# Формула Волги. Очерки художника

Евгений Стрелков

Волга – не просто река, но феномен, связывающий судьбы, идеи и образы сквозь века российской истории. Книга Евгения Стрелкова исследует «волжский мир» как особое культурное и метафизическое пространство – от навигационной реформы Петра I и фресок верхневолжских церквей до советского радиоландшафта эпохи НЭПа. На неожиданных примерах автор показывает, как далекие сюжеты оказываются сплетены: Льюис Кэрролл посещает Нижегородскую ярмарку – и, возможно, именно этой поездке мы обязаны появлением «Алисы в Зазеркалье»; итальянский живописец случайно порождает саратовскую художественную школу; физик и правдоискатель Андрей Сахаров трудится над водородной бомбой в стенах монастыря. Наряду с известными фигурами – Кулибиным, Кустодиевым, Короленко – автор открывает читателю героев «второго ряда»: ученых, художников, краеведов, чьи труды складываются в сложную и текучую «формулу Волги». Евгений Стрелков – литератор, медиахудожник и музейный проектировщик из Нижнего Новгорода.

УДК 930.85(470.4)«19»

ББК 63.3(235.4)-7

С84

Редактор серии Г. Ельшевская


Евгений Стрелков

Формула Волги: очерки художника / Евгений Стрелков. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Очерки визуальности»).


Волга – не просто река, но феномен, связывающий судьбы, идеи и образы сквозь века российской истории. Книга Евгения Стрелкова исследует «волжский мир» как особое культурное и метафизическое пространство – от навигационной реформы Петра I и фресок верхневолжских церквей до советского радиоландшафта эпохи НЭПа. На неожиданных примерах автор показывает, как далекие сюжеты оказываются сплетены: Льюис Кэрролл посещает Нижегородскую ярмарку – и, возможно, именно этой поездке мы обязаны появлением «Алисы в Зазеркалье»; итальянский живописец случайно порождает саратовскую художественную школу; физик и правдоискатель Андрей Сахаров трудится над водородной бомбой в стенах монастыря. Наряду с известными фигурами – Кулибиным, Кустодиевым, Короленко – автор открывает читателю героев «второго ряда»: ученых, художников, краеведов, чьи труды складываются в сложную и текучую «формулу Волги». Евгений Стрелков – литератор, медиахудожник и музейный проектировщик из Нижнего Новгорода.


ISBN 978-5-4448-2947-9


© Е. Стрелков, 2026

© А. Фоменко, послесловие, 2026

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026


## Преамбула

«Формула Волги» – попытка описать особенности волжского обитания, расставить метафизические вешки по берегам реки, обозначить ими символический фарватер и обрисовать ключевые для автора фигуры исследователей волжского мира.

Описание неизбежно дырчато – как рыбацкая сеть, – да и улов весьма случаен. Многие годы автор собирал камешки волжской истории, находя их в путевых дневниках, мемуарах, монографиях, энциклопедиях и манифестах. Его особо привлекали визуальные образы Волги, запечатленные ее художниками и хроникерами в зарисовках и фотоснимках, картах и таблицах. Да и сам он постоянно умножал найденные у предшественников образы в графических коллажах, «книгах художника», анимационных фильмах, ландшафтных инсталляциях и тематических выставках, ставших своего рода палимпсестами – сквозь верхние записи проступает потаенное и полузабытое. Эти художественные опыты, сделанные в негласном соавторстве через времена и пространства, будут здесь не раз упомянуты. Они же составят основу иллюстративного ряда, потеснив (или вовсе исключив) материал, легко доступный в интернете, – по поводу последнего есть возможность рассчитывать на читательское любопытство.

Автор отказался от постраничных сносок с указанием на источники цитат, чтобы сохранить легкость повествования, его разговорную доверительность. Необходимые «лирические отступления» вынесены в конец книги; эти ссылки, часто пространные, оформлены как своего рода приложения. Не исключено, что где-то в текст вкрались неточности – рассуждая, например, о производстве технических масел, автор, не будучи инженером-технологом, может ошибиться в деталях, – и за это он заранее приносит извинения. Хочется надеяться, что неакадемичность изложения имеет и положительные стороны, а то, что человеку свойственно ошибаться, замечали еще древние.


(к главе 01) Кадры из фильма «Кабинет диковин Фредерика Рюйша и Кунсткамера Петра Великого» (2017)


## Глава 01. Рождение навигации

При Петре Великом в обиход вдруг вошли новые слова: губернатор, префект, бургомистр, асессор, аудитор… Царь спешил изменить мир, данный ему во владение, накрепко связать Россию с Европой. Перемены следовало ускорить всеми способами, и в 1715 году в Петербурге была запрещена постройка мостов – чтобы горожане научились пересекать протоки Невы под парусами (с закреплением в последующих поколениях инстинкта мореплавания).

Воспитание природы, в том числе и человеческой, – извечная практика отечественных реформаторов. Эта практика аукнется нам через три века после Петра замораживанием семян с целью выведения морозоустойчивых сортов в бредовых замыслах Лысенко или, скажем, переливанием крови для омоложения организма в опытах Богданова. Благого бреда хватало и при Петре. Так, по преданию, нижегородский губернатор Измайлов, опасливо глядя на новую столицу, приказал сжечь единственный мост через Оку, исправно служивший соединению нагорного центра с заречной ярмаркой. Сожгли мост с той же целью: прививать жителям водоплавание. И нижегородские купцы вынуждены были учиться судоходному делу, переправляясь в Кунавинскую слободу на самодельных плотах и баркасах. Река Ока как-то поддавалась навигации, о плавании поперек Волги сухопутные нижегородцы и не помышляли: слишком широка.

Царю же реки не давали покоя, он стал поворачивать их русла. Его замыслам есть и прообразы (водные потоки завораживали Леонардо, а родившийся в Париже «хитроумный» Луи де Фуа в 1572 году перенаправил русло реки Адур), и рифма – уже советских времен: волжский гидрокаскад, превративший живую бодрую реку в цепь пережатых бетонными путами полуморей-полуболот. С этой бедой мы, волжане, живем со времен сталинской индустриализации. Каким-то чудом избежали похожей участи сибиряки – на грандиозных планах по переброске вод сибирских рек (для орошения засушливого Юга) советская империя почила…

Но вернемся к Петру и его затеям. Царь начал работы по соединению верховьев Оки и Дона Ивановским каналом под Тулой; там Епифанские шлюзы проектировал заграничный инженер Вильям Перри. Другой грандиозный проект Петра – устройство судоходного канала между Волгой и Доном под Царицыном. На обе стройки сгонялись тысячи людей, в том числе и нижегородцев. Не сказать, что подданные были в восторге от петровских нововведений, требовавших для реализации огромных средств, а значит, и налогов – «с дыма», «с бани», «с тына», с любой переправы через речку при поездке крестьянина на базар, «с лотка» и «с прилавка» на базаре. Но что-то прививалось, закреплялось… С самого начала XVIII века в документах упоминается строительство казенных пильных мельниц по рекам Пьяне, Ваду и Суре к югу от Нижнего Новгорода. Ну а где доски, там и верфи; доски везли в Петербург и в Казань, а потом стали строить дощатые суда поближе, в Балахне.

Вскоре деятельный Петр основал новую столицу «в чухонских болотах» на берегах широкой Невы (тема воды, рек, болот, водных путей будет сквозной в нашей книге). Царь развязал Шведскую кампанию и получил вдобавок к внешней войне внутреннюю – восстание Кондратия Булавина. Восстание это весьма потрепало и Поволжье: бунтовщики взяли с боем Балахну, бродили вдоль Волги вблизи Нижнего. Царь же снимал по всей стране церковные колокола и переплавлял их на пушки, а в Балахне вскоре стал строить военный флот – галеры и баркасы. Полтавская виктория привела в Нижний тысячу пленных шведов; те из них, что были с инженерными навыками, пригодились для «шлюзовых работ» под Тулой и в Царицыне, а также для рытья шекснинского канала, связавшего Волгу с Балтикой.

Справившись с внешним супостатом Карлом и с внутренним бунтовщиком Булавиным, царь занялся административной реформой. Нижегородские земли поначалу вошли в Казанскую губернию, а с 1714 года образовали самостоятельную губернскую единицу. Росло число чиновников – ведь царь пытался регулировать все и вся. Оклады их были низкими, что вызывало коррупцию, достигшую в петровское время чудовищных масштабов. Не доведя до конца губернские реформы, царь вновь бросился воевать – теперь с Персией. Запланированный Петром каспийский поход вызвал постройку судов по всей Верхней Волге. Тогда и в Нижнем Новгороде, месте войскового сбора в Персидскую кампанию, было построено 15 гекботов по столичным чертежам. Царь лично возглавил флотилию, вышедшую из Москвы. Его сопровождали жена Екатерина и француз-художник для портретирования царской четы и для снятия по пути планов с местности. Плыли с Петром и заграничные ученые, большей частью зоологи и ботаники. Захватили с собой и типографский станок. Прибыв в Нижний по Оке, царь отпраздновал здесь свое пятидесятилетие и занялся достройкой кораблей. Отдельным указом он приказал конопатить суда, чтоб те могли ходить и в море. А суда старой конструкции, что традиционно мастерили в Балахне, в устье Керженца и на Черной речке в низовьях Оки, по прошествии двух лет приказал «изсечь». Выписав в Нижний мастеров из Петербурга, царь завел здесь производство якорей и якорных цепей. Наконец, все устроив, Петр отбыл вниз, к Каспию. А суда в Балахне и в устье Оки продолжали строить – и строили еще многие десятилетия.

Хорошо известно, что Петр учредил Академию наук, основал Кунсткамеру (первый отечественный музей), стал издавать газету «Санкт-Петербургские ведомости», где, в частности, была помещена заметка о предстоящем 1 мая 1706 года солнечном затмении. Нижегородский воевода Леонтьев по-своему попытался донести эту газетную новость до народа, но народ не поверил. Тогда градоначальник решил устроить парад и праздник в день затмения. Однако, когда после ружейного залпа божий свет вдруг померк, толпа пришла в ужас и разбежалась по домам.

Потребовалось просвещение – и при Петре возникли цифирные и навигационные школы, обсерватория, Морская академия и аптекарский огород, были отправлены экспедиции на Дальний Восток и в Азию (Беринг, Чириков, Миллер, Гмелин, Крашенинников, Стеллер, Красильников…). Но самой провинции, нижегородской в том числе, научные инициативы Петра коснулись мало.

Другое дело, что при Петре детальной регламентации подверглись не только внешний облик провинциалов (сбритые бороды, немецкое платье), но и вся общественная жизнь – от кулачных боев и свадеб до этикета в семье и правил посещения церкви. Однако вследствие почти непрерывных войн, великих строек и чрезмерных поборов население империи уменьшалось числом, нищало и теряло всякую инициативу. Напрасно власти призывали нижегородцев заводить мануфактуры, обещая всяческие привилегии, – охотников почти не находилось. Наследники царя-преобразователя чуть ослабили налоговую хватку, в Нижнем появились первые небольшие предприятия вроде заявленной в 1736 году суконной фабрики Якова Пушникова. Но после недолгих разбирательств эта фабрика была признана подложной, так как никакого товара там не производилось – просто не умели.

При Елизавете Петровне возникла мысль одеть армию в отечественное сукно, и в Нижегородской губернии стали возникать небольшие суконные и полотняные фабрики, как правило в помещичьих усадьбах. Однако крепостные крестьяне не имели ни навыка, ни стимула (им часто вовсе не платили), так что мануфактурное дело шло ни шатко ни валко. Кроме выделки сукна, помещики заводили винокурни и маслобойни. Сам Нижний к середине XVIII века оставался небольшим городом, обитатели которого были заняты торгом и отчасти ремеслами. Как пишет краевед рубежа XIX–XX веков Дмитрий Смирнов, четыре толокняных завода, три солодовни, две пивоварни и кирпичный заводик полностью исчерпывали тогда нижегородскую индустрию. Но к концу XVIII века в ближайших к городу селах стали возникать мыловаренные, кожевенные, прядильные и крупяные заводы.

От неурожаев и нехватки пахотной земли произошло и обилие в нижегородских пределах промыслов по дереву, ткани и железу. Особенно славилось железным товаром Павлово-на-Оке – висячие замки, ружья, столовые приборы, перочинные ножи. Жители Павлова и окрестностей совсем забросили крестьянство и даже огородничество, для отдохновения от беспрестанного «стука» они разводили цветники в палисадниках и выращивали диковинные лимоны в горшках на подоконниках.

В Балахне и в устье Керженца продолжали строить речные суда, в селе Безводном на Волге тянули проволоку и ковали цепи, в Заволжье резали ложки и пряничные доски, в Лыскове мастерили сундуки – почти все промыслы продержались аж до двадцатых годов XX века. В промышленности выделялась Выкса и ее окрестности, где еще в 1760‑х были построены железоделательные заводы с прокатными станами. Владельцы заводов Баташевы подряжались поставлять пушки для армии и якоря для флота, для гражданских служб отливали чугунные плиты и ковали решетки, а для населения производили всевозможную утварь – от чугунков и сковородок до ухватов и кос. До сих пор поражают воображение громадные зеркала баташевских прудов, образованных заводскими плотинами. В Выксу хозяева приглашали и иностранцев для внедрения индустриальных новинок вроде цилиндрических мехов, поршней и всевозможных редукторов. Но знающих людей все равно очень не хватало – и не только в железном деле.

Как уже было сказано, при Петре в Нижнем появилась цифирная школа для обеспечения нужд навигации и инженерного дела. Основным пособием в цифирных школах была «Арифметика» Магницкого, изданная довольно большим тиражом, – по этой книге и Ломоносов учился. В 1722‑м нижегородская цифирная школа была закрыта, вместо нее открыли три школы при епископской кафедре, в том числе чтобы готовить миссионеров для Поволжья – крестить мордву и черемисов.

Но просвещение в провинцию шло из столицы, и одним из его флагманов был первый отечественный музей – Кунсткамера, где переплелись любимые царем Петром темы: мореплавание, заморские чудеса, разные науки. Сохранились старинные чертежи и планы фасадов и интерьеров петербургской Кунсткамеры, зарисовки ее экспонатов, портреты амстердамских аптекарей, у которых Петр приобрел их собрания диковин. Весь этот графический материал стал основой нашего фильма «Кабинет диковин Фредерика Рюйша и Кунсткамера Петра Великого», где, правда, Волги почти нет: она появится позже – в географических описаниях ученых-путешественников, отправленных учрежденной Петром Академией наук во все стороны отечества.


(к главе 02) Общий вид и страницы книги художника «Таблица Гмелина» (2015), а также гравюры из Третьего тома «Путешествий…» Самуила Георга Готлиба Гмелина (вид города Баку и птица кулик)


## Глава 02. Таблица Гмелина

Новым Аристотелем называли современники Александра фон Гумбольдта (1769–1859), географа, геолога, путешественника, совершившего на рубеже XVIII–XIX веков масштабную экспедицию в Новый свет и прозванного за это «истинным первооткрывателем Америки».

Истинным первооткрывателем Волго-Каспия, а также «волжским Аристотелем» смело можно называть Самуила Георга Готлиба Гмелина (1744–1774), немецкого натуралиста на русской службе, российского академика, написавшего четыре тома «Путешествий по России для исследования всех трех царств в природе» (три тома были изданы по-русски, сейчас их легко найти в сети), где речь шла о климате и географии, фауне и флоре, а также о народонаселении с его характерами, обычаями и занятиями.

Так, например, с чрезвычайной подробностью на десятках страниц описывается рыбная ловля – не только типы промысла и снасти, но и социальное устройство рыбацкого сообщества:

> Что касается до станов рыбачьих, то примечается в оных следующий порядок. Каждый стан содержит в себе несколько обществ, артелями называемых. Артель состоит из двух, четырех или шести лодок… Из всех артелей выбирается один, который почтен бывает наименованием старшины. Сей старшина примиряет поссорившихся, наказывает виновных, недопускает до воровства и отдает отчет хозяину…

Или другой пример – описывая рыбацкие лодки, Гмелин касается и церковных моментов:

> У некоторых на переде лодки делается маленькая о пяти главах церковь, в оной хранятся различные образа Спасителя, Богоматери и других святых. В праздничные дни рыбаки зажигают пред ними восковые свечи и исправляют свое моление. А наипаче апостолов Петра и Павла почитают они своими покровителями, потому что они некогда были рыбаками…

И, вникнув досконально в рыбацкие частности, исследователь не забывает отметить трудность и опасность рыбацкого промысла на Нижней Волге и Каспии:

> Морское рыболовство есть всех опаснейшее и труднейшее. Ибо осенью очень часто рыбачьи лодки заливает волнами, и оттого утопают. Случается также, что они принуждены бывают выбегать в открытое море, и в сем случае рыбаки весьма часто бывают добычею разбойническому народу трухменцам.

А вот совсем другая тема – и столь же скрупулезное описание, сопровожденное рисунками:

> В татарской музыке употребляется четыре инструмента… Первый называется кобаз. Кобаз походит на круглое, глубокое и пустое блюдо, наверху деревянную рукоятку имеющее, у которой на конце есть деревянное, на сердце похожее кольцо, на котором висят различные металлические бляшки, на монеты похожие. Снизу сие блюдо утверждается на палке, чтобы его на коленях держать можно было. Пустая часть кобаза не обтянута тонкою кожею, но отверстна. Две из волос лошадиного хвоста сделанные струны, если по оным повести смычком, должны давать тон или голос, который издает звук печальный и плачевный…

В изданных в Петербурге четырех томах «Путешествий» сотни страниц текста – порой сухого, а порой весьма эмоционального: «Несчастные приключения, коих на воде все время ожидать можно, сильно на нас устремилися». Помимо текста – гравированные таблицы с мышами и утками, рыбаками и их снастями, а также карты и панорамы. Величавая гора Богдо с вершиной, окруженной горообразными же облаками. Кубики домов Дербента и Баку, словно кристаллы поваренной соли, облепившие горные склоны. Виды Астрахани – с разных ракурсов (с Волги и Кутума), с барашками волн на ближнем плане и с гривами облаков на дальнем, с кораблями и матросами на них, с церквями и амбарами, с чайками в небе и цаплями на берегу.

Гравюры печатались в одну краску; не имея возможности добавить цвет в изображение, Самуил Гмелин расцвечивал текст. Вот как он описывает облик одной из уток: «Брови почти голые, радужная пленка черная, зрачок синий, нижняя часть головы покрыта перьями черными с примесью белых и зеленоватых».

Надо отметить, что путешествия Гмелина были порой полны невзгод и опасностей, вот как он описывает бурю на Волге:

> …С запада столь сильная поднялась буря, что волны чрез наше судно ходили, и гребцы, будучи люди в сем деле неискусные, совсем не знали, как продолжить путь свой. При самой крайней нужде, в которой мы находились, может быть к нашему щастию, попали мы на мель, с которой, лишены будучи всей помощи, не прежде полуночи сойти могли, но спокойствие наше не долго продолжалось. Ибо погодою нас носило то на одну, то на другую сторону Волги, и сие было причиною, что мы до другого утра шесть мелей объезжать принуждены были, пока наконец не приехали к каменному форпосту.

Астрахани, ее истории, географии, климату уделена большая часть второго тома «Путешествий».

> Южный ветер, который здесь обыкновенно вообще моряною, или морским ветром, называют… бывает также очень часто при начале и в конце зимы. Если сие известно, что он способствует каспийскому мореплаванию, то напротив того производит сие вредное действие, что болотистая сторона между Астраханью и устьями Волги еще болотистее делается, а иногда и вся водою затопляется… Он умножает почти несносный летний жар, а когда зимою бывает, то очень часто причиняет лихорадки с кашлем и горячки, истину чего два раза я сам на себе изведал.

Самуил Гмелин в Астрахани не только наблюдатель – он аналитик, расспрашивая жителей, он устанавливает картину событий, повторяющихся из года в год на протяжении десятилетий:

> Ход красной рыбы бывает в определенное время. Как скоро в Волге лед таять начнет… тотчас пойдут белуги из Каспийского моря в Волгу, и целые две недели идут они одни. За белугами идут севрюги чрез целый месяц в ужасно великом множестве. Сия рыба, в сие время стадами появляющаяся, называется беляком… В половине апреля идут осетры и вместе с ними стерляди и сомы.

Зарисовывая протоки Астрахани и службу в местной армянской церкви, записывая со слов старожилов историю города, Гмелин мыслями уже в дороге, вот его планы: «В начале мая сесть на судно, на оном в полгода объехать Каспийское море и осмотреть прилежащую от России и Персии твердую землю». В результате этой экспедиции появились описания Дербента, Шамахи, Баку, виды каспийских берегов, зарисовки гробниц и горных пиков. Гмелин описывает характер персиян, отмечая, что «военный дух господствует во всех персидских душах… что ребенок персидский с ним на свет происходит». Он пишет «о пище и питии персиян, о грубости простого народа, о их чистоте, обрезании, свадьбах и похоронах» – книга полна этнографических и антропологических наблюдений, бытовых зарисовок, исторических пересказов.

А иллюстрации к книге – это по-прежнему планы, схемы, чертежи и «типы» – как народностей (дагестанка в народном костюме, спереди и сзади, горцы в черкеске – у одного усы вверх, у другого – в стороны), так и животных: чайки, гуси, мыши, выхухоль, лисица, тушкан… В изображениях Самуила Гмелина «все три царства природы» поданы одинаково подробно, скрупулезно и отстраненно – художник тут остается бесстрастным натуралистом, что бы ни попадало под его острый взгляд и острое перо.

Подвижник науки и рыцарь познания, Гмелин прекрасно понимал значение своей миссии и готов был рисковать жизнью ради нее:

> Щастливые европейцы давно уже завесу своего мрака открыли и к цветущей своей пользе усмотрели, что одни науки суть тот путь, по которому до познания Бога и Его дел, истинного блаженства, полезного и общественного жития и спокойствия достигнуть и достойным членом в свете быть можно.

В 1770 году, ожидая в Астрахани окончания работ по снаряжению экспедиционного судна, Гмелин провел измерения уровня Волги за четыре весенне-летних месяца, составил таблицу «прибыли и убыли воды» и подвел итог своим опытам, очевидно первым такого рода на этой территории:

> Из сего видно, что вода в сем году в исход апреля прибывать начала, пока к двадцать седьмому числу мая поднялась на семь футов и девять дюймов, потом мало по малу убывала, и около двадцатого числа июля дошла до степени обыкновенной своей глубины.

Листая страницы «Путешествия…» Гмелина в Читальном зале Карамзинской библиотеки в Симбирске-Ульяновске, я перенес в блокнот гмелинские даты, футы и дюймы, чтобы (вместе с коллегами Алексеем Циберевым и Дмитрием Хазаном), вбив сухие цифры в буфер специальной программы, превратить их в бурлящую речную трель, музыкальное посвящение Самуилу Гмелину. Человеку, открывшему нам Волгу, напомнившему нам (в предисловии к одному из томов своих «Путешествий»), что «Волга, которую древние писатели Ра, а калмыки Едтиль, а татары Етель называют, есть наибольшая и примечания достойнейшая река в свете».

То путешествие для тридцатилетнего академика оказалось последним. Возвращаясь после волжского и морского плавания по кавказскому берегу Каспийского моря, он был захвачен в плен одним из местных царьков с целью выкупа, но, словно вольная птица (вроде тех, которых он так тонко и точно зарисовывал в своем походном альбоме), не выдержал неволи и скоропостижно умер в зиндане. Но в Петербурге, в типографии Академии наук на 9‑й линии Васильевского острова, продолжали печататься тома описаний его волжской одиссеи.


(к главе 03) Чертежи водоходной машины Ивана Кулибина


## Глава 03. Водоходные машины и вечный двигатель

В 1767 году Екатерина Вторая отправилась в речное путешествие, подчеркнув этим значение Волги для империи. Флотилия шла из Твери до Симбирска через Ярославль, Кострому, Городец… Остановка случилась и в Нижнем, где императрице был представлен сын торговца мукой Иван Кулибин со своими удивительными техническими изделиями: телескопом, микроскопом и электрической машиной. Еще в возрасте пятнадцати лет Ваня Кулибин отремонтировал куранты на колокольне Строгановской Рождественской церкви – после этого изумившего весь город события на Ивана посыпались заказы на ремонт и изготовление стенных, а потом и карманных часов. Способный юноша стал читать – изданную еще при Петре «Практику художества статического или механического», «Краткое руководство к познанию простых и сложных машин, сочиненное к употреблению российского юношества» академика Георга Крафта, напечатанное в 1738 году.

Подобно своему кумиру Ломоносову, Кулибин сочинял вирши, где воспевал гармонию Вселенной и могущество Великого Часовщика, ее создателя. Побывав как-то в Москве, он прикупил кое-какие инструменты и подсмотрел некие приемы у столичных часовщиков. Нижегородские купцы Извольский и Костромин приняли участие в самородке, помогали с покупкой деталей и с информацией о модных технических новинках. Именно у Костромина родилась идея поднести путешествующей Екатерине хронометр в виде яйца с музыкой и миниатюрным театром. К рандеву с Екатериной яйцо готово не было, но императрица вполне впечатлилась микроскопом, телескопом и электрической машиной и пригласила Кулибина (и его мецената) после доделки часов приехать в Петербург. Так Кулибин оказался в столице, где занял весьма почетную должность руководителя мастерских при Академии наук.

О петербургских прожектах Кулибина нижегородцы наслышаны, гордиться земляком они начали давно. Еще Яков Орлов (в самом конце XVIII века) писал в стихах: «Простой он человек, нигде он не учился, но механизм его кому б не полюбился?» В хрестоматийных заслугах Кулибина и модель арочного моста, рассчитанного без высшей математики (но его конструкция была одобрена великим Эйлером), и пресловутый «умножающий в пятьсот раз свет от одной свечи» прожектор, который вовсе и не прожектор, а элемент оптического телеграфа – модной тогда новинки. Твердят нижегородские экскурсоводы и о самодвижущейся повозке Кулибина (такого рода повозки выдумывал, кажется, каждый второй изобретатель-самоучка), и о бесшумных фейерверках… Конечно, у Кулибина есть и бесспорные заслуги: шлифовка линз и изготовление высокоточных деталей для оптических инструментов, нужных Академии.

Но нам особо интересно то, что под конец жизни Кулибин решает вернуться в Нижний Новгород и посвятить себя строительству водоходных машин: течение реки вращало гребные колеса, на ось которых наматывался якорный канат, сам якорь крепился на берегу, таким образом судно «само собой», за счет течения, подтягивалось к якорю. Затем якорь перевозили и закрепляли на новом месте – и судно с грузом вновь медленно, но верно шло против течения.

Наверняка одной из причин, побудивших Кулибина к созданию водоходных машин, было сочувствие к бурлакам в их тяжелом труде. Несколько позже, в 1839 году, инженер Андрей Дельвиг так описал бурлацкий труд:

> Этот промысел не только не доставлял их семьям способов к пропитанию, но служил к окончательному разорению и развращению крестьян, нанимавшихся в бурлаки, причем их обыкновенно обманывали, а ничтожные деньги, которые они получали на руки, были ими пропиваемы.

Механические суда Кулибин видел на Волге еще до отъезда в Петербург. Это были суда на конной тяге – лошади ходили на палубе по кругу и вращали колесо, вращение это передавалось на гребные колеса, судно шло вверх по реке. Иногда вместо лошадей были волы, но чтоб сама река – это придумал Кулибин. Он активно пропагандировал свою водоходную машину, был готов бесплатно передавать чертежи и консультировать:

> Все желающие пользоваться моим изобретением могут оное видеть, копировать чертежи… Я же в случае недоумения на каком-либо месте того или иного чертежа помогу, сколько сил моих к тому доставать может.

Но тщетно, желающих не было. Только казна в лице императора Александра участвовала в прожектах нижегородского самоучки. Иное дело – история с Джеймсом Уаттом, ровесником нашего героя, английским инженером и изобретателем. При работе над паровой машиной у Уатта сменилось три спонсора-партнера: Джозеф Блэк, Джон Робак и, наконец, Мэттью Болтон. К 1780 году Уатт и Болтон совместно выпустили сорок паровых машин. Заметим, что английская казна была тут ни при чем, все обеспечила частная инициатива – как изобретателя и его партнера, так и покупателей, находивших применение машинам где угодно – даже в российском Кронштадте паровая машина Уатта осушала док. Именно сочетание инициативы и просвещения позволило реализоваться инженерным талантам Уатта. И именно отсутствие и того и другого в России привело к тому, что проекты Кулибина остались большей частью на бумаге.

А если мы посмотрим на «внерабочие» занятия Уатта и Болтона, выяснится, что оба были членами бирмингемского Лунного общества, куда входил также и натуралист Эразм Дарвин (дед Чарльза), и создатель английского фарфора Джозайя Уэджвуд, и химик Джозеф Пристли (открывший фотосинтез и кислород), и изобретатель и политик Ричард Эджуорт (рьяно осушавший болота и прокладывавший дороги), и еще несколько любителей наук и ученых. Так что паровая машина создавалась на фоне обсуждений самых разнообразных тем – от флогистона до веротерпимости, от теории эволюции до модных экономических систем…

Заметим, раз уж речь зашла о паровых машинах, что Кулибин планировал использовать энергию пара на речных судах. Он писал себе напоминание в 1801 году:

> Со временем постараться расположить парами действующую машину с чугунным цилиндром так, чтобы могла действовать… веслами на таком судне, которое было бы с грузом около 15 тысячи пудов.

Однако конструированием паровых машин он так и не занялся, предпочитая чинить часы – и изобретать вечный двигатель! Сорок лет (с перерывами) думал Кулибин о вечном двигателе и держал эти мысли в тайне. На склоне лет он записал, что намерен

> занять себя в снискании таковые беспрестанно движущиеся машины деланием разных опытов скрытно, потому что некоторые ученые почитают сделать таковую невозможным и смеются с поношением над теми, кто во изыскании сего изобретения упражняются.

Зная об отношении академиков к подобным поискам, Кулибин, по его же словам, все-таки решил посоветоваться с Леонардом Эйлером:

> Я же, желая узнать о том достоверно, в 1776 году спрашивал находящегося тогда при Академии господина профессора Эйлера, как он о той машине думает, и в ответ получил, что он сего мнения о произведении таковыя машины в действо никак не опровергает, а сказал мне, что может де быть в свое время некому щастливому сделать такую машину и откроется…

Надо думать, Эйлер и не пытался переубедить Кулибина (как не смог того переубедить граф Орлов, призывая механика сбрить бороду и войти в чины и прочие дворцовые отношения). Потомственный старообрядец Кулибин со своим поиском perpetuum mobile тут подобен единоверцам, что разыскивают в ночь на Ивана Купалу по берегам озера Светлояр цветущий папоротник, – «некому щастливому… и откроется».

Верно и другое: Кулибин успел убедиться, что общество не готово было платить за доступ к новой технологии даже ту не очень большую цену, которую он запрашивал за свои водоходные машины (речь, конечно, тут не про деньги, а про усилия). Тогдашнее российское общество могло принять новые технологии только даром – или за счет казны. И «вечный двигатель» Кулибина – то же исконное «по щучьему велению», только в «ученом варианте». В России еще не сформировался комплекс из фундаментального знания, прикладных навыков и свободной инициативы, который требовался для технических инноваций. Четыре университета страны не могли создать того напора знаний, который родниками и фонтанами прорывался бы сквозь плотину косности в самых разнообразных отраслях – от конструирования механизмов до организации мануфактур. Общество по-прежнему обходилось кустарными промыслами. Которых, кстати, на родине Кулибина было довольно много, но которые основывались на «народной науке» (когда изобретения происходят случайно и при этом закрепляются в практике, но не вызывают следующих изобретений из‑за непонимания сути). Инновации в таком обществе становятся слишком рискованны и дороги. Так было с водоходной машиной Кулибина, так было (чуть раньше) и с соляной волжской флотилией на воловьей тяге, так было и с паровой машиной Ивана Ползунова: все они работали до первых поломок – и останавливались навсегда.

Кулибин, разумеется, мог бы написать инструкцию для ремонта своих водоходных машин, однако кто бы ее читал? После испытания водоходной машины в 1804 году (кстати, вполне успешного) присутствовавший на нем нижегородский губернатор Руковский докладывал графу Строганову:

> Не могу, однако, скрыть от Вашего сиятельства, что как для построения таковых машинных судов, так и для управления и починки их на ходу должны быть люди, сведующие хотя бы несколько в механике и в столярной работе, без пособия коих обыкновенные лоцманы и рабочие люди ни управлять машиной, ни починивать оной в случае повреждения в пути будут не в состоянии.

А ведь к моменту испытания на Волге архаичной «водоходной машины» американец Роберт Фултон уже построил свой пароход! Кулибинские проекты устаревали, что называется, «на стапелях». Однако никогда, пожалуй, не устареет девиз Ивана Кулибина, обозначенный им в письме к императору Александру:

> Влечет меня непрестанное желание и рвение употребить все мои силы на то, дабы в жизни моей сделать знатную услугу… для пользы общества.


(к главе 04) Кадры из фильма «Московский пассажир Льюис Кэрролл» (2021), режиссером которого выступил автор книги. В фильме дневник Кэрролла с описанием поездки на Нижегородскую ярмарку иллюстрирован анимированными коллажами, которые включают хрестоматийные иллюстрации Джона Тенниела, виды Нижнего Новгорода фотографа Максима Дмитриева и графику из учебника физики профессора Николая Умова


## Глава 04. Летающий поезд Льюиса Кэрролла

Общество тем не менее как-то развивалось. Нижний Новгород рос, со своими четырнадцатью тысячами жителей к началу XIX века он занимал 19‑е место в стране, уступая по численности проживавших Ярославлю, Казани, Саратову, Астрахани. Но в летние месяцы население города удваивалось из‑за пришлого люда – крючников, грузчиков и бурлаков. На волжском торге богатели местные купцы – самые богатые и усердные из них, как правило, старообрядцы. В Нижнем к концу XVIII века были отстроены сорок каменных церквей (не считая монастырских храмов). В 1791 году здесь появилась типография, в 1810‑х – две начальные школы, уездное училище и мужская гимназия, а в 1812‑м – целый университет! Правда, временно.

Это был Московский университет, эвакуированный из захваченной Наполеоном столицы. На восьмидесяти подводах отправились в Нижний по Муромской дороге приборы, учебные пособия и университетские коллекции – вместе с одиннадцатью профессорами и ректором Иваном Андреевичем Геймом. Среди эвакуированных был и шведский студент, в будущем шведско-финский славист Эрик Густав Эрстрем. Он пишет в дневнике:

> Вывезли из Москвы лишь часть того, что составляло библиотеку, музей и нумизматический кабинет… Нам дано было указание брать с собой лишь самое необходимое.

Эрстрем пишет, что в Нижнем университет разместился крайне скученно в части помещений гимназии, занятий никаких не велось. И там же:

> Нижний Новгород многое выиграл благодаря пребыванию беженцев из Москвы… Появились товары, о которых нижегородские купцы вряд ли слыхали ранее, открылись новые лавки.

А другой мемуарист, Сергей Николаевич Глинка, добавляет: «Все поприще московской словесности переселилось в Нижний…» Университет пробыл в Нижнем почти год, кардинально изменив местный интеллектуальный ландшафт. Тем более, что среди беженцев-аристократов встречались поэты, издатели и просто завсегдатаи литературных салонов и музыкальных кружков. Негласным главой эвакуированных литераторов был Николай Михайлович Карамзин, автор «Бедной Лизы» и «Писем русского путешественника», а ныне сочинитель «Истории государства Российского» (в эвакуации в Нижнем, так уж получилось, он как раз довел свою историю до событий польско-литовского нашествия на Москву 1611 года).

Тем временем Москва была освобождена, университет отбыл восвояси, в Нижнем же назревало важное событие, связанное с переносом сюда истребленной пожаром в 1816 году знаменитой Макарьевской ярмарки на Волге.

Власти решили восстановить ярмарку в Нижнем Новгороде. Первоначально думали устроить ее на правом берегу Волги, над Печерской слободой, но приглашенный архитектор и инженер (французский подданный, испанец по происхождению, много строивший в Москве и Петербурге) Августин Бетанкур утвердил другое место: стрелку Оки и Волги. Место удобное в смысле пересечения транспортных путей, но очень сложное инженерно: низкий берег, болота, весенние разливы обеих рек. Бетанкур спланировал П-образный канал, собиравший окрестную воду, а кроме того ставший удобным путем подвозки грузов прямо к складам и торговым павильонам. Другой канал, подземный, стал канализационной системой, одной из первых в мире такого масштаба. Для связи с Нижним посадом и нагорной частью города Бетанкуром был устроен широкий плашкоутный мост, что разводился на ночь для прохода судов. Словом, гидротехнические преобразования местности были грандиозны, но до конца цель Бетанкуром достигнута не была: весенние паводки время от времени затапливали ярмарку.

Вот что писал коллега Бетанкура, инженер Дельвиг, о своем пребывании на ярмарке:

> Весною 1844 года вода в Волге была очень высока, и наводнение ярмарочного гостиного двора и предместья Кунавина было значительно. Я с женою жил в двухэтажном доме, в верхнем этаже, а внизу была кухня. Когда вода прибыла в реке, она дошла почти под самый пол верхнего этажа, так что … кушанья нам привозили в лодках, из которых очень легко было перелезть на наш балкон. Таким же образом к нам входили и все нас посещавшие.

Наконец, при участии Бетанкура, а также приглашенного им Огюста Монферрана (будущего архитектора петербургского Исаакиевского собора) был спроектирован и построен целый ярмарочный городок с двухэтажными торговыми рядами, складами, двумя соборами, мечетью и кирхой, армянской церковью, многочисленными кабаками, кафешантанами и аттракционами вроде каруселей, «волшебных фонарей», «живых картин», «фантасмагорий», «всемирных панорам» и кукольных театров – словом, весь мир в миниатюре.

Именно на ярмарке (гораздо позже, конечно) чуть ли не впервые в России появилась будка кинематографа. Там же, на ярмарке, гастролировал первый в России цирк Никитиных. Два летних месяца ярмарка будоражила весь город, сюда приезжали тысячи гостей, устье Оки загромождалось сотнями барок, между которых в 1820 году (сенсация!) прошел первый на Волге пароход камского заводчика Всеволожского. Новинка заинтересовала конкурентов, через два года воды Оки и Волги бороздили еще пять пароходов, но уже к 1829 году все они отправились на слом – сказалась та же, что и во времена Кулибина, проблема: нехватка механиков, ремонтников, отсутствие, как мы бы сейчас сказали, инфраструктуры. Лишь к середине 1840‑х пароходы вернулись на Оку и Волгу. К тому моменту и Нижний Новгород заметно преобразился – благодаря инициативе другого инженера, по призванию, не по должности, – по должности, уж так получилось, он был царем.

Николай Первый в 1834 году впервые посетил Нижний и был удручен его стихийным устройством, обилием грязи и неудобством планировки. Именно Николай повелел устроить Верхне-Волжскую набережную, засыпав прорезающие склон овражки. Владимир Иванович Даль, бывший в то время начальником удельной конторы Нижегородской губернии, писал, что подряд на работы взял Петр Егорович Бугров, основатель купеческой династии, видный представитель которой, Николай Бугров, позже будет описан Горьким – с большой симпатией и любопытством. Так вот, Даль пишет, что Бугров-дед привел тысячи работников, которые срыли землю до глиняного слоя, уложили дубовые бревна вдоль подземных ручьев, покрыли эти бревна несколькими рядами других и вновь засыпали землей. Этот дренаж безупречно служит до сих пор. А на склоне вдоль Георгиевского съезда был разбит названный Александровским садом пейзажный парк. Уже с середины XIX века набережная, обустроенная перилами и видовыми балконами, стала популярным и многолюдным променадом – им же и остается. По указанию царя его инженерами-архитекторами Ефимовым и Готманом были спланированы (уже вдоль оврагов побольше) Зеленский, Почайновский и Похвалинский съезды, а также Казанский и Георгиевский съезды вдоль волжского склона. Все эти съезды действуют и поныне. Были спрямлены центральные улицы, появились Красные казармы под Кремлем, арсенал и манеж в Кремле. Более того, две кремлевские башни, Северную и Часовую, царь облюбовал для себя и супруги на то время, когда он передаст бразды правления наследнику и переберется в Нижний Новгород на покой. Так что совершенствовал Нижний царь, можно сказать, под себя.

Злой на язык Астольф де Кюстин, посетивший в 1839 году Нижний, писал, что

> всякий раз, как возникает хотя бы легкое затруднение при сооружении какой-нибудь стены, всякий раз, как собираются обновить фасад старинного дома или же построить новый дом на одной из нижегородских улиц или набережных, – губернатор обязан изготовить чертеж и представить сей вопрос на разрешение государя.

Что ж, персональный контроль и «ручное» управление – давняя русская традиция. Кюстин весьма наблюдателен, хотя, пожалуй, чрезмерен в оценках:

> Среди людей, лишенных досуга и собственной воли, видишь только неодушевленные тела, но нельзя не содрогнуться от мысли, что для такого множества рук и ног есть только одна голова.

В 1842 году столичный инженер Андрей Иванович Дельвиг переехал в Нижний и подключился к работам по доделке Московского шоссе. Тут возникло много проблем – низко устроенное шоссе заливалось паводком так, что, как пишет в дневнике сам Дельвиг, посланный с инспекцией «подпоручик Глинский, проезжая верхом по одному из мостов, едва не потонул». Конечно, замечает Дельвиг,

> не делает чести строителям шоссе, что они не подняли его выше уровня весенних вод, но тут могла быть ошибка. Поставка же щебня известковых пород вместо булыжных, и в количестве гораздо меньшем, чем полагалось по смете, есть гнусное казнокрадство.

Дельвиг распорядился поднять все полотно шоссе, поверх него добавить щебня, «а вместе с тем поднять все устроенные на шоссе мосты, что нельзя было сделать иначе, как устроив их вновь: мосты были деревянные». Так или иначе, завершение строительства прямого как стрела шоссе позволило наладить меж Москвой и Нижним ежедневное омнибусное сообщение – влекомые тремя парами лошадей дилижансы вмещали до двадцати пассажиров (правда, поездка занимала до пяти дней).

Когда население города к концу 1840‑х годов достигло тридцати с половиной тысяч человек, обострилась всегда существовавшая в Нижнем проблема: нехватка чистой питьевой воды. Город располагался на горе, до рек далеко, городские пруды заилены, колодцы глубоки и маловодны, родники мелки и редки. Остроумный по устройству водопровод был спроектирован в 1847 году тем же Андреем Дельвигом: вода родников собиралась в огромном кирпичном резервуаре у подошвы горы, а затем поднималась двумя попеременно действующими паровыми машинами (заказанными на выксунских заводах Шепелева) на Благовещенскую площадь у Кремля, где был устроен водоразборный бассейн. Таким образом, при заборе воды из родников губернская власть сэкономила на фильтрах и отстойниках, которые потребовались бы в случае водозабора из реки, – а городская казна ведь и без того была истощена благоустройством по николаевским указаниям. Сам автор проекта так описывает пуск водопровода 1 октября 1847 года в присутствии губернатора Урусова:

> Главный механик Шепелевских заводов Копьев пустил одну из машин в ход, а между тем вода в фонтане не показывалась, Урусов пришел в отчаяние… Я убеждал… что вода должна, прежде чем излиться в фонтан, наполнить все трубы между зданием и фонтаном… но все мои убеждения были напрасны: отчаяние Урусова продолжалось до того времени, пока вода не полилась в фонтанный бассейн. Отчаяние Урусова превратилось в необыкновенную радость.

Кстати, через десять лет, поработав и для водоснабжения других городов (Москвы, Симбирска), барон Дельвиг опубликовал «Руководство к устройству водопроводов». А в Нижнем тогда все получилось как нельзя лучше – и недорого, и элегантно. Кроме общедоступного фонтана на Благовещенской площади, воду провели в городскую больницу и в губернаторский дом, потом водопроводную сеть неоднократно расширяли. Заглянувший в Нижний на ярмарку много позже, в 1861 году, французский литератор Теофиль Готье описал «веселые народные сценки», как он выразился, у водоразборного фонтана, когда

> приходили сюда водоносы и набирали воду маленькими ведрами, насаженными на длинные палки. С удивительной скоростью они выплескивали свои ведра в бочку, расплескивая затем по дороге половину содержимого…

К концу 1840‑х годов в Нижнем Новгороде и окрестностях появляются первые крупные промышленные предприятия, прежде всего основанный в 1849‑м как ремонтные мастерские Сормовский завод. Вскоре после его создания единственным владельцем завода стал Дмитрий Егорович Бенардаки, грек по происхождению, винный откупщик и авантюрист, успевший поездить по стране и предпринять самые разные затеи, вплоть до организации золотых приисков. В Сормовский завод Бенардаки вложился основательно. Здесь освоили производство пароходов и барж, а потом, уже много позже, паровозов, мостов и даже танков. Еще при Бенардаки была заложена запущенная в 1872 году первая в отечестве мартеновская печь. Дмитрий Бенардаки слыл одним из богатейших людей в империи, правда, после смерти выяснилось, что почти все его средства были заемными, пущенными в оборот. Интересен Дмитрий Егорович нам и как благотворитель и меценат, поддержавший Карла Брюллова, друживший с Гоголем (тот вывел его в виде образцового помещика Костанжогло во втором томе «Мертвых душ»).

«Бенардаковский завод» был не единственным машиностроительным предприятием Нижнего. Под Сенной площадью, на берегу Волги с 1859 года дымил трубами механический завод Ивана Колчина (затем – Устина Курбатова). «Паровое механическое заведение» поначалу занималось починкой судов и сборкой пароходов, прибывавших из‑за границы в разобранном виде. Затем здесь стали конструировать и строить пароходы самостоятельно. Кстати, на курбатовском заводе еще в 1879 году появилось электрическое освещение по системе саратовца Яблочкова.

Разбогатевшие купцы-староверы обзаводились (уже в 1870‑х) новомодными паровыми мельницами, собственными речными караванами, создавали «общества» и вскладчину строили льнопрядильные и ткацкие фабрики. Развивалось и просвещение: к середине пятидесятых годов в Нижнем было четырнадцать учебных заведений, в том числе гимназия, семинария, Александровский дворянский институт, а с 1853 года появился и Нижегородский Мариинский институт благородных девиц.

С 1840‑х годов в городе возникали книжные лавки и библиотеки, правда, весьма скромные. Появлялись и одаренные литераторы из местных, такие как Павел Иванович Мельников, поначалу учитель истории в губернской гимназии, а потом известный бытописатель и хроникер, автор романной дилогии «В лесах» и «На горах». Другой выходец из Нижнего, выпускник местной семинарии Николай Добролюбов, прославился на стезе критики уже в столице. В Нижнем в удельной конторе трудился Владимир Иванович Даль, составлявший на досуге свой знаменитый словарь, который, как говорят, за время нижегородской службы довел до буквы «П». Сын литератора стал известным в городе архитектором и исследователем допетровского зодчества – Лев Владимирович Даль объезжал окрестные села, обмерял и зарисовывал старинные деревянные церкви и дома, стилевые мотивы которых использовал в собственных проектах.

К 1853 году работы по перепланировке и переустройству Нижнего в основном были закончены, чему подтверждением стал «план на шести планшетах», изготовленный землемером Медведевым и классным типографом Лебедевым. В 1858‑м Москву и Нижний связал электрический телеграф, тогда же встал вопрос о строительстве железной дороги. К 1857 году уже была построена «чугунка» от Москвы до Владимира, на ее достройку до Нижнего поначалу пригласили французских инженеров, однако дело шло туго, были аварии с мостами через Клязьму: железнодорожная насыпь трижды пересекает эту капризную, весной очень полноводную реку. Тот же Андрей Дельвиг все-таки наладил работы, к лету 1862‑го дорога была окончена, по ней пошли первые пассажирские поезда из Москвы. Путешественники записывали впечатления. Так, Петр Кропоткин, в будущем известный анархист, в 1862 году наблюдал из окна вагона:

> …беспрестанно деревни и села, дома крыты тесом, девки и бабы в плисовых поддевках… Крестьяне косят и все смотрят на диво – на чугунку, на «печку», как они называют локомотив.

Любопытно, что одним из московских пассажиров стал в 1867 году Чарльз Доджсон, автор – под псевдонимом Льюис Кэрролл – знаменитой «Алисы в Стране чудес», а под своим настоящим именем – скромный участник церковной делегации, посетившей московского митрополита в связи с его юбилеем. Кэрролл писал:

> Монотонность нашего путешествия нарушила лишь одна неожиданность (не скажу, что особо приятная): в одном месте нам пришлось выйти и переправляться через реку по временному пешеходному мосту, ибо железнодорожный мост здесь смыло наводнением.

Уже известный нам Андрей Дельвиг так описывает в дневнике «неожиданность», задержавшую английского путешественника:

> 17 апреля 1867 года Ковровский мост на реке Клязьме был снесен весенними водами. Французские инженеры, проектировавшие мост, дали слишком малое живое сечение для протока весенних вод… наши тихо текущие и мелкие реки в иные весны превращались в быстро текущие огромные массы воды… Для принятия немедленных мер к устройству паромной переправы через Клязьму и впоследствии временного моста был послан один из инженеров путей сообщения…

Чарльз Доджсон был не только ученым-математиком и литератором на досуге (а также энтузиастом фотографии), он, будучи англиканским священником, верил в идею сближения западной и восточной ветвей христианства. Побывав в Петербурге и в Москве, Кэрролл хотел взглянуть на знаменитую Нижегородскую ярмарку, для чего и отправился в трехдневный вояж до Нижнего, описанный им в дневнике.

> Ярмарка – чудесное место. Помимо отдельных помещений, отведенных персам, китайцам и другим, мы то и дело встречали каких-то странных личностей с болезненным цветом лица и в самых невероятных одеждах.

Посетил Кэрролл и городской театр (о котором отозвался весьма лестно), и собор, и мечеть – и остался весьма доволен поездкой. «С Мининой башни открывается великолепный вид на весь город и на излучины Волги, уходящей в туманную даль… Около трех часов мы отправились в обратный путь и около девяти часов утра прибыли в Москву, усталые, но восхищенные всем увиденным». Кстати, это было единственное заграничное путешествие Кэрролла. И вернувшись, он написал «Алису в Зазеркалье», книгу, где фигурирует железная дорога с летающими вагонами, а персонажи напоминают встреченных автором на ярмарке удивительных по манерам, одеждам и облику персон.


(к главе 05) Постройки по проектам Михаила Коринфского. Вверху – Воскресенский собор в Арзамасе, ниже – анатомический театр и обсерватория Казанского университета (рисунки автора)


## Глава 05. Лошади архитектора

В 1832 году архитектор Михаил Петрович Коринфский, уроженец Арзамаса, питомец ступинской живописной студии, ученик великого Воронихина и выпускник Санкт-Петербургской Академии художеств, получил приглашение на должность архитектора Казанского университета с окладом 1200 рублей в год.

Ректор университета, математик Николай Иванович Лобачевский, прославленный в будущем своей неевклидовой геометрией, затеял в тот момент грандиозное строительство. Старейший провинциальный университет страны должен был стать соответствующим новому времени. Уже не как раньше, при учреждении, скажем, университета в Дерпте, когда под университетские службы приспосабливались существующие городские здания. Теперь требовалась постройка специальных помещений по общему плану, что призвано было демонстрировать выросшую мощь и будущую славу российской науки.

Вновь прибывший перенял дела у своего предшественника, архитектора Пятницкого, тоже воронихинского ученика, уже успевшего несколькими годами раньше поставить выходивший многоколонным портиком на Воскресенскую улицу главный корпус. Коринфскому предлагалось довоплотить план Пятницкого по созданию величественного университетского двора-парка с классической ротондой в центре. Предполагалось возвести обсерваторию и анатомический театр, лаборатории и кабинеты, квартиры для профессоров и казармы для студентов. Для выполнения всех этих работ осмотревшийся на месте архитектор командируется в Петербург – дабы там и выполнить чертежи и фасады, ориентируясь на столичные вкусы и моды.

Коринфский – опытный и образованный проектировщик. Его «диплом» – участие в возведении по проекту учителя Казанского собора в Петербурге на Невском проспекте. Его профессиональное крещение – строительство грандиозного Воскресенского собора в Арзамасе[1]. В Казань он приезжает из Симбирска, где строит «в римском стиле» величественный однокупольный Троицкий собор, а также множество домов, церквей и гостиниц по всему Поволжью. Коринфский известен императору – до сих пор распространена легенда, что выходец из арзамасской мордвы Михаил Варенцов получил псевдоним Коринфский с легкой руки царя Александра, собственноручно переправившего фамилию автора на конкурсном чертеже с удачной постройкой в «коринфском стиле».

Лобачевскому был симпатичен архитектор – свой, волжанин, не чиновный сухарь и не столичный сноб. Выходец из церковных резчиков (рука, значит, твердая), самоучка и устроитель самого себя. Подобные Коринфскому универсалы-самоучки, мыслящие свою деятельность в категориях морали и долга, стремящиеся охватить в своей практике все достижения современного им знания, взалкавшие классических идеалов и готовые к гражданскому служению, встречались тогда и в других областях жизни – в искусствах и науках, педагогике и управлении. Таким был и сам ректор Лобачевский. И такой архитектор ректору университета был нужен.

Но и такому архитектору был нужен университет. Михаил Коринфский, спроектировавший к тому времени весь просторный уклад русской жизни – от соборов до монументов, от дворянских усадеб до гостиных рядов, – теперь нуждался в постройке обсерватории и анатомического театра, чтобы пересечь бесконечную плоскость российской обыденности поверхностью другого порядка – чистой гармонии наук и искусств, идущей от классического римского духа. Архитектор тоже строил свою неевклидову геометрию, стремясь слить эти, казалось бы, отроду непересекающиеся поверхности.

Коринфский решает изменить план Пятницкого, оставив лишь полротонды в центре двора в виде полуциркульного фасада анатомического театра. Другие сооружения он планирует разместить более свободно на обширной территории на бровке откоса над казанским подолом. Но это пока лишь идеи, проекты будут выполняться им в Петербурге.

Коринфский приведен к присяге «на верность службе», и ему выдано 150 рублей на содержание в пути и 396 рублей 81 копейка «на прогоны» туда и обратно из расчета на две лошади. Однако, понимая грандиозный объем задачи при очень ограниченных сроках, он решает взять с собой в столицу слугу, «умеющего делать архитектурные чертежи, инструменты и планы снятия со строений». Но тогда двух лошадей не хватит – и Михаил Петрович Коринфский обращается к ректору, Николаю Ивановичу Лобачевскому, а тот – к попечителю округа, Михаилу Николаевичу Мусину-Пушкину, а тот – к его превосходительству господину министру просвещения с просьбой «выдать ему сверх прогонов на две лошади еще и на третью».

В Национальном архиве Татарстана хранится прошение за подписью Лобачевского к Мусину-Пушкину, а также ответ министра на не дошедшее до нас письмо Мусина-Пушкина от 28 января 1832 года. Из письма становится ясно, что Коринфский, не дождавшийся решения лошадиного вопроса, оплатил третью лошадь сам, за что и поплатился. Как пишет господин министр своему подчиненному, попечителю Казанского учебного округа,

> …как Коринфский состоит в обер-офицерском звании, а таковым выдавать прогоны на три лошади никаких положений не дозволено, то я и не считаю себя вправе разрешить настоящее представление Ваше, с каковым и входить ко мне не нужно, когда нет к тому законных оснований.

Бедный архитектор, видимо, никак не рассчитывал на такой оборот. Получивший изрядную прореху в бюджете и «имея ныне надобность в деньгах», он вновь пишет, уже в июне 1833 года, Мусину-Пушкину рапорт с покорнейшей просьбой «об удовлетворении меня жалованием, и суточными деньгами по 1 рублю 50 копеек в сутки, сколько причитаться будет». В том же рапорте архитектор напоминает, что

> проекты сии с следующими к ним сметами … сделаны, а именно: 1) анатомического театра, 2) библиотеки, 3) химической лаборатории, 4) физического кабинета, 5) астрономической обсерватории с принадлежащим оным для чиновников квартирами, 6) бани для студентов с прачечными, 7) двух корпусов служб для помещения пожарных инструментов и погребов, 8) оранжереи, 9) обсерватории.

Отметим, что проекты эти отменные, и постройки неплохо сохранились до наших дней, так что полюбоваться ими может любой посетитель Казанского университета[2]. Анатомический театр, центр всей композиции, – римский пантеон с куполом, отверстие которого прикрыто в соответствии с нашим климатом восьмигранной стеклянной пирамидой. Изящная обсерватория – сама напоминающая диковинный астрономический инструмент – в плане неевклидов треугольник с вогнутыми внутрь сторонами (так удобнее было провести через зал с меридиальными приборами линию меридиана – и сохранить при этом фасадное единство всего университетского ансамбля). Библиотека с встроенным в корпус римским же куполом над вестибюлем, также прикрытым стеклянной крышкой. Химический корпус со скромными, но величественными дорическими портиками подъездов. Еще была полукруглая колоннада, соединявшая библиотеку, анатомический театр и химический корпус, – увы, она не дошла до наших дней.

Заказчики остались довольны строительством, Коринфский был отмечен – и, уволившись из университета, продолжал проектировать для Казани – университетскую клинику, семинарию, здание дворянского собрания, дома, грандиозный готический собор в Кремле – свой третий собор, оставшийся непостроенным.

За труды получил потомственное дворянство. Одного из сыновей назвал Аполлоном – а тот назвал Аполлоном своего сына, внука архитектора. Этот внук стал известным поэтом и как-то написал пару строк о деде, «пытавшемся сыграть роль маленького Ломоносова на театре своей жизни».

Другой внук, Николай, описал биографию деда со слов своего отца, Николая Михайловича, для казенного учреждения в 1928 году.

Легенда с фамилией обрастает здесь совсем уж причудливым зигзагом с упоминанием, правда в полной путанице, и Казанского университета:

> Он был отдан сначала в школу, которую хорошо окончил, был отдан в гимназию, где оказал удивительные способности. По окончанию чего был зачислен в число студентов Казанского университета, окончил его одним из первых. Ему была назначена стипендия, и он был послан в Грецию, в город Коринф, для пополнения знаний. Вернувшись в Россию, он держал при Академии Наук выпускной экзамен… Дед Михаил Варенцов представил заданный проект в коринфском стиле…

Дальше автор повторяет легенду о высочайшем переименовании архитектора, а также прибавляет, что за беспорочную службу его дед дважды получал из рук императора Николая драгоценные перстни.

> Эти оба перстня по наследству перешли к моему отцу, а отец передал мне как младшему сыну. Меня судьба заставила один из них продать в голодный год на пропитание семьи, а второй я продал в прошлом, 1927, году на покупку лошади.

Так вот и вышло, что архитектор Варенцов оплачивал лошадей не только для императорского Казанского университета, но и для введенного в бедность новой властью внука. А тот заканчивает свой меморандум так:

> Мы терпим ужасные притеснения от правительства, которое сочло нас вредными элементами… В заключение всего считаю долгом добавить, что за научные труды Михаила Коринфского в нынешнем 1928 году был исключен его правнук Владимир Коринфский из 8 школы 2 ступени им. Крупской по постановлению ячейки как сын дворянина.

Тут падает занавес над всей этой историей. Перед занавесом по краям сцены – два небольших гипсовых бюста «в коринфском стиле» – архитектора Варенцова и геометра Лобачевского. Впрочем, их можно изобразить и в полный рост. Даже и в виде двух аполлонов или в позах укротителей лошадей, как на Аничковом мосту в Петербурге. Мне кажется, их это не обидит. Таким образом, очень кстати к мизансцене добавляются две гипсовые лошади.

Из-за упавшего занавеса звучит хриплый голос Председателя земного шара Велимира Хлебникова, тоже в бытность его студентом Казанского университета:

> Что больше: «при» или «из»? Приобретатели всегда стадами крались за изобретателями… Лобачевский отсылался вами в приходские учителя… Вот ваши подвиги! Ими можно исписать толстые книги!.. Вот почему изобретатели в полном сознании своей особой природы… отделяются от приобретателей в независимое государство времени…

Сцена постепенно погружается в темноту. Еле слышно звучит дорожный поддужный колокольчик…


(к главе 06) Книга художника «Дельта Вэ» (2005), куда мною включены рисунки и стихотворные фрагменты Велимира Хлебникова, а также старинные карты дельты Волги и собственные астраханские фото. Поводом для книжного проекта стала инсталляция из полосок ткани в заброшенном советском фонтане в центре Астрахани на берегу Кутума (внизу)


## Глава 06. Числовод мысли

> Пусть на могильной плите прочтут: он боролся с видом и сорвал с себя его тягу. Он не видел различия между человеческим видом и животными видами…

Звучит актуально: ведь совсем недавно биологи постановили, что нет принципиальных различий между человеком и животным, все дело лишь в степени. У животных есть память, есть мышление, есть язык. Дельфины получают имена при рождении, киты поют друг другу любовные серенады, вороны с удовольствием шутят, а обезьяны и слоны узнают себя в зеркале. Но больше, чем о животных видах, Хлебников грезил о «благородном коме человеческой ткани, заключенном в известковую коробку черепа».

«Узор точек, когда ты заполнишь белеющие пространства, когда населишь пустующие пустыри» – очевидно, это о клеточной памяти. И сказано это тогда – 1904 год, – когда не было еще до конца понятно, что такое нейрон. Когда великий Рамон-и-Кахаль, как заправский алхимик, только-только пометил серебром миниатюрный кустик нейрона и зарисовал его, глядя в окуляр микроскопа. Сейчас мы знаем: память так и возникает – узором активных точек-нейронов в огромной нейронной сети, – и эту фразу Хлебникова мы уже понимаем. А вот другую фразу, пожалуй, еще нет: «Есть некоторые величины, независимые переменные, с изменением которых ощущения разных рядов – например слуховые и зрительные или обонятельные – переходят одно в другое». Мы только ищем сейчас эти переменные «в известковой коробке черепа», хотя есть уже первые подтверждения существования описанных Хлебниковым «некоторых величин», позволяющих трансформировать один в другой разные сенсорные отклики.

Или вот Хлебников пишет о том, что сейчас так активно обсуждается:

> Те же ощущения, которые наименее связаны с вопросами существования, те протекают с быстротой, не позволяющей останавливаться на них сознанию.

Именно об этом говорят нейрофизиологи, когда утверждают, что почти все решения мозг принимает, не обращаясь к сознанию, ибо не хватит никакого времени на такие обращения – ведь каждый синапс (межнейронный контакт) обрабатывает сигнал одну миллисекунду, а синапсов этих – легион. Или то же самое, но словами поэта:

> Мы улавливаем спицы колеса лишь тогда, когда скорость его кручения становится менее некоторого предела.

Кручение и колесо в этой хлебниковской метафоре тоже к месту. Почти общепринято сейчас, что наши потенциальные решения уже существуют в виде некоторых нейронных циклов в мозгу, они лишь ждут внешнего сигнала, чтобы мгновенно реализовать уже записанную молекулярным кодом программу наших совершенно бессознательных действий.

Конечно, язык Хлебникова туманен, смыслы нужно вылавливать из текста. Но так точнее его предвидения: лишенные подпорок конкретики, они свободны – поэтому так глубоки. И «потенциальны», как сказал бы физик. И «многомерны», как добавил бы математик. И «полисущностны», как могли бы выразиться философ и биолог, каждый по-своему понимая слово «сущность».

Он был ими всеми сразу – математиком (изучал геометрию Лобачевского), физиком (цитировал теорию Эйнштейна), биологом (еще в студенчестве опубликовал статью о кукушке), философом – и, конечно, поэтом:

> Мечты его были вдохновенные, когда он сравнивал землю со степным зверьком, перебегающим от кустика к кустику.

Хлебников пишет о чувстве «протяженного многообразия, все точки которого, кроме близких к первой и последней, будут относиться к области неведомых ощущений, они будут как бы из другого мира». Порой кажется, что и сам он – из другого мира, где «синий цвет василька… превращается в звук кукования кукушки», где цветы шепчут: «„Это он!“ – склоняя головку», когда он проходит по саду. Где «он был настолько ребенок, что полагал, что после пяти стоит шесть, а после шести – семь». И если мы согласимся с Хлебниковым в этой арифметике, то придется согласиться и с его печалью, что человечество «все еще зелень, трава, но не цвет на таинственном стебле» (1908).

В «Опыте построения одного естественнонаучного понятия» Хлебников составил таблицу «шести возможных случаев отношений, испытываемых одной жизнью от сосуществания ей другой жизни». И непонятно, кому он тут больше предшествует – биологу Конраду Лоренцу или кибернетику Норберту Винеру. Когда он сопоставляет симбиоз и метабиоз – не был ли он предтечей Четверикова, одного из столпов популяционной биологии? «Можно собрать несколько примеров, которые доказали бы широту устанавливаемого угла зрения». Хлебников находит эти примеры в севообороте и лесоводстве, мы же сейчас смотрим еще шире, под углом синергетики, описывающей конкуренцию, синхронизацию и предельные циклы. Хлебников заворожен природой – и поражается человечеству: увы, «людскому порядку не присуща эта точность, достойная глаз Лобачевского». Но он не оставляет попытки «прочесть письмена, вырезанные судьбой на свитке человеческих дел». Тут он был грандиозен и разнообразен. Он увязал размер городов с расстояниями между ними, обнаружив геометрические квадраты на плоскости этих соотношений – и в перпендикулярной к ней истории. «Он нашел истинную классификацию наук, он связал время с пространством, он создал геометрию чисел».

> Я хотел издали, как гряду облаков, как дальний хребет, увидеть весь человеческий род и узнать, свойственны ли волнам его жизни мера, порядок и стройность.

Чем только Хлебников не увлекался! Он предложил построить железную дорогу вдоль Волги – так же, как в Североамериканских Штатах построена дорога вдоль моря. «Теперь же, чтобы попасть в Саратов или Казань, нижегородец должен приехать в Москву». Увы, и теперь почти по-прежнему. Он проектировал города:

> Слитные улицы так же трудно смотрятся, как трудно читаются слова без промежутков и выговариваются слова без ударений… нужна разорванная улица с ударением в высоте зданий, этим колебанием в дыхании камня.

Это 1915 год – задолго до Леонидова и Корбюзье.

Он планировал модульное жилье из перемещаемых поездами и пароходами и вновь соединяемых стеклянных ящиков-комнат. Чтобы «похожий на кости без мышц, чернея пустотой ячеек для вставных стеклянных ящиков, ставших деньгами объема, в каждом городе стоял наполовину заполненный железный остов, ожидавший стеклянных жителей». Если добавить, что при этом «в воздухе паутина путей, туча молний, то погасающих, то зажигающихся вновь, переносящихся с одного конца здания на другой… Из этой точки земного шара ежесуточно, похожие на весенний пролет птиц, разносятся стаи вестей из жизни духа», – чем не глобальная деревня Маршалла Маклюэна, описанная языком поэзии!

> На громадных теневых книгах деревень Радио отпечатало сегодня повесть любимого писателя, статью о дробных степенях пространства, описание полетов и новости соседних стран.

> Мусоргский будущего дает всенародный вечер своего творчества, опираясь на приборы Радио в пространном помещении от Владивостока до Балтики, под голубыми стенами неба.

Хлебников даже предвосхищает телевидение:

> Выставка перенесена световыми ударами и повторена в тысячи зеркал по всем станам Радио. Если раньше Радио было мировым слухом, теперь оно глаза, для которых нет расстояния.

И интернет:

> Так Радио скует непрерывные звенья мировой души и сольет человечество.

Сверхзадача Хлебникова: «…увидеть чистыми глазами весь опыт в кругозоре человеческого разума».

> Чистые законы времени учат, что все относительно. Они делают нравы менее кровожадными… Открытая перед наукой о времени дорога – изучение количественных законов нового открытого мира, постройка уравнений и изучение их.

Это последние строки из последнего манифеста великого будетлянина, написанные в 1922 году. Много раньше, в 1914 году, он записал: «Заботясь о смягчении нравов, я много не успел сделать». Но все-таки прогноз Хлебникова оптимистичен:

> Стекла и чечевицы, изменяющие лучи судьбы – грядущий удел человечества. Мы должны раздвоиться: быть и ученым, руководящим лучами, и племенем, населяющим волны луча, подвластного воле ученого. По мере того, как обнажаются лучи судьбы, исчезает понятие народов и государств и остается единое человечество, все точки которого закономерно связаны.


(к главе 07) Архивные фото и кадры из фильма «Радиолюбитель» (2007) об истории Нижегородской радиолаборатории


Книга художника «Утро радио», где воспоминания сотрудника радиолаборатории Петра Острякова дополняют чертежи и радиосхемы, портреты и силуэты, а также два конструктивистских стиха автора книги


Обложка одной из брошюр, изданных Нижегородской радиолабораторией, и сотрудники радиолаборатории за работой. Фото 1920‑х годов из архива музея «Нижегородская радиолаборатория» Нижегородского университета имени Лобачевского


Дирекция Нижегородской радиолаборатории и ее сотрудники – радиолюбители-«коротковолновики». Фото 1920‑х годов из архива музея «Нижегородская радиолаборатория» Нижегородского университета имени Лобачевского


## Глава 07. Радиоландшафт в эпоху НЭПа

В конце мая 1922 года состоялась первая в республике музыкальная трансляция в радиоэфире. Эта акция сплавила в одно целое культуру, технику и политику и сформировала новый аудиоландшафт – ландшафт радиослушателя. Этот ландшафт бывал и виртуальным/индивидуальным – когда существовал лишь в наушниках радиолюбителя и состоял из радиоголосов со всего света, аранжированных радиопомехами; бывал и реальным/массовым – когда радио транслировалось из репродукторов на улицы городов и собирало толпы общающихся между собой слушателей.

Первая музыкальная радиотрансляция велась из Нижегородской радиолаборатории. Сама тогдашняя деятельность Нижегородской радиолаборатории (НРЛ), уникального техноцентра (созданного в Нижнем Новгороде в 1918 году распоряжением Ленина на базе дореволюционной тверской радиостанции), отвечала духу провозглашенной правительством новой экономической политики. Там не только разрабатывали технику (прежде всего – мощные радиолампы для станций радиовещания), но и занимались фундаментальной наукой, а с другой стороны – успешно торговали произведенным в собственных мастерских оборудованием и активно рекламировали его, в том числе и на заграничных промышленно-художественных выставках. Но мало того, сотрудники и руководители НРЛ по собственной инициативе занялись культурными инновациями, одной из которых и была упомянутая трансляция радиоконцерта.

Радио тогда было в центре внимания – и в России, и за границей. С радио были связаны как технократические мечты и социальные утопии, так и скептические прогнозы и откровенные страхи: всевозможные «лучи смерти», как в «Гиперболоиде инженера Гарина». Любопытно, что роман Алексея Толстого (по его же собственным словам) написан под сильным впечатлением от образа ажурной Шуховской радиобашни (построенной в 1922 году), для которой и создавались в Нижнем Новгороде сверхмощные ламповые усилители, – и это не единственный для того времени пример «трансляции радио в культуру»[3].

Радио было тогда символом будущего, но это будущее трактовалось по-разному. Достаточно сказать, что в России о радио грезили такие противоположные по устремлениям и по поведению личности, как Владимир Ульянов-Ленин и Велимир Хлебников. Первый, как известно, мечтал о «газете без проводов и расстояний», чтобы расширить пропаганду классовой розни. Второй в манифесте «Радио будущего» (осень 1921 – через полгода после объявления НЭПа) предвещал, что «радио скует непрерывные звенья мировой души и сольет человечество».

Видимо, не случайно, что первый радиоконцерт был дан на второй год НЭПа: до этого радио понималось только как средство информации (как правило, секретной) и пропаганды (как правило, лукавой). Предложить для радио в качестве содержания музыку – без преувеличения культурный прорыв.

Инициатором проекта стал директор Радиолаборатории Михаил Александрович Бонч-Бруевич. Его помощник в этом деле, нижегородский композитор Александр Александрович Касьянов, много позже вспоминал о результате первой трансляции:

> Через два дня Михаил Александрович принес в музыкальный техникум целый ворох писем и телеграмм из разных городов от людей, слушавших эту передачу. О хорошей слышимости писали из Арзамаса, Владимира, из волжских городов Саратова, Самары, Симбирска…

Касьянов сообщает подробности о репертуаре и об условиях трансляции: «…исполнялась русская музыка: Бородин, Глиэр, Чайковский, Римский-Корсаков… звучали голоса Обуховой, Венгеровой, Евлахова…» Первый концерт проходил на открытом воздухе, так как в помещении была неблагоприятная акустика. Второй концерт, 21 сентября, проходил в комнате, стены, пол и потолок которой были покрыты тканью и коврами. Этот концерт транслировался на улицы Казани из громкоговорителей системы местного физика профессора Углова. 17 сентября 1922 года состоялся радиоконцерт из Москвы, переданный Центральной радиотелефонной станцией. Этот радиоконцерт также был подготовлен нижегородцами. Вскоре радиоконцерты стали регулярными, их программы публиковались в нижегородских газетах. Репертуар включал инструментальную музыку, народные мелодии и оперные арии, декламацию. Радиомузыку принимали по всей стране и за границей.

В журнале «Техника связи» (1923) сообщалось:

> Отмечены случаи приема концертов на расстоянии более 3000 верст. Такой результат, принимая во внимание незначительную высоту радиосети лаборатории, следует признать весьма благоприятным.

И далее: «Во время концерта над радиостанцией парил аэроплан, приемная станция которого давала возможность летчикам слушать концерт под облаками».

И как тут не процитировать Бориса Поплавского, парижского поэта-эмигранта:

> В болотистых дебрях радиостанции, окутанные змеями, декларировали стихи неизвестного поэта, а трансантлантический летчик решил вообще не возвращаться на землю, он был прав: атмосферические условия этого не дозволяли, ибо на солнце было достаточно облаков и на истине пятен. Изнутри, во вне, все дышало жаром сна, а когда гидроаэроплан начал падать, он так и остался в воздухе со странно поднятой рукой и медленно таял, относимый литературным теченьем. К иным временам.

Адепты радиоконцертов в радиобеседах и в специальных рубриках популярных журналов давали советы радиолюбителям и публиковали их отклики на статьи и передачи. Живой и полный юмора язык этих материалов вполне соответствует стилю тогдашней прозы и публицистики. Вот отрывок из радиобеседы от 10 октября 1926 года:

> Приходит зима. Любитель подправил свою антенну. Привел в порядок заброшенный на лето приемник и готовится к новому сезону, навстречу новым успехам, новым рекордам. Любитель вырос, появилось много новых станций. Что готовит нам новый сезон?.. Трудно сравнивать работу нашего любителя с работой любителя Запада. Западный любитель более обеспечен, рынок дает ему первоклассные детали, он над детекторным приемником сидит недолго. Для нашего любителя переход от детекторного приемника к ламповому – целое событие, требующее больших усилий, больших трудов, грозящее разорением его карману… Конечно, многие наши любители обладают тем преимуществом, что они живут в углах, не затронутых электрокультурой: нет трамваев, нет моторов, нет электрических проводов и других врагов приема, вносящих так много помех, шумов и тресков, мешающих приему[4].

Приведенное автором беседы парадоксальное преимущество отечественного радиолюбителя держалось еще долго (да, пожалуй, никогда и не исчезало), но вот так свободно говорить об этом оставалось от силы еще два-три года… Любопытно, что образ радиолюбителя здесь списан с крестьянина: любитель живет сельскохозяйственными ритмами, поправляет антенну, совсем как крестьянин поправляет упавший забор, и так же с надеждой на урожай вглядывается в небо. Это сопоставление не случайно, много позже теоретик медиа канадец Маршалл Маклюэн в книге «Понимание медиа» (в статье о радио с характерным названием «Племенной барабан») писал:

> Радио даже еще больше, чем телефон или телеграф, является расширением центральной нервной системы, соперничать с которым может только сама человеческая речь… Радио должно быть особенно созвучно этому простейшему расширению нашей центральной нервной системы, этому аборигенному средству массовой коммуникации, коим является родной язык.

И добавлял:

> Для Африки, Индии, Китая и даже России радио есть глубинная архаическая связь с самым древним прошлым и давно забытым опытом.

И вот эти два-три года, оставшиеся НЭПу после 1926-го, были использованы нижегородскими энтузиастами радиомузыки на всю катушку. Размах их деятельности был таков, что радиомузицирование стало даже литературным клише. Например, в романе «Бамбочада» (1929) весьма популярного тогда петербуржца Константина Вагинова о главном герое написано следующее:

> Кроме бухарского цирка, Евгений уже побывал режиссером Халибуканского театра и аккомпаниатором нижегородской радиостанции, электромонтером и актером передвижного коллектива и секретарем одной из газет на побережье Крыма, но сейчас он был безработный[5].

Такое упоминание дорогого стоит: очевидно, что энтузиазм нижегородских пропагандистов радиокультуры привлек массу неофитов. При этом нельзя забывать, что интерес к самому передовому явлению (радио) испытывали далеко не самые передовые по уровню культуры и образования пользователи – и авторы и редакторы статей, лекций и радиобесед приноравливались к их языку и кругозору.

Трогательно читать сейчас статью о катодной лампе, начинающуюся словами о том, что

> катодная лампа – живое сердце радиовещания, никогда не изменяющее и не капризничающее, как детектор, она тебе, товарищ любитель, принесет необъятное количество тонких радиоэстетических наслаждений…

Так и хочется продолжить характеристику лампы словами из описания героини того же «Гиперболоида…»:

> Она была красива: тонкая, высокая, с длинной шеей, с немного большим ртом, с немного приподнятым носом.

Что ж, массовая культура эпохи НЭПа была поистине массовой. И нельзя недооценивать отрицательных последствий культурной эмансипации 1920‑х годов, как у нас, так и за границей. Лидия Гинзбург писала тогда:

> Культура ослабела наверху, потому что массы оттянули к себе ее соки… Снижение культурного качества – не вина правительства и не ошибка интеллигенции, <…> снижение качества на данном отрезке времени – закономерность.

1

Андрей Балдин, метагеограф и архитектор, отмечал по поводу арзамасского Воскресенского собора: «Архитектор Коринфский, проектируя собор, с южной стороны рисует широкую эспланаду, с которой открывался бы этот важный южный вид. Коринфский точно сознавал значение этого южного балкона: с него имперская Россия должна была смотреть на языческий (мордовский) юг. Так им фиксировалась точка зрения нового русского миссионера. В той стороне открывался фронт большой христианской миссии. Самым известным „фронтовиком“ был преподобный Серафим Саровский, который именно в те годы совершал свои подвиги в Саровском монастыре – там, на юге…» И далее: «Говоря о Коринфском, мы говорим о появлении нового человека, русского римлянина конца XVIII века, который понимает строй (ордер) пространства, способен к видению устройства предметов и зданий, вооружен оптикой Нового времени».

2

Императору все понравилось, он повелел разве что переделать вышку обсерватории по образцу дерптской. Любопытно, что в постройке Дерптского университета принимал участие Антон Лаврентьевич Леер, позднее (в 1842) участвовавший в проектировании в Нижнем Новгороде Арсенала, ныне центра современной культуры, филиала ГМИИ им. Пушкина. Места, где я не раз делал выставки о своих любимых персонажах – Попове, Бонч-Бруевиче и Троицком («Радиообзор»), Сахарове («Третья идея»), Гмелине («Картины мира»). Выставка о Коринфском и Лобачевском существует в моих планах, эпиграфом к ней может служить недавно написанный стих «ОБСЕРВАТОРИЯ»:

Казанский плоский холм. Из университета
спешит ученый люд. По-летнему нагрета
жесть факультетских крыш,
благоухает лето.
И ты туда спешишь —
пройти тем полукругом,
задуманным тут ректором и другом
его две сотни лет тому назад.

Ах, как уютен университетский сад —
с аллеями, лужайкой, бельведером
на старую Казань, и где его пределом
обсерватории поставлен инструмент
изысканный. На безупречно белом
фасаде в полукруглых ниш ряду
одна глухая – там на крышу лаз,
где телескопа днем полуприкрытый глаз.

Мне кажется, здесь некий пьедестал
и города, и мысли. Здесь Казань
незримо связана со всем подзвездным миром.
И Лобачевского – Коринфского кристалл
мыслительный, когда б его пунктиром
на небо нанести, созвездьем б новым стал.

3

С фантастической литературой связана и еще одна история про таинственные лучи. В 1923 году Александр Гаврилович Гурвич, профессор Таврического университета в Крыму, заявил, что открыл митогенетические лучи – сверхслабые ультрафиолетовые вспышки, возникающие при делении клеток. Существование этих лучей – до сих пор вопрос спорный. Однако в 1925 году Михаил Булгаков пишет «Роковые яйца» (первоначальное название «Луч жизни»). По сюжету профессор Персиков обнаружил, что при облучении эмбрионов светом определенной длины волны резко возрастает как скорость их развития, так и размер получающихся особей. Источником сюжета вполне могли быть статьи Гурвича.

4

Директор Нижегородской радиолаборатории (НРЛ) Михаил Бонч-Бруевич – автор первой, еще дореволюционной, отечественной радиолампы, сконструированной в Твери. Потом, уже в Нижнем, появились гораздо более мощные лампы. В электронных лампах анод притягивает к себе летящие электроны, испущенные катодом. Так вот, аноды, которые сильно грелись под ударами электронных пучков, заграничные конструкторы делали из тугоплавких металлов (вольфрам, молибден). В советской России после Гражданской войны ничего кроме меди не было, а медь в мощных лампах плавилась. Тогда Бонч-Бруевич додумался пропускать через медный анод проточную волжскую воду из водопровода, которая уносила лишнее тепло. Поэтому лампы Нижегородской радиолаборатории были с краниками, как самовары. Приехавшие как-то в НРЛ немецкие профессора были поражены – и элегантным решением, и результатом: лампы давали сто киловатт, что в десять раз превышало немецкие аналоги.

5

Про радио тогда бывали упоминания у многих писателей: у Пильняка, Ильфа и Петрова, Платонова, Огнева. Вот фрагмент рассказа Н. Огнева «Крушение антенны» (1923): «…Электромагнитные волны пели: Кацман-Кацман-Кацман – выезжаю за получкой – ждать дольше не могу – Кацман-Кацман-Кацман Пиииии-пипипи-пи. Пи. Пиии. Тэээ-тэ-тэ-тээээ. Тэ-тэ <…> В эфире – волны <…> облетали кругом пустяковый земной шар – ррраз! – разбивались, рассыпаясь о встречные антенны, дробясь мгновенно на электрические линии (оболочка) и магнитные волны (нутро) необъятной массой сведений снабжали дежурных телеграфистов и устремлялись – только что разбившиеся и уже снова слитные – куда-то дальше-дальше-дальше! <…> туда, где Маркони принимает сигналы – странные, непонятные, нечеловеческие (тоже не наши), предполагая, что сигналы эти – с Марса».