала в нем старшая сестра. Он глядел на нее просто, как на дорогого ему ребенка, которого любил иногда подразнить, иногда пожурить, иногда побаловать и приласкать, но на которого нельзя еще было смотреть серьезно. Но в глубине души, бессознательно для себя, любил ее еще больше, чем Елену, и, быть может, именно за те самые качества, которых не хватало в его собственной натуре и которыми так щедро была наделена Зина.

В сущности, для обеих сестер брат был семейной гордостью, почти божком; но живая, откровенная и увлекающаяся Зина не стеснялась открыто, с наивной доверчивостью, признаваться в обожании брата и ему, и всем другим, тогда как сдержанная и сосредоточенная в себе Елена Николаевна глубоко чувствовала это в душе и очень редко говорила о том вслух. Они с братом оба были натуры несколько замкнутые, расположенные сильнее чувствовать, чем высказываться. Ее любовь не была такою экзальтированной, как у семнадцатилетней Зины, но она с глубоким убеждением преклонялась пред его умом, характером, душой и радовалась каждому его успеху и удаче больше, чем своим собственным.

Елена Николаевна была страстная, убежденная семьянинка, находившая все свои радости и счастье в семье и всей душой желавшая для своего любимого брата того же самого. Она знала, что он очень привязан к ее дому и проводит в нем почти все свое свободное время, но невольно чувствовала, что одной ее семьи все-таки еще недостаточно и что ему необходимо иметь свою собственную, которая наполнила бы ему жизнь и создала бы собою цель, для которой стоило бы жить и трудиться. Мысль эта стала особенно тревожить ее теперь, когда брату ее уже стукнуло тридцать пять лет, а он, поглощенный своей службой, все еще не выказывал ни малейшего желания осуществить ее мечты.

Его быстрые успехи по службе, конечно, очень льстили ей, но в то же время ей казалось, что в таких условиях жизни он поневоле преждевременно старится и утомляется. Порой она почти уже не узнавала в этом раздражительном, утомленном, осунувшемся человеке своего прежнего милого Юрия, всегда оживленного, веселого, на все отзывчивого, – и тогда она невольно начинала обвинять во всем этом его службу, бравшую у него слишком много времени и здоровья; для нее как для женщины эта служба не имела такого глубокого смысла и значения, которые придавал ей сам Чемезов.

Инстинктом женщины Hélène понимала, что отвлечь его от службы и вместе с тем оживить его самого и разнообразить несколько его жизнь может только женщина, но сколько она ни присматривалась – за последние годы она не встречала ни одной, которая бы так или иначе играла какую-нибудь роль в его жизни. Да этого она и не желала совсем, потому что в принципе, а принципы у нее, как и у брата, были раз навсегда строго выработаны, и ими она не любила поступаться даже в мелочах, она не одобряла безрассудных увлечений и романов, а еще менее одобряла тех женщин, которые шли на такие романы. Подобных женщин Елена Николаевна считала прямо вредными и вовсе не желала, чтобы ее брат так или иначе столкнулся с ними.

Она желала для него хорошую, умную, любящую жену, которая согрела бы и осветила бы всю его жизнь.

Ей не раз уже доводилось слышать, что многие находят Чемезова сухим и черствым карьеристом, который думает только о себе и о своей карьере, и ничто не могло так взволновать и рассердить ее, как подобный отзыв о нем. Она знала его душу и сердце лучше, чем кто-нибудь; знала, что все это неправда, и с глубоким негодованием протестовала против этого. Сама она была глубоко убеждена, что натура Юрия даже слишком привязчива и что, раз серьезно полюбив, – он весь отдастся той женщине, которую полюбит, и из него выйдет один из тех редких семьянинов, которые готовы все отдать в жертву своей семье.

Но Чемезов не хотел слышать ни о какой женитьбе и вообще как будто избегал женщин. И вот Елена Николаевна решила сама женить его; и с тех пор, как она это решила, она стала с особенным пытливым вниманием присматриваться ко всем знакомым ей девушкам, приискивая между ними наиболее подходящую для него жену. Но хотя лично ей нравились многие, зато сам Чемезов так неохотно и туго поддавался ее проектам, что у нее поневоле опускались руки и пропадала энергия.

Между ними по этому поводу происходили даже не совсем приятные объяснения, и наконец, он прямо, хотя и мягко, но решительно попросил ее не браться больше за подобные планы, если она не хочет ссориться с ним.

– Я никакой склонности к женитьбе не чувствую и, по всей вероятности, не женюсь никогда! – сказал он ей раз в заключение, с сильным неудовольствием в голосе.

Елена Николаевна прекрасно знала, что если Юрий сказал что-нибудь так решительно, то это будет уже твердо. Но и она была так же тверда в своих намерениях, и тем более в таких серьезных, а потому решила временно отложить этот вопрос и, никого больше ему не навязывая, действовать так, чтобы желание жениться уже само собой бы зародилось в его голове; а она будет только постепенно и незаметно способствовать именно подобному зарождению.

Так прошел год, и Чемезов уже начал было думать, что сестра благоразумно отказалась наконец от своих прежних мечтаний.

В это самое время Елена Николаевна познакомилась с Мери Столениной. Из всех знакомых ей девушек Мери, несомненно, была самая подходящая: из прекрасной семьи, хорошо воспитанная, не чересчур молодая – ей шел уже двадцать третий год, – она невольно привлекала к себе внимание своей изящной, немного бледной, но породистой красотой. Мери была сирота (что тоже было хорошо, потому что тещи не всегда бывают приятны) и жила у своей старшей замужней сестры, баронессы Баумгартен, светской умной женщины, но состояние имела отдельное и вполне независимое от родных. Последнее обстоятельство не было, впрочем, главным вопросом в тех требованиях, которые Елена Николаевна предъявляла своим будущим золовкам, но все-таки это было далеко не лишнее, тем более что сам Чемезов жил исключительно на свое жалованье – правда, теперь уже очень хорошее, но все-таки еще не вполне достаточное для комфортабельной семейной жизни.

Елена Николаевна заранее предчувствовала, что из Мери выйдет отличная жена и мать, и тем более, что Чемезов ей, очевидно, сильно нравился. И, стараясь на этот раз ничем не выдать брату своих видов и не испортить тем дела, Hélène с присущим ей тактом, постепенно, бесконечными и неуловимыми маленькими женскими хитростями, стала двигать это большое дело.

Против обыкновения, оно пошло довольно удачно, особенно за последнее время. По крайней мере, Чемезов, всегда очень на этот счет подозрительный и страдавший тем особенным, свойственным только мужчинам страхом, который является у них, когда они замечают, что их «ловят», – теперь молчал и не выказывал никакого раздражения, как то бывало прежде. Он даже довольно охотно позволял сестре устраивать случайные как будто встречи и свидания его с Мери, а главное – очень охотно разговаривал и смеялся с этой Мери, и хотя от всех сколько-нибудь серьезных намеков сестры отделывался шутками, но так как он уже не хмурился больше и не сердился, то Елена Николаевна горячее, чем когда-либо, принялась за дело и уже мечтала, что на этот раз планам суждено наконец осуществиться.

III

Hélène провела брата в свой будуар, где уже сидели, разговаривая о чем-то, подружившиеся за последнее время Мери и Зина. Увидев входящего Чемезова, Мери чуть-чуть покраснела, и глаза ее радостно вспыхнули, но сейчас же опять потухли, и с самой официальной улыбкой, какой улыбаются вообще всем знакомым, она поклонилась ему, спокойно позволив пожать свою длинную, тонкую, прекрасную ручку.

Зина радостно вскрикнула и, стремительно вскочив с кресла, бросилась на шею к брату, звонко, совсем еще по-детски, расцеловав его в обе щеки.

– Вот уж не ожидала, что ты даже и к обеду приедешь! – воскликнула она с восторгом, но сейчас же тревожно прибавила: – А в театр ты с нами ведь поедешь?

– Нет, – сказал Чемезов, поддразнивая ее, – не поеду!

– Ну вот! – воскликнула Зина с упреком и разочарованием.

Мери тоже на одно мгновение кинула на Чемезова тревожный взгляд, но сейчас же равнодушно отвела его.

– Не дурачься, Юрий! – сказала Елена Николаевна, не любившая обмана даже в шутках. – Зачем ты ее дразнишь? Успокойся, Зина: он поедет! – И она улыбнулась, говоря это Зине, но мельком взглядывая на Мери, тревожный взгляд которой уже подметила и огорчать которую ей совсем не хотелось.

Чемезов с чувством приятного спокойствия, всегда охватывавшего его в семье сестры, опустился в мягкое, глубокое кресло, нарочно пододвинутое для него Еленой Николаевной.

Он с удовольствием смотрел и на спокойно улыбавшуюся ему Hélène, и на тонкое, красивое личико Мери, нечаянно забывшейся и нежно смотревшей на него своими прекрасными синими глазами, и на сияющую жизнью и беспричинной молодой радостью Зину, и на самую даже комнату с ее мягкой, удобной, темной мебелью – на все это, так знакомое и милое ему, где он невольно отдыхал после своего тяжелого рабочего дня.

Чемезову «семья» – своя или чужая – всегда представлялась именно такою, какой он видел ее у Hé– lène. Ему казалось, что в настоящем, хорошем семейном доме все – и дети, и хозяйка, и квартира, и уклад жизни, и даже самая прислуга – все должно было быть точь-в-точь таким, как это было у Hélène.

Не только в образе жизни, но даже и в самой обстановке дома Олениных не было ничего, рассчитанного на показ, на внешний эффект. Жизнь их текла спокойно, приятно и разумно, согласуясь с потребностями и вкусами каждого из них; все управлялось одной заботливой рукой, но давление ее было так мягко и умело, что никого не оскорбляло, и его почти не замечали те, на кого оно распространялось.

Елена Николаевна не любила ничего пестрого, мишурного; она обставила свой дом красиво, но солидно; мебель везде была прекрасная и удобная, но не яркая и не нарядная на первый взгляд. Все вещи были хорошие, но не было ни одной, которая кричала бы и бросалась в глаза. Главным украшением служили роскошные цветы, к которым у Елены Николаевны была настоящая страсть. Несмотря на темный, по преимуществу, цвет обоев и обивки, все комнаты были полны воздуха и света, и в каждом уголке, на каждой вещице лежал отпечаток заботливой, любящей женской руки, и это придавало какую-то особенную прелесть и уютность, обаянию которых невольно поддавались все, кто был в доме близок.

– Аркадий сегодня что-то запоздал! – сказала Елена Николаевна, взглядывая на часы и замечая, что уже десять минут седьмого.

– Нет, я уверена, уверена, – с отчаянием закричала вдруг Зина, – что он непременно задержит нас и мы из-за него опоздаем в театр! Нет, ты подумай только, Юрий, кого мы увидим сегодня! Леонтьеву! Саму Леонтьеву!

– Величайшее событие! – сказал Чемезов ее же восторженным тоном. – Я по этому поводу даже всех служащих распустил тремя часами раньше!

– Ну вот, ты всегда так! – сказала Зина полусмеясь-полуобижаясь. – Конечно, это не событие, ну а все-таки… все-таки событие! Для меня, по крайней мере: я уж целую вечность жду не дождусь, когда увижу ее!

Между тем девочки Елены Николаевны, услышав дядин голос, с радостным криком вбежали в комнату, и все три, облепив его со всех сторон, с детским, захлебывающимся смехом рассказывали все вместе что-то о сломанной старой кукле, которую няня приняла за новую.

Наконец в передней раздался звонок.

– А, ну вот и Аркадий! – сказала, разом просияв, Елена Николаевна и, быстро оставив работу, встала навстречу мужу.

Аркадий Петрович, вытирая на ходу усы и бороду, вошел тем торопливым шагом, которым ходят запоздавшие люди, знающие, что их давно уже ждут. Он весело со всеми перездоровался, перецеловал всех с визгом бросившихся к нему девочек и с какой-то нежной, точно осторожной, лаской обнял жену, изъявив при этом большое удовольствие по поводу того, что «вся семья в сборе», как выразился он с легким ударением на слове «вся».

Елена Николаевна заторопилась с обедом: им надо было потом еще переодеваться, и она боялась, как бы и действительно не опоздать. Все общество перешло в столовую, ярко освещенную большою, висевшей над изящно сервированным столом лампой и казавшуюся еще уютнее и комфортабельнее других комнат.

Девочки, обедавшие раньше, ушли, и Елена Николаевна посадила брата подле Мери.

Чемезов прекрасно замечал все эти невинные проделки сестры, но они не раздражали его, как бывало прежде, а скорее только забавляли, порождая к ней какое-то теплое и несколько насмешливое чувство.

Мери, уже одетая для театра в гладкое белое суконное платье, сидела подле него такая стройная и изящная, что он невольно взглядывал на нее порой, любуясь тонким профилем ее прекрасной головки, с темными, гладко причесанными волосами, низко, красивым узлом заложенными на изящной линии ее шеи. Во всей ее фигуре и движениях, мягких и несколько медленных, было столько женственного и вместе с тем строго выдержанного и породистого, что она казалась почти холодной, и только светлые глаза ее, изредка поднимавшиеся тихим взмахом ресниц, светились мягким, нежным блеском, в контраст общему спокойному выражению ее лица, как бы застывшего в своей строгой, правильной красоте.

Разговаривая с Аркадием Петровичем о последних новостях в министерстве, интересовавших обоих мужчин, но дам оставлявших совершенно равнодушными, Чемезов все время бессознательно для себя наслаждался близостью Мери. Не видя ее, он почти забывал о ней, но при ней, и особенно у сестры, где он всегда сильнее чувствовал прелесть семьи, он невольно воображал Мери своей женой, хотя прекрасно сознавал, что этого никогда не будет потому, что женитьба будет мешать ему заниматься и слишком много отнимет времени, нужного для дела, в котором он видел главную суть и цель своей жизни.

Мало-помалу разговор сделался общим. Дамы наложили veto на политику, министерства и тарифы, объявив, что эти разговоры им давно надоели, и мужчины могут заняться чем-нибудь более интересным для всех.

– Давайте говорить о Леонтьевой! – воскликнула Зина, еще более весело при мысли, что чрез каких-нибудь полтора часа она наконец увидит ее.

Аркадий Петрович рассмеялся вместе с другими этому заявлению, но сказал, что готов с величайшей охотой поддерживать подобный разговор, так как сам состоит ее горячим поклонником. И тотчас же с увлечением и со свойственной ему легкой витиеватостью рассказал, как видел эту Леонтьеву в последний раз проездом через Москву в «Дездемоне» и как она поразила его своим талантом и какою-то особенною чарующей женственностью.

Аркадий Петрович при случае вообще любил говорить маленькие красивые речи, которые ему казались очень интересными и остроумными, но которые быстро надоедали другим.

Придравшись к удобному случаю, он перешел от Леонтьевой в частности к театру и искусству вообще, доказывая его великое значение у всех народов и его бесспорное влияние на культуру и цивилизацию человечества.

Все, что он говорил, было вполне справедливо и даже умно и красноречиво, но все это было так давно известно, что слушать его было как-то неловко и скучно, – точно он говорил не умные, всеми признанные истины, а какие-то пошлости и глупости, а Чемезова этот высокий тон его речей всегда слегка раздражал.

– Ну а что же твой винт? – спросил он у него насмешливо.

– Ну что винт! – небрежно пожимая плечами и как бы выказывая к винту полное презрение, сказал Аркадий Петрович. – Нельзя же в самом деле все на него променивать! Мы и так с этим винтом бог знает до чего дошли! Нас более не интересует ни искусство, ни литература, ни музыка, ничего! Все удовольствия сводятся на вечер с винтом.

– А я была бы даже очень рада, – сказала Елена Николаевна, как-то странно оживляясь и кидая на мужа недоброжелательный взгляд, – если бы этот винт административным порядком воспретили, а то ты в один прекрасный день не только литературу и музыку, но и действительно меня с детьми на него променяешь.

– Ну положим, это уж немножко слишком! – несколько виновато и сконфуженно засмеялся Аркадий Петрович. – Вот, не могу никак обезоружить ее против винта! Что поделаешь с этими женщинами, когда они что-нибудь заберут себе в голову! – обратился он смеясь к Чемезову, ища в нем поддержки и защиты.

Винт был единственным вопросом, в котором супруги, жившие очень дружно, не сходились. Елена Николаевна, за отсутствием других причин, не на шутку даже ревновала к нему мужа.

– Однако, Юрий, – сказала она брату, желая обратить его внимание на Мери, – ты совсем не угощаешь свою соседку, даже вина ей ни разу не предложил! Нет, ты плохой сосед; впредь я тебя лучше буду сажать с Аркадием, – о том тебе не надо будет, по крайней мере, заботиться.

– Да! – воскликнул со смехом Аркадий Петрович, очень довольный, что неприятный разговор о винте покончился. – Я и сам себя не забуду! Особенно когда ростбиф так артистически зажарен! И ты много теряешь, Юрий, что не пьешь: после такого ростбифа марго необходимо! Я понимаю – не пить все эти доморощенные фальсификации, но ведь я, как ты знаешь, держусь того принципа, что вина нужно выписывать прямо, так сказать, с места их рождения, и потому могу тебе поручиться, что такое марго или такую мадеру, как у меня, ты не у многих достанешь!

– Верю, – сказал Чемезов сухо, – но твой принцип – пить только настоящие вина, а мой – не пить их совсем.

Елена Николаевна чуть-чуть покраснела. Ей нравился принцип мужа выписывать вина прямо с места, но не нравилось, что он так часто об этом говорит, хотя, раз он это говорил, она считала своим долгом не только не выказать своего неодобрения при других, но, напротив, даже поддержать его.

– Я тоже предпочитаю, – сказала она таким тоном, как будто была вполне согласна с мужем, – лучше меньше вина покупать, но хорошее, чем много и сомнительное: тут, по крайней мере, можешь быть уверен, что не отравляешься!

Чемезов теперь уже привык к Аркадию Петровичу и даже полюбил его, как очень доброго и хорошего, в сущности, человека, но иногда, в минуты дурного настроения духа, он невольно думал, что, не будь он мужем Hélène, вряд ли бы он нравился ему, и еще менее он мог бы сойтись с ним так приятельски, как это случилось теперь. Его маленькая страсть к хвастовству и резонерству нередко раздражала Чемезова, и сначала он удивлялся тому, как такая умная и самолюбивая женщина, как Hélène, не только как будто не замечает смешных сторон мужа, но, напротив, держит такой тон, что точно ее Аркадий действительно человек выдающегося ума и способностей. Чемезов был уверен, что это совсем не было в ней ослеплением, свойственным влюбленным женщинам, что в глубине души она прекрасно видит все недостатки мужа, но не хочет только признавать их пред другими. И не хочет потому, что этот человек – ее муж, потому что она любит его и не только желает сама безусловно уважать его, но хочет такого же уважения к нему и от других своих родных, друзей и знакомых, составлявших их маленький кружок, и это нравилось Чемезову.

К пирожному снова пришли дети, и столовая разом оживились от их звонких, веселых голосков.

Елену Николаевну всегда, когда вся ее семья была в сборе подле нее, веселая и здоровая, охватывал прилив счастья и любви ко всем к ним. И теперь, при виде всех этих милых, дорогих ей лиц, прекрасные глаза ее заискрились еще мягче и лучистее от того растроганного чувства, которое овладело ею.

«Ведь это такое счастье! – говорила она себе, думая о брате. – Неужели же он не понимает и не хочет его для себя?» И она с нежной улыбкой взглянула на Мери, глубоко любя ее в эту минуту, как будущую жену своего брата, которая разделит с ним всю его жизнь, наполнив ее таким же счастьем и любовью, которые так щедро окружали саму ее, Елену Николаевну, и подарит ему таких же милых, хороших детей, какие были у нее самой…

IV

Тотчас после обеда, не допив даже кофе, Елена Николаевна встала и ушла вместе с Зиной одеваться, а остальные перешли в гостиную; брату она поручила занимать Мери.

– А ты, Аркадий, иди скорей, – сказала она мужу, – а то ты нас действительно задержишь.

Но Аркадий Петрович так удобно уселся в глубокое, мягкое кресло, стоявшее подле камина, что ему совсем не хотелось торопиться; он предпочитал спокойно выкурить прежде свою сигару и возвратиться опять к тем министерским новостям, рассказ о которых Чемезову не удалось докончить за обедом.

Какое-то внутреннее чувство подсказывало Елене Николаевне, что если суждено выйти чему-нибудь между Мери и Юрием, то это будет именно сегодня, и ей было досадно, что муж, давно уже посвященный в этот план, не понимает ее и своей ленью может испортить все дело.

– Ведь нельзя же тебе ехать в этой визитке, – заметила она ему с легким неудовольствием, – сегодня там, наверное, будет очень парадно.

– Ах, уж эти барыни, – со вздохом сказал Аркадий Петрович, – не только сами любят наряжаться, но и нас еще заставляют! Ну, погоди, милушка, дай мне посидеть хоть десять минуточек; я вас, право, не задержу!

– Ну что с тобой делать! – сказала Hélène с улыбкой. – Но только не дольше; пожалуйста, Юрий, гони его скорее, а то мы, право, опоздаем!

И, мысленно решив затянуть дольше свое одеванье и задержать также Зину, она ушла, ласково улыбнувшись по дороге Мери и от всей души желая ей счастья и успеха в эти наступающие знаменательные для нее полчаса, которые так много могли решить в жизни ее и Юрия…

Мери села у большого круглого стола, освещавшегося высокой лампой под красным абажуром, и, взяв со стола лежавшую работу Елены Николаевны, стала рассматривать ее.

Чемезов, продолжая свой рассказ Аркадию Петровичу, ходил взад и вперед по темному мягкому ковру, застилавшему всю комнату, и каждый раз, проходя мимо Мери, невольно замедлял почему-то шаги и мельком, незаметно взглядывал на нее. Красный отблеск абажура падал на ее опущенное лицо и, когда она слегка поворачивала голову, перебегал скользящей тенью по ее нежной матовой щеке и темным волосам. Громко, с оживлением рассказывая Аркадию Петровичу свое деловое утреннее объяснение с министром, Чемезов в то же время, как-то безотчетно для себя, думал о Мери и чувствовал, что она тоже словно чем-то смущена и как будто ждет чего-то, тревожно и радостно, хотя лицо и движения ее остаются все такими же спокойными, как всегда. И это подавляемое волнение ее почему-то переходило и на него самого, и ему начинало казаться, что он тоже как-то неспокоен и тоже как будто чего-то ждет, так же тревожно и радостно, и что Аркадий Петрович мешает ему чем-то, и он не то хотел, чтобы он ушел скорее, не то боялся этого.

Но Аркадий Петрович, машинально следя за взглядом своего шурина, взглянул на Мери и вдруг вспомнил о проекте жены, поняв только теперь, почему она так настойчиво гнала его переодеваться. И ему, всегда искренно сочувствовавшему всем жениным желаниям, стало ужасно досадно на свою недогадливость. Он решил уйти сейчас же, не теряя больше ни минуты, и оставить «влюбленных», как он мысленно с улыбкой назвал их, наедине, чтобы дать им возможность объясниться.

«Ну кто ж их знал? – подумал он, оправдываясь пред самим собой. – Ох уж эти влюбленные!..»

– Однако мне действительно пора! – сказал он так неожиданно и неловко, что и Мери, и Чемезов невольно поняли, почему он это сделал. – Там сегодня, вероятно, такое gala[2] будет, что действительно придется явиться во всем параде и переодеться с головы до ног! – сказал он, стараясь говорить совсем натуральным тоном; но, чувствуя, что у него выходит это как-то не так, сконфузился и поспешил уйти, не вытерпев, однако, чтобы не кинуть Чемезову уже в дверях: «Занимай барышню хорошенько», – и притом с таким многозначительным ударением, которое как нельзя лучше показывало, что он, мол, все понимает и уходит только оттого, что именно все прекрасно понимает.

Но фраза эта, брошенная с вызывающим и покровительственным одобрением, сразу охладила и даже рассердила Чемезова не только на Аркадия Петровича, видимо, ожидавшего, что он сейчас же должен сделать Мери предложение, но и на саму Мери, очеочевидно, ожидавшую того же самого.

Он холодно кивнул головой и тут же сказал себе: «Ну уж нет, могут успокоиться!»

И то чувство недоверия и осторожности, которое было так знакомо ему уже по прежним случаям, вдруг снова поднялось в нем и оттолкнуло его от Мери, погасив в нем ту нежность к ней, которую он чувствовал к ней весь сегодняшний вечер.

«Ну о чем я теперь буду говорить с ней? – сердясь на устроенную ему ловушку, спрашивал он себя. – Ведь не могу же я, в самом деле, жениться на ней только для того, чтобы доставить этим удовольствие Hélène и ее супругу!»

И он молча, с нахмуренным, сердитым лицом ходил взад и вперед по комнате, уже не глядя и не желая больше глядеть на Мери. Но молчать так дольше было неловко, потому что, несмотря ни на что, он все-таки же должен был быть вежливым и даже любезным с гостьей сестры, хотя неудовольствие его против этой гостьи, желавшей женить его на себе, и против сестры, помогавшей ей в этом, было так сильно, что он почти не мог пересилить себя и принудить говорить с ней о чем-нибудь.

Но вошедший Архипыч, с серебряным подносом в руках, уставленным маленькими, тонкого японского фарфора чашками с черным кофе, прервал их натянутое положение.

Архипыч был старик лакей, еще бывший их крепостной, всю жизнь прослуживший в семье Чемезовых; теперь он жил уже у Чемезова и только иногда приходил в гости к Олениным, причем любил по старой памяти прислуживать у них за столом вместо их молодого нового лакея, к которому относился с полным презрением.

Но Чемезову показалось, что Архипыч нарочно сам принес этот поднос с кофеем, чтобы придраться к случаю и посмотреть на ту барышню, которую прочили в невесты его барину.

Старик подошел сначала к Мери и почтительно, с манерностью прежних старинных слуг, поклонился, быстро взглянув на нее острым взглядом из-под насупленных лохматых бровей; Чемезов заметил и этот взгляд Архипыча, и то, как дрожала рука Мери, протянувшаяся за чашкой.

«Да – подумал он, следя за ее дрожащей рукой, – она ждала, это ясно… все они этого ждали…»

– Я помню, – заговорил он с нервным оживлением, когда Архипыч ушел, – как этот Архипыч еще лет тридцать тому назад говаривал мне, бывало: «Не извольте, сударь, баловаться!»

– Неужели? – сказала Мери, машинально мешая ложечкой свой кофе и думая совсем о другом.

Чемезова вдруг потянуло взглянуть на нее; он обернулся к ней, она тоже подняла голову и улыбнулась ему своей светской, холодной улыбкой, но глаза ее, когда она подняла их на него, светились горьким, тоскливым упреком и, казалось, молча укоряли его.

«Да, да, – повторил он себе опять, ловя этот жалобный, укоряющий его взгляд, – она ждала, это ясно… ждала…» И ему стало жаль ее, и сознание какой-то виновности пред нею невольно шевельнулось в душе его.

– Он и тогда был почти такой же, как теперь, я его другим и не помню, – продолжал он свой рассказ об Архипыче почти бессознательно, точно обрадовавшись, что нашел наконец тему, на которой можно было поддерживать разговор.

– Неужели? – повторила она опять безучастно.

«Неужели же она действительно серьезно любит меня?» – спросил он себя почти с испугом и тревогой.

Мысль эта не была ему неприятна, но почему-то он не хотел верить ей. Просто видит в нем подходящего для себя жениха… Но ведь она молода, красива, богата, ей нечего гоняться за женихами… почему же в таком случае…

«Нет, тут что-то другое… нет, она, верно, действительно любит!» – подумал он с нежностью и благодарностью к ней за это чувство к себе.

Он сам не мог бы сказать положительно, любит он ее или нет, но, во всяком случае, она очень нравилась ему, и из всех девушек и женщин, которых он знал, ее одну он выбрал бы себе в жены…

Он мысленно представил себе, как мог бы подойти к ней теперь же, взять ее печально опущенную тонкую ручку и сказать ей: «Отдайте ее мне, Мери, навсегда…» – или что-нибудь подобное, что всегда говорят в таких случаях, и как при этих словах она смущенно и радостно подняла бы на него свои прекрасные глаза… И он поцеловал бы эти прекрасные глаза, и с этой минуты и эти глаза, и вся она, со всей ее любовью, нежностью и красотой, стала бы уже навсегда принадлежать ему, и жизнь его как-то странно и загадочно слилась бы с ее жизнью…

И его влекло подойти к ней и сказать это, и в то же время он боялся и не хотел этого.

«Нет, – решил он про себя, – так нельзя; быть может, это простой прорыв, и я хочу этого только потому, что все толкают меня на то. Но если даже допустить, что я действительно и серьезно люблю ее, то… то и тогда не для чего все-таки спешить. Пускай это выяснится более неопровержимо для меня самого. Во всяком случае, предложение я всегда еще успею сделать, и если она действительно любит меня, то, конечно, она тоже подождет. Тогда как, раз я сделаю предложение теперь, – отступления уже не будет и все будет кончено. А еще вопрос, будет ли это счастьем и для нее, и для меня…»

И он в последний раз взглянул на Мери; она сидела все в той же позе и, опустив глаза на работу, на вид спокойно вышивала какой-то яркий цветок по канве; только рука ее все еще чуть заметно дрожала, и лицо было бледно и печально.

Ему снова стало жаль ее и захотелось хоть намеком утешить ее… хотелось сказать ей, что если он не решается сейчас сделать ей предложение, то только потому, что хочет сильнее убедиться в возможности их взаимного счастья; пусть она подождет немного.

Но он чувствовал, что на словах все это выйдет грубо и вместо утешения может только оскорбить ее. А главное, одни уже подобные намеки несут за собой известное обязательство, а он именно этого не хотел. Если этой девушке суждено сделаться его женой, то пусть это произойдет само собой, путем доброй воли и искреннего желания на то с обеих сторон, а не следствием неосторожного обязательства, вырвавшегося в минуту увлечения.

И, решив отрезать себе все пути к искушению, он вынул часы и взглянул на них.

– Однако, – воскликнул он все с тем же нервным оживлением, – наши дамы долго изволят наряжаться: уже двадцать минут восьмого!

И, подойдя к дверям будуара Елены Николаевны, он постучал к ней:

– Hélène, вы скоро? Уже двадцать минут восьмого.

Голос Hélène ответил не сразу; она нарочно, чтобы не мешать объяснению брата, одевалась через комнату от гостиной, в своей спальне.

Через минуту, поспешно застегивая на ходу длинные перчатки, она вышла в прекрасном темном платье, и в первом улыбающемся взгляде, который она быстро кинула на Мери и брата, было столько тревожной надежды и радостного ожидания, что Чемезов опять почувствовал себя виноватым и пред Мери, и пред сестрой, и с неожиданным для самого себя смущением невольно отвел от них глаза. Но блестевший оживлением взгляд Елены Николаевны тотчас же, как только она увидела их, потух, и по лицу ее пробежала печальная тень разочарования.

– Вот, Мери, ваши перчатки, – сказала она, подавая забытые Мери в ее будуаре перчатки.

– A, merci! – ответила Мери, протягивая руку за перчатками. – А я без вас целый бутон вам вышила.

Она говорила, спокойно улыбаясь, но в глазах ее, когда она на мгновение скользнула ими по лицу Елены, было смущенное и даже сконфуженное выражение. Точно ей было чего-то стыдно и она избегала глядеть не только на Чемезова, но и на Елену Николаевну.

– А вы гораздо лучше меня вышиваете, – сказала Елена Николаевна, наклоняясь над узором, – у вас замечательно ровная рука, все крестики один как другой. Ну, благодарю вас! – прибавила она и быстро, с каким-то особенно теплым чувством, обняла Мери и крепко поцеловала ее.

Мери ярко вспыхнула, и стыд сильнее обозначился на ее грустном лице, и Чемезову показалось, что на мгновение в глазах ее блеснули даже слезы.

Все они трое отлично поняли, почему так горячо поцеловала ее Елена Николаевна и почему Мери при этом было так стыдно и больно.

Все это было Чемезову неловко и неприятно, и он обрадовался, когда в комнату вбежала наконец Зина, свежая и прелестная в своем девически скромном голубом платье, вся сияющая молодостью, жизнью и радостью.

Аркадий Петрович, тоже уже во фраке и белом галстухе, вышел почти одновременно с нею из другой двери и обвел всех присутствующих приятным и не лишенным некоторой торжественности взглядом.

Но Елене Николаевне, которая так понимала и сочувствовала Мери, этот торжественный, выжидающий взгляд мужа был почти так же неприятен, как и самой Мери, и она заторопилась скорей ехать.

– Ах, слава богу! – воскликнула Зина с восторгом. – А то я просто отчаивалась попасть сегодня в театр! Сегодня даже Hélène, точно нарочно, так копалась, так копалась, что даже я раньше ее была готова, – наивно объявила она, не подозревая, как смущает этим и Hélène, и Мери, и даже брата.

Аркадий Петрович опять обвел всех взглядом, но уже удивленным.

«Что же это такое? – сказал этот взгляд. – Значит, ничего особенного не произошло! Не стоило, в сущности, и сигару-то бросать!»

Было слишком очевидно, что ничего не произошло.

Аркадий Петрович очень сочувствовал плану жены и искренно порадовался бы, если бы он удался, но неудача совсем не огорчала его так сильно, как жену. Напротив, она слегка даже смешила и забавляла его.

«Да! – подумал он не без некоторого одобрения, усмехаясь про себя. – Юрия-то не так-то легко поймаешь!»

V

Дамы, отправившиеся в карете, приехали несколько раньше мужчин. Еще подъезжая к театру, Зина заметила, что он имеет сегодня особенно парадный вид. На площади стояла масса карет, а перед главным, ярко освещенным подъездом парадировал удвоенный штат конной и пешей полиции.

Легко и весело выпрыгнула Зина из кареты, и по мере того, как она поднималась по лестнице, наполненной раздевавшеюся публикой, радостное волнение охватывало ее все сильнее. Она не шла, а почти бежала, смотря на всех счастливыми смеющимися глазами, и уже по дороге, нетерпеливой рукой, быстро скидывала с себя ротонду и шарф.

Когда они вошли в ложу, оркестр уже играл увертюру перед каким-то водевилем, назначенным для съезда.

Вся зала, ярко залитая светом, была как бы унизана сверху донизу публикой.

Бельэтаж и бенуар блестели, против обыкновения, бриллиантами и изящными туалетами, издали мелькавшими и сливавшимися в одну длинную пеструю вереницу, казавшуюся каким-то огромным, живым цветником.

Оркестр заглушал гул голосов, но он все-таки прорывался, как жужжанье огромного роя шмелей, и Зине, возбужденной еще больше видом всей этой пестрой толпы, хотелось разом поспеть – и глядеть на сцену, еще закрытую чуть колыхавшейся занавесью, и слушать музыку, и читать афишу, и разглядывать публику, и перекидываться торопливо своими впечатлениями с Мери и сестрой. И каким-то чудом, доступным только очень молодым девушкам, она, волнуясь и перебивая саму себя, успевала проделывать все это разом, невольно забавляя этим Елену Николаевну и овладевшую уже собой Мери.

Наконец приехали и мужчины, заезжавшие за конфетами; кроме большой общей коробки, Чемезов привез еще другую, маленькую, с шоколадом Mignon.

– Вы, кажется, этот шоколад предпочитаете другим конфектам? – сказал он Мери, ставя перед ней эту коробку.

– Merci, – ответила Мери равнодушно, но лицо ее вспыхнуло и глаза повеселели.

Елена Николаевна тоже обратила на это внимание. Этот пустяк с шоколадом обрадовал ее и ободрил упавшие было надежды. Своим чутким, женским пониманием, способным угадывать вещи больше по незначительным, на взгляд мужчин, мелочам, она поняла, что хотя брат и не сделал сегодня предложения Мери, как она о том мечтала, но что тем не менее это, пожалуй, совсем не так потеряно, как ей показалось в первую минуту. Она как будто вовсе не слушала того, что говорил Чемезов Мери, за стулом которой он сел и к которой весело обращался с разными вопросами и замечаниями, и разглядывала в бинокль толпу, но, в сущности, внимательно прислушивалась к его словам, стараясь по тону их угадать, насколько верны ее возродившиеся надежды.

И хотя Чемезов говорил все о самых обыкновенных, ничего не значащих вещах, но в голосе его и во взгляде, которым он смотрел при этом на Мери, было что-то новое, мягкое и нежное, что радовало Елену Николаевну, а также, вероятно, и саму Мери, потому что она все оживлялась и веселела.

Наконец занавес поднялся; но публика, в ожидании лучшего, рассеянно следила за водевилем; кое-где раздавались даже приглушенные разговоры и тихий смех; одна только Зина, кажется, добросовестно смотрела на сцену.

Аркадий Петрович навел было свой бинокль на сцену, но, убедившись, что какая-то молоденькая актриса в розовом капоте, спорившая о чем-то со своим мужем, совсем неинтересна, снова направил его на ряды лож и партера, ища там хорошеньких или знакомых.

– Вон твой Илья Егорович с супругой и дочерьми сидит! – сказал он, обращаясь к Чемезову.

Чемезов поднял бинокль, но, вместо указываемого ему Ильи Егоровича, заметил в одной из противоположных лож бенуара высокую, сухопарую фигуру Обухова и, невольно вспомнив при этом утренний рассказ Ильи Егоровича о его женитьбе на Глафире Леонтьевой, стал с любопытством рассматривать трех дам, сидевших в этой ложе, и скоро в одной из них без труда признал Глафиру.

На его взгляд, она даже мало изменилась, только разве пополнела, да лицо ее, розовое и красивое, немного одутловатое, приобрело более самоуверенное и внушительное выражение.

– Ты ведь знаешь нашего Обухова, Петра Георгиевича? – спросил Чемезов у Аркадия Петровича.

– Знаю, а что?

– Да ведь, оказывается, что он на сестре этой Леонтьевой женат.

– Да что ты! Глафира-то Львовна! Да разве она Леонтьева урожденная? Я и ее прекрасно знаю – сколько раз винтил у них в доме, только вот уж в голову-то этого не приходило! Да ты наверное это знаешь?

– Мне сегодня Илья Егорович сказал это; он их хорошо знает, да и я вот теперь ее сразу узнал!

– И как это их угораздило? – засмеялся с удивлением Аркадий Петрович, и хотя он двадцать раз видал Обуховых и никогда ими раньше не интересовался, но тут и он тоже с особенным вниманием направил на них бинокль и рассматривал их с таким любопытством, как будто бы они были чем-то очень достопримечательным и он в первый раз еще видел их.

Водевиль, однако, кончился, и публика лениво, как бы только из свойственного ей добродушия, немного похлопала, но сейчас же начала вставать и двигаться к выходам.

Зала опять просветлела и оживилась. Все точно обрадовались, что этот глупый, никому не нужный и неинтересный водевиль кончился, и можно опять говорить, смеяться и двигаться.

– Ну, я пойду на минуту в фойе! – сказал, поднимаясь, Аркадий Петрович: ему хотелось пойти разыскать знакомых и поболтать с ними кое о чем.

– Ах, и я с тобой! – воскликнула Зина с радостью. В ней так много накопилось оживления, что она не могла больше усидеть на одном месте.

Но Аркадию Петровичу это было вовсе не кстати.

– Ну вот! – сказал он с неудовольствием. – Да я в буфет, может быть, пойду, – так и ты со мной?

Оживленное, пухленькое, все в милых ямочках, составлявших его главную прелесть, личико Зины на мгновение затуманилось, но Елена Николаевна выручила ее.

– Пойдемте все! – сказала она и, поднявшись, взяла Зину под руку и первая вышла с нею из ложи.

Увидев, что сестры пошли вперед, Чемезов предложил руку Мери.

Она приняла ее спокойно на вид и смущенно в душе. Ее стройная, тонкая фигура приходилась Чемезову как раз по росту, и ему приятно было вести ее под руку так близко от себя, что плечо ее слегка касалось его плеча, а рука, чуть-чуть теплевшая сквозь длинную перчатку, легко и нежно опиралась на его руку. Он замечал, как оборачивались на нее не только мужчины, но и женщины, пораженные на минуту ее красотой и изяществом, и это приятно льстило его самолюбию; в эти минуты ему более, чем когда-либо, казалось приятным иметь ее своей женой, чтобы сознавать, что эта прелестная женщина, которой все так любуются, его собственная, любящая жена.

Сестры его встретились с какими-то знакомыми дамами, которых он не знал, и остановились с ними.

Но Мери тоже знала их и должна была подойти к ним. Она улыбнулась ему какой-то новой в ней, счастливой улыбкой, красившей еще больше ее ожившее лицо, и отняла с легким вздохом руку, как бы жалея, что оставляет его. И когда она отошла и Чемезов перестал чувствовать близость ее руки, ему вдруг стало не то скучно, не то досадно, и он с бесцельным видом пошел бродить по зале.

Илья Егорович заметил его и подошел к нему.

– Видели Обуховых? – спросил он, здороваясь. – Я сейчас заходил к ним в ложу и говорил о вас… Как же, как же, Глафира Львовна вас очень помнит и непременно просила привести вас к ним в ложу в следующем антракте. Я обещал – пойдете?

– Ну что ж, отлично. А ваши дамы?

– А там к ним разные кавалеры явились – ну, я и оставил их с ними, а сам сюда!

– Воспользовались случаем? – спросил Чемезов смеясь.

– Да, воспользовался; здесь, знаете, к буфету ближе! А вы с кем это ходили сейчас? Прехорошенькая, я вам доложу, – прелесть!

Чемезов чуть-чуть покраснел. Похвала Мери от симпатичного для него Ильи Егоровича была ему приятна, но и ответить на его вопрос ему было почему-то точно трудно.

– Столетина, – сказал он незначительным, почти небрежным тоном, – подруга Зины…

– Подруга, гм… – промычал Илья Егорович, подозрительно поглядывая на него. – Ну, вот сестры вас на этой-то подруге и женят! Они на это большие мастерицы, – сказал он, посмеиваясь и не то одобряя сестер, не то по-приятельски предостерегая Чемезова.

– Ну, положим, это не так-то легко! – засмеялся Чемезов, но смех его вышел натянутым и неискренним, а желание видеть Мери своей женой вдруг опять охладилось.

VI

Антракт кончился, и все заторопились к своим местам. Когда Оленины и Чемезов вошли в ложу, занавес был уже поднят и то рассеянное снисхождение, с которым слушали водевиль, сменилось теперь сосредоточенным вниманием.

Чувствовалось, что все приготовились и ждут теперь того «настоящего», ради которого все они сюда явились и которое наконец сейчас должно было начаться. Самой Леонтьевой еще не было на сцене, но чрез несколько минут почувствовалось какое-то легкое движение в толпе и взгляды всех устремились на одну из боковых кулис, из которой она, очевидно, должна была выйти. Прошло еще несколько секунд, казавшихся страшно долгими в этом общем напряженном ожидании, и наконец Леонтьева вышла!

Вся зала разом дрогнула от взрыва рукоплесканий. Все приветствовало редкую, желанную гостью, и звуки аплодисментов сливались в один общий продолжительный гул.

Прошло несколько минут, прежде чем рукоплескания начали затихать; артистка, видимо, тронутая горячим приемом, подошла ближе к рампе, чтобы принять протягиваемый ей из оркестра лавровый венок, перевязанный белыми и пунцовыми лентами, и великолепный букет живых роз.

Но когда, взяв их, она снова с благодарной улыбкой обвела публику одним общим поклоном, крики и аплодисменты возобновились с удвоенною силой и прекратились только тогда, когда раздались первые звуки ее голоса.

Тогда разом все затихло и опять настала та напряженная тишина, которая предшествовала ее выходу.

И Чемезов, невольно подпавший под всеобщее настроение, тоже слушал Леонтьеву с каким-то странным, волнующимся чувством.

Когда вся зала так напряженно, нетерпеливо ждала ее, он вдруг почувствовал, что и он так же страстно и нетерпеливо ждет ее вместе со всеми, и когда она наконец вышла, то сердце его невольно дрогнуло и забилось точно так же, как в эту минуту оно забилось и у тысячи других людей, охваченных одним общим, стадным чувством.

Он так же, как и все, взволнованно аплодировал ей, бессознательно отрешившись от всего другого, что еще за минуту назад могло волновать и интересовать его. Но когда наконец все успокоилось и затихло, он вспомнил, что почти не рассмотрел ее, хотя все время смотрел на нее одну. Он даже не мог припомнить ее лица, а теперь она стояла в таком повороте к нему, что он мог видеть только ее высокую фигуру, облеченную во что-то длинное, черное и строгое по своей простоте; длинная, но черная вуаль, падавшая с ее затылка на шлейф, закрывала в эту минуту профиль ее.

И Чемезову это было досадно: хотелось скорее рассмотреть ее.

Ему как-то странно было думать, что эта величественно стоявшая пред ним женщина, которую только что так горячо приветствовал весь театр и каждому слову которой толпа внимала теперь чуть не с благоговением, – была та самая милая, простенькая Оленька Леонтьева, которую он помнил еще совсем молоденькой гимназисткой, в черном передничке и коричневом платьице, с детски-ясными, ласковыми глазами, поминутно, бывало, красневшую и сердившуюся то на него, то на брата, который все дразнил ее, и в довершение всего даже немного влюбленную в него тогда! Каждый жест ее теперь был пластичен и изящен, каждое движение осмысленно и законченно. Но лицо ее, когда она повернулась к Чемезову так, что он наконец рассмотрел его, – нравилось ему прежде больше. Теперь оно стало гораздо красивее и выразительнее; зато в нем исчезло то детски-милое, доверчивое выражение, которое так шло к ней и делало ее такой симпатичной, славной девочкой. Если бы он увидал ее не тут, в театре, а где-нибудь на улице, в толпе, он, вероятно, не узнал бы ее.

Он с любопытством вглядывался в артистку, ища в ней хоть каких-нибудь следов прошлого, и, почти не находя их, чувствовал почему-то досаду и разочарование. Но зато как образ Марии Стюарт она была безупречна, поражая верностью портрета. Все в ней было, по-видимому, строго обдумано и верно, начиная с самого лица, еще прекрасного, но на которое горе и страдания как бы наложили уже свою тяжелую руку. Фигура ее была стройна и красива, но плечи казались слегка точно согнувшимися под гнетом тяжелых страданий, преследовавших ее.

Но, несмотря на это, она была так величественна и изящна, что в каждом ее слове, взгляде и движении невольно чувствовалась королева – королева, хотя и развенчанная и унижаемая на каждом шагу, но все еще гордая сознанием своих прав, все еще не умеющая и не желающая отказаться от них, этих прав, дарованных ей самим рождением!

И в то же время невольно казалось, что в душе она остается главным образом не столько королевой, сколько все той же женщиной, увлекающейся и бесхарактерной, вспыльчивой и великодушной, какой была и в лучшие дни своего блеска и царствования. Ее движения и голос казались уже несколько утомленными и даже как будто апатичными, как то бывает у людей, уставших от непрерывного страдания и почти уже потерявших энергию для надежды и борьбы. Но когда оскорбления Борлейфа или Паулета уже слишком сильно задевали ее гордость, эта борьба и энергия опять воспламенялись в ней на мгновение, стан ее выпрямлялся, глаза гневно вспыхивали и голос звучал опять властно и повелительно, как бы напоминая дерзким, что они стоят пред королевой.

А Чемезову, при взгляде на нее, вдруг живо и ясно припомнились годы его первой молодости, университет, экзамены, товарищи, вся семья Леонтьевых и сам старик Леонтьев, которого обожала тогда вся Москва и особенно они, студенты.

Припомнилось, как они, бывало, человек по десяти – по пятнадцати, брали вскладчину ложу где-то под «раем» и забирались туда «всей оравой», как говорил Сергей Леонтьев, и как дурачились там и в то же время благоговели, страстно следя за каждым движением на сцене своих любимцев, а потом выбивались из сил, вызывая их и увлекаясь, как можно увлекаться только в благословенные двадцать лет.

На него точно пахнуло этим далеким молодым временем, и целый рой воспоминаний ожил и поднялся в душе его, будя в ней что-то заснувшее, но милое и грустное вместе с тем. Впервые с тех пор ему стало жаль и этих невозвратных, счастливых годов юности, и той жизни молодой, беспечной, ко всему отзывчивой, всем волновавшейся – не тем волнением, как теперь: тяжелым, подозрительным, почти болезненным, а всегда живым, горячим, увлекающимся. Жаль стало и тех увлечений, которые еще сегодня утром, не пробужденные еще в душе его, показались бы, быть может, ему самому смешными и наивными, но которые уже никогда не могли бы вернуться вновь.

Задумчиво, почти не следя за ходом действия и только машинально слушая знакомый голос, напоминавший ему былое, смотрел он на Леонтьеву, поражаясь, как она сильно изменилась за эти двенадцать-тринадцать лет, и невольно жалея ту милую, близкую его воспоминаниям девочку, которая пропала, затерявшись где-то в глубине годов. Ему было почти тяжело думать, что столько жизни уже прожито с тех пор. Он не заметил, как кончилось действие, и очнулся только тогда, когда гром рукоплесканий снова потряс весь театр.

Леонтьева несколько раз выходила нервной, торопливой походкой и, раскланиваясь направо и налево глубокими поклонами, то поднимала свое прекрасное, улыбающееся уже теперь и разом вдруг помолодевшее лицо высоко кверху, кланяясь туда как-то особенно приветливо, то снова опускала глаза и обводила ряды лож и партера счастливой, благодарной улыбкой.

У нее была своеобразная, милая манера кланяться, совсем простая и неаффектированная, но такая симпатичная, что невольно чувствовалось, как она сама счастлива и наслаждается этими минутами своего торжества. И это еще сильнее привлекало к ней всеобщее сочувствие, и каждый раз, что она выходила, взрыв рукоплесканий раздавался с новой силой и долго не мог смолкнуть.

Всегда, когда Леонтьева приезжала в Петербург – что случалось, впрочем, очень редко, – петербуржцы, которым она очень нравилась и которым давно уже хотелось отбить ее у Москвы, устраивали ей самые горячие приемы и овации.

– Да, – сказал внушительно Аркадий Петрович, ни к кому собственно не обращаясь, – да, вот это так артистка! Ни одной фальшивой ноты, ни одного фальшивого жеста, и при этом сколько грации и огня! В каждом слове душа и правда! – И он принялся разбирать игру и мимику ее с тем компетентным видом тонкого знатока и ценителя, какой любил принимать на себя по самым разнообразным вопросам. Но его слушали рассеянно, еще не отрешившись от сильного, захватывающего впечатления.

– Однако знаешь что, – сказал Аркадий Петрович Чемезову, видя, что его никто не слушает, – пойдем-ка к Обуховым! Все-таки надо же поздравить с успехом сестры! – прибавил он с насмешливой улыбкой по их адресу.

Чемезов охотно согласился. Ему и самому хотелось возобновить старое знакомство с Глафирой, чтобы чрез нее возобновить его и с прочими Леонтьевыми, а главное – с этой Оленькой, или, вернее, Ольгой Львовной; она сильнее прочих интересовала его теперь.

Но Елене Николаевне это совсем не нравилось; он был и тут нужен.

– По крайней мере, возвращайтесь скорей! – сказала она им вслед не совсем довольным тоном, и это замечание невольно покоробило Чемезова.

«Вот я потому и не люблю ездить с барынями, что чувствуешь себя связанным!» – подумал он с неудовольствием. Подобные приказания всегда вызывали в нем только раздражение и желание поступить как раз напротив. Он и теперь решил, что Аркадий Петрович может, если хочет, торопиться, как приказала ему жена, а он останется, сколько сам того захочет.

По дороге им попался Илья Егорович, уже шедший за ними.

– А, ну вот и прекрасно, – сказал он, узнав, куда они идут. – Ну что, батюшка, какова! – обратился он к ним таким тоном, как будто бы они всегда оспаривали талант Леонтьевой, а он стоял за него горой, и теперь мнение его восторжествовало.

– Да, хороша, – сказал Чемезов, думая не столько о ее таланте и игре, сколько о тех воспоминаниях, которые она подняла в нем.

– Вот-с вам, любезнейшая Глафира Львовна, и ваш старый знакомый! – сказал Илья Егорович своим громким благодушным голосом, входя в ложу Обуховых.

Глафира Львовна приняла их очень любезно. Пока мужчины здоровались с самим Обуховым, она очистила подле себя место Чемезову и познакомила его со своей падчерицей: некрасивой, какой-то точно серой девушкой.

– Я очень жалею, – сказала она Чемезову с приятной улыбкой, – что до сих пор нам не приходилось встречаться; зато надеюсь, что теперь наше знакомство возобновлено прочно!

Он поклонился ей и хотел ответить какой-нибудь любезностью, но Аркадий Петрович перебил его.

– А знаете, Глафира Львовна! – воскликнул он, не без задней мысли. – Мы с вами хоть и старые тоже знакомые, но сегодня положительно имеем право вторично познакомиться друг с другом. Вообразите, ведь я и не подозревал, что вы – дочь нашего знаменитого Льва Степановича!

Глафира Львовна слегка как будто покраснела, но тотчас же опять улыбнулась несколько натянуто и сказала, что это действительно очень странно, потому что о том весь мир, кажется, знает!

Глафира Львовна была крупная, несколько полная блондинка, совсем не похожая на младшую сестру. Трудно было сказать на вид, сколько ей лет; это был один из тех типов, которым с одинаковым успехом можно дать и двадцать пять, и тридцать пять. Но к ней шла ее солидность и некоторая чопорность, и с годами она скорее похорошела, чем подурнела. Черты лица ее были крупны и несколько мясисты, но довольно правильны, и смягчались прекрасным цветом лица.

По странной случайности, которая, впрочем, нередко встречается между супругами, она имела заметное сходство с мужем, не только в манерах, но и в лице, и в фигуре.

Муж был также высок ростом и представителен. Некоторая сутуловатость и даже дубоватость фигуры скрадывались полными собственного достоинства манерами, придававшими всей его особе нечто внушительное и солидное. Он также был блондин и такой светлый, что издали его можно было принять за седого; он тщательно брил усы и носил только длинные, жестковатые на вид бакенбарды.

Чемезову очень хотелось, чтобы Глафира пригласила его к себе и тем дала бы случай увидеть Ольгу вблизи, и он незаметно старался навести ее на эту мысль.

– Нет, – сказала Глафира Львовна, отвечая на его вопрос – не у них ли остановилась Ольга? – Она всегда в «Европейской» гостинице останавливается. От нас ей очень далеко в театр, – прибавила она, как бы слегка оправдываясь.

Поговорив еще немного, Аркадий Петрович и Илья Егорович вышли, а Чемезов нарочно остался дольше.

– Если вы желаете повидаться с Ольгой Львовной, – предложил со своей деревянной любезностью Петр Георгиевич, имевший на Чемезова кое-какие виды, – то завтра мы даем маленький семейный обед, на котором будет и она, и нам с женой будет очень приятно, если и вы доставите нам удовольствие пожаловать к нам завтра откушать.

Глафира Львовна любезно подтвердила, что это действительно будет им очень приятно, и Чемезов охотно обещал, и, очень довольный, он поспешил вернуться в ложу.

VII

Аркадий Петрович был прав, утверждая, что лучший акт в «Марии Стюарт» у Леонтьевой все-таки третий.

Действительно, когда занавес снова поднялся, Леонтьева выбежала так легко и радостно, что в ее нервно оживившейся и точно помолодевшей фигуре многие не сразу даже узнали ту самую женщину, которая в первом действии явилась пред ними печальной, усталой и удрученной страданием и горем. Теперь все лицо ее сияло восторгом и счастьем, глаза блестели, и голос звучал звонко и радостно.

Точно все дремавшие силы ее подавленной молодости разом прорвались и забили в ней горячим, неудержимым ключом.

Дай насладиться мне новой свободой!
Буду дитятей, – будь ты дитя!
Пышный ковер здесь разостлан природой —
Дай нарезвлюся, набегаюсь я! —

говорила она с восторгом и действительно как бы возвратясь вновь к тем прекрасным семнадцати годам, когда все радует и восхищает, она смеялась, радуясь каждому цветку, попадавшемуся ей на глаза, и каждому облачку на небе.

Даже холодное благоразумие недоверчивой и все еще грустной Кенеди, безжалостно напоминавшей ей, что свобода эта только минутная и темница ее недалеко, – не разрушало ее иллюзии и не смущало восторга.

Она сама знала это, – и знала, что тюрьма ее отделена от нее только чащей деревьев, но она радовалась даже и тому, благодарила даже и эти ветви, скрывавшие от нее страшный призрак, и, не видя его, с беспечностью своей увлекающейся натуры обманывала самое себя и с новой воскресшей надеждой мечтала уже не только об улучшении своей участи, но и о полной свободе.

И надежда ее была так искренна, горяча и доверчива, что в публике многие, более впечатлительные, уже страдали за нее, хотя сама Мария еще смеялась, верила и радовалась.

Но когда пришедший Паулет доложил ей, что сейчас сюда прибудет королева, Мария – прежде сама так добивавшаяся и желавшая этого свидания – вдруг испугалась, как бы мучимая инстинктивным недобрым предчувствием… И та минута, когда появившаяся во всем блеске могущественной королевы Елизавета гордо прошла мимо своей несчастной соперницы, была, казалось, той страшной минутой, которые бывают только пред самыми ужасными грозами, когда все замирает и умолкает в ожидании того первого страшного удара, от которого все дрогнет, затрепещет и застонет.

Отодвинутая в сторону пышным шествием, Мария безмолвно лежала на груди Кенеди, спрятав на ней свое лицо и закрыв даже глаза, точно боясь взглянуть на эту страшную ей женщину, в руках которой была ее участь, пред которой она была жалкой, беспомощной игрушкой.

Когда же она подняла наконец свое испуганное, бледное лицо, то взгляд ее, робкий и умоляющий, напоминал взгляд загнанной охотником газели, которая видит его, неумолимого и беспощадного, уже в двух шагах пред собой и знает, что он сейчас убьет ее… Елизавета, с холодным, насмешливым презрением, молча смотрела на нее. И Мария робко, все с тем же жалким, молящим взглядом, тихо, нерешительно двинулась к ней. Но в ту минуту, когда она уже пошла, в ней вдруг проснулось другое чувство – уже не страха, а стыда, мучительного стыда пред сознанием того унижения, которое предстояло ей, и она невольно отшатнулась и остановилась на полдороге… И видно было, как в ней боролась теперь королева, гордая и равная той, которая так высокомерно ждала ее, с женщиной, страстно жаждущей свободы, и женщина пересилила королеву, и королева унизилась и покорно и робко приблизилась к своей властной сопернице.

Даже в ту минуту, когда Елизавета, наслаждаясь своей властью и торжеством, холодно насмехалась над Марией, она с мучительною болью только прижимала к губам своим большой черный крест, висевший у нее на груди, как бы моля Бога послать ей кротость и терпение.

Но когда та, с язвительным издевательством, на которое способны только женщины, всегда предпочитающие мелкую месть крупной, спросила:

Так это-то те прелести, лорд Лестер,
Которые без наказанья видеть
Никто не мог? Которым нет подобных?
Поистине, недорогой ценой
Приобрести такую славу можно!
Чтобы прослыть всеобщей красотой,
Лишь стоит общей быть – для всех! —

боль такого оскорбления разом пересилила, казалось, в Марии все другие чувства и желания.

Она быстро поднялась с колен, как бы не желая больше ни одной минуты унижаться пред этой женщиной, и взгляд, который она кинула на нее, был полон такого глубокого благородства и царственного величия, что казалось, не она, Мария, только что лежала в мольбах у ног Елизаветы, а эта самая Елизавета унижалась у ног ее, Марии, и она, Мария, гордо и презрительно одним движением руки оттолкнула ее прочь.

Своим взглядом она отомстила Елизавете и унизила ее более, чем та всеми своими злыми словами.

– Да, – заговорила она спокойным горделивым голосом, смело глядя ей в глаза.

Да, как женщина, в проступки часто я впадала
В младых летах! Могуществом была
Ослеплена, но не таила их!
И с гордостью монархини свободной
Я ложную наружность презирала!
Все худшее о мне известно миру,
И смело я могу сказать, что лучше я
Молвы, повсюду обо мне гремящей.

Она вся выпрямилась, говоря это, и точно разом выросла над всей этой жалкой толпой, в раболепном ужасе трепетавшей пред Елизаветой. Лицо ее, ярко горевшее, было теперь так гордо и прекрасно, что можно было подумать, что она признается так открыто в своих лучших добродетелях, а не пороках.

Но она не стыдилась своих пороков, и как не скрывала их пред целым миром, так не желала скрывать и пред этой ненавистной ей женщиной. Вся ненависть и злоба, накапливавшаяся в ней в продолжение стольких лет, наконец прорвалась, и смелые, беспощадные обвинения горячим потоком полились из уст ее…

В эти минуты она не боялась ничего в мире – ни заключений, ни пыток, ни даже самой смерти. Теперь она только презирала эту женщину и не желала от нее уже никаких благодеяний, ни даже той желанной свободы, ради которой еще час тому назад она готова была идти на все унижения…

Когда Елизавета удалилась и Кенеди в ужасе и отчаянии спрашивала свою любимую питомицу, зачем она погубила себя, – Мария, не слушая ее, воскликнула, с глубокой радостью, как бы все еще наслаждаясь только что пережитым, нежданным счастьем:

О, как легко мне, Анна! Наконец,
Чрез столько лет страданий, унижений,
Мгновеньем мести насладилась я вполне!

И видно было, как все существо ее действительно наслаждалось и торжествовало.

Да, она была счастлива, страшно, безумно счастлива, хотя вместо прощения и свободы ей предстояла теперь плаха!

Зато она отомстила.

VIII

Занавес тихо спускался при полном безмолвии зрителей – все точно замерли и оцепенели – и только чрез несколько мгновений, где-то наверху, раздалось первое тихое и глухое «браво», и толпа, как бы ждавшая только этого толчка, вдруг разом вся очнулась, и зал потрясся от тысячи рукоплесканий.

Партер в беспорядке столпился у оркестра и в проходах, а в верхних ярусах молодежь с разгоревшимися лицами, махая платками и крича с восторгом милое уже само по себе им имя, старалась как можно дальше перегнуться чрез барьер, чтобы только еще раз увидеть Леонтьеву.

Всем как будто хотелось, чтобы она заметила их и взглянула бы именно на них.

И казалось, она действительно всех их видит и улыбается каждому из них своей милой, благодарной улыбкой.

В эти минуты между нею и всей этой тысячной, разнородной, разнохарактерной толпой было действительно какое-то глубокое, соединявшее их духовное сродство.

– Поразительно, поразительно! – восклицал с волнением Аркадий Петрович, в промежутки своих аплодисментов и криков – браво! браво! И Зина, уже не останавливаемая взволнованной Еленой Николаевной, кричала также вместе с ним своим звонким голоском – браво, браво! – и, забыв всех и все, аплодировала изо всех сил, также страстно добиваясь только одного: поймать взгляд артистки своими влюбленными, умоляющими глазами.

Одна Мери сидела равнодушно, чуть-чуть только улыбаясь своей натянутой улыбкой, и на холодном ее лице не видно было ни восторга, ни увлечения.

Чемезов, подхваченный волной всеобщего увлечения, с удивлением взглядывал порой на нее, не понимая, как такая молодая девушка, у которой все впечатления должны быть еще так свежи и сильны, остается холодной и равнодушной, когда все кругом воодушевилось. Он не любил сухих и черствых женщин, не умеющих ничем горячо увлекаться.

Но он не знал того, что Мери, глядя на сцену, почти не видит ее и тоскливо мучится, не чувствуя больше на себе его любующегося взгляда…

Илья Егорович вошел в ложу Олениных и поздоровался с дамами, которых еще не видал.

– А! – воскликнул он, обводя всех торжествующим взглядом. Добродушное лицо его было еще взволновано, а небольшие глазки и мясистый нос казались покрасневшими и припухшими.

– Поразительно! Поразительно! – воскликнул в сотый раз Аркадий Петрович, как бы не находивший даже от полноты чувств, при всем его красноречии, других слов и выражений.

– Нет, что тут, батюшка, «поразительно»! Это, я вам доложу, такая душа, такая… – взволнованно заговорил Илья Егорович, – но он не договорил и вдруг смущенно засморкался.

– Да вы, Илья Егорыч, уж признайтесь, – засмеялся, подозрительно поглядывая на него, Чемезов, – никак, даже всплакнули немножечко?

– Был грех, был! – согласился Илья Егорович, сконфуженно вздыхая, и тут же признался, что вообще ни романов читать, ни драм смотреть не может без того, чтобы не прослезиться. – Вот я оттого-то оперетку и предпочитаю, – сказал он, добродушно подтрунивая над самим собой. – Что поделаешь, нервы ужасно слабы! Да вы на мою-то толщину не смотрите, – обидчиво прибавил он, заметив недоверчивые улыбки дам. – Я и сам прежде, как толстеть начал, так думал – ну вот, теперь зато нервами окрепну! Куда тебе! Все равно, чем больше толстеешь, тем больше бабишься только!.. Ну-с, а вы, барышня, как? Не плакали еще? – ласково спросил он у Зины, которая была его любимицей.

– Она у нас тут все бунтует! – сказал за нее Чемезов, с нежной улыбкой поглядывая на свою взволнованную, раскрасневшуюся сестренку, которая в такие минуты была ему всегда особенно мила, хотя он и подтрунивал над ней тогда сильнее, чем обыкновенно. – Кричит, аплодирует, чуть из ложи даже не выскочила; я вот все уговариваю ее сидеть смирнее, а то ведь выведут!

– Выведут! – серьезным тоном подтвердил Илья Егорович. – Без этого уж нельзя, всегда кого-нибудь да выведут! Ну, однако, до свидания, милые барыни, я тут с вами заболтался… чего доброго, без меня начнут! – И, торопливо со всеми распрощавшись, он почти выбежал из ложи Олениных своей грузной и от поспешности казавшейся еще более перевалистой походкой.

Мельвиля играл сам бенефициант Степанов, актер уже старый, один из тех необходимых в каждой труппе золотых «полезностей», которые, не обладая крупными талантами, добросовестно несут на своих рабочих, выносливых плечах самый разнообразный репертуар, принося иногда театру более пользы, чем его выдающиеся силы.

Публика встретила его очень сочувственно, отчасти за его долгую, верную службу ей, отчасти в благодарность за то, что он доставил им новый случай поглядеть любимую артистку.

Когда Леонтьева снова вышла, по зале пронесся невольный шепот восхищения, и все бинокли направились на нее.

В своем роскошном белом, затканном золотом и жемчугом платье, с длинной, ниспадавшей до самого шлейфа богатой вуалью, она поражала своей благородной красотой, которая в предыдущих действиях не бросалась так ярко в глаза.

В лице ее явилось новое, совсем особенное, какое-то строго вдохновенное выражение, как бы озарявшее ее всю прекрасным внутренним светом.

О чем стенать и плакать?
Со мной порадуйтесь, что настает конец
Моим страданьям тяжким… —

начала она таким спокойным, кротким голосом, что все невольно почувствовали, что эта женщина не только не боится смерти, но, вся проникнутая экстазом вдохновения, идет навстречу ей торжественно, почти радостно.

Казалось, что все существо ее, уже отрешившееся от всего земного, поднялось на ту духовную высоту, которая из простых и слабых людей создает героев.

Растроганная и умиленная, упала она пред святым крестом и, подняв к нему сияющий светлый взгляд, полный глубокой веры в милосердие того Судьи, пред которым так скоро должна была предстать, повторяла за Мельвилем слова последней молитвы своей, и по озаренному лицу ее катились благодатные слезы, и все существо ее, казалось, верило, молилось и жаждало покаяния…

Театр замер от волнения, жадно ловя каждое слово ее, каждый вздох и слезу, и в огромном зале царила такая тишина, что только изредка слышалось чье-нибудь прерывистое, учащенное дыхание. Чемезов не мог отвести бинокля от этого прекрасного лица, сиявшего такой чистой, просветленной красотой, и только когда совсем подле него раздалось вдруг чье-то подавленное рыдание, он невольно вздрогнул и очнулся.

Это была Зина; приложив к глазам платок и вздрагивая своими тонкими еще плечиками, она плакала совсем по-детски, громко всхлипывая.

Елена Николаевна быстро обернулась к ней и, слегка смутившись, осторожно, стараясь не шуметь и не мешать другим, поспешно встала и, обняв Зину, заставила ее подняться и выйти за собой.

В ложе Олениных произошел маленький переполох; соседи заглядывали к ним с любопытством и неудовольствием.

Чемезов, переглянувшись с удивленным и не понимавшим еще, в чем дело, Аркадием Петровичем, тоже тихонько вышли оба в маленькую комнату за ложей, где Елена Николаевна поила водой плачущую Зину, полунежно-полустрого уговаривая ее.

– Ну вот! – сказал все еще не совсем отрешившийся от сцены Аркадий Петрович с каким-то опешенным видом.

– Вы идите, идите, досматривайте, а мы поедем! – сказала, махая на них рукой, Елена Николаевна.

Зина, уже немного успокоившаяся и очень сконфуженная своим неуместным припадком, с мольбой подняла на нее виноватые глаза, но Елена Николаевна, с тем решительным, не допускающим никаких возражений видом, который умела принимать в таких случаях, молча накинула на нее шарф, а брата попросила вызвать Мери.

– Мери, милая, – сказала она, когда та вошла, – мы уезжаем, но вы можете остаться с Аркадием и Юрием; я сейчас же пришлю карету обратно, и вы приедете к нам пить чай.

Но Мери поспешила отказаться, говоря, что много раз уже видела «Марию Стюарт» и потому готова ехать сейчас же вместе с ними. От чая она тоже отказалась, и Елена Николаевна, понимавшая, что Мери хочется остаться одной, не стала уговаривать ее.

– Вот видишь, Зина, – пошутил Чемезов, когда дамы, накинув шарфы и ротонды, вышли в коридор, – я ведь тебе предсказывал, что тебя выведут, – вот и вышло по-моему!

– А все оттого, – с неудовольствием сказал Аркадий Петрович, сердившийся на Зину за то, что она оторвала всех от самого интересного места, – что детей вообще не следует возить по театрам!

Но Зина, которая была готова отдать в эту минуту все на свете за то только, чтобы видеть конец спектакля, обиделась и опять горько расплакалась.

– Ну, будет вам дразнить ее! – с упреком заметила Елена Николаевна. – Лучше бы вы остались досматривать.

Но идти досматривать было уже поздно, потому что в эту минуту раздался оглушительный гром аплодисментов. Очевидно, все кончилось.

– Так мы и не услышали, – с сожалением воскликнул Аркадий Петрович, – как она сказала эту знаменитую свою фразу: «Граф Лестер, вы сдержали слово»…

Прощаясь с сестрами и Мери, Чемезов почувствовал, как рука Мери дрогнула в его руке, и опять сознание какой-то виновности пред ней встало в душе его, но это уже не сблизило его с ней больше, как тогда, в начале вечера, а скорее отдалило, ставя точно какую-то новую преграду между ними.

Ночь была лунная, немножко морозная, и от выпавшего за вечер снега казалась совсем светлой и ясной. Чемезову захотелось пройтись пешком. Так ему всегда как-то лучше думалось, и часто, устав морально и физически за тяжелый рабочий день, он, идя таким образом, мало-помалу успокаивался; сегодня же в душе его накопилось столько различных впечатлений и воспоминаний, что он более, чем когда-либо, чувствовал свойственную ему в таких случаях потребность остаться одному, чтобы лучше разобраться во всех своих сложных ощущениях…

IX

Чемезов сравнительно был еще молодой человек, особенно для занимаемого им положения. Ему едва минуло тридцать пять лет, и годы эти часто служили для него источником многих неприятностей, потому что многие не прощали ему его молодости, видя в ней одно из главных препятствий к ведению того огромного дела, которое сосредоточивалось в его руках.

Он был из хорошей, старинной, но не аристократической семьи и сам себе пробил дорогу на службе. И то и другое тоже ставилось ему в вину и заставляло некоторых косо и недоброжелательно поглядывать на него.

Отец его умер, когда он был еще на первом курсе университета, и после смерти отца средства семьи оказались так невелики, что их едва могло хватить только матери и сестрам.

Чемезову пришлось сразу стать на свои ноги, полагаясь исключительно на собственный труд и энергию. И это заставило его – очень живого, общительного и подвижного в юности – серьезнее отнестись и к себе, и к своим занятиям в университете, и к той будущности, в которой у него теперь уже не было больше помощников. Мать с сестрами остались жить в своем поместье, отягченном, по общедворянскому обычаю, многочисленными долгами и залогами, а Чемезов, отказавшись от своей доли дохода и вообще от всего имения в пользу матери и сестер, остался в Москве оканчивать университетский курс и жил уроками, переводами и небольшими статьями по экономическим вопросам, которыми усиленно занимался.

Года чрез два старшая сестра его, Елена, вышла замуж за единственного сына соседнего им помещика, считавшегося одним из самых богатых в уезде; брак этот был тем более удачен, что молодые женились по любви. Первое время они жили в деревне же, но вскоре, после смерти старухи Чемезовой, переехали в Петербург, где воспитывалась в институте младшая сестра Зина и где в то время жил и Чемезов, только что начавший службу. Несмотря на отличные средства Олениных и на прекрасные, сердечные отношения между братом и сестрой, искренне желавшей служить ему своими средствами, Чемезов по-прежнему тщательно избегал этого, предпочитая прибавлять что-нибудь к своим скудным шестидесяти рублям все теми же переводами и статьями, лишь бы не брать у сестры, которую хотя и очень любил, но обязываться которой ему все-таки не хотелось, тем более что состояние было не ее, а мужнино.

Достаточно было и того, что меньшая сестра жила у них, и, желая в будущем хоть сколько-нибудь обеспечить ее и сделать более независимой, Чемезов уговорил и Hélène отказаться от ее доли в оставшихся после стариков Сосновках. Hélène теперь была уже настолько богата, что смело могла отступиться от каких-нибудь 12–15 тысяч в пользу младшей сестры, для которой деньги эти представляли серьезное обеспечение.

А за себя он не боялся. Он был молод, здоров, неглуп, получил хорошее образование и, чувствуя в себе достаточный запас сил и энергии для устройства своей жизни, верил твердо и горячо в свою счастливую будущность, как умеют верить только смолоду, когда не успели еще растратить напрасно ни сил, ни здоровья, ни времени.

Так прошло несколько лет, ничем особенно для него не выдавшихся, но в которые он все-таки успел подвинуться вперед. Его способности и ум невольно кидались в глаза, а его труды и обширная начитанность дали то, чего, быть может, без этого не дали бы и пятнадцать лет службы. Его заметили – а заметив, поневоле стали выделять из толпы служащих. Вскоре ему дано было довольно важное поручение, которое он выполнил так удачно, что оно сразу подняло его в глазах начальства и товарищей, заставив говорить о нем и предвидеть в нем ту силу, которая и развилась из него впоследствии.

Его карьера пошла гораздо шибче, и во всех даваемых ему затем поручениях его личность, как выдающегося будущего деятеля в административном мире, стала выделяться все резче и ярче, приобретая ему, вместе со сторонниками и поклонниками, также и массу врагов и недоброжелателей, начиная с тех, кого он перегнал, и кончая теми, которых догонял.

В административном мире почти не было лиц, равнодушно к нему относившихся. Его или не терпели, или горячо любили, ожидая от него чего-то нового, совсем особенного. Последних было, конечно, меньшинство. В Чемезове невольно чувствовали силу, которая грозила идти вперед, не так, как шли другие, по раз заведенным порядкам и традициям, а как-то совсем иначе.

Противники злословили его и интриговали против него повсюду, где могли, но Чемезов был человек безусловно честный, глубоко понимающий свое дело и относящийся к нему горячо, искренне и преданно; против этого не могли ничего возразить даже и самые ярые враги его. Он брал к себе людей, не имевших, как и он сам, ни связей, ни протекции, ни служебного, ни общественного положения, ни долголетней выслуги, но полезных для дела и хороших работников, и его начали обвинять в либерализме и политической неблагонадежности.

Конечно, подобные сплетни немало вредили ему, расширяя круг недоверчиво и предвзято глядевших на него людей, но скомпрометировать настолько, чтобы он потерял и место, и влияние, и доброе отношение среди тех людей, которые лучше знали и понимали его, – пока было трудно.

Чемезов знал, что и для него, и для успеха его дела, быть может, было бы гораздо лучше, если бы он расширял круг своих доброжелателей, стараясь приобретать больше нужных знакомств и связей, а еще лучше – если бы он закрепил их подходящей женитьбой, которая дала бы ему влиятельных родственников. Но мысль о подобной женитьбе была ему противна, а на знакомства не хватало времени.

Он сам хотел справиться и со своим делом, и со своей судьбой, при помощи только собственного труда и энергии.

Раз отдавшись делу, Чемезов страстно привязался к нему, вкладывая в него все свое время, все силы, весь ум и даже страсть. Мало-помалу оно стало для него сутью, целью всей жизни и источником всех его радостей и горя. Оно наполняло все его время и все его мысли, а все остальное невольно отодвигалось для него на второй план. Он сам не замечал, как делался все одностороннее. В душе его почти уже не оставалось места никаким другим желаниям. И так проходил день за днем, все больше раздражая его натянутые нервы, все сильнее подрывая его здоровье.

Но он пока не замечал ничего, почти все время находясь в том нервном напряженном состоянии, когда переутомление истощенного организма чувствуется не сразу, как иногда раненый в продолжение первых нескольких секунд не чувствует боли от раны.

Стараясь не думать о том, что и дух, и тело его все упорнее и мучительнее просят отдыха и обновления, Чемезов тяжелым усилием воли заглушал в себе невольное, хотя смутное еще сознание неудовлетворенности и опасности, и еще страстнее кидался на новую работу, как бы ища в ней спасения и удовлетворения себе.

X

В день рождения Петра Георгиевича Обуховы всегда давали парадный обед.

На этот раз день этот совпал и с некоторыми другими семейными радостями.

Во-первых, Петр Георгиевич получил новое повышение; во-вторых, на обед должна была приехать Ольга, а потому он обещал быть особенно торжественным и многолюдным.

Глафира Львовна, нарядная и красивая в своей кружевной светлой наколке и новом шелковом платье, приятно шуршавшем по паркету, немножко волновалась и, проходя то из гостиной в столовую, то из столовой в гостиную и кабинет, заботливо окидывала все комнаты и особенно парадно накрытый стол тем зорким взглядом опытной хозяйки, от внимания которого ничто не может скрыться.

Но хотя Глафира Львовна и волновалась, и даже устала несколько от обычных в этих случаях для хозяйки хлопот, но волнение ее было приятное, а в те минуты, когда она вспоминала о повышении мужа и о том, что они теперь наконец «тайные», волнение это делалось даже радостным, и улыбка невольно пробегала по ее полным румяным губам.

Из всей многочисленной семьи Леонтьевых одна Глафира Львовна никогда не была на сцене; она даже и не любила ее. Семейная зараза не коснулась ее, и она не чувствовала в себе никаких талантов, но нисколько этим не огорчалась.

Старик Леонтьев шутя говаривал: «Глафира не артистка, она у нас – математик!»

Еще будучи маленькой девочкой, Глашенька умела так поставить себя в семье – больше, впрочем, побаивавшейся ее, чем любившей, – что ее всегда ставили в пример прочим детям. Глашенька с детства была рассудительна, спокойна и благовоспитанна, в контраст другим своим братьям и сестрам, отличавшимся большою резвостью и шалостями. Она с ранних лет как бы сознала над ними свое превосходство, но относилась к нему так разумно и тактично, что, казалось, ни на одну минуту не желала терять своей «примерности».

В восемнадцать лет она прекрасно окончила курс гимназии и получила первую золотую медаль. С этих пор она стала давать уроки, предпочитая их сцене, и преподавала даже музыку, признавая ее, впрочем, лишь настолько, насколько она давала ей возможность заработать лишнюю копейку.

Чрез четыре года, давая уроки детям одного чиновного вдовца, она вдруг совершенно неожиданно для своих домашних, с которыми вообще редко откровенничала, объявила им, что выходит за него замуж.

Как это случилось и как вела себя с ним Глашенька для того, чтобы привести дело к такому приятному результату, осталось навсегда тайной, удивившей несколько всю семью, так как, несмотря на то что Глашенька была молода и красива, за ней почему-то никто и никогда не ухаживал, и сама она обыкновенно никого особенным вниманием не удостаивала.

Вскоре после свадьбы Обухова перевели в Петербург, и молодые уехали.

С тех пор прошло уже десять лет; за это время Глафира Львовна пополнела, похорошела и приобрела тот внушительный вид, благодаря которому к ней так и просился ее титул «генеральши».

В доме мужа она сумела сохранить за собой тот же авторитет, которым пользовалась раньше в своей семье. Она прекрасно поставила весь дом и завела в нем образцовый порядок. Хозяйство вела замечательно, с какой-то непонятно даже откуда привившейся к ней «немецкой аккуратностью». Прислуга у нее была вся выдрессированная, боявшаяся одного ее взгляда, хотя она никогда не бранила ее, и даже детей своих, которых очень любила, Глафира Львовна держала чрезвычайно строго, находя, вполне основательно, что любовь – не в нежностях.

Дети от первой жены – их было трое – жили, за исключением старшей Софи, вне дома. Пасынок служил в провинции, а младшая еще училась в московском институте.

С мужем Глафира Львовна жила очень дружно; они, казалось, как бы нарочно были созданы друг для друга, обладая одинаковыми вкусами, взглядами и привычками.

На Петра Георгиевича Глафира Львовна сразу произвела благоприятное впечатление, и чем больше он приглядывался к ней, тем впечатление это становилось все благоприятнее и благоприятнее. Но жениться на ней тем не менее он не решался довольно долго. Она была девушка не из его общества, без всяких средств, если не считать заработка уроками, который, само собой разумеется, он не мог позволить продолжать ей, если бы она сделалась его женой. Но главное, она вышла из такой семьи, которая отнюдь не казалась ему благонадежной и подходящей для него. Все это долго заставляло его колебаться, но зато, женясь, он невольно с каждым годом убеждался все больше и больше, что лучшего выбора он положительно сделать не мог.

Первая его жена была женщина болезненная, вялая, скучная и далеко не воплощала в себе всех желаний и требований своего супруга.

Глафира же Львовна была совсем в другом роде. Она с самого начала вполне приноровилась к его вкусам и, не поступаясь чересчур своими, сумела и те и другие слить вполне гармонично.

Перед мужем она не чувствовала уже больше своего превосходства, как это было когда-то в ее родной семье; они были, так сказать, равноправны. И Петр Георгиевич никогда не отнимал от жены этого равенства; она была не только полной хозяйкой в его доме, но отчасти даже и главной советницей его в делах службы. Она знала его департамент и важнейшие в нем дела чуть не лучше его самого и всегда умела дать полезный и удачный совет, за что Петр Георгиевич в душе еще больше ценил и уважал ее.

Они оба были люди, не умевшие отдаваться сильным страстям, порывам и ласкам, и любовь их казалась несколько холодной на вид, но зная, что в душе они очень ценят один другого, они не желали ничего большего и были вполне довольны друг другом.

Зато каждый раз во времена каких-нибудь неожиданных или ожидаемых семейных радостей, вроде последнего производства в «тайные», их дружелюбные отношения под впечатлением удовольствия делались еще приятнее и дружественнее.

Так было и теперь. Они были довольны и событиями, и друг другом, и всячески старались отблагодарить и наградить как-нибудь один другого.

Он с особенным чувством целовал теперь ее красивую, несколько полную белую руку и на одной неделе сделал два подарка: браслет и платье, что было большой редкостью и доказательством усиленного прилива нежности, так как обыкновенно Петр Георгиевич имел привычку делать подарки только по строго положенным на то дням – именинам, рождениям жены, Новому году и Пасхе. Такое внимание и щедрость очень тронули Глафиру Львовну, и она, в свою очередь, старалась отплатить мужу усиленной внимательностью и заботами о нем. Например, на обед заказывала исключительно его любимые блюда, купила ему дорогого портвейна и даже в чай вместо обычных трех кусков сахара стала класть четыре, как он это любил, но от чего она систематически в продолжение всех десяти лет старалась отучить его, – и, в довершение всего, начала ему собственноручно вышивать прекрасный новый халат, который хотя и вышивался как будто тайком, но про который Петр Георгиевич тем не менее отлично догадывался, и этот халат вкупе со сладким чаем и дорогим портвейном глубоко трогали его…

Однако пробило уже половину шестого, и звонки в передней стали раздаваться все чаще и чаще. Глафира Львовна заторопилась. Она поспешно переставила несколько ваз и рюмок, стоявших, как ей казалось, не совсем прямо, наскоро отдала лакею кое-какие приказания и вышла уже совсем в гостиную, где Петр Георгиевич и Софи занимали съезжавшихся гостей.

Петр Георгиевич, разговаривая то с тем, то с другим, стоял на пороге между своим кабинетом и гостиной, как бы для того, чтобы поровну разделить себя между своими гостями. Увидев жену, он издали незаметно улыбнулся ей той нежной улыбкой, которая невольно явилась у них обоих за последние дни под влиянием усиленного прилива нежности друг к другу.

Софи же сидела в гостиной на диване, обязанная, пока не было самой Глафиры Львовны, занимать наиболее почетных гостей и особенно старого сановного графа, присутствием которого очень гордилась Глафира Львовна. Но по их скучающим, натянуто-улыбающимся лицам Глафира Львовна догадалась, что эта глупая Софи опять не сумела принять на себя роль любезной хозяйки и допустила гостей чуть не заснуть подле себя. Глафира Львовна сейчас же, с самой любезной улыбкой, на какую только была способна, подошла туда и заговорила нарочно гораздо громче обыкновенного, чтобы только хоть как-нибудь поднять и оживить вялое настроение гостиной, сердясь в то же время в душе на дам, которые всегда запаздывают.

Гостей, однако, все прибывало, даже и дамы почти все уже явились, а Ольги между тем все еще не было, несмотря на то что она обещала приехать как можно раньше, и это было тем более досадно, что Ольга одна могла бы занять десять человек сразу. Сама Глафира Львовна всегда была точна, и потому считала себя вправе требовать того же и от других, а особенно от родной сестры.

Наконец, стоя возле одной группы, спиной к дверям, она почувствовала за собой то легкое, едва уловимое движение, которое всегда происходит в гостиной, когда появляется какая-нибудь интересная личность, невольно привлекающая внимание присутствующих.

Глафира Львовна обернулась, думая, что это Ольга, но это был Чемезов.

Тогда она поспешно сделала несколько шагов навстречу и любезно улыбалась ему все время, пока он здоровался с ней и извинялся, что немного запоздал.

– О, нисколько не опоздали, напротив, многих еще нет… с вашей стороны это очень мило… – сказала она, ища глазами мужа; но того уже не было на пороге: вероятно, успокоенный присутствием жены, он позволил себе окончательно перейти в кабинет.

Тогда Глафира Львовна сама представила своего гостя, сказав просто, но внушительно:

– Юрий Николаевич Чемезов!

У Глафиры Львовны была одна маленькая слабость: принимать у себя более или менее значительных людей, особенно если они принадлежали к административному миру, и поэтому, хотя в обыкновенное время она отзывалась о Чемезове с той же недоверчиво-насмешливой улыбкой, с которой говорил о нем и Петр Георгиевич, и большинство людей их круга, тем не менее, раз что он был ее гость, она вовсе не желала умалять его значение и силу, предпочитая на эти часы скорее увеличить их.

Оставшись довольна тем впечатлением, которое произвело появление Чемезова на других ее гостей, Глафира Львовна уже хотела усадить его подле себя и Софи (имея на этот счет совсем, впрочем, не эгоистические соображения), но Чемезов прошел в кабинет Петра Георгиевича.

– Это тот Чемезов? Знаменитый? – спросил с едкой усмешкой на слове «знаменитый» старый граф, важный сановник со звездами, присутствием которого Глафира Львовна особенно гордилась, хотя, спрашивая, он прекрасно знал не только какой это Чемезов, но даже и его самого.

Глафира Львовна с легкой улыбкой наклонила в ответ голову.

– Он очень молод! – заметила с удивлением одна из присутствующих дам.

Граф скептически усмехнулся.

– Да, он очень молод! – повторил он за ней с иронией – той иронией, с которой почти все люди его возраста и положения говорили о Чемезове.

– Так редко случается видеть такого молодого и уже известного администратора! – продолжала барыня, которой понравилась физиономия Чемезова и муж которой служил совсем по другому ведомству, а потому не имел ничего против назначения Чемезова.

Но брови сановника вдруг сердито сдвинулись, и в глазах блеснуло желчное, раздраженное выражение.

– Мое мнение: чем реже это будет встречаться, тем лучше будет и для правительства, и для дела! – сказал он резким, враждебным голосом.

Глафира Львовна тревожно обернулась на дверь кабинета и поспешила перевести неприятный разговор на какую-нибудь другую, более безобидную тему.

В душе она начинала сердиться все больше и больше. Все уже съехались, проголодались и, видимо, ждали обеда с усиливающимся аппетитом; под влиянием голода многие уже начали приходить в то недовольное расположение духа, которое является у людей с пустым желудком, не знающих, как еще долго протомят их ожиданием обеда. А Ольга между тем все не ехала и одна задерживала всех.

Это было крайне неловко и неприятно, и Глафира Львовна старалась удвоенною любезностью заглушить в гостях возрастающий аппетит. Наконец в передней дрогнул сильный, раскатистый звонок. Глафира Львовна с облегчением вздохнула. Так звонить могла только Ольга, которая всюду вечно опаздывает и потом быстро взбегает на лестницу, точно желая одной минутой наверстать пропущенный час.

– Наконец-то! – с сердитым упреком во взгляде, но по возможности мягким тоном проговорила Глафира Львовна, увидев торопливо входящую сестру.

– Ах, милая, прости! – заговорила та прекрасным, звонким, грудным голосом, которым сразу наполнила и оживила всю гостиную. – У нас была репетиция, потом мне надо было еще заехать в два места, потом домой переодеться, ну и опоздала!

Мужчины, просияв не то от ее появления, не то от того, что ничто, наконец, не задерживает более обеда, поднялись к ней навстречу, в то время как жены их оглядывали ее с каким-то полупочтительным-полунасмешливым любопытством.

Увидя, что все оживились и повеселели, Глафира Львовна заторопилась с обедом; и чрез минуту явившийся лакей, с такими же великолепными баками и с физиономией почти такой же внушительной, как у самого Петра Георгиевича, торжественно возвестил, что кушать подано.

Глафира Львовна очень любила придерживаться у себя в доме некоторых английских обычаев и порядков, и потому она и теперь взяла под руку старика графа, предпочитавшего в душе идти с Ольгой, страстным поклонником которой он состоял уже несколько лет. Петр Георгиевич предложил руку жене председателя: болезненной, худой женщине в богатом, напутанном платье и с сердитым, желтым лицом; но остальных пар не вышло, и все вошли в столовую беспорядочной гурьбой.

Когда стали закусывать, Чемезов подошел к Ольге.

– Вы не узнаете меня, Ольга Львовна? – спросил он, кланяясь ей.

Она обернулась к нему и, подняв на него глаза, мгновение глядела на него с недоумением, видимо, не узнавая и силясь припомнить, кто это. Но вдруг лицо ее оживилось, и глаза с ласковым удивлением улыбнулись ему.

– Вы Чемезов? – сказала она еще неуверенно, но уже радостно.

Он молча поклонился ей.

– Узнала? – спросила она, радуясь не то тому, что так скоро узнала, не то оттого, что это был именно он. И сейчас же просто и приветливо протянула ему руку, как своему старому хорошему знакомому.

– Вы очень мало изменились, – продолжала она, с улыбкой смотря на него, – я наверное бы узнала вас, даже если бы вы и не подошли ко мне сами. Но как вы сюда попали? – спросила она с легким удивлением, показывая в сторону хозяев смеющимися чему-то глазами. – Разве вы знакомы?

– Как же, мы с Петром Георгиевичем даже сослуживцы, по одному министерству служим; но в доме у него я еще в первый раз.

– Я думаю, – сказала Леонтьева, задумчиво смотря на него, – вам нелегко было бы узнать меня, если бы это не здесь случилось.

– Ну еще бы! Ведь я оставил вас почти ребенком! – сказал он, невольно любуясь ее оживленным лицом и гибкой фигурой.

– Положим, – рассмеялась она, – не совсем-то ребенком; когда вы уехали, мне было почти шестнадцать лет! Это только вы с Сергеем не хотели признавать меня тогда за большую! Но как все это уже давно было!

– Да, почти двенадцать лет прошло уже!

– Неужели двенадцать? Боже мой, как много! – сказала она тихо, почти грустно, и минуту они молча и задумчиво смотрели друг на друга, точно сравнивая себя в прошедшем и настоящем.

– Ну, я очень рада, – сказала она ласково, снова протягивая ему опять руку, – что мы с вами снова встретились! Я всегда люблю встречаться со старыми друзьями, а с вами – тем более: ведь мы были как родные.

Чемезов горячо пожал в ответ ее протянутую руку; ему вдруг стало так легко, приятно и свободно с ней, точно за эти двенадцать лет они не теряли из виду друг друга и видались, как бывало прежде, чуть не каждый день. Она опять пахнула на него молодостью, напоминая такое хорошее время, что ему приятно было даже глядеть на нее, ища на ее милом лице – далеко не таком красивом, как вчера на сцене, но зато гораздо более памятном и симпатичном ему теперь, следов чего-то прежнего, близкого для него; ему хотелось сесть с ней куда-нибудь подальше от всего этого общества, где никто не помешал бы поговорить им о старине и расспросить ее о всех ее родных и о том, как им жилось все это время.

Леонтьева точно угадала его мысли.

– Садитесь за обедом подле меня, – сказала она. – Мы поговорим.

Но в это время Глафира Львовна подошла к ним. Мужчины покончили с закуской, пора было садиться за стол, и Глафире Львовне очень хотелось усадить Чемезова рядом с Софи, и она уже несколько раз беспокойно поглядывала в сторону сестры, предчувствуя, что та разрушит ее планы.

– Ольга, – сказала она, подходя к ней, – поручаю тебе весь этот конец стола; граф и Андрей Яковлевич непременно хотят сидеть рядом с тобой.

– Ах нет, нет! – воскликнула Ольга полушутливым, полуиспуганным шепотом, – я не хочу, бог с ними! Оставь мне лучше Юрия Николаевича! Нам с ним хочется поговорить.

– Но ведь это можно и после обеда! – возразила Глафира Львовна с легким неудовольствием, но Ольга поспешно отодвинула стул, подле которого стояла, и села.

– Садитесь, Юрий Николаевич! – сказала она, смеясь. – А то Глашенька нас непременно разлучит!

Глафира Львовна натянуто улыбнулась и, очень недовольная в душе, отошла и попросила гостей садиться.

Все задвигали стульями, и в столовой поднялся гул голосов.

Из-за яркого света высоких канделябров и пара горячего супа лица казались словно подернутыми прозрачной дымкой; все примолкли, и слышно было только звяканье ложек о тарелки.

Чемезов, перекидываясь с Ольгой первыми отрывочными еще фразами, рассматривал ее, интересуясь той переменой, которая произошла с ней за эти годы.

В ней изменились не только лицо и фигура, но даже самый голос, и только в глазах вспыхивало еще мгновениями то доверчиво-смелое выражение, которое почему-то было особенно памятно ему.

Она вся выросла и пополнела за эти годы, и к ней так и просилось слово: женщина.

Но его удивляло, что сегодня Ольга совсем уже не походила на вчерашнюю Марию Стюарт, и ему почти не верилось, что это была она.

Вчера, в Марии Стюарт, все было так гармонично и величественно, а манеры и движения самой Ольги, несмотря на присущую ей, по-видимому, женственность, были порывисты и нервны.

Вчера она показалась ему очень высокой, с роскошной фигурой, но, рассмотрев ее сегодня вблизи, он убедился, что она скорее невысока и худощава. На сцене она почти поражала своей красотой; в действительности же ее совсем нельзя было назвать красивой. Напротив, все черты ее были неправильны, чуть-чуть даже грубоваты, но зато у нее была прекрасная, почти античная форма головы с замечательно изящной линией шеи и маленькими ушами, и в лице ее было что-то, что по своей привлекательности было лучше красоты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

То божественное зло, являющееся гением. Шербюлье (фр.).

Вернуться

2

Торжество (фр.).

Вернуться