# Между нами третий

Эльчин Асадов

Роман Эльчина Асадова «Между нами Третий» рассказывает о мальчике Хусейне и о его брутальном, эпатажном и харизматичном отце Мёвлуде и о сложившихся запутанных, порой непростых отношениях между ними. Однако чувство вины и внутренние мучения сына с пройденными годами приводят его к нравственному перерождению. Произведение поднимает вопросы морали, чести, совести, патриотизма и человеческой ответственности за свои поступки.

В книге присутствует нецензурная брань!

## Эльчин Асадов. Между нами Tретий

Между нами Третий

– Как ты думаешь, каким словом тебя помянут после смерти?

– Не знаю. Все по – разному. Кто насколько знал.

(от автора)


Далёкие годы детства с разорванными в клочья воспоминаниями сегодня, когда я стал взрослее, всколыхнули и возбудили во мне желание собрать в единую картину недостающие элементы, точно незамысловатый пазл. Мне стоило только изложить или, точнее, разложить мою историю, словно игральные карты, на две параллельные колоды: на чёрную пиковую масть и на червовую красную.

Жизнь пролетела словно в убыстренном темпе метронома, оставив первородный страх и некую непроизвольную травму в моём сознании, замедлив ритм и глубоко опрокинув меня самого в область бессознательного. Где я и скрывался. Того самого меня, которого я не знал. Мы запоминаем только то, что хотим запомнить – горечь переживаний, массу хлопот, череду предательств. Остальная часть жизни, пусть она трижды будет благополучнее и успешнее той малой доли пройденной, показалась бы нам дешёвой ностальгией и поделкой. С этой ностальгией нас могут связывать самые счастливые, безвозвратные моменты, но это всего лишь пагубное, ничтожное, заурядная трата времени. Так уж устроен человек.


Мой отец Мёвлуд (я был у него единственным ребёнком) служил с тех пор, как я себя помню, в военном ведомстве на гражданской позиции. Служебные привилегии он завоевал не на полях сражений или за особые доблести перед отечеством, а как кабинетный беловоротничковый исполнитель.

Каждый божий день он исправно выходил на службу с сознанием собственной необходимости и значимости преданному делу. Я ни разу не видел его захворавшим, лежащим на кровати и взявшим больничный бюллетень, а уж тем более отпросившимся с работы.

Своим коньком он считал бюрократические тонкости управления, в которых абсолютно не разбирался никто, кроме него самого. Остальной мир военного ведомства был обязан ему, будто божеству, выносящему соответствующие директивы для общего блага. От важности его работы зависел весь исход делопроизводства. Это объяснялось каким – то его чувством предвидения, неким даром оракула, возвещавшим о его характере, но возможно, и непроизносимым им вслух на службе: «Если буду ладить сам с собой, значит и всем вам будет чертовски хорошо».

При всём фанатизме исполняемого дела он не особо высовывался на поприще карьеры, личных амбиций не имел, не мечтал о портфеле министра. Он так до конца и остался паркетным чиновником, преданным работе и верным принципам. За это его и стоило уважать. И только.

Мёвлуд, как я помню его, всегда находился в некой прострации, витающим в облаках, в мире, куда другим вход был запрещён. Какими – то необузданными пристрастиями, чтобы восполнить жизнь прилагающимися к ней радостями, он не страдал. Этой нелепой, нечеловеческой алчности, именуемой в простонародье «любовью к жизни», погоней за неестественными потребностями он был напрочь и начисто лишён.

Поразительно сочетались в нём деловой флегматизм, черта, присущая нередко официальным лицам, и инфантильность, отрешённость, равнодушие, полное ограждение себя от происходящего в реальном мире. Но что крайне удивляло меня, так это то, как он безразлично относился к своему здоровью, умудряясь при этом не заболевать. Мёвлуд явно не страдал ипохондрией. Ему всё было не то и всё нипочём. Воинственность Кутузова несовместимо сочеталась в нём с шаловливостью Питера Пена, которые, вероятно, помогли ему в продвижении по служебной лестнице и завоевании всеобщего уважения.

Выпивать он забросил, когда я ещё был младенцем, потому что вваливался домой до чёртиков пьяный ползком на четвереньках, «вобрав в себя хвост». Как сказала моя мать Фатима, после моего рождения, испытав на себе чувство отцовства, Мёвлуд полюбил всех детей. В нём проснулась любовь к детям. С карточными играми он покончил почти одновременно с пристрастием помочить горло алкоголем. А увлечение женским полом ещё сильно сидело в нём, до той поры, пока я вплотную не столкнулся с его душевными муками, и до начала его новой страсти молиться Богу. Религия заменила ему отчасти всё! Сигареты оставались его неразлучным спутником и верным атрибутом. Если назвать Мёвлуда заядлым курильщиком, то это значит не сказать о нём ничего. Через каждые две минуты он, затушив сигарету, выкуривал новую, пыхтя как паровоз, опаздывающий по расписанию на очередную станцию.

Мной он не занимался. Не интересовался моими занятиями, не справлялся о моих делах, ни поощрял мои увлечения.

Мы жили бок о бок, но в отрыве друг от друга, не нарушая при этом каждый личного пространства другого. У Мёвлуда была своя личная неприкосновенность. Ещё тогда я понял, что означает холодная война между поколениями. Убедить меня в обратном означало бы наврать самому себе или доказывать миру, что земля квадратная.


## 1.

Зима, 1986 год.

После школы, очень утомившийся, я пришёл домой и, как ни странно, застал Мёвлуда дома. По тому, как он прихорашивался, я понял, что он куда – то идёт. Спросить отца, куда он направляется, не имело смысла. Он не научился точно выражать свои мысли и не привык давать объяснения. Он и раньше собирался со своими друзьями в сомнительных забегаловках играть в нарды или в домино.

– Сынок, оденься понаряднее, ты пойдёшь со мной, – причёсываясь на ходу, сказал Мёвлуд, придерживая ровными, но мелкими зубами сигарету в уголке рта.

– Хорошо, – буркнул я, ничего не понимая…


Моё увлечение в школьные годы религиозными книгами натолкнуло меня на библейский образ Авессалома, когда – то восставшего против своего отца царя Давида, который был разбит, во время бегства запутавшись длинными волосами в ветвях дерева, что и привело его к погибели. Я сделал запись в дневнике название, которое упало мне как бы с неба. Запись, характеризирующая Мёвлуда, которую я вёл в течение определённого периода моей жизни.

ЗАМЕТКИ АВЕССАЛОМА 1:

«Он был с головы до ног неудачником, довольствующимся некой примитивной ролью, разглашавшим свои «драгоценные» мысли налево и направо о фривольностях судьбы. Крайняя вера в фатальность делала его паралитиком и безысходной личностью, не видевшей выхода из придуманного им тупика. Недопустимое узколобие, упрямство и скверный характер отразились достаточной обидой на жизнь и самовлюбленным согласием с самим собой. Он преждевременно свёл себя в могилу, скрестив руки на груди в чистилище для «живых душ». Его качествами, к которым он относился как маниакальный параноик, считались: беспринципность, безвольность, безынициативность».


Мёвлуд с матерью моей Фатимой жил в двух разных измерениях. Они подолгу могли не общаться и сходились только в бытовых вопросах. Любил ли он её? Теперь, спустя годы, я затрудняюсь однозначно ответить на этот вопрос. Он больше всего на свете любил без сомнения себя и будто павлин, распустивший переливающийся на солнечном свете красивый хвост, любовался собой.

Как – то раз вернувшись домой, я с порога заметил кровавый подтёк на глазу у матери, да так, что он был у неё сузившийся. Догадавшись обо всём, я ещё сильнее возненавидел Мёвлуда. Фатима, убирая костюм отца, случайно обнаружила в его кармане золотую цепочку в футляре. Она поняла, что подарок предназначался не ей. Вечером брат матери, мой дядя Саттар, заглянув к нам, испуганно спросил, что это с ней, она виновато ответила: «Отступилась в ванной и стукнулась об край унитаза».

Мёвлуд проживал в доме своей жены, моей матери, доставшемся ей в приданое от родителей. Своей квартиры он не имел. Он был голодранцем и единственное, что его выставляло в выгодном свете, это его работа. Я же позицию матери не понимал, она его любила и не могла прогнать: «Хусейн, сынок, я бы не хотела, чтобы ты вырос без отца. Как – никак его уход повлиял бы на тебя. И к тому же без семьи он превратился бы в бездомное дикое существо».

Таких женщин, как Фатима, в нашем современном обществе эмансипации и феминизма остались единицы. Женщины таких в глаза и за глаза называли дурами. Она сохранила лицо, как ей казалось, и перед семьёй, и перед обществом. Фатима жила и вращалась в консервативном кругу, где строго соблюдались законы нравственности и прочности семейных, брачных уз. В кругу, к которому она относилась, всё ещё задавались вопросом: «А что скажут люди?!» Она и в мыслях не представляла, как можно дать пинок в зад недостойному мужу и продолжить жить дальше исключительно для себя. Я ценил в ней её стойкость, смирение и терпимость. Фатима была благочестивой и нравственной женщиной, и порой мне казалось, я появился на свет не от Мёвлуда, а от непорочного зачатия Святого духа.

***

Почти все женщины наши «половинки» копируют с нас, мужчин, манеру общения, жестикуляцию, мотивацию поступков и даже «вхождение в позу». Мы тоже нередко поступаем так же: любуемся женщинами, копируем повадки, доверяя женской интуиции. Мы делаем это не на эмоциональном уровне, как женщины, а на чистой логике, сами не подозревая того, что это является рационально правильным ориентиром. Не каждая женщина может вдохновить нас на будущее «восхождение на Олимп» или стать проводником «через Рубикон», ровно как и не любой мужчина может распознать своё «второе я». Быть может, такое «рассекречивание» и «волчье чутьё» на своих будущих «половинок» только во власти сильных мира сего?!

Нередко мужчины, общаясь с женщинами долгое время, стараются подделать их под себя, не отдавая отчёта в том, что говорят с прекрасным слабым полом. Никогда не стоит забывать, кто перед нами. Если мужчина в процессе общения с женщиной видит в ней только лишь антагониста и конкурента за главенствующую роль в семье, то, скорее всего, этим он подталкивает её или к «верхушке власти», или же прямиком на выход «с вещами».

Осложняя отношение с женщиной, а именно видя в ней мужчину, мы разговариваем с ней на языке мужчин, доказываем своё, перебиваем, уточняем, идём напролом и берём на абордаж. Этим ставим их в незавидное, глупое и часто в смешное положение. От такого (неразумного) обращения, разнузданного поведения и панибратского обращения женщины стареют, становятся грубыми, черствыми, проблематичными до понтов и крутыми в манерах. Такие, как Мёвлуд, портят им жизнь, вливая яд грубости для недопустимого контактного общения с другими. А потом удивляемся и поражаемся как «неверности» подруг, так и их мнению о «подлецах». Но ломая женщин, мы делаем их только сильнее, и они, окрепнув, уходят от нас. В итоге женщины проносят и свою любовь, и свою ненависть через всю оставшуюся жизнь. Так, встретив других мужчин (отличающихся от «не сдающих позиции»), женщины не задумываясь, рефлекторно и даже с какой – то злостью подчиняют их себе, делают из них так называемых подкаблучников.

Альфа – самцы плюют на своих сородичей – мужчин, безусловно, для того, чтобы на тех плевались ещё и обиженные женщины, доказывая им несостоятельность, уязвимость и слабохарактерность. Теоретически же, если закрыть глаза на закон стаи, одиноких волков истребляют гораздо чаще, нежели волков в команде. И очень часто умирают одиночки под давлением волчиц. Вот и такие, как Мёвлуд, истребляют самих себя. Всё идёт по замкнутому кругу, когда женщина, рожая от «нелепого» второго брака, а возможно, и первого, лепит из сына женоненавистника. Живым олицетворением тирании для каждой будущей невесты и патологическим любимчиком для мамы. Такие мальчики обычно вырастают в деспотов в полноценных семьях, живущих рядом по образцу биологического отца. Мамы – одиночки, натерпевшись от бывших супругов неприятностей, надышавшись вдоволь домашнего, кропотливого и деспотического климата, воспитывают сыновей в духе «ренессанса». Сыновья выросшие в эпоху возрождения, более чем самостоятельно независимы, трудолюбивы, ответственны и заботливы. Мамы – одиночки, в первую очередь, поучают своих мальчиков снисходительности к женским слабостям, постоянной терпимости, непрерывном понимании, надёжности и уважении. В глубине души мамы понимают, что оперившиеся птенцы – мальчики покинут гнёзда, улетев в «тёплые края», но им остаётся только блаженно улыбаться, восхищаясь за «неповторимый круг» и «злой умысел», которые они могли воспроизвести в отместку за участь всех обиженных и оскорблённых женщин. А в дальнейшем мамы восхищаются детьми за осознание ими теории любви. Вышколенные мальчики сделают счастливой любую женщину на свете, но только не тех «отравленных», на которых могут остановить свой выбор. «Носительницы яда» вмиг поставят воспитанников чистой любви на колени, подтерев о них ноги. Тут уж добра не жди!

Так как же быть? Схема очень проста без утрирования.

Женщинам не стоит говорить, когда можно промолчать, и не стоит молчать, когда необходимо говорить. Следует игнорировать формулу «язык мой враг» и действовать по методике «лучшее оружие у дипломата это – язык, сердце и мозги».

Мужчинам не стоит занижать самооценку женщин (они воспитательницы и будущие мамы), а важно выстраивать отношения на равном партнёрстве, доверять им, ведь с этого чувства зарождается любовь, а если любовь, то и уважение, с которым приходит понимание и вера в своего мужчину. Не случайно народная мудрость гласит: «Очаг охраняет муж, а сохраняет жена».

Мужчинам следует знать, что далеко не каждая женщина пойдёт за ними на каторгу! Не всякая будет охранять тыл, когда мы не знаем, куда нас завтра занесёт! Любая ли будет ожидать нашего возвращения с фронта?! И не каждая останется с нами после ампутации ноги или, куда ужаснее, окончательно повреждённого позвоночника!

Вот тут – то не помешает предусмотрительность, во – первых, не допускать женщинам проливать слёзы, виновниками которых являются, естественно, мужчины, во – вторых, научимся ценить наших женщин, как мы ценим своих матерей, в-третьих, доброжелательный подход, не с рецидивистом же нам приходится делить камеру.

Не забудем и то, что мы не всегда занимаемся должным образом воспитанием сыновей, потому что уходим из дома за добычей, на охоту за «мамонтами» в то время, как сыновья остаются на попеченье наших жён. С этого волшебного момента воспитания, мироощущения, точность в воззрениях прививают нашим детям – женщины! Значит, мужчине не следует порабощать своих половинок, вымещать на них злость будничных неприятностей, без причины ревновать, говорить колкости, злоупотреблять её терпением и ковсему прочему ещё домогаться постельных отношений, заведомо причинив боль.

Разумеется, можно обойти острые края, не наступая на одни и те же грабли, если «сменим пластинку», «отфильтруем базар» и «не будем брать на гоп – стоп», а прибавим в отношения немного нежности, немного любви, немного внимания, то есть всего того, что женщинам принадлежит по праву. И пожалуйста, без «кухонной демократии»: свободных дебатов о политике, религии, спорте и бирже. А если мы ненароком приноровили женщин к данным забавам, то не честь нам и не похвала в заслугу!!! Если мы будем правдивы, требовательны и справедливы к себе, нас будут уважать сами женщины. Зеркальное отображение присуще в природе. Нам всегда казалось, да и сейчас кажется, что вопрос выбора себе пары – это прерогатива мужчин, но ведь на самом деле это женщины выбирают. В ином случае никаких слияний союзов и не было бы. В лучшем случае, перевес в нашу пользу бывает при выборе вариантов из бывших и нынешних поклонников, а в худшем случае «вариантов не было». Так сказать, выбрали из ничего. И покуда нам посчастливилось быть выбранными, то нам следует постараться сохранить брак и семью, как говорят: «Пока смерть не разлучит нас». Женщины выбирают интуитивно мужчин, похожих на себя и на отца. Любят в нас то, что есть в них, ищут то, чего не хватает у них: умение принимать решение, взваливать на плечи ответственность, «не размениваться на мелочах». Они видят в нас защитников, заступников и продолжателей рода. Однажды выбрав мужчину, одного из многих, они надеются, что он оправдает их надежды и сумеет удержать свою женщину и семью на гребне волны. Но в итоге, не заслужив «кредит доверия», женщины после развода, немного поплакав, сумеют расправить крылья, прощая самих себя, мужчины же с покалеченной психикой ещё очень долгое время не смогут восстановиться. И не стоит тешить себя мыслями после судебных проволочек на скорую востребованность другой женщиной. И заметьте, не всегда то, что нас не убивает, делает нас сильнее! А это уже как повезёт!

Но порой, пройдя хороший урок, закончив занятия и попрощавшись с педагогом, познаёшь ценность лекций. И только внезапно приходит понимание, что под ласковыми тёплыми лучами солнца было лучше, чем на «прохладном сквозняке» притонов.

Если на миг задумаемся над тем, куда могут привести раздоры в семье, какие последствия они могут оказать на среду формирования, на единение общества и на возможность развития травмированных детей после распадов. «Несчастные» дети, будучи взрослыми, опасаясь повальных разводов в обществе, уже не хотят создавать семью. После приобретённой патологии смогут ли они вступить в законный брак?! И для этого, прежде чем косо взглянуть на жену после недавней свадебной идиллии, следует хорошенько поразмыслить, не ставим ли мы сами сырой кирпичик на неокрепшее здание счастья?! Чтобы не повторялось извечное нытьё «имея – не храним, потерявши – плачем!» Последний в кругу мужчина, неспешно догоняющий первого!

Переделывая женщин под себя, мужчины делают их одинокими. И пока многие из нас отвечают сгоряча, что нет для них достойных женщин, мы можем вполне спокойно задать встречный вопрос: «А все ли мы безупречны для достойных?»

Отбросив все сомнения и недопонимания, мужчинам следует придерживаться золотого правила: за каждым успешным мужчиной стоит сильная женщина. И это вселяет в нас надежду на завтрашний безоблачный день, потому что лучшие из женщин делают из нас настоящих мужчин, а гениальные делают нас великими личностями…

Моя Фатима словно воплощение образа Девы Марии, как будто Небесные Врата раскрываются перед ней для пришествия в мир и через неё божества в человеческом обличье, которым был, к сожалению, не я.

Гендерное равноправие – это уже не модная тенденция, которую так изощрённо практикуют на Западе, она превратилась в «биологию судьбы», находящуюся в сложном взаимодействии друг с другом, когда один из узурпаторов «насилует» другого.

## 2.

Большой желтый междугородний автобус марки «Икарус» подбирал заждавшихся пассажиров. Пока мы усаживались на места, с дальнего конца передней части автобуса к нам пробирался словно паук, заплетающий последнюю нить паутины, кондуктор, который строго, почти резко прочеканил:

– Гражданин, вам что, неизвестно, что в общественных местах курить запрещается?

– Ты можешь пожаловаться на меня в международный Гаагский суд, – сплюнул отец, выпуская одновременно густой дым в салоне автобуса.

Волосы свои Мёвлуд по обычаю зачёсывал назад, укладывая их бриолином. Кожаная чёрная короткая куртка сидела на его фигуре безупречно. Тёмные синие джинсы фирмы «Wrangler» и туфли по модели «инспектор» придавали ему моложавый вид, несмотря на его возраст.

– Немедленно покиньте автобус, – тихо и внятно, да так убедительно, что сразу почувствовалось, будто нашла коса на камень, сказал шофёр. Кондуктор притих и тупо выпучив глаза, переминался с ноги на ногу.

Пассажиры безучастно следили за развитием происшествия, хотя это было редкостным событием в век демагогии советского времени.

Именно в 1986 году 15 января граждане Азербайджанской ССР узнали о заявлении М. С. Горбачёва о программе полной ликвидации ядерного оружия во всём мире. Мёвлуд, как человек любопытный, знал о всех новостях, происходящих не только на службе и в подворотнях, но и в мире политики. Он читал новостные хроники, страдающий после прочтения страстью поделиться событиями с друзьями, скорее всего даже одержимостью выделиться перед ними с видом вездесущего провидца. Главное, не держать информацию в себе, это было вредно для пищеварения с медицинской точки зрения. Расскажи – легче будет! Горбачёва он не любил и при первом удобном случае критиковал его внешнюю и внутреннюю политику. «Горбатый подтолкнёт нас всех на край пропасти!»; «Миша играет с огнём, а сам в итоге выйдет чистым из воды!»

В этот же год месяцем позже в феврале состоялась премьера последнего фильма Андрея Тарковского «Жертвоприношение». С мальчишками со двора после удачной игры в футбол мы сворой ходили на фильм этого странного, но нашумевшего тогда режиссёра. Я сам ничего не понимал в просмотренном фильме, не понимали и другие сорванцы вместе взятые. Только очкарик Рома, наш вратарь, в конце комментировал с видом киноведа, который сам старался верить в то, что говорил. «Жертвоприношение – это картина об одиночестве». А мы все дружно смеялись над ним, давая ему подзатыльников. Ещё два раза подряд отводил меня на «Жертвоприношение» Мёвлуд. На мои нескончаемые вопросы о фильме он жадно грыз семечки, сплёвывая на паркетный пахнувший мастикой пол кинотеатра, и строго приговаривал:

– Смотри молча, а утром на свежую голову осознаешь, если ты вообще способен мыслить!

Я уже перестал обижаться на него, так как ничего от него и не ожидал. Перестал реагировать на его манеру поведения и образ жизни. Он был в своём репертуаре, выпавший из временных рамок…

– Ну как, вы выйдете из автобуса? – вернул меня в реальность голос шофёра.

– Ладно, ладно, поехали, – ответил Мёвлуд, бросив окурок и растоптав его носком туфли.

Солнце садилось, заливая светом розовое небо. Деревья проносились мимо дороги как одинокие голые колонны без листьев – конфетти. Мы ехали и молчали. Кто – то читал газету, кто – то смотрел, как и я, в окно, а Мёвлуд потянулся было за пачкой сигарет и тут же осёкся.

– Сколько нам ещё ехать? – громко спросил он у водителя.

– Путь не близкий. Так что потерпите!

– Я потерплю, но легкие не ждут, – сыронизировал заулыбавшийся отец.

Дорога манила меня своей неведомой и необычной магией. Мне нравилось кататься в убаюкивающем кресле автобуса, что доставляло, возможно, многим ехавшим приятную негу.

В те далёкие годы Баку ещё оставлял за собой самобытность и колорит восточного города. Не было столь модернизированной как теперь инфраструктуры, походящей на бетонированный город Нью – Йорк. После приобретения независимости с начала 1991 года многоэтажки росли как грибы после дождя. Видоизменённая инфраструктура создавала новый тип ландшафтного гибрида, уничтожив и повредив визитную карточку города. Строительный бум, сжалившись, не затронул только старинную архитектуру времён З. Тагиева, М. Нагиева, Ш. Асадуллаева, А. Ашурбекова, М. Мухтарова и других выдающихся азербайджанских нефтепромышленников и меценатов. Видимо, эти дома пока оставались невостребованными под снос. Поговаривали, что на реставрацию таких редких элитно – исторических, ретроспективных домов по бюджету ушли бы немалые финансовые затраты, и засим уместно было бы, по мнению горе – чиновников, правительственных нуворишей и мракобесов, разрушая такие достопримечательности, воздвигнуть на их месте излюбленную новостройку. Так было бы, на их взгляд, а они не считались ни с чьим мнением, дешево, практично и выгодно. И овцы целы и волки сыты. Только вот время шептало азербайджанской общественности пришествие «пастуха» реформатора, изгоняющего беса с нажравшихся чиновников, но не тут – то было, те, видимо, крепко – накрепко были прилеплены к своим креслам – тронам.

Формула была одна единственная для всех: понимающе сидеть, корректно молчать, уважать и любить друг друга, обходительно относится к семье и к обществу – не эта ли та модель идиллического общества, ведущая к мировому коммунизму, называлась скептиками, подстрекателями и моралистами утопией.

Я не могу больше, как патриот, гордиться своим городом. Патриот не тот, который восхваляет нынешнюю власть во всей красе, озаряющей своей мощью настоящее и будущее, а тот, кто, осознав творившиеся в стране злодеяния, гонения, распри, клановую войну и прочую чернуху, смог оскалить на них зубы и прикрикнуть: «Вон из моей страны!».

Как можно отличить, распознать и разобрать разницу между реагированием и воздержанием? К примеру, если подросток мучает какое – либо животное, мы обязаны поступить по совести, по человеческому соображению и вовремя среагировать. А если двое пьяных мужчин дебоширят, в этом случае мы имеем право воздержаться, пускай поубивают друг друга. Наша беспристрастность, наша модель поведения не должна переступать в область равнодушия как патология – это уже, вероятно, определённый диагноз. Система ценностей должна быть пересмотрена. Система отношений и коммуникаций должны перестраиваться.

В стране, где есть сомнения и противоречия, там нет места гармонии и единению. Но имущим социальным слоям при любой власти и правящей партии будет житься комфортно. Но тем не менее, история показывает, что интриговали против правителей, королей или президентов свои же, хитро попрятавшись в кулуарах.

Если народ бежит за ложными страстями и идеалами – это говорит о его легковерии и ограниченности.

Если народ связывает свои надежды с эгоистичной, лживой и жестокой властью – он будет или вечно пресмыкаться или же будет сослан из страны.

Порой даже «незрячему» гражданину при желании хватило бы бросить мимолётный беглый взгляд, чтобы понять, что же происходит в стране.

На человеческих костях и над слёзным «храмом» построен мой новый, современный город.

Баку – это город миллиардеров и бомжей, олигархов и нищих, буржуев и простолюдинов. Город стал мёртвым царством со свистопляской, рабочим режимом халтуры, безработицы, со множественными болезнями, проклятием и порчей, которую навлекли на население власти, пылью, стоящую столбом от «вечных переустройств» и строительств, ложными «идолами», лжепророками, лжепопулизмом, лжепатриотизмом, бесперспективным мышлением и непреодолимым отвращением ко всему и каждому.

Тут все ненавидели всех. Тут изгоняли бесов из душ и сознания гражданского населения, злобно демонстрируя при первом удобном случае «золотую монетку». Огромную армаду населения города и страны составляли притеснённые и гонимые. Власти хорошо понимали цену деньгам и золоту, а последняя к тому же имела сверх высокочастотную составляющую по энергетике. И посему, считали они, нам не топтать с ними землю под одним небом. Впрочем, как и нам с ними.

Правительство в своих ухищрениях напоминало иерархическую лестницу, где от жулика к аферисту, от мошенника к авантюристу каждый новый уровень отличался всё большей изощрённостью. В конечном итоге они перещеголяли в махинациях самих себя.

Находились и такие, которые как ослы с торчащими ушами слушали лжепропаганду, вещающую высокое социальное обеспечение народа с высшим экономическим развитием. Но эти слухи и чепуха заполняли только пустые, мертвые сердца граждан Мёртвого Царства.

Но оставались ещё в городе бессеребренники, которым было плевать на партию, власть и правительство, они сохраняли свое лицо, честь, достоинство. Они были кастой избранных, но в то же время изгоями и маргиналами.

Я поразился, как турецкий писатель – современник рассказывает про Стамбул, про Босфор, про его проспекты, улицы, базары, а мне нечего добавить о своём родном городе. Я умер в старом Баку и родился в новом. Всё тут незнакомо, отдалённо, неузнаваемо и уже презираемо.

У нас уже был не тот городок, где все узнавали друг друга по лицам. Он стал огромным городом – конгломератом с более чем десятью миллионным населением в стране, где все превратились в чужих, и никто никого прежде, как это было раньше, в глаза не видел и ни о ком ранее не слыхал. Каждый из десяти миллионов людей, погрязших в своих не столь главных делах, сколько занятых собой, раздробленных на малюсенькие миллионные лжеавтономные и лженезависимые ячейки так глупо, высокомерно и фальшиво смотрящихся в общем масштабном обзоре. Город был уже безликим…

– Мужчина, остановите, моему мальчику нужно сходить по нужде, – сказал отец водителю.

– Папа, мне не нужно в туалет, – возразил я.

– До следующей остановки ещё десять минут, – сообщил шофёр.

– Моему сыну что, прикажете в штаны мочиться? – запротестовал Мёвлуд.

Автобус съехал на обочину и мягко притормозил. Мы сошли прямо у края обочины. Свежий воздух погладил меня по лицу. Стояла вечерняя прохлада. Ветер ласково перебирал мои волосы, его свист и шум завораживающе пронизывал нас, принимая в крепкие дружеские объятия.

Мы зашагали к рядом стоящей ели. Мёвлуд вынул из пачки сигарету и зажёг её конец спичкой. Он пустил серый дым через свой греческий с заострённым концом нос. Оказывается, весь сыр бор и эта канитель держалось на потребности выкурить сигарету. Поводом был лишь я. Отец расстегнул мне ремень и движением приподнятой вверх ладони указал, что я могу сделать своё дело.

– Ты готов выйти за рамки законной процедуры?! – и немного погодя добавил: – Смотри – ка, а ведь не хотел отливать! Ты безостановочно мочишься, словно лошадь!

Я не знал, как мочится лошадь. Из меня так и продолжалась выливаться бледно – желтая жидкость. Сравнение отец, кажется, сделал точное и это развеселило меня тоже. Он выбросил окурок и вытащил другую из пачки.

– Погоди немного, – прошептал Мёвлуд, – отравлюсь по полной программе. Нам ещё ехать и ехать. Он на остановках не будет задерживаться. Очень правильный у нас водитель хренов, – хмыкнул он.

ЗАМЕТКИ АВЕССАЛОМА 2:

«Как бы он ни напускал на себя важный вид, во всех его манерах и серьёзной внешности не скрывались присущие ему основные черты: придурковатость и простоватость. Но тем не менее погоду, поведение и характер ребёнка или футбольный матч легче можно было предугадать и предсказать, чем Мёвлуда».

## 3.

– Кто спрашивал больницу? – повернувшись к пассажирам, спросил водитель.

– Я, – поторопился отец к выходу, приволакивая меня за собой.

Мы вышли из автобуса (после длительной езды у меня затекли ноги) и направились к мрачному на вид зданию. Высокие каменные стены обхватывали отделкой здание, длина которых была не менее четырёх метров. Сейчас улица, на которой находится эта больница, известна под именем Ахунда шейх Хусейна 69/71.

В тот советский период моего детства я и не знал, как она именовалась, так как впервые находился тут. Приблизившись ко входу, где сидел сторож, я увидел на вывеске над дверью табличку, которую прочитал: «Центральная городская психиатрическая больница № 1». Сторож седоволосый дядька с чуть помятым лицом и опухшими глазами уставился сперва на Мёвлуда, затем на меня.

– Вам куда? Посещение больных только до семи. Сейчас пол восьмого.

– Мне к жене… – начал было отец.

– Нельзя, – грубо ответил страж порядка.

– Мальчику бы мать увидеть, – не сдавался Мёвлуд.

Отец извлёк из кармана несколько купюр и всунул в руку сторожу. Взятка, как всегда и везде, открывала все двери и создавала плацдарм для воли свободного имущего человека. Взятка всегда имела чудодейственную и колдовскую силу, при виде которой у многих отнимался язык и закрывались глаза!

ЗАМЕТКИ АСЕССАЛОМА 3:

«Я не понимал, как Мёвлуду всё сходило с рук. Он и в огне не горел и в воде не тонул, как насекомое, которое изворачивается при любой опасности. А точнее сказать, он выжил бы даже при ядерной катастрофе, если человечество была бы обречено. Он как крыса, нашёл бы, куда себя деть и в какую дыру пристроить».

– Только ненадолго, правила есть правила, – тихо отозвался сторож. – Вы знаете, куда вам нужно идти?

– Не впервые ведь, – буркнул отец и приоткрыл рукой железную дверь, а затем и вторую, и мы оказались во дворике больницы.

Прибранность и аккуратный вид, с каким заведующей отделения психиатрии благоустроил дворик, была весьма похвальна. Небольшой бассейн в центре с неприхотливым фонтанчиком красовались, окружённые по периметру акациями и розами. В два ряда перпендикулярно возвышались каштаны, покачиваясь трепетно на ветру. Рядом сооружалась, покрашенная в белую краску, узорчатая под национальный символ бута, беседка. Чуть подальше находилась спортивная площадка. Пока мы подходили к первому корпусу, я заметил, как Мёвлуд изменился в лице. Он по – видимому (чему я не мог дать объяснение) волновался, вытирая со лба капли пота. Мы стояли уже у двери, и отец робко по – детски постучался. Ответа не последовало. Он приоткрыл дверь, и мы оказались, после того, как поднялись по многочисленным лестницам, в полутёмной палате. Свет от уличного фонаря откидывал на стенку палаты эфемерные незатейливые тени.

– Здравствуй, – тихо прошептал отец женщине, как будто боялся нарушить и без того гробовую тишину и взбудоражить своим появлением темноту. Женщина одного с Мёвлудом возраста полулежала, откинувшись на подушку, которая была пристроена на спинке кровати. Она внимательно читала книгу, которую я не смог разглядеть от охватившегося меня волнения.

– Здравствуй, Зохра! – повторил Мёвлуд.

– Здравствуй. Ты давно здесь? – удивилась женщина.

– Только что пришёл!

Зохра, словно не замечая отца, рассматривала меня не меньше минуты. Женщина смотрела на меня в упор. Она была кое – как расчёсана, но местами неуклюже торчали в разные стороны волосы, как будто после бессонной ночи. Глубокие морщины между бровями и тремя линиями на лбу придавали ей старческий вид. Опушенные уголки губ покоились на нежном, но узком подбородке.

Говорят, по рукам женщины можно рассказать о её характере и судьбе. Руки у Зохры – ханум были холеными, не ведающими тяжелого труда. Без маникюра, неухоженные, чуть ломкие ногти подчёркивали под ними чёрную грязь. Мне стало жаль её. Она заметила, как я настойчиво разглядывал её руки и, отбросив книгу в сторону, спрятала руки под одеяло.

Мужчина и женщина, уважающие себя, должны выглядеть соответственно, а посему и аккуратно прежде всего для внешнего мира, потому что, отображая себя, мы получаем гармонию извне! Мы должны выглядеть по возможности элегантно и изящно, и ни в коем случае не вульгарно и вызывающе.

– Познакомься, это Хусейн! – пробурчал отец и, немного помедлив, добавил: – Твой сын.

Я увидел, как по нарастающему медленно меняется лицо Зохры – ханум будто тесто, попавшееся в руки искусного кондитера. Сначала она потупилась куда – то в пустоту, приоткрыла беззвучно рот, затем тупо заулыбалась, а в конце на глаза ей навернулись слёзы. Зохра – ханум протянула ко мне руки, и я неспешно, словно загипнотизированный, двинулся на два шага вперёд, оказавшись в конечном итоге лицом к лицу к ней и в её объятиях. Она плакала, безмолвно уткнувшись ко мне в грудь. По конвульсивным движениям содрогалось всё ее тело и было уже ясно, что она рыдает.

В чём состояла необходимость для Мёвлуда прибегать ко лжи?

Я всё ещё не понимал, в чём тут дело или подвох, и отказывался верить её слезам. Мёвлуду не следовало доводить эту несчастную женщину. Если женщина неудовлетворена, она может быть ужаснее калифорнийского торнадо. Я так и не понимал, чего добивался Мёвлуд.

Когда она отпустила меня, отстранив рукой, я очутился очень близко к ней, настолько, насколько можно было бы себе представить. Когда Зохра – ханум прекратила плакать, она сказала, будто возникшая мысль её долго мучила:

– Мы абсолютно разучились общаться с детьми! Единственное, что мы можем спросить у незнакомого малыша, и то скорее из – за любопытства, нежели из участия, это: «Как тебя зовут?» и «Сколько тебе лет?». На этом и завершается наше общение с детьми, как будто мы исчерпали весь свой словарный запас, кругозор и мировидение или же «проглотили язык», растерявшись перед восприимчивым ребёнком. А куда хуже, когда мы не в силах вынырнуть из повседневных забот, отвлечься от проблем насущных и переключить всё своё внимание на ребёнка. Вот этому всему мы с точностью наоборот можем научиться у детей: непосредственности, беззаботности и приспособленчеству.

Мёвлуд только молча кивнул в знак согласия и посмотрел на неё в упор.

От неё пахло кислятиной и впитавшимся всю одежду потом. Вдруг из неё вырвался гомерический смех.

– Почему ты смеёшься? – спросил отец, недоумевая.

– Потому что ты не смеёшься, Мёвлуд! – ответила женщина, целуя и гладя мою голову. – Ты так и не женился на мне, а прошло ведь десять лет. Но всё к лучшему и у нас есть сын!

– Я два раза сделал попытку жениться на тебе! – возразил отец.

– Но сделал после того, как твоя мать разрушила мои надежды и уже наши отношения были не те. Ты пошёл на поводу у родителей. А потом женился на другой!

Я стоял точно вкопанный, замерев на месте и слушая этот абсурдный, неведомый мне доселе диалог.

Я знал одно, и это чувство не обманывало меня, Зохра – ханум не была моей матерью, да и сходства между нами не было. Родственники и знакомые всегда утверждали, что я больше похож на мать, чем на отца. Суть вещей вероятно обстояла так: Мёвлуд раскаивался, заглаживал вину, выдавал желаемое за действительность и пускал пыль в глаза. Но откуда ему было знать, что я не опровергну сказанное им этой несчастной женщине.

– Зачем ты так? – раздраженно сказал я отцу, забегая на шаг вперёд при выходе из палаты. – Не нужно было говорить обо мне как о её сыне!

– Она твоя настоящая мать! – только и ответил Мёвлуд.

И немного погодя добавил абстрактно, как будто сам себе:

– Если в настоящем у неё, у нас, у всех сущий ад, значит, мы что – то допустили в прошлом!

Раньше бы мне никто не отказал в умении коммуникабельности с людьми. Но повзрослев и лучше узнав гадкие повадки и манеры, гнусные навыки и характер людей, я стал разборчив и избирательно общался с ними, делая порой редкие исключения. Исключением из правил был Мёвлуд.

ЗАМЕТКИ АВЕССАЛОМА 4:

«Нет ничего удивительного в том, что люди, живущие по шаблону толпы и массовым стереотипам, в итоге ничего не добиваются, как серые мышки, прячущиеся от света и жизни. Нет в них индивидуалистического стержня и самобытной выдержки. К таким неудачникам и простофилям относился и мой отец! Он доказал, что он дурак, просто ему нужно было всех в этом убедить».

## 4.

Многие люди в человеческой массе – всего лишь биологические особи, образные болванки, не представляющие собой ничего, кроме трендовых, брендовых пустышек, лишённых каких – либо духовных ценностей. Если не принимать их существование как данность, становится очевидно: во все времена они выступали трагикомическими бытовыми персонажами, угрожавшими самим фактом своего бытия устоям цивилизованного общества.

Эта безграмотная и невежественная чернь, по истечению сложившихся внутренних обстоятельств, повлекла и потянула в своё засасывающее болото оставшуюся массу. Теперь каким – то искусным процессом из трясины выплывают путём больших умственных способностей десятки единиц и только избранное меньшинство под влиянием изменчивой среды и воздействием постоянного всеобщего бессознательного в неё не попало, как бы оставшаяся часть людей ни пыталась их туда затащить.

Жизнь самая непредсказуемая, неповторимая и непреодолимая из всех оккультных наук. Я не испытывал глубокое единение и сопричастность с нашим народом. Я не понимал и вовсе не распознал – «кто тут на ком сидит», «кто под кого ложится», «кто на кого работает». Это давно вошло в моду, в норму, в обиход! Кажется, это было везде и во все времена. Удивительно другое, самостоятельно поднявшаяся личность без поклонов и без заискивания взобравшись на пик славы, на высшую точку амбразуры – возмущает публику, общественность, которая неустанно задаётся вопросом: как ему удалось так высоко подняться? кого же он подмял? кого приструнил? кого пристыдил? на кого наехал?

Но тем не менее, люди всё более становятся нетерпимыми к ошибкам друг друга. Ищут безошибочное в неидеальном, глупцы, когда сами же совершают ещё более недопустимые промахи. Это один из беспрецедентных аспектов реальной жизни, называемый мной «мелководье и люди в нём».

Мне было десять лет, когда я с родителями переехал в жилой, новый многоэтажный массив. Отцу тогда было тридцать с небольшим. Моя заботливая Фатима, взяв мою руку, повела меня в новую школу, находящуюся рядом с нашим домом. Она проводила меня до дверей учебного класса, поздоровалась с учительницей и так же незаметно ушла.

Учительница русского языка и литературы Саида – ханум подвела меня к доске и представила меня ученикам 4 А класса.

Окна были приоткрыты, пахло весенней апрельской влагой, тихо капал мелкий дождь. На душе было спокойно, но в то же время тревожно, как это бывает в незнакомом месте с новыми людьми. Я сел за первую парту по левую сторону.

– У тебя платок упал! – вдруг сказала мне девочка, потрогав меня за плечо с задней парты.

Я сидел один. Повернувшись назад, я увидел девочку с изумрудным цветом глаз словно бездонный океан в пасмурно утреннюю погоду. Я огляделся вокруг, рассматривая себя под ноги так и не поняв, что это был розыгрыш.

– Первое апреля – никому не верю! – заулыбалась девочка.

Я потупился от неловкости. В первую минуту моего пребывания в классе меня обвела вокруг пальца девчонка, пусть даже похожая на нимфу. И это, возможно, самое трудное человеческое действие, направленное на кого – нибудь – привести другого в чувства. Именно так она и поступила!

До конца перемены оставалось двадцать минут, и кое – как высидев на месте после объяснений Саиды – ханум про глаголы и существительные, я услышал долгожданный звонок на перемену.

Девочку звали Ламия. У неё были два увлечения: Эмрах – модный в то время турецкий смазливый эстрадный певец, поп – звезда конца 80-х и начала 90-х, и жевательные резинки TURBO (вернее, фантики от них с иностранными автомобилями, которые она коллекционировала).

Ламия была отличницей, которая была влюблена до безумия в Эмраха – звезду. О боже мой, куда приводят детские мечты? Позже, чуть – чуть повзрослев, девушки – подростки влюбляются во врачей или в учителей. Студентки бывают восприимчивы к любовным казусам с более воспалённой, изощрённой фантазией, теряют головы порой от продавцов, официантов, банковских клерков, ну или фитнес – тренеров, и тогда складываются, возможно, долгосрочные отношения, а может быть, и отношения на всю жизнь.

Мы все были увлечены чем – то или кем – то. Помимо религиозных и политических книжек я засиживался над книгами Артура Конана Дойля и был увлечён стихами поэта Эдуарда Асадова. Кстати, Шерлок Холмс был моим любимым, хоть и вымышленным персонажем, на которого я хотел быть похожим.

– У тебя красивая мама! – подытожила, Ламия едва мы успели познакомиться во время перемены.

– Как ты заметила её? Она же не вошла внутрь, – недоумевал я.

– Через узкий дверной проём. Вы стояли ещё в коридоре, когда открывалась дверь.

– Ясно.

– А тебя в честь кого назвали, Хусейн?

– В честь имама Хусейна. Один из двенадцати имамов.

– А мне больше нравится Эмрах, – вздохнула Ламия и показала, вытащив из рюкзака, фотографию симпатичного юношу, облокотившегося на ладонь правой руки. Такая поза была почти у всех звёзд того времени, да, впрочем, этим грешили звёзды – нувориши и более современного периода. Я впервые пожалел, что Эмрах – это не я! Чем больше я впивался в неё глазами, тем больше понимал, что больше не смогу спать спокойно. К нам походкой кошки подошёл мальчик из моего нового класса, с которым я ещё не был знаком. У него были очень нежные девичьи черты лица с белоснежной кожей. Если бы на нём не было школьной мальчишеской формы, брюк и короткого пиджака, я счёл бы его за подругу Ламии.

– Познакомься, – назидательно обратилась она ко мне. – Это Эльвин.

– Очень приятно, – вытянул я ему руку для приветствия. – Хусейн.

– Я знаю, как тебя зовут. Я ведь тоже был в классе! Настоящая болезнь эта интеллигенция.

Мы посмеялись этой шутке и обменялись рукопожатием. Тут подошли к нашей небольшой группе два мальчика, тоже из нашего класса, и почти одновременно шлёпнули, один пинком под зад, другой рукой по лицу Эльвина.

– Эй, гермафродит, не стой здесь! Иди лучше подмети класс!

Высокого поджарого, ударившего первым Эльвина, рослого мальчика звали Рияд, а его напарника – дружка, худощавого верзилу, Анар.

Эльвин съёжился, прижавшись к стене коридора, отчаянно отбиваясь из их притеснений. На помощь поспешила Ламия, заступившись за обиженного.

– Оставьте его в покое, а то я пожалуюсь классному руководителю!

– Жалуйся хоть Господу Богу! Таких уродов не должны впускать в пределы школы. Для этого и были когда – то созданы, как отец мне рассказывал, концлагеря Освенцим или подобно нашему женоподобному Эльвинчику женский концлагерь Аушвитц – Биркенау.

Мне стало обидно за товарища, и я тоже решил заступиться. Встав между Ламией и Риядом, который был по росту на полторы головы выше меня, я ткнул в него палец и осторожно, но внятно произнёс:

– Не забывай, что ход истории может измениться! Первые часто бывают последними, и да последние станут первыми.

– А это уже опрометчиво с твоей стороны! – ответил мне Рияд ошеломлённо.

– Им надо показать, где раки зимуют! – произнёс в тон ему Анар.

Я не помню, как оказался на бетонном полу. Удар пришёлся мне в голову. Сознание затуманилось и всё поплыло перед глазами.

– Жалкое подобие людей!

– Их нужно гнобить, – гулким эхом пронеслось в воздухе.

Когда я пришёл в себя, Эльвин и Ламия стояли рядом.

– Не бойся, они ушли. Ты навлёк на себя беду, но поступил, как и подобает джентльмену.

Теперь я приобрёл двух недоброжелателей, врагов отморозков с ультралевыми взглядами. И как выносит земля таких на голову больных дебилов!?

В большинстве случаев именно в благополучных семьях вырастают представители с криминальным уклоном – любители жестоких принципов, беспредела и незаконных действий и намерений. Побочные и помоечные элементы криминального сообщества. По этим типам плакала и жаждала принять их в свои застенки подростковая исправительная колония – тюрьма «малолетка». В тамошних условиях им бы быстро вставили мозги на нужное место. Тюремная баланда, озверевший персонал и жестокий тюремщик выбили бы из них всю дурь. Каждую ночь перед сном они бы молились Всевышнему ускорить и уменьшить быстро срок пребывания в заключении или же приблизить смерть. На воле они цари, но допустив они хоть малейшую ошибку на зоне, они по мановению волшебной палочки превратились бы в сказочных подручных фей в кружевных юбках или в потребных шестерок…

Своих и надо остерегаться больше, чем чужих.

Я ненароком вспомнил слова Мёвлуда: «Большей частью в своей жизни я был мучеником, а меньшей палачом».

А он был прав, но мы были разными с ним. Мёвлуд часто повторял будто в бреду: «Мне по большому счёту наплевать на всех вас. До этой поры я сам своими усилиями шёл вперёд и после этого сам пойду. Не пропаду. С вами или без вас я пройду свой путь. Просто ведите себя правильно, чтобы не получить от меня по шее многочисленные подзатыльники. А так я всё равно со стороны присматриваюсь к вашему поведению, чтобы, покидая эту жизнь, уходили ровно, как и подобает человеку, а не как входили в неё ослами и свиньями».

Позже я попытался выяснить у Ламии без особого стеснения о гермафродитах.

– Как тебе сказать… Понимаешь, это одновременное наличие у организма мужских и женских половых признаков и репродуктивных органов.

– Не может быть! Ничего себе… – у меня, видимо, отвисла нижняя челюсть, на что Ламия ответила:

– По крайней мере так написано в медицинском словаре…

После занятий мы втроём возвращались домой. Ещё в коридоре высилось огромное на всю стену красное знамя с изображением вождя: «Учиться, учиться и ещё раз учиться», – пропагандировал безапелляционно всей школе дедушка Ленин. Помню, как я ухмыльнулся, взглянув сперва на вождя, а потом перевёл взгляд на Ламию и произнёс про себя: «Влюбился, влюбился и ещё раз влюбился». В первый день моего зачисления в новую школу я нашёл первую любовь и заработал первых врагов. У меня защемило сердце и сжалось. И я вспомнил истину: «Делай, что должно, и будь, что будет». Я подозвал Эльвина в сторону и поддержав его нелегкое положение во всей этой истории, на прощание сказал:

– Понимаешь, есть люди, так говорит Мёвлуд, как элементы в таблице Менделеева, но некоторые из них в неё вошли как ненужные. Оставайся собой и не старайся меняться. Всё будет так, как уготовано судьбой. Как сказал бы Мёвлуд: Богу – богово, Дьяволу – дьяволово.

– А кто такой Мёвлуд? – только и спросил удивлённо Эльвин.

– Это мой отец.

## 5.

Наступили тёплые майские дни. До летних каникул оставался ровно месяц.

И мы втроём, весело смеясь выбегали в школьный дворик на перемену и поставляли лицо под майское солнце. Нам было хорошо вместе, особенно мне, когда рядом была Ламия. Детская непосредственность – это одно из самых волшебных ощущений и чувств, что может быть в юные годы. Это чувство без претенциозности на взрослую сознательную жизнь, без чувства крайней ответственности, без особых понятий жизненных условий и установок, но такой неповторимой, безвозвратной и неуловимой отрадой счастья, которую мы не понимали тогда, что она больше не повторится.

В один из тёплых дней мы вновь стремглав выбежали на небольшой школьный дворик, где играли уже другие учащиеся, и сели под железный зонт квадратной беседки.

– Ой, смотрите, майский жук! – воскликнула Ламия, подбирая осторожно пальцами насекомое.

Жук как мог выворачивался и вырывался от цепких неприятных ему упругих прикосновений человека. Ламия двумя ладонями прикрыла насекомому выход, заключив его в тёмный каркас прижатых друг к другу рук, в котором майский жук оказался поневоле без света и воздуха.

– Давайте отпустим его, – сжалился Эльвин.

– Он же улетит! – улыбалась Ламия приложив ладони к уху и прислушиваясь к обессиленному жуку.

– Не улетит, если привяжем его. Если б только была нитка, то привязали к его ножке, а после отвязали, – сказал я, удивившись своим мыслям.

Ламия аккуратно передала жука Эльвину, который брезгливо принял его, при этом добавив, что он воняет, а затем она, приподняв край школьного фартука, зубами оторвала торчащую часть куска нитки, которая всё больше разошлась и наконец стала внушительного размера, чуть длиннее полметра. Я взял белую нитку и с помощью друзей привязал её к задней части ножки майского жука. Бедолага – жук сидел на ладони руки Ламии, ничего не подозревая, и уже сдавшись, не шевелился, как будто выбился из сил и потерял всякую надежду на свободу. Ламия подбросила жука на воздух, и насекомое, улучив, как ему показалось, момент, раскрыл черновато – зелёные крылья с целью окончательного побега. Но как только он понял, что это невозможно, стал кругами летать над нашими головами. Нашему веселью и озорству не было предела. Мы хохотали от всей души, передавая при этом конец заговорщицы – нитки из рук в руки, а жук обессиленно, но с яростью кружился, не сдаваясь, с большой надеждой на скорейшее освобождение. Другие ребята тоже подбежали и присоединились к нашему веселью, и тоже по очереди хотели «помучить» бедное насекомое. Это весёлая забава передалась и им. Мы имитировали полёт жука так, что бегали по школьному двору, несясь на ходу с привязанной к его ножке ниткой, да так, что несчастное создание и впрямь, кажется, думало, будто это временное явление или же какой – то нелепый случай, произошедший с ним совсем некстати.

Больше всех ликовала Ламия своей находке, и я, подбросивший им эту забавную идею как ребяческое баловство.

Прозвенел звонок на урок, и мы отвязали жука. Освобождая его от невольного заключения и наших возможно неуместных, но нам тогда так не казалось, проказ и шалостей, подбросили это божье создание на воздух, а затем зашагали в сторону школьного здания.

Отчаянное жужжание майского жука рядом ещё можно было расслышать, оно словно декларировало всему свету свою амнистию и несправедливое тюремное заключение.


Наши с отцом поездки в больницу для душевнобольных участились. Если раньше мы ездили раз в неделю, то теперь почти каждый день. Двадцать пять километров туда и столько же обратно.

Мёвлуд купил мне стерео – плеер, чтобы я не скучал по дороге. Я слушал битлов и Майкл Джексона. Отец, кивая головой, сетовал и говорил, чтобы я слушал серьёзную музыку. В чём по его понятиям состояла серьёзная музыка, я знать не мог. Мёвлуд умел навязать свою точку зрения, свою мысль собеседнику и убедить его в чем угодно, хоть даже в том, что в прошлой жизни он был Папой Римским. Он имел ненамеренное и невольное влияние и воздействие на многих.

Мы с ним спали в одной комнате. И оба раскладывали матрасы на полу. Мать во второй комнате на кровати. Почему они спали раздельно, не трудно было мне, десятилетнему мальчику, догадаться, хотя многое оставалось тайным. То, что Мёвлуд не любил Фатиму, было ясным как божий день. Они, во всяком случае, не были двумя магнитами, которых можно было бы просто приблизить для воссоединения. Вот поэтому они и не притягивались друг к другу – и с каждым разом отдалялись всё дальше. Я тогда не совсем понимал, что всему нужен естественный ход развития событий и, соответственно, отношений. Как – то Фатима сказала мне свои мысли вслух, и я отчётливо их запомнил: «Судьба женщины делится на два этапа: до замужества и после. Если рассматривать этот мир, он абсолютно совершенен, просто люди сделали его никчёмным и абсурдным. Любое счастье неизбежно, если не сидеть сложа руки. Все люди рождены, чтобы быть счастливыми. В этом Великая Заслуга Бога, но люди, увы, не понимая своего высшего предназначения, слепо несут свой крест без сопротивления. Но даже если предположить, что мир не является прекрасным и идеальным, наши впечатления о мире делают его идиллическим и совершенным. Жена заменяет вторую мать для мужчины. Просто он этого не понимает. Постарайся понять, сынок, мужчина сильнее ломается и получает травму, когда его бросают или разводятся, чем женщина. Господи, мы нуждаемся в ежесекундной твоей милости. Когда счастлива женщина, то значит, счастлива вся семья и благоустроен быт. Когда несчастлива женщина – то семья подвержена тяжелым испытаниям». И наступила режущая слух тишина, безмолвие, в котором как бы дополнялось к сказанному: «Муж и жена должны составлять одно гармоничное целое, неразрывную духовную связь и физическое влечение друг к другу. Только в этом случае брак обречён на долговечность».

Я не понимал и постоянно задавался вопросом, почему нужны были ежедневные поездки в больницу к неизвестной чужой мне женщине. О былой страсти Мёвлуда, несбыточных желаниях и утраченном времени можно было составить путеводитель к разбитому сердцу ранней несохранившейся любви. Я не ревновал эту несчастную пострадавшую женщину к отцу, вот только обидно и жаль было мою мать. Когда – то безумно влюблённая мать вышла замуж за отца, потеряв голову, несмотря на уговоры и запреты дедушки. Виды повидавший дед знал толк в людях и разбирался в этой жизни – головоломке во всех её проявлениях. Он – то хорошо знал, на кого можно положиться, а кто может подвести.

Как – то раз я зашёл в мамину комнату, где искал книгу. Порывшись в полках, я раздвигал ящики стола и не забыл раздвинуть ящик ночного столика, на которой стоял белый светильник. Рецепты, квитанции, тетради, баночки с лекарствами, градусник, а рядом стояла на первый взгляд ничем не примечательная игрушечного вида похожая на банан пластмассовая странная вещица. Я повертел в руке «игрушку – банан», присматриваясь к необычной конструкции. Рядом была кнопка, на которую я нажал. Она включилась и начала вибрировать. Мне стало смешно. И поиграв немного, я засунул её обратно на место. Что это и для чего маме нужна была игрушка, я тогда не понял. А потом и вовсе забыл про неё.

С Мёвлудом все обходило гораздо сложнее. Он меня ничему не учил (всё в жизни мне приходилось самому познавать), потому что он и сам был плохим учеником в жизненных ситуациях и повседневных перипетиях. Мне захотелось поделиться с ним о своих чувствах, испытываемых к Ламии, но он был и плохим слушателем и ужасным собеседником.

– Я давно далёк от сантиментов и телячьих нежностей, – сказал Мёвлуд, криво усмехнувшись. – Мне не пристало и неприемлемо гоняться за обыденным, мимолётным, эфемерным. Любви нет! Есть только физическое удовлетворение тела. Ты встречаешься с ней?

– Не совсем. А у тебя перехватывало дыхание при виде любимой? – пытался я выжать у отца хоть какую – то информацию.

– Я жалею об упущенном времени и о своих тогда ещё незрелых порывах, грехах и непростительных ошибках. Жаль, что всё это со мной случилось. Запомни, сынок, карьеру, личностный рост и социальный статус нужно делать без семьи: сиротой или будучи холостым. Семья только связывает твою перспективу по рукам и ногам. Нужно находить новые горизонты и брать новые высоты под новые весёлые аккорды.

– И о чём ты жалеешь?

– Жалею?! Нет, просто если хочешь узнать мнение женщины о себе, к примеру, мнение твоей подруги о тебе – просто нажми ей на хвост! Просто моя судьба непредсказуема сама по себе. Бог обидел меня! У нас с ним не взаимная любовь. Ты береги то, что имеешь, цени всё, каждый миг. Упущенное время не вернуть. А я был идиотом, думающим, что моё счастье, которое я тогда не осмыслил, будет длиться вечно. Сказал бы мне кто тогда, не поверил бы. Человек не поймёт и не разберёт, чёрт ли его попутал или Бог напутствовал. Это и есть сверхчувство, которое не всегда можно дифференцировать, то есть отличить. Это великая ошибка всех влюбленных.

– А американские фильмы, провозглашающие вечную и великую любовь? Значит, она всё же есть, отец?!

– Это то, во что ты веришь, Хусейн?! Помни, ты то, во что ты веришь! Скажу тебе откровенно, единственное, чем меня могут зацепить или воодушевить американцы, так это американским кинематографом. Там действительно халтуры не бывает. Но никак не американскими горками, ни Биг Магом или чудаковатым праздником вроде Хэллоуина, а только качественными голливудскими фильмами.

– А почему ты далёк, ты сказал, ты далёк… от любви?!

– О, Боже, сынок, всего тебе не рассказать! В своих бедах только я сам виноват. Потому что не было на моём пути Путеводной Звезды. Ты мальчик смышленый, не заглушай Божий природный, присущий не всем инстинкт, но помни, что я скажу: целеустремленность и старательность – вот две спутницы, на которых ты можешь положиться в жизни, при этом не обязательно быть прилежным. Только они, эти два качества характера, смогут привести тебя к победе. А прилежность свою оставь на ухаживания за девушками. В этом деле может раскрыться твой скрытый талант и благородный пыл. А то, что касается меня, свою любовь я не оценил, не понял и постарался как можно сильнее её разрушить.

Этот разговор стал нашим первым серьёзным диалогом и исповедью Мёвлуда, повествующего о всей его боли к утраченной любви.

ЗАМЕТКИ АВЕССАЛОМА 5:

«Жалкий, маленький человечек, умещающийся между посиделками перед телевизором и балконом исключительно для курения. Весь запал энергии у него уходило на более чем повседневные посредственные дела: навестить больного дальнего родственника или обсудить итоги бессмысленно уходящих лет».


В мае 1986 года, в годы моего отрочества, когда я ещё не крепко стоял на ногах и учился жить, любить, принимать боль, давать отпор неприятностям, плакать и радоваться – оставались самыми запоминающими для меня. То ли оттого, что именно в апреле я переехал на новое место жительства, а может, оттого, что глубже стал разбираться в тайных потёмках души Мёвлуда. Именно 21 мая этого года состоялся старт космического корабля Союз ТМ-1 и обработка систем корабля новой беспилотной серии, а затем 31 мая в Мехико начался чемпионат мира по футболу и вместе с этим мои летние каникулы и бешенные крики «Гол» совместно с эйфорией и ажиотажем Мёвлуда как футбольного фаната. Болельщика пустых порывов, лелеющего успокоение в бесполезном матче и травмирующего ругательством и благим матом мою неокрепшую психику.

## 6.

Февраль 1988 года начался с Сумгаитского погрома и переходным этапом в обострении межнационального конфликта в Закавказье между Арменией и Азербайджаном. Это было неким поворотным пунктом. Сумгаитская трагедия дала толчок изгнанию азербайджанцев из Армении и армян из Азербайджана. Таким образом разгорелся Нагорно Карабахский конфликт. В итоге Азербайджан в ходе войны потерял шесть районов, оккупированных Арменией в Карабахе, в том числе и Лачинский коридор, «камень преткновения» – шестикилометровый горный коридор, соединяющий Армению и Нагорный Карабах.

Но всё было не так сложно, как казалось. Всё было намного сложнее. Потому что мы полюбили всё усложнять. И если выбирать, мы всё равно остались бы между двумя колыхающими огнями.

Мы, азербайджанцы, стали заложниками, несчастными узниками и проклятыми бедолагами только двух сокровищ, которые по значимости напоминают разве что с сокрытыми в гробницу Тутанхамона ценностями, это Карабахская Земля и Каспийская Нефть. Страна была в пучине хаоса и упадка. Новые идеи отсутствовали у правящего руководства, не было неординарности и у оппозиции. Обе противоборствующие стороны были прокляты Свыше! Любую войну можно было проиграть, если приступить к акту возмездия с накалом необузданных страстей и эмоций. Гегель подчеркивал, что основой зороастрийской религиозной системы является признание борьбы двух противоположностей: добра и зла.

Искусными манипуляторами и провокаторами были сами правители, разжигающие войны, вражду и ненависть среди своих же граждан, а как известно, манипуляция и провокация зачастую стоят рядышком. И с 1988 года устои социализма были расшатаны. Высшая абсолютная гармония счастья и благоденствия – не это ли утопия социализма?! Она не может быть по сути безумной, не может быть подобострастным, безотчётным состоянием массового психоза, когда человек приближается к уровню психической саморегуляции всеобщего блаженства.

Неужели история нас так ничему и не научила? Она с каждым разом повторяется тогда, когда мы не усвоили урок и повторяем одни и те же ошибки! Когда власть в стране переходит к холопам – справедливое правление прекращается. Социальные устои разрушаются, начинается поголовная деградация. Нужно было понять, что мир уже давно сошёл с ума и мы просто молча ждём развязки. Следовательно, неизбежная черта всех политиков – это необходимость обращать противников в соратников и союзников. Если высшей дипломатией считается со всеми быть в хороших, дружеских отношениях: дружить с врагом своего друга, улыбаться неприятелю, а за спиной ненавидеть его и тому подобная прочая дребедень, то я, простите, очень плохой дипломат. В бытовой, житейской дипломатии же можно и даже необходимо прибегнуть к чувству совести, так сказать, пристыдить своего оппонента, но подобный метод не применяется и не может иметь силу воздействия к разуму оппонента в политическом направлении и дипломатическом аспекте.

Ещё одним поворотным моментом начался этот год.

Во сне у меня случилось непроизвольное семяизвержение. Возникло сексуальное желание. Я проснулся в поту от того, что стало сладостно – истомно. Обнаружив молочного цвета липкий сгусток жидкости у себя в трусах, я перепугался. Вся футболка тоже была намочена. Как потом я выяснил у всезнайки Ламии, такие «воздушные полёты» называются поллюциями.

– Поздравляю! Ты стал мужчиной. И каковы ощущения? – спросила Ламия.

– Как будто мочишься, но делаешь это с большой радостью и удовольствием.

– Поспорю, что ты в тот момент готов был прокричать «Эврика!» – рассмеялась она.

– А у вас, у девочек, какие ощущения? – спросил я её в свою очередь.

– У нас месячные, то есть, говоря научным языком, менструация. Бывает раз в месяц, потому и называются месячные, изливаем из себя обильную массу крови. Организм оказывается после менструации очищается и обновляется с каждым разом.

– А почему происходит выделение крови? – изумился я.

– Эх ты, совсем как ребёнок. Месячные – это призыв девушки, после кровавого потока, вступления в половую близость. Это призыв для начала сексуальных отношений.

– Хм…

– А ты – то что подумал? Мне скоро двенадцать лет. И у всех это по – разному. У кого – то раньше, у кого – то позже наступают «красные праздники».

– И есть влечение к мальчикам? – смущенно спросил я.

– Истинные барышни об этом вслух не говорят! Но тебе скажу, в такие моменты я обычно смотрю по видику романтические фильмы.

Мне стало приятно, что у Ламии не было живого предмета обожания, кроме турецкой поп звезды Эмраха, но вывести её на прямой разговор, нравлюсь ли я ей, пока не посмел. Мы сидели в школьном буфете и мирно потягивали ароматный какао со свежими булочками с арахисовыми начинками. Она в одной руке держала бумажный стаканчик, другой теребила серебряную серьгу в форме сердечка. Издали показалась изящная фигура Эльвина, торжественно шагающего к нам на встречу. Он был одет, как и все мы, в школьную форму, только на петличке пиджака красовалась искусственная красная роза. Эльвин, как всегда, выглядел опрятно, на лице ни пушинки (хотя у нас, мальчишек, уже лица заросли редкими волосинками), даже некоторые из нас начали бриться. Пахло от Эльвина легким воздушным одеколоном, а ботинки, начищенные до блеска, отражались изображением предметами извне.

– О чём разговариваем? – присев к друзьям, спросил он.

– О поллюциях, – хихикнула Ламия, кивком головы указывая на меня.

– Не весело же кончать в штаны. Поллюции во сне и наяву – это предвестник будущих сладостных утех.

– А ты чем не обрадуешь? – на этот раз заговорил я и решил сменить тему.

– Ничем особенным. Я живу не в самой благополучной семье, не в самой удачной черте города и не в самой лучшей стране. Здесь всюду дискриминация и национализм. Таких, как я, вообще за человека не считают. Я избегаю людей. Если я раньше это делал из робости, то теперь из презрения. Я задыхаюсь в этом зловонии и затхлой обстановке.

Возможно, Эльвин был прав, потому что масштаб личности измеряется не в чувстве справедливости заложенного в человеке, а в том, как он понимает эту справедливость.

– Ведь что – то тебе должно быть любо? – пыталась воодушевить его Ламия.

– Пожалуй, – ответил Эльвин. – Я люблю женский педикюр, запах бензина, томатный сок и красивые чётки.

Мы хором засмеялись.

– А что не любишь? – полюбопытствовал я.

– Не отглаженные стрелки на брюках, детский плач и походы на рынок за покупками. Таков весь я. Прошу любить и жаловать.

– Ламия, а ты к чему стремишься? – подхватил я разговор, пытаясь узнать её поближе.

– Я хочу научиться у мамы готовить плов. Пора встать на самостоятельный путь. Ответственности прибавить и смело идти вперёд по жизни. А то, как малый ребёнок, опускаются руки, словно котёнок в потёмках.

– Ясно, – официально произнёс Эльвин. – Теперь твоя очередь, Хусейн. А ну – ка, поделись своими переживаниями!

Мне не хотелось рассказывать им, что я не люблю отца. То, как он возит меня почти каждый чёртов день в психушку к своей давнишней любви, надеясь вернуть её благосклонность и усмирить своё самолюбие.

Мы, дети Советского периода, были не такими как поколение постсоветского демократического строя. В нас сидел дух сплочённости, солидарности и заботы друг о друге. Все мы варились в одном общем котле коллективности и правильных общественных понятий, принципов и традиций. Находились и нежелательные тёмные элементы. Моё поколение попало в переходной период развала СССР и вступления каждой республики на путь независимости. Из нашего класса эмигрировали армяне, русские, украинцы, евреи, татары. Осталось прослойка чистокровных «старых» бакинцев, которые теперь были в меньшинстве. Беженцы со свойственным им психотипу, нахрапистостью и приспособлением к любым условиям наполнили словно стихийное бедствие всю страну и в том числе столицу.

И наступили мнимые перемены. Больше не нужно было играть в трёх мартышек: немых, глухих и слепых. Всё шло по написанному за кулисами сценарию, но не учитывалось, что если в шахматах есть миллион комбинаций, то в жизни действует закон бесконечных комбинаций, так как жизнь не подлежит устойчивой однобокой схеме. И уже позже для населения применялся механизм смехотерапии – как одна из новых моделей руководства по обезоруживанию и усмирению более реакционных слоёв. Непременно учитывался тот факт, что в состоянии «релаксирующей позы» индивид терял форму и иммунитет к сопротивлению и уже не приобретал их никогда.