Ники Вейлен
Потеряв всё, не потеряй себя

Я был в тебя влюблён так сильно

Что смог пережить расставание

Еле-еле

Но не твой уход…

Плейлист

1. My Devil Days — Еле-еле

2. My Devil Days — Ночь

3. My Devil Days — Тишина моя

4. My Devil Days — Навсегда

5. Ash and Echo — Come Back to Me

6. My Darkest Days — Perfect

7. My Darkest Days — Save Me

8. My Darkest Days — Still Worth Fighting For

9. My Darkest Days — Without You

10. Ash and Echo — Oh My Love

11. OLLIE — My Friend

12. My Darkest Days — Set It On Fire

13. KamNox — Stand Still

14. Obsidian Swing — Unstoppable

15. Shadow Beloved — Better With Me

16. Nickelback — Never Gonna Be Alone

17. Nickelback — Lullaby

18. Three Days Grace — Love Me Or Leave Me

19. Three Days Grace — Fallen Angel

20. LaFee — Tell Me Why

21. Ash and Echo — Despair

22. Smash Into Pieces — Broken Parts

23. HOKKA — Death by Cupid's Arrow

24. Three Days Grace — Lifetime

25. HOKKA — In the Darkness

26. HOKKA — Heart Said No

27. Shadow Beloved — Burn Me Beautiful

28. Shadow Beloved — Scream For Me

Часть 1. Потеряв всё, не потеряй себя!

Пролог

Мэтт. 2014 год

За окном была глубокая ночь. Я стоял у окна, пил скотч и смотрел, как капли дождя стучат по стеклу. С каждой минутой дождь усиливался. Вдали гремел гром, небо иногда рассекали молнии. Казалось, ещё немного — и разразится настоящая буря.

Только я ещё не знал, что, буря надвигается и на меня.

На письменном столе лежала чёрная папка с надписью «Элизабет Райз». Я уже больше часа смотрел на неё, не решаясь открыть и узнать всю правду о той, кто украла у меня сердце и покой. Папка казалась тяжёлой даже на расстоянии.

Я снова отвёл взгляд к окну, сделал глоток и невольно усмехнулся: погода за окном почти идеально подходила для чтения отчёта частного детектива.

Я выбрал для этого кабинет — самое нелюбимое место в доме. Здесь не было ни одной гитары, ни одного постера, ни одного намёка на музыку, а музыка была моей жизнью. Только книжный шкаф, стол, кожаное кресло и стены в тёмно-коричневых тонах. Я появлялся здесь редко — обычно чтобы обсуждать дела с продюсером. Свет включать не стал, зажёг только настольную лампу. Тёплое жёлтое пятно падало как раз на чёрную папку.

Я допил скотч, поставил бокал, провёл ладонью по столу и наконец подтянул папку к себе.

* * *

Примерно год назад мы с парнями раздавали автографы после концерта. Обычная автограф-сессия: шум, толпа, стопки дисков. Лица фанатов сливались, пока к столу не подошла она.

Она была похожа на ангела, сошедшего на землю. Удивительные зелёные глаза — чистые. Взгляд — кристально ясный и доверчивый. Волосы цвета пшеницы, струившиеся до пояса.

На её просьбу о фото я наклонился, чтобы поцеловать в щёку в честь дня рождения, но она в смущении повернула голову — и наш первый, совсем случайный поцелуй случился прямо при вспышке камеры.

Мне понадобился всего один поцелуй, чтобы влюбиться без памяти.

Мы были вместе почти год. Моя жизнь вдруг наполнилась яркими красками. Я начал писать больше песен — она стала моим вдохновением. Она сидела на подоконнике в худи моего размера, болтала ногой и невпопад подпевала моим демкам, перепевая мелодию так, что иногда мне хотелось переписать песню под неё.

Ребята в группе души в ней не чаяли: быстро приняли её как младшую сестру. Песни одна за другой взлетали в чарты, концертов становилось всё больше. В двадцать два у меня было всё. Сцена, бабки, фанаты. И она. Чёрт, особенно она.

Я жил между сценой, студией и её смехом на кухне по утрам, когда она безбожно жгла тосты и уверяла, что так вкуснее.

А потом в одно мгновение всё закончилось.

После концерта и ночи, которая до сих пор вспыхивала в памяти, она исчезла. Без звонка, без сообщения, без единого слова. Её телефон оказался недоступен, дома — пусто, как будто её никогда и не было. Никакой записки, никаких объяснений. Просто — тишина.

Когда она ушла, я понял, насколько мало знаю о человеке, с которым прожил почти год. Имя — Элизабет Райз. Её смех. То, как она смотрела на мир. Всё, что было «до», — пустота. Откуда она, чем жила… я не знал. Я полистал нашу переписку и вдруг понял, что там — смайлы, шутки, фотки кофе и котов, но ни одного адреса детства, ни одной фамилии родителей, ни одного «а помнишь, в школе…». Как будто она появилась в моей жизни прямо в тот день на концерте.

Вина за это тупое «меня всё устраивает, не лезу, не спрашиваю» потом жгла сильнее всего.

Сначала я злился. Потом понял: без неё моя жизнь стала пустой. Песни стали жёстче, сцена — темнее. Я держался. Но однажды просто не выдержал неизвестности и нанял частного детектива.

Теперь результат его работы лежал передо мной — чёрная папка, от которой по спине почему-то пробегал холодок. Казалось, цвет выбран не случайно. Я почему-то был уверен: ничего хорошего там не найду.

Молния осветила комнату на секунду, за ней тут же последовал тяжёлый раскат грома прямо над домом. Я глубоко вдохнул, налил себе ещё немного скотча «для храбрости» и выпил залпом. Поставил пустой бокал, сел в кожаное кресло и открыл папку.

* * *

Первый лист — сухая биография: имя, дата рождения, место рождения, какие-то факты. Затем — фотографии: Элизабет с друзьями, с каким-то парнем, отдельно. Я задержал взгляд на одном снимке, где она смеялась так, как я её запомнил. Больно усмехнулся и отложил фото в сторону. На одном снимке она сидела на мотоцикле и улыбалась так, будто только что выиграла «Грэмми» — эту улыбку я узнавал до боли.

Дальше — газетные вырезки.

Я читал их и невольно улыбался.

«Юная мотогонщица Элизабет Райз одержала победу на городских гонках…» «Элизабет Райз спасла щенка из-под колёс автомобиля…»

— Мой ангел… — пробормотал я. — Потрясающая девушка. Я сделаю всё возможное, чтобы она вернулась ко мне.

Отложив вырезки, перешёл к основному отчёту. Чем дальше читал, тем сильнее холод сжимал грудь.

Я перелистнул несколько страниц — и вдруг наткнулся на строчку, от которой у меня пересохло во рту. В этот момент комнату снова озарила яркая вспышка молнии, за ней последовал гром.

Я замер, а потом заставил себя продолжить.

«…Элизабет Райз и мужчина, по предварительным данным её жених, вечером 9 июня 2014 года, возвращаясь домой, стали жертвами нападения неизвестного. Мужчине нанесено три ножевых ранения; несмотря на попытки спасти его, он скончался на месте…»

Я судорожно сглотнул. Провёл ладонью по волосам и лицу, пытаясь прийти в себя. Сердце билось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Резко встал — кресло с глухим звуком отъехало назад. Налил себе полный стакан скотча и выпил, почти не чувствуя вкуса. Потом снова наклонился над бумагами.

«…Элизабет Райз была похищена… Поиски продолжались… Через шесть дней ФБР удалось установить местонахождение девушки».

Руки затряслись. Внутренний голос уже кричал: «Хватит». Но я продолжил.

«Агенты ФБР освободили Элизабет Райз и ещё одну девушку, чью личность пока не определили, из плена серийного убийцы. На теле жертв обнаружено более сорока различных порезов. Лица изуродованы до неузнаваемости. Элизабет Райз скончалась в больнице от потери крови, не приходя в сознание».

Я перечитал последнюю фразу несколько раз, не веря.

«…скончалась в больнице… не приходя в сознание».

Буквы поплыли. Я опёрся руками о стол и только тогда понял, что лицо мокрое. Не помнил, когда в последний раз плакал, наверное, в детстве. Сердце сжалось в тиски, дышать стало трудно. Меня накрыла волна боли и ярости. Я рванулся, схватил бутылку и изо всей силы швырнул в стену. Стекло разлетелось на осколки, брызги скотча потекли по обоям. Следом я перевернул стол. Бумаги, вырезки, фотографии дождём посыпались на пол. Подошёл к стене и ударил кулаком. Сначала один раз, потом второй. Боль в руке вспыхнула ярко, по коже мгновенно потекла кровь, но это не заглушало того, что происходило внутри.

Я упал на колени. Крик сам вырвался из груди — хриплый, надорванный, наполненный отчаянием, как вой раненого зверя.

— Нет! Господи, нет!.. Почему именно она?!

Ответом была только тишина и шорох дождя за окном.

Гром грохнул где-то вдалеке, будто ставя жирную точку.

Я закрыл лицо руками и застонал, уже не стесняясь слёз. В ту ночь моя жизнь окончательно разделилась на «до» и «после».

2015 год. Эмили

Открыв глаза, я сначала вижу только белый потолок. Мысли обрывочные. Голова болит так, будто внутри кто-то бьёт молотком. Я медленно вожу взглядом по комнате: белые стены, тумбочка с цветами, приборы. Любое движение даётся с трудом — тело как после катка. Словно меня несколько раз разобрали и собрали заново, забыв подкрутить пару винтиков.

Я с усилием поднимаю руку. От неё тянутся тонкие трубки к капельнице. Холодок пробегает по коже. Страх и один вопрос в голове: что произошло?

Воспоминания всплывают рваными кадрами. Вечер. Мы с другом идём, смеёмся. Вдруг — кто-то с ножом. Крики. Боль. Лицо — всё в крови и порезах. Потом — туман. Пустота.

Я резко дёргаю руку, выдёргивая иглу капельницы. Острая боль, кровь. Я пытаюсь сесть. Голова кружится, мышцы не слушаются, но мне всё же удаётся опустить ноги на пол. Попытка встать заканчивается падением — пол встречает меня жёстко, по телу рассыпается болезненная дрожь.

Вцепляясь в край кровати, я всё-таки поднимаюсь. Дыхание сбито, как после марафона. Пульс стучит в висках. Я выхожу в коридор, держась за стену. Пусто. Тихо. Только свет ламп и запах больницы. Я иду словно во сне, пока не натыкаюсь на дверь с надписью «Женский туалет». Захожу. Там — зеркала. Подхожу ближе. На лице — бинты. Руки дрожат, но я всё равно начинаю их снимать. Слой за слоем. И когда наконец вижу своё отражение, из груди вырывается крик.

В зеркале отражается чужое лицо, совсем не моё. Нос — другой, слишком прямой. Скулы — выше, чем я помню. Губы двигаются, но я не узнаю ни одной привычной черты. Как будто кто-то надел на меня кожу другого человека. Меня охватывает ужас, и я начинаю разбивать зеркала, одно за другим, руками. При этом не переставая кричать один и тот же вопрос:

— Кто ты?!

Падаю на колени среди осколков и просто сижу, не в силах пошевелиться. Страх парализует тело. Где-то далеко слышны голоса.

Женский — испуганный, сбивчивый.

Голос девушки дрожит от страха, но её страх не идёт ни в какое сравнение с моим. Я чётко осознаю, кто я, но в отражении не узнаю себя. Как это возможно? Я не могу пошевелиться — меня парализовал страх, он всепоглощающий, не дающий мне даже малейшего движения. Слышу мужской голос, знакомый, но я не поднимаю глаз, чтобы узнать, кто это. Сейчас мне это неважно.

— Позвольте мне помочь вам, санитаров нет рядом, я смогу её донести. Главное, скажите куда.

Я не проявляю никакой реакции, лишь ощущаю, как сильные мужские руки поднимают меня и прижимают к себе. Удивительно, но аромат его парфюма мне знаком и в его объятиях я испытываю чувство полной защищённости. Закрыв глаза, я слышу его голос — голос, который так хорошо мне знаком.

— Что случилось с этой девушкой? Она душевнобольная?

Да, ты совершенно прав, я душевно больна, ведь в отражении я не узнаю себя. Но вместо меня отвечает какая-то другая девушка.

— Нет. Эта девушка пережила такое, что представить страшно. Она проснулась, но никого рядом не обнаружила. Зеркала, наверное, её напугали. Ведь никто не может предугадать, как отреагирует человек после пробуждения от столь длительного сна.

Я чувствую, как мужчина глубоко вздыхает, словно разделяя мою боль. Неужели кто-то способен меня понять?..

— Вот, в эту палату, вот сюда. Пожалуйста, уложите её на кровать бережно.

Меня аккуратно укладывают на кровать, как хрупкую фарфоровую куклу. Однако, прежде чем уйти, парень негромко шепчет мне на ухо:

— Ты обязательно справишься. Не сдавайся, сражайся за свою жизнь. Не позволь никому тебя сломить.

Я лишь едва заметно кивнула в ответ, не глядя на него. Он ушёл, и после его ухода меня стали умывать и обрабатывать порезы. Я не сопротивляюсь и молчу. Руки были сильно повреждены, но я не ощущаю боль — слишком сильно меня сковали страх и шок. Затем мне сделали укол. Вокруг ничего не вижу, никого не замечаю — погружаюсь в сон.

Проснувшись, я сначала подумала, что это был просто кошмар, но белый потолок над головой развеял эту иллюзию. Нет, это не был сон. Что же со мной произошло?

Я поворачиваю голову и вижу мою лучшую подругу. Я замечаю тёмные круги под её глазами, словно она не спала вот уже несколько суток. Она поворачивается ко мне, замечает, что я проснулась, и на её губах появляется улыбка, но не в её глазах. В глазах читается тревога и что-то ещё, что мне не удаётся понять.

— Дорогая моя! Как я рада, что ты наконец пришла в себя! — её рука сжимает мою, и я вижу боль в её глазах, а в глубине этой боли — беспокойство. Нет, это страх, и я не понимаю почему. Слеза скатилась по её щеке, но она моментально вытерла её тыльной стороной руки.

— Что происходит? — говорить трудно, мой голос какой-то хриплый. — Что со мной? Почему я здесь, в больнице?

Она наливает воду и помогает мне её выпить, потому что мои руки меня почти не слушаются. По её щеке катится ещё одна слеза, я не могу понять, что могло её вызвать.

— Ах, дорогая… — вижу, как ей трудно подобрать слова. — Уже почти год, как ты находишься в больнице. Ты ничего не помнишь?

Я отрицательно качаю головой.

— Почти год назад тебя похитил какой-то псих. Он держал тебя в заложниках несколько дней, и невероятным образом агентам ФБР удалось освободить тебя.

Слова даются ей с трудом, и она замолкает. Я же продолжаю смотреть на неё и жду, когда она продолжит. Она продолжает с вопроса:

— Ты ничего не помнишь?

Я отрицательно покачала головой. Это уже второй раз, когда она задаёт этот вопрос. Чувствую, что это ничего хорошего не предвещает.

— Этот псих нанёс множество порезов на твоём теле и лице, лицо пострадало сильнее всего.

Я касаюсь своего лица, смотрю на перебинтованные руки. Не понимаю, о чём она говорит.

Но…

Она не даёт мне закончить и продолжает свой рассказ. Из-за её слов меня охватывает страх. И тут я начинаю осознавать, что я практически ничего не помню, только какие-то фрагменты из прошлого: ещё немного — маму и папу. В моей памяти много пробелов, и это меня действительно пугает. Я даже не могу вспомнить, как зовут её, хотя помню, что она моя подруга.

— В первый день, когда тебя нашли, ты пришла в сознание и, глядя на себя в зеркало, от увиденного в отражении потеряла сознание и впала в кому. Ты пробыла в коме почти год. За это время тебе провели несколько пластических операций по инициативе твоей матери. Все шрамы, оставшиеся на руках, ногах, спине и лице, были удалены. Как оказалось, за большие деньги врачи способны совершить настоящие чудеса. Подонка так и не поймали, он скрылся.

— Почему я? — хрипло спрашиваю.

— Ты просто его типаж. Все его жертвы похожи на тебя.

Внезапно, словно удар током, я вспомнила часть моего пребывания в подвале. Я впала в оцепенение. Неожиданно всплыла в памяти девушка, которая была со мной там, — Элизабет. Охрипшим голосом я спросила про неё:

— Там была ещё… одна, — шепчу. — Элизабет.

Подруга на секунду застывает.

— Ей не повезло, как тебе, — тихо говорит она. — Она умерла.

Я закрываю глаза. Слёзы сами текут по щекам.

Умерла она. Умерла прежняя я. У меня новое лицо, из прошлого почти ничего не осталось. Для кого-то жизнь в двадцать только начинается. Моя — закончилась. Она раскололась на две части: «до» и «после».

И между этими частями зияет чёрная дыра на целый год, которую я не в силах заполнить.

Глава 1. Эмили. Новая маска

Наши дни

Звук будильника пробивается в мой сон, я просыпаюсь и на ощупь тянусь к нему на тумбочке. Задеваю — он падает на пол.

Чёрт. Хмурюсь, но всё же встаю и выключаю его. Мне невыносимо тяжело вставать рано утром. Это не для меня. Я всю жизнь сова, сколько себя помню.

Качаю головой и медленно иду в ванну, чтобы принять душ. Зеркало занавешено — пять лет прошло с тех пор, как я окончательно вышла из больницы, но для меня всё будто случилось вчера. Я до сих пор не могу спокойно смотреть на своё отражение. Оно напоминает о кошмаре. Иногда мне кажется, что, если я подниму ткань, в стекле увижу не себя, а тот подвал.

Семь лет назад моя прежняя жизнь закончилась. Кома, яркий свет операционных, шёпот врачей. Почти год после пробуждения я провела между палатой, кабинетами докторов и бесконечными приёмами у психолога. Только благодаря им я вообще смогла выйти в мир. Долго я боялась всего и всех. Каждый шорох отдавался в теле паникой. Каждую ночь снились кошмары: стоило закрыть глаза — и я снова в том подвале.

На каждом шаге рядом была Вира. Моя единственная опора.

Из-за пластических операций я стала другим человеком. Мою внешность полностью изменили, и я не смогла её принять. Оказалось, что деньги могут решить почти любую проблему — например, оплатить пластическую операцию человеку, который находится в коме, — и утихомирить скандал, вспыхнувший вокруг моей семьи. Я усмехаюсь. Моя мама постаралась на славу. Она часто повторяла, что всё сделано для моего же блага, хотя после операции и сама с трудом меня узнавала — привыкала ко мне, как к новому человеку. Когда меня наконец выписали, я словно оказалась в чужой жизни. Родной город Финикс, знакомые улицы, дома, даже запахи — всё напоминало о том, что со мной случилось. Каждый поворот, каждая остановка автобуса, каждая витрина — как якорь, который тянул меня назад, в тот ужас. Этот город стал для меня слишком тесным, душным, пропитанным болью. Оставаться там было невыносимо.

Только благодаря моей близкой подруге Вире я оставалась на плаву. После выписки я почти физически к ней приросла — мне казалось, что без неё я просто развалюсь на части. Я держалась за неё, как за единственного человека, который понимает, не требует от меня «быть сильной» и не смотрит с жалостью. Чем больше я понимала, что мне невозможно дышать в родном городе, тем сильнее цеплялась за мысль: только рядом с ней, подальше от прошлого, у меня есть шанс начать жить заново.

Когда я узнала, что Вира собирается переезжать в Лос-Анджелес, у меня будто землю из-под ног выбили. Паника, страх остаться одной и снова застрять в этом городе-призраке накрыли моментально. Я умоляла её взять меня с собой. Уговаривала, убеждала, приводила десятки аргументов. В конце концов она согласилась, и это решение стало для меня спасением.

Переезд в другой город — это как попасть в другую реальность, где меня никто не знает и никто не будет смотреть на меня с жалостью.

Выхожу из ванны, начинаю одеваться. Мой гардероб разнообразием не отличается: в основном джинсы классического покроя, кардиганы, худи, футболки. Нет ни одной вещи, которая бы обтягивала моё тело. Вира постоянно сетует, что я прячу фигуру под такой одеждой. Я не ношу обтягивающее и не позволяю себе ничего с глубоким вырезом. Одежда для меня — своеобразная защита, мой щит.

Каждый слой ткани между мной и миром — ещё один миллиметр воздуха, в котором можно дышать.

Я выбираю тёмно-синие джинсы, футболку и серый кардиган. Утром я должна встретиться с подругой. Собравшись с духом, достаю из ящика зеркало и смотрю в него. От меня прежней почти ничего не осталось, кроме цвета глаз. Зелёные. Те же самые, из прошлого. Всё остальное — новая сборка. Иногда мне кажется, что, если смотреть достаточно долго, старая я проступит сквозь эту маску, как старое фото сквозь свежую краску. Но этого не происходит.

Пока я была в коме, сильно похудела. И с тех пор я не поправилась ни на грамм. Врачи говорят, это последствия перенесённого стресса.

Чтобы хоть как-то заглушить тревогу, я почти всегда включаю музыку. Сегодня, как и в большинство дней, в наушниках играет моя любимая группа — «Мои дьявольские дни». Их песни со мной уже много лет.

Когда я вышла из больницы, дома нашла свой старый плеер, на нём были записаны песни этой группы. Я не всегда понимала слова, но цеплялась за голос: он будто говорил за меня то, на что у меня не хватало сил.

В одной песне он пел о том, как «мы живём на обломках вчерашних жизней», и тогда я впервые заплакала не от страха, а от того, что кто-то, кажется, понимает.

С тех пор в каждом тяжёлом моменте — от первых дней после выписки до переезда в Лос-Анджелес — где-то рядом играли их песни. И сейчас тоже. Я ставлю проигрывание на повтор, пока собираюсь, и мир становится чуть менее враждебным.

Я убираю зеркало, на ноги надеваю кроссовки и выхожу из дома.

* * *

Почти пять лет назад мы с Вирой оказались в Лос-Анджелесе. Новый город встретил нас жарой, шумом и полным безразличием. В моём состоянии это безразличие оказалось спасением: здесь никому до меня нет дела. Никто не знает, что со мной случилось, никто не шепчется за спиной, не смотрит с сочувствием или любопытством.

Почти три года мы жили вместе. Я тогда ещё не умела быть одной. Вира буквально взяла меня за руку и повела через этот новый мир: показывала магазины, улицы, выгуливала меня по утрам, как испуганного щенка, который боится выходить за порог. Она нашла мне работу онлайн: в офис нужно было ездить всего раз в месяц. Это был мой предел — больше людей и чужих прикосновений я не выдержала бы.

Я по-прежнему боялась людей и почти не разговаривала с ними. Прикосновения оставались табу. Поговорить я ещё могла, а вот позволить кому-то дотронуться до себя — это было выше моих сил. Вира была исключением. Её объятия не вызывали паники, её рука на моём плече не казалась угрозой. Когда она говорила «я рядом», я верила ей больше, чем врачам и собственным родителям.

Иногда по ночам она просто садилась ко мне на кровать, включала тихо радио и молчала. И этого было достаточно, чтобы тишина в голове перестала звенеть.

Два года назад Вира осторожно, шаг за шагом, начала подводить меня к мысли, что нам пора жить отдельно. Не потому, что устала от меня, а потому, что я слишком крепко за неё держусь.

— Ты не ребёнок, Эм, — говорила она. — Ты можешь сама. Я всегда буду рядом, но ты должна хотя бы попробовать.

Каждый разговор об этом заканчивался моими слезами или глухой стеной внутри. Мне казалось, что, если она уйдёт из моей ежедневной жизни, мир снова развалится. Но мысль о том, что я всю жизнь проведу спрятавшись за её спиной, пугала не меньше.

В конце концов я согласилась. Мы нашли небольшой дом, куда я переехала. Вира помогла с переездом, покупкой мебели, оформлением документов — всем, что вызывало у меня паническое желание всё отменить.

Дом действительно маленький, с одной спальней, в которой только кровать с прикроватной тумбочкой, письменный стол, за которым я часто работаю, и гардероб. В доме есть маленькая, но уютная гостиная: мебели немного — диван, кресло, столик и софа у окна. Софа — моё любимое место, поэтому там всегда лежат плед и книга. Часто я сижу там в наушниках, слушаю «Мои дьявольские дни» и смотрю в окно, позволяя их песням немного притупить тревогу. Гостиная выдержана в светлых бежевых тонах. Есть ванная и довольно большая кухня. Дом маленький, но очень уютный. На входной двери — три замка. Так я чувствую себя в большей безопасности. Каждый вечер я по очереди проверяю все три — раз, второй, третий. Это мой ритуал: пока замки на месте, мир снаружи остаётся по ту сторону двери.

В родной город я с тех пор ни разу не возвращалась, только иногда звоню родителям. Они постоянно умоляют меня вернуться, но я каждый раз отказываю. Мне не нужен город, который дышит моими кошмарами. Здесь, в Лос-Анджелесе, у меня хотя бы есть шанс прожить день так, чтобы прошлое не вцеплялось в горло каждую секунду.

* * *

Вира замечательная, но у неё есть один минус — она всегда опаздывает. Сейчас я сижу в кафе под названием «Сладкие пальчики» и жду её.

Я пришла на десять минут раньше назначенного времени — старые привычки: лучше прийти заранее и выбрать место, где никому не придётся проходить слишком близко. Я заняла столик у стены, так, чтобы видеть двери и зал целиком. Так спокойнее: я вижу всех, а меня почти не замечают.

Здесь очень уютно, чем-то напоминает мой родной город — только без того липкого послевкусия страха. Дизайн кафе выполнен в ретро-стиле. Стены окрашены в яркие, насыщенные цвета — жёлтый, красный, зелёный, которые при этом гармонично сочетаются. Все детали интерьера подобраны со вкусом и чувством меры. На стенах висят старые пластинки. Диваны мягкие, как облака, и такие же разноцветные, как стены. Столики — круглые. Официантки ходят в джинсах и ярких платьях. Место очень уютное.

Я ловлю себя на том, что всё равно напряжена. Даже здесь, в безопасном, почти домашнем месте, я автоматически считаю людей: трое у барной стойки, пара у окна, мужчина с ноутбуком в углу. Сколько из них посмотрят в мою сторону? Сколько — слишком пристально?

Музыка в кафе играет негромко, больше фоном, но я сразу различаю знакомые ноты. Песня «Моих дьявольских дней», одна из тех, что я заслушала до дыр. Звук приглушён, но голос солиста я бы узнала где угодно. Я невольно улыбаюсь краешком губ. Мир иногда любит такие совпадения.

Я слышала, что сюда заходят разные знаменитости, но одна группа здесь завсегдатай — моя любимая группа. Их песни мне всегда были по душе. Я не помню, когда впервые их услышала — будто они просто однажды появились в моих наушниках и остались. Иногда мне кажется, что их музыка была со мной всегда: в больничной палате, в родном городе, в Лос-Анджелесе. В каждый тяжёлый момент где-то рядом оказывался этот хрипловатый голос, который будто говорил за меня то, на что у меня не хватало слов. Иногда, засыпая, я ловлю себя на мысли, что разговариваю в уме не с психологом и не с подругой, а именно с этим голосом. Он не отвечает, но становится легче.

Но, как ни странно, свою любимую группу здесь, в этом кафе, я ещё ни разу не встречала. Слухи, фотографии в интернете, восторженные рассказы официанток — всё мимо меня. Значит, не судьба… или, может быть, я просто слишком стараюсь не привлекать к себе внимание, даже если судьба сидит за соседним столиком.

Я смотрю на входную дверь. Каждое открывание даёт лёгкий толчок в груди — чистая физиология, привычка настораживаться, когда входит кто-то новый. Но сейчас к этому добавляется странное предчувствие. Может, дело в музыке, может, в том, что Вира позвала меня сегодня не просто на кофе, а потому что задумала что-то.

Я машинально кручу в руках салфетку, пока вдруг не замечаю, что дюжина мужских глаз устремилась к входной двери. Воздух в зале меняется — это чувствуется почти физически. Я тоже оборачиваюсь, хотя могла бы и не смотреть — таким взглядом встречают только мою подругу Виру.

Она из тех девушек, перед которыми открывается любая дверь. Очень красивая: длинные ноги, тонкая талия, грудь третьего размера, яркие рыжие волосы. Настоящая красотка. Похожа на богиню Афину. Она сводит мужчин с ума, а женщин заставляет ревновать и завидовать ей.

— Солнце! — кричит мне Вира и быстрым шагом направляется ко мне.

Я встаю, и она обнимает меня, целуя в щёку.

— Прости, что опоздала, мне шину прокололи, пришлось ехать к тебе на такси.

У Виры всегда есть причина для опоздания: шина, котёнок, прорвало трубу — и так далее. Но я никогда на неё не сержусь. Она — мой свет в этой тёмной жизни.

— Ты уже сделала заказ? — спрашивает она.

Я отрицательно качаю головой.

— Ты у меня по-прежнему неразговорчивая девочка, — улыбается Вира. — Я сделаю заказ за нас двоих. Знаешь, за пять лет ты всё так же мало говоришь.

Я глубоко вздыхаю.

— Вир, ну ты же знаешь, что я не люблю говорить просто так. Хотя с тобой я вполне разговорчивая, — с улыбкой парирую я.

— О да!

Она разворачивается к подошедшей официантке и, не глядя в меню, быстро делает заказ:

— Нам, как обычно.

Официантка фыркает, резко разворачивается и уходит. Я качаю головой.

— Ты опять её довела, — замечаю я.

— Не я виновата, что она в меня влюблена, — пожимает плечами Вира. — Её пассивная агрессия — это вообще признание в любви. Привыкай.

Я вздыхаю и смотрю на неё.

— Знаешь, за все эти годы ты не изменилась, — говорю я. — Всё так же громкая, уверенная и везде чувствуешь себя как дома.

— Кто-то же должен, — просто отвечает она. — На двоих хватит: ты будешь тихой, а я — тем самым человеком, из-за которого нас не пускают в приличные места второй раз.

Я не удерживаюсь и смеюсь. Негромко, но по-настоящему.

— Вот, — Вира тут же показывает пальцем на меня, как на важную улику. — Ради этого стоило опоздать.

Она делает паузу, её взгляд становится чуть более серьёзным:

— Ладно, солнышко. Хотела с тобой обсудить одно безумно важное дело.

— Ты опять что-то придумала, и мне это уже не нравится, — заранее вздыхаю я.

— Ты меня слишком хорошо знаешь, — она довольно улыбается. — В общем, сегодня ты идёшь со мной в клуб. Его сегодня открывают, и у меня есть пригласительные. И заметь, сегодня я не спрашиваю, хочешь ли ты, — я просто ставлю тебя перед фактом. Хватит сидеть дома. Пора доказать этому миру, что тебя не сломить, несмотря ни на что.

Отмахнуться в этот раз явно не получится. Я только киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Ладони мгновенно потеют, в животе будто сворачивается холодный клубок. Перед глазами вспыхивает короткий образ: тёмное помещение, чьи-то плечи, прижатые вплотную, громкие голоса. Я моргаю, отгоняя наваждение. Это всего лишь клуб. Не подвал. Не тогда.

— Отлично! — Вира радостно хлопает в ладоши. — Ух и оторвёмся сегодня!

— Ты говоришь это так, как будто я не собираюсь весь вечер прятаться за твоей спиной, — тихо замечаю я.

— Можешь прятаться сколько захочешь, — легко отвечает она. — Главное, чтобы ты вообще была там, а не в четырёх стенах со своими кошмарами и «Моими дьявольскими днями» на повторе.

Я хмурюсь.

— Оставь мою группу в покое.

— Вот! — она снова указывает на меня. — Живое место. Стоило только упомянуть твоих дьяволов.

Я отвожу взгляд к окну.

Внутри я тут же представляю себе этот ад. Для меня поход в клуб — настоящий кошмар. Во-первых, там темно. Во-вторых, там много людей. Точнее, мужчин, которых я до сих пор очень боюсь. Своими страхами я ни с кем не делюсь — боюсь, что меня сочтут ненормальной и снова отправят к психологу. А я этого не хочу.

Но когда Вира рядом, я почти ничего не боюсь. Буду держаться поближе к ней — и тогда, возможно, ничего не случится. Я цепляюсь за эту мысль, как когда-то цеплялась за поручень больничной кровати: если держаться крепко, можно пережить ещё один день.

Глава 2. Мэтт. Пепел после бури

Я снова проспал почти весь день. На часах — уже четыре часа дня, и весь день прошёл мимо меня, как чужая жизнь за окном поезда. Чтобы окончательно прийти в себя, мне нужны две вещи: крепкий кофе и терраса с видом на океан. Это уже ритуал. Выйти босиком на тёплую плитку, вдохнуть солёный воздух, посмотреть на воду и только потом начинать хоть как-то функционировать.

Я выхожу на террасу с кружкой кофе, прислоняюсь к перилам. Внизу лениво накатывают волны, шум прибоя размазывает остатки сна. Океан всегда умел меня успокаивать. И вдохновлять. Больше всего песен я написал под этот звук — не под крики фанатов, не под гул города, а под хриплый шёпот воды.

Вот поэтому я и купил этот дом. Тут мы с ребятами репетируем, записываем демки, зависаем между турами. Сейчас у нас что-то вроде каникул. Мы только вернулись из поездки, осенью — ещё одно, поменьше. Продюсер недавно заявил, что нам кровь из носу нужен новый клип, и «вчера ещё было поздно». Никакого отдыха с ним. А я устал.

Физически, морально, по всем фронтам.

Я делаю глоток кофе и, как всегда, ненадолго позволяю себе вспомнить то, о чём стараюсь не думать. Об Элизабет.

Когда я узнал о смерти Элизабет, был уверен: не переживу. Моя жизнь превратилась в ад, клише, но другого слова нет. Внутри образовалась такая пустота, что казалось — меня изнутри выжгли. Я начал пить. Много. Сначала думал, что алкоголь заглушит боль. Ошибся.

Когда виски перестал помогать, я полез дальше. Наркотики показались логичным продолжением падения. Всё это очень быстро стало не только личной трагедией, но и угрозой для карьеры.

Единственное, что тогда ещё держало меня в живых, — сцена. Только там я мог быть честным. Там не нужно было притворяться счастливым. Можно было орать в микрофон так, как орала внутри душа. Парень, у которого вырвали сердце и провернули его через мясорубку, — вот кем я был на сцене. И люди почему-то называли это «энергетикой».

После одного из концертов я переборщил. Смешал всё, что было под рукой. Очнулся уже в больнице. Врач сказал, что ещё чуть-чуть — и всё. Я тогда подумал, что было бы неплохо. Серьёзно. Умереть, казалось, легче, чем продолжать.

Но Джек, Джерри и Брэд решили по-другому.

Они пришли ко мне. Сначала просто сидели рядом и молчали. Потом говорили. О жизни, о группе, о том, что мы не только я и моя боль. А потом, не особо спрашивая моего мнения, упаковали меня в реабилитационную клинику.

Там я провёл шесть-семь месяцев. Ненавидя всё вокруг. Особенно — себя. Я винил себя в её смерти, хоть объективно понимал, что даже не был с ней тогда. Рациональный мозг говорил: «Ты не мог ничего сделать». Но вина не слушает логику. Внутри у меня был один непрекращающийся вопрос: «Почему её — и почему не меня?»

Однажды в клинику приехал Джек. Мы крупно поругались. Не просто крик — до драки дошло. Я выложил ему всё, что копил: за то, что затащили меня туда, за то, что не дали умереть, за то, что продолжают тянуть меня дальше, когда я сам не хочу.

Он вытер кровь с губы, посмотрел на меня и сказал:

— Она любила жизнь. Понимаешь? Если бы ты видел, как она смотрела на тебя, когда ты играл… Она бы тебя никогда не простила, если бы ты вот так взял и слил свою жизнь в унитаз. Ты хочешь, чтобы всё, что было между вами, закончилось вот этим?

Тогда во мне что-то хрустнуло. Не так, чтобы я вдруг прозрел, нет. Но где-то среди всего этого ада появилась мысль: если я уж остался жив, значит, должен хотя бы не плевать на это сверху.

Я вышел из клиники другим. Не лучше — просто другим. Я бросил наркотики, завязал с алкоголем. Теперь максимум — вода и кофе. От виски меня тошнит не из-за вкуса, а из-за того, что за ним стоит.

Жить дальше. Дышать. Играть. Делать вид, что всё нормально. И тихо надеяться, что когда-нибудь появится кто-то, кто хотя бы немного сдвинет эту бетонную плиту внутри. Не залечит. Просто подвинет.

Любовь к Элизабет никуда не делась. Я могу сколько угодно изображать, что всё прошло, что я «перерос» это, что живу настоящим. Всё ложь. Я научился прятать это от всех, кроме себя.

Допив кофе, глубоко вдыхаю океанский воздух и иду в душ.

* * *

По пути бросаю взгляд на кровать — и хмурюсь. На простынях всё ещё лежит вчерашняя девушка. Имя… если я его вообще запомнил, уже выветрилось.

— Эй, — говорю я, открывая дверцу в ванную. — Вставай. Когда я выйду из душа, тебя здесь быть не должно. Поняла?

Она вскакивает, смотрит на меня так, будто я её ударил.

— Ты козёл, — выплёвывает она.

Я пожимаю плечами.

— В курсе. Через пять минут такси будет у ворот.

Мне даже лень оправдываться. Она права. Вчера мне нужно было не её имя, а просто тело, чтобы не уснуть одному. Имя стёрлось в тот момент, когда она легла в мою кровать. Девушки, которые идут в постель после пяти минут разговора, никогда не вызывали у меня уважения. Хотя, если честно, последнее время я вообще мало кого уважаю, включая себя.

В душе вода смывает остатки сна и запах вчерашней ночи. Я только выхожу, обматывая полотенце вокруг бёдер, как телефон начинает вибрировать без остановки.

— Да? — бурчу я, глядя на высветившееся имя.

В трубке — женский смех.

— Друг, проснулся уже? — Это Джек. Узнаю его по одному слову. — Мы вчера оторвались как надо!

Слышится ещё чей-то смешок, визг — явно у него не одна гостья.

— Джек… — начинаю я.

Он, конечно, не слушает.

— Короче, собирайся и дуй ко мне. Сегодня открытие нового клуба, нас пригласили как «особых гостей». Джер и Брэд уже в теме. Вечер обещает быть жарким!

Голова гудит после вчерашнего, даже без алкоголя. Мысли о том, чтобы снова лезть в толпу людей, вызывают лёгкую тошноту.

— Да я…

— Знаю, что ты скажешь, — перебивает он. — «Не хочу», «устал», «идите без меня». Не прокатит. Гном достал нам официальные приглашения. Мы — лицо бренда, мать его. Надо показаться, посветиться, попиариться. Час-два — и можешь сваливать. Но прийти ты обязан.

Чёрт. Аргумент железный. Когда пиар-отдел решает, наш голос мало что значит.

— Ладно, — коротко говорю я. — Скоро буду.

Сбрасываю звонок, сажусь на край кровати. Комната уже пуста — вчерашняя гостья исчезла, как и положено второсортным эпизодическим персонажам в моей жизни.

Бесконечные вечеринки, клубы, «важные» мероприятия меня выматывают. И самое смешное — я сам когда-то это выбрал.

Я натягиваю джинсы, футболку, кеды. Привычная униформа: всё простое, тёмное, без лишнего блеска. Через час я уже стучу в дверь Джека.

Он открывает, в квартире висит тяжёлый туман из сигаретного дыма и марихуаны. Из спальни доносятся стоны. Джер, наверное, уже присосался к очередной «музе».

Я невольно принюхиваюсь. Трава. Крепкая. Я качаю головой. Иногда кажется, что я один во всей этой компании помню, чем всё это заканчивается.

— Мэтт! — Джек расплывается в широкой ухмылке. — Пришёл всё-таки. Герой.

Мы обнимаемся по-мужски, быстро, с хлопком по спине.

— А чего не заглянул к нам? — высовывается из спальни Джерри, растрёпанный, с идиотской улыбкой.

Я только хмурюсь.

— Ты же знаешь, — лениво говорит за меня Джек, затягиваясь сигаретой. — Наш Мэтт — собственник. Он не любит делиться. Даже на одну ночь.

— Не люблю делиться вообще, — бурчу я. — И не люблю, когда обо мне говорят, будто меня нет в комнате. Закрыли тему.

— Ладно-ладно, — Джек поднимает руки. — Не заводись. До драки ещё рано. Где твой позитив, мрачный король?

— На дне, — отвечаю. — В какой клуб, ради чего я вообще сюда приехал? И где Брэд? Ты же говорил, что вся группа идёт.

— Брэда встретим на месте, — отмахивается Джек. — У него, как всегда, свои заморочки. А клуб… новый. Называется «Inferno». Только по пригласительным. Наш гном постарался.

Мы зовём продюсера гномом из-за его роста. На самом деле его зовут Джордж, и он чёртов гений. Без него мы бы в лучшем случае играли по барам.

Из спальни выходит девушка. Пышные формы, обтягивающее платье, губы перекачаны, ресницы как у куклы. Я отмечаю всё это автоматически и так же автоматически чувствую отвращение. Всё искусственное. Вся она — рекламный щит.

— О, — она замечает меня и улыбается, явно стараясь выглядеть сексуально. — А вы не говорили, что у вас будет третий. Какой симпатичный.

— Тебе пора, малышка, — коротко говорит Джек, даже не глядя на неё.

— Как скажете, — она пожимает плечами, на ходу поправляя платье. На выходе ещё раз смотрит на меня через плечо. — Если что, звоните.

Дверь захлопывается. Я вздыхаю.

— Удивляюсь, как вы ещё помните их имена, — говорю я. — Если вообще помните.

— Зато они помнят нас, — усмехается Джерри. — А это главное.

— Пошли уже, — обрывает Джек. — Иначе наш гном устроит нам выговор за опоздание и уменьшит рекламный бюджет.

— Ладно, — встаю я. — Поехали.

Мы садимся в мою машину. С первых же затяжек в салоне начинает плавать дым. Я открываю окно наполовину — воздух хотя бы слегка шевелится. В какой-то момент мне становится смешно: я, прошедший через ад зависимости, везу двух довольных жизнью придурков, которые живут на скорости сто тысяч оборотов в секунду.

Иногда я завидую им. Иногда — хочется встряхнуть их так, как когда-то встряхнули меня.

Мы подъезжаем к клубу. У входа толпа, вспышки, охрана, красная дорожка — весь стандартный набор. Джек и Джерри буквально вываливаются из машины, как два клоуна, размахивая руками, крича, смеясь. Толпа их обожает.

Как только я выхожу, визг усиливается. Девушки тянут руки, кто-то плачет, кто-то кричит мои строки песен, кто-то признаётся в любви.

Любви. Забавное слово.

Интересно, хоть одна из них вообще понимает, что это такое? Сомневаюсь. Они влюблены не в нас, а в картинку, в миф, в тщательно выстроенный образ. В плакат на стене, а не в человека. Я лишь усмехнулся. В их взглядах, речах и поступках нет ничего реального. Всё фальшиво — от ресниц до эмоций. Пустые глаза, пустые фразы, пустая надежда. Оболочка, лишённая души.

Бедные девчонки. Они даже не догадываются, кто мы на самом деле. Не понимают, что им продают иллюзию близости за цену билета и автографа. Не подозревают, что мы умеем лишь пользоваться ими, что нам нужны только их тела, их восторг, их зависимость. Ни больше, ни меньше.

Они не знают меня настоящего. Да и вряд ли им это нужно. Настоящий я им бы не понравился. Настоящий я — не тот, кто улыбается на фото и машет со сцены. Настоящий я — холодный, уставший и давно разочарованный во всём, включая себя.

* * *

Зайдя внутрь, я уже по запаху, по шуму, по свету понял: тот же элитный клуб, что и сотни других. Ничего нового. Те же люди, которые мнят себя элитой только потому, что у них дорогие часы, столик в VIP-зоне и привыкшие угождать лица вокруг. Они искренне верят, что цена бутылки шампанского определяет их ценность. Смешно и абсурдно. Хотя, если подумать, ненамного глупее моего образа жизни. Глупо и… пожалуй, даже бессмысленно об этом говорить. Никто здесь не хочет слышать правду. В таких местах меняются только девушки. Интерьеры чуть-чуть варьируются — диванчики другого цвета, диджей с другим именем, коктейли с другими названиями. Всё остальное — калька.

В подобных заведениях я — VIP-клиент. Особый гость. Здесь мне позволено всё. И я, конечно, пользуюсь этим правом. Каждую ночь одно и то же: новый клуб, новая девушка, новый сценарий, который давно уже превратился в старую, затёртую пластинку.

Каждый вечер я ухожу из разных клубов с одной из девушек. Я их меняю, как одежду, как плейлист. Не люблю однообразие — хотя, если честно, само это «не люблю однообразие» уже стало таким же однообразным, как и всё остальное в моей жизни.

Секс, свобода, желание — вот что я якобы ищу, посещая эти места. Так, по крайней мере, проще объяснить самому себе, почему я продолжаю это делать. На деле — просто заполняю чем-то пустоту. Любым шумом, любым телом, любым отвлечением, лишь бы не оставаться один на один с собой.

Но в последнее время клубы меня не развлекают. Музыка сливается в один и тот же гул. Лица сливаются в один и тот же оскал. Голоса звучат одинаково: «ты такой классный», «я тебя обожаю», «ты даже не представляешь, как много ты для меня значишь». На самом деле я отлично представляю, как мало я значу. Для них я — просто повод выложить сториз.

Мне становится скучно. Отвратительно скучно. Я всё чаще требую, чтобы кто-нибудь развлекал меня, словно капризный ребёнок, которому подавай новую игрушку, потому что старая надоела. И каждый раз, наблюдая за собой со стороны, я испытываю отвращение.

Я сам себе противен. И не только из-за девушек, клубов и бесконечного «развлечения». Противен потому, что где-то глубоко внутри всё ещё живёт идиотская, нелепая надежда: будто существует кто-то один, кто сможет заполнить эту дыру во мне. Не залатать — именно заполнить. Сделать так, чтобы я перестал чувствовать себя пустым.

Я прекрасно понимаю, насколько это смешно. Человек, который сам никому не принадлежит, мечтает о той, которая будет «единственной». Человек, который даже себя не выносит, надеется, что его кто-то выдержит.

Если бы кто-то сейчас прочитал мои мысли, решил бы, что я ненормальный. И, пожалуй, был бы прав. Нормальные люди не живут в режиме постоянного бегства от самих себя. Не прячут одиночество за громкой музыкой и чужими телами.

Я никогда не любил открытия клубов. Слишком много пафоса, слишком мало смысла. Все делают вид, что им весело, что это «событие года», что здесь происходит нечто значимое. На самом деле происходят только две вещи: деньги меняют владельца, и люди — маски.

Но нашему пиарщику казалось, что «надо засветиться». «Показаться», «поддержать имидж», «держать интерес аудитории» — любимые слова людей, которые живут цифрами и охватами, а не жизнями. Поэтому я был здесь — в полутёмном зале, под неоном, с браслетом «VIP» на запястье и стаканом минералки вместо виски.

Да, минералки. Не потому, что я такой правильный — просто от виски уже тошнит. От запаха, от вкуса, от ассоциаций. Как и от большей части того, что, по идее, должно приносить мне удовольствие.

Снаружи я выгляжу как человек, у которого есть всё. Внутри — как помещение после вечеринки: громко, грязно, пусто и никому по-настоящему не нужно.

И вот я снова стою тут — в «элитном» клубе, среди «успешных» людей, под бессмысленный бит. Все занимаются тем, что у них получается лучше всего: делают вид. И, пожалуй, я среди них главный профессионал.

* * *

Прошёл час, как я тут сижу и скучаю. Внутри музыка уже орала так, что вибрация шла по грудной клетке, хотя диджей только разогревал толпу. Свет резал пространство короткими вспышками — синие, фиолетовые, белые лучи скользили по стенам и лицам. Дизайн у клуба, надо признать, был впечатляющим: линии, зеркала, свет — как из какого-то космического сна. Меньше «алкоподвал», больше «футуристическая станция где-то на орбите».

Толпа уже кипела. У выхода для своих — вспышки фотокамер, в глубине зала — смех, крики, первые дурные танцы. Я стоял у барной стойки сбоку, где было чуть темнее, и делал вид, что рассматриваю подсветку бутылок, хотя на самом деле просто прятался от общения.

И тут они вошли.

Сначала я заметил рыжую. Её невозможно было не заметить. Яркие, почти огненные волосы — как отдельный источник света в этом синем клубе. Она шла впереди, уверенно, как будто весь зал уже был её личной территорией. Платье обтягивало фигуру, длинные ноги, каблуки. Типичная картина: ещё одна женщина, которая знает, что все на неё смотрят, и пользуется этим.

И все действительно смотрели. Моя позиция у бара позволяла видеть, как мужские взгляды цепляются за неё один за другим. Шёпот, оценка, усмешки. Обычная история.

А вот та, что шла рядом, — была не обычной.

Сначала я просто отметил вторую фигуру рядом с рыжей: светлые волосы, зелёное или синее — в этом освещении сложно сказать, — платье. Плечи и ключицы закрыты, покрой свободный, длина — до колен. На фоне полуголых девчонок вокруг это почти выглядело скромностью. Но не платье бросилось мне в глаза.

Она двигалась иначе.

Рыжая — легко, рассыпаясь смехом, чуть раскачиваясь на каблуках, ловя взгляды. Вторая — будто чуть позади, на полшага, как тень. Не прячась откровенно, но и не стараясь быть замеченной. Держалась прямо, но слишком собранно, скованно. Как человек, который пришёл туда, куда не хотел приходить.

Каблуки у неё были убийственные — я бы дал сантиметров пятнадцать. Я машинально посмотрел на её ноги: красивая форма, да, но она явно не была к таким туфлям привычна. Двигалась аккуратно, осторожно, как по льду. Каждый шаг — через микросекундную паузу.

Они прошли внутрь, дальше по залу, и, к моему удивлению, им повезло — нашли свободный столик. Я уже повернулся к бармену, чтобы заказать ещё воды, но что-то заставило меня бросить последний взгляд в их сторону.

Рыжая уже расположилась в кресле так, будто была хозяйкой заведения: локоть на спинке, смех, активная жестикуляция. Вторая — села намного аккуратнее. Сначала огляделась: потолок, свет, сцена, люди. Она смотрела не жадно, не с восторгом, а изучающе. Как человек, который пытается разобраться, где находится, и оценить все возможные выходы.

Я знаю этот взгляд. Слишком часто видел его в зеркале, когда только начинал выступать: «Где я, что здесь происходит и как бы мне, если что, быстро отсюда свалить?»

Интерьер действительно заслуживал внимания. Высокое качество света, грамотная работа с цветом: неоновый синий, фиолетовые блики, зеркальные панели, создающие ощущение, будто пространства больше, чем есть на самом деле. Всё это давало странное чувство — как будто ты не просто в клубе, а на каком-то другом уровне реальности. Контрастность, блики, отражения — ловушка для глаз.

Она на это смотрела… так, будто пыталась отвлечь себя от чего-то внутри.

К ним подошла официантка. В этом клубе явно решили не стесняться с дресс-кодом персонала: девчонка была в костюме кролика, прямо как из старых постеров Playboy — ушки, корсет, манжеты, хвостик. Обычная постановочная сексуальность. Она улыбалась, изгибалась, делала всё по инструкции.

Рыжая легко вступила с ней в диалог, что-то сказала, рассмеялась. Вторая — молчала. Только слегка кивнула, не поднимая глаз, когда официантка повернулась к ней. Никакого флирта, никакой попытки быть милой. И при этом — ни тени высокомерия. Просто… закрытость.

Официантка ушла, а я поймал себя на том, что всё ещё смотрю в их сторону, хотя мне давно стоило сместиться к своим, в отдельную зону.

Меня больше интересовала не та, которую рассматривали все, а та, которую почти никто не замечал.

Рыжая была как вывеска — яркая, громкая, выполняющая свою функцию: «Смотри сюда». Но рядом с ней сидела другая — и я не мог отделаться от ощущения, что за её молчанием скрывается нечто гораздо более интересное, чем за сотней натренированных улыбок вокруг.

Я оторвал взгляд, сделал глоток воды и мысленно выругался.

Не хватало мне ещё: среди десятков людей в клубе зацепиться головой за одну незнакомую девушку, которая, скорее всего, через час уйдёт и вообще никогда больше не вспомнит, что я тут был.

Но внутренний голос ехидно добавил:

Если кто и запомнит, то не она, а ты.

И, судя по тому, как я невольно снова повернул голову в их сторону, он был прав.

Глава 3. Эмили. Шаг на каблуках

Вира решила, что в клуб мы поедем на её машине.

Как только мы зашли внутрь, я почувствовала на себе чужие взгляды. Мужчины, как обычно, уставились на Виру — но на этот раз их внимание доставалось и мне.

Вира заставила меня надеть «что-нибудь по-человечески женственное», как она выразилась. В итоге на мне оказалось платье, которое прикрывало ключицы и плечи, свободно ниспадало по фигуре и едва доходило до колен. Для меня это уже было почти вызовом. На ногах — её любимые туфли на каблуке сантиметров пятнадцать, не меньше. Я едва держалась на них, но Вира только отмахнулась: «Привыкнешь».

Единственное, за что я была ей благодарна, — она не стала делать мне яркий макияж. Я терпеть не могла толстый слой косметики и предпочитала минимум, а лучше — вообще без ничего. В этот раз она ограничилась лёгким тоном, тушью и помадой спокойного цвета.

Музыка гремела так, как я и ожидала, — очень громко. И это, как ни странно, мне даже подходило: под этим звуком было проще прятать собственные мысли.

Мы протиснулись вглубь клуба и, к счастью, нашли свободный столик. Это действительно была удача — зал был переполнен, люди стояли даже у барной стойки. Мельком я заметила несколько знаменитостей, чьи лица иногда появлялись на билбордах и в новостях.

Расположившись за столиком, я огляделась.

Высокие потолки, замысловатые конструкции, свет, ломающийся о зеркальные панели. Освещение, цвета и звук были продуманы до мелочей — здесь явно работали профессионалы. Изящный дизайн, необычные геометрические формы, зеркальные поверхности в синеватых тонах и контрастные акценты создавали ощущение чего-то нереального, почти космического. Приглушённая палитра, мягкий, ненавязчивый свет, несмотря на громкую музыку, создавали странное чувство покоя и какой-то вечности — словно время внутри клуба текло по своим законам.

К нашему столику подошла официантка — в откровенном костюме кролика, словно со страниц журнала Playboy. Белые ушки, чёрный корсет, манжеты на запястьях и высокий каблук. Она улыбнулась отработанной, идеально отрепетированной улыбкой и, наклонившись к нам, перекрыла своим запахом духов всё вокруг.

— Добро пожаловать в клуб «Inferno», — приветливо сказала официантка. — Что-нибудь из меню вам угодно?

Вира приветливо улыбнулась. Пока она делала заказ, я снова огляделась и заметила, что все официантки похожи друг на друга как близняшки. У них были стройные фигуры, короткие чёрные волосы, длинные ноги и даже размер груди у всех был одинаковым — третий. Лица скрывали маски, что придавало им сходство, словно все они были на одно лицо.

— Нам два ваших фирменных блюда, мне «Маргариту», а моей подруге — свежевыжатый апельсиновый сок.

Официантка записала наш заказ, ещё раз его проговорила и с улыбкой исчезла из виду. Когда она ушла, я вопросительно посмотрела на подругу. Вира оформила заказ, не глядя даже на меню.

— В таких заведениях непременно найдутся фирменные блюда и наши любимые напитки.

Я лишь улыбнулась и кивнула в ответ.

— Давай поболтаем, — сказала она мне. — Сегодня наш вечер, и не сиди молча. Я чувствую, что этот вечер запомнится нам надолго.

— Хорошо, — ответила я ей с улыбкой. — Здесь довольно уютно, музыка приятная, хотя я больше люблю рок.

Вира с иронией закатила глаза.

— Эмили, дай тебе волю — и твой рок зазвучит повсюду. Кстати, — наклонившись ко мне, она добавила: — я видела твою любимую группу. У неё же такой милый солист, его зовут Мэдрю, кажется, или Мэйклю…

Я сделала глубокий вдох и остановила её:

— Вокалиста зовут Мэтт. Ты всерьёз их видела здесь?

Вира коварно улыбнулась и кивнула, слегка откинувшись на спинку стула. Как же она могла их видеть? Ведь мы пришли вместе, и она никуда не уходила. Возможно, она заранее знала список гостей — ведь она модель высшего класса, за которую борются многие журналы.

— Как думаешь, сегодня я познакомлюсь с кем-нибудь?

Она сменила тему — это в её стиле.

— Ну, конечно, познакомишься, ты же красотка, — подбодрила я её.

— Нет, я хочу познакомиться с тем единственным, — в её голосе звучала тоска и грусть. Но тут же она снова улыбнулась: — Ладно, не будем грустить, мы же пришли сюда веселиться!

К нам подошла официантка-кролик, вернувшаяся с нашими заказами. После того как она расставила блюда, она мило улыбнулась:

— Если вам понадобится что-либо, нажмите на эту кнопку, — она указала на колокольчик на нашем столике, — и я тут же подойду к вам. Приятного вечера.

Кивнув в ответ, она ушла. Я взглянула на тарелку и увидела, что фирменное блюдо клуба — это цыплёнок, приготовленный на гриле, с жареным картофелем. Запах был просто невероятным. Вира подняла свой коктейль.

— Ну что! За вечер, который останется в нашей памяти навсегда! — произнесла она тост, и мы радостно чокнулись бокалами.

Блюдо оказалось таким же вкусным, как и красивым: цыплёнок был изумительным, а картошка таяла во рту. Насладившись едой с аппетитом, Вира встала и, взяв меня за руку:

— Всё! Давай танцевать! — воскликнула она и буквально вытащила меня из-за стола.

Как только мы оказались в толпе, к Вире подошёл её начальник и куда-то увёл её. Она лишь виновато взглянула на меня. Мне стало некомфортно, и я решила постоять отдельно от всех. Я заметила свободное место недалеко от диджея и, пока пробиралась сквозь людей, на меня начала накатывать паника.

Добравшись до стены, я прислонилась к ней спиной. Тряска не проходила: руки и ноги словно были не моими. В горле снова образовался тяжёлый ком, голова закружилась, страх охватил меня с новой силой. Я стала дышать глубже и ровнее, считая каждый вдох и выдох. Постепенно дыхание выровнялось, и мне удалось чуть-чуть успокоиться.

Диджей поставил какой-то ремикс, музыка грохотала, люди толпились у бара, смеялись, орали друг другу прямо в ухо. Вира так и не вернулась — будто растворилась в этой шумной, плотной толпе. Оглянувшись по сторонам, я заметила, что стою рядом с коридором, ведущим к служебной зоне. Здесь было чуть тише, но всё равно слишком громко. Сердце понемногу успокаивалось, но ноги были ватными. В голове шумело. «Надо просто дожить до того момента, когда Вира вернётся, и мы уйдём отсюда», — повторяю я себе. Всё. Ещё чуть-чуть.

Кто-то громко смеётся совсем рядом, дверь сбоку распахивается — узкий коридор, откуда тянет холодным воздухом и запахом табака. Я делаю шаг, чтобы пропустить прошедших мимо парней, и в этот момент кто-то резко выскакивает из этого коридора. Мы сталкиваемся плечом о грудь. Меня разворачивает, баланс уходит, каблук соскальзывает с липкого пола. Мир на секунду уходит вниз.

Я почти падаю.

Чья-то рука хватает меня за локоть, вторая — за талию. Дёргает на себя. Тело инстинктивно напрягается, дыхание перехватывает. В голове вспыхивает паника: не трогай, не трогай, не трогай…

Но я не успеваю вырваться.

Каблук с треском предательски ломается. Нога подламывается ещё раз, и, если бы не чужая хватка, я бы уже лежала на полу.

— Осторожно, — низкий голос совсем рядом. Слишком близко. Слишком знакомый.

Я замираю, как загнанный зверёк. Не двигаюсь. Боюсь вдохнуть. Чувствую его ладонь на своей талии через тонкую ткань платья. Пальцы горячие, уверенные. Они держат крепко, но не больно. Это почему-то пугает ещё больше.

Я поднимаю взгляд.

Он.

Мэтт, солист моей любимой группы.

Рядом с ним нет софитов, сцены и микрофона. Только он, в тёмной футболке, с чуть растрёпанными от пота волосами. Глаза в полутьме кажутся почти чёрными. Он смотрит прямо на меня.

Я слышу, как кровь стучит в висках громче музыки.

Его брови чуть хмурятся.

— Опять ты, — проговаривает он тихо, как будто удивлённо. Потом замечает мою туфлю. — Чёрт.

Он приседает, всё ещё удерживая меня за локоть, чтобы я не грохнулась, и смотрит на сломанный каблук, валяющийся на полу.

— Похоже, это была твоя последняя танцевальная ночь, — бормочет он, скорее себе, чем мне, с кривой усмешкой.

Я молчу. Горло сжато так, будто я проглотила кусок льда. Я не могу произнести ни одно слово, как будто они застряли и не выходят.

Он поднимает на меня взгляд снова — внимательный, изучающий. Что-то в моём лице, видимо, говорит ему больше, чем прозвучали бы слова. Я чувствую, как его пальцы на локте чуть-чуть ослабевают, становятся мягче, осторожнее, будто он понял: со мной нужно аккуратно.

— Ты можешь стоять? — спрашивает он негромко.

Я киваю. Один раз. Резко.

Он очень медленно убирает руку с моей талии, оставляя только лёгкую опору под локтем. Никаких резких движений — так врач снимает повязку с раны, зная, что больно.

Я пытаюсь перенести вес на ногу — она тут же предательски едет вбок на сломанном каблуке. Я перехватываю воздух. Он рывком перехватывает меня снова, не давая упасть.

— Всё-таки не можешь, — тихо констатирует он.

Снова тишина между нами — точнее, грохот музыки вокруг и эта особая пустота, которая возникает, когда двое стоят слишком близко.

Он на секунду смотрит через моё плечо в зал, словно что-то прикидывает, потом возвращается ко мне:

— Ладно. Так не пойдёт.

Он не спрашивает разрешения вслух. Но я вижу, как он чуть склоняет голову, будто даёт мне шанс отказаться. Я не произношу ни слова. Не потому, что согласна — просто голос, где-то очень далеко, а тело не слушается.

Он осторожно наклоняется, подхватывает меня под колени и под спину. Я вздрагиваю всем телом. Воздух вырывается из груди, но звука нет. Мир качается. Платье шуршит, голова едва не стукается ему в подбородок.

Я снова хочу вырваться, но движение глохнет где-то в мышцах. Сил нет. Только страх и оглушительная близость.

— Спокойно, — шепчет он почти у самого уха, но его голос на удивление ровный. — Я просто отнесу тебя туда, где можно сесть. Больше ничего.

Он идёт по узкому коридору, держа меня на руках так легко, будто я почти ничего не вешу. Я смотрю не на него — на свою руку, сжатую в кулак у него на груди. Кожа под ней горячая. Сердце бьётся ровно. У него — ровно. В отличие от моего.

Мы проходим мимо какого-то охранника, тот что-то говорит, но Мэтт только кивает, не останавливаясь. Дверь распахивается, нас впускают в небольшую комнату с серым диваном и столом, заваленным бутылками воды и полотенцами. Здесь гораздо тише. Музыка слышна глухо, будто через стену.

Он аккуратно опускает меня на диван, будто боится сломать. Делает шаг назад, оставляя пространство.

Я опускаю ноги на пол: одна — в туфле с обломанным каблуком, другая — в целой. Смотрится нелепо. Я упрямо смотрю только на них. Главное — не поднимать глаза.

Какое-то время он молчит. Я чувствую на себе его взгляд.

Потом раздаётся тихий вздох.

— Ты вообще умеешь говорить? — спрашивает он наконец, без насмешки, скорее с осторожным любопытством.

Я сжимаю губы тонкой линией. Ничего не отвечаю.

Тишина снова заполняет комнату. Он, кажется, это принимает.

— Ладно, не сейчас, — произносит он. — Я верну тебя к подруге. Только сначала… — он бросает взгляд на мои ноги. — Надо что-то придумать с этими пытками для стоп.

Он подходит к столу, берёт бутылку воды, ставит её на край дивана на расстоянии вытянутой руки, чтобы не приблизиться слишком близко.

— Выпей, — говорит он спокойно. — Если захочешь.

Я киваю почти незаметно, но руку к бутылке не тяну. Пока.

Он не настаивает. Просто разворачивается к двери, но на пороге на секунду останавливается и, не оборачиваясь, добавляет:

— Я найду твою подругу. Рыжая, громкая, в коротком платье. Такую сложно не заметить.

И уходит.

Я остаюсь сидеть на диване, с одной ногой на сломанном каблуке, с бутылкой воды рядом и с гулом в голове. Пальцы дрожат. Горло перехватывает. Я всё так же не произнесла ни единого слова.

Но внутри что-то тихо, почти неслышно сдвинулось.

Я сижу ещё несколько секунд, прислушиваясь к глухому биению музыки за стеной. Комната кажется слишком маленькой, воздух — густым. Запах пота, дезинфекции, чужой одежды и пластика бутылок давит на грудь.

Бутылка воды стоит рядом. Я так и не дотронулась до неё.

Надо уйти.

В груди поднимается волна тревоги. Я резко встаю. Нога на сломанном каблуке тут же предательски заваливается в сторону, я хватаюсь за спинку дивана, чтобы не упасть. Каблук окончательно отламывается и скользит по полу куда-то в сторону.

Я стягиваю обе туфли, роняя их рядом с диваном. Босые ступни касаются холодного пола. Так лучше. Так устойчивее.

Дверь приоткрыта. За ней — коридор, шум, голоса. Там — Мэтт. Где-то. Может быть, уже близко, может, ищет Виру.

Нельзя ждать, пока он вернётся.

Я делаю осторожный шаг к двери. Потом ещё один. Сердце колотится так, будто я совершаю побег из тюрьмы.

Выглядываю в коридор. Там пусто. Только полосы света от неоновых ламп на полу и далёкий гул клуба. Я выскальзываю в проём, пригибаясь почти инстинктивно, как будто кто-то может схватить меня за плечо.

Иду быстро, босиком, прижимая к себе сумочку. Пол холодный, местами липкий. Под пальцами ног попадаются какие-то крошки, капли, мусор. Но это лучше, чем ощущать его руки.

Сворачиваю не туда, упираюсь в закрытую дверь. Возвращаюсь, сердце бьётся ещё быстрее. Из соседней двери доносится мужской смех, я вздрагиваю, ускоряю шаг.

Наконец впереди — знакомый туннель света, ведущий в зал. Музыка становится громче. Люди мелькают пятнами. Я выдыхаю с облегчением, почти вылетаю в основной зал и сразу жмусь к стене, как к единственной опоре.

Надо найти Виру.

Она должна быть здесь. Она всегда есть там, где центр внимания. Рыжие волосы, яркое платье — ослепительный маяк. Я щурюсь, оглядывая толпу. Цветные огни прыгают по лицам, всё сливается. Кажется, я начинаю задыхаться.

— Ну, где ты… — губы шевелятся, но звука нет.

Я двигаюсь вдоль стены, вглядываясь в лица, в силуэты. Чей-то смех режет слух, чьи-то руки взлетают в воздухе, кто-то танцует на столе. Мимо меня проходит компания парней, один почти задевает меня плечом — я отдёргиваюсь, как от огня.

И вдруг вижу её.

У бара, повернувшись вполоборота, она облокотилась на стойку, о чём-то смеётся с высоким темноволосым парнем. Рыжие волосы взлетают, когда она откидывает голову назад. Я узнаю эту манеру смеха из тысячи.

Я почти бегу к ней, лавируя между людьми. Один из посетителей, машущий руками в такт музыке, едва не сбивает меня, но я упрямо иду вперёд. Ступни скользят по полу, кто-то наступает на мой палец — больно, но я даже не вскидываюсь.

— Вира! — вырывается у меня хриплым шёпотом, которого, конечно, не слышно в этом гуле.

Я хватаю её за запястье.

Она оборачивается резко. Секунду смотрит растерянно, потом узнаёт меня — её глаза сразу расширяются.

— Солнце? Всё хорошо? — кричит она, наклоняясь ближе к моему лицу.

Я судорожно качаю головой. Пытаюсь что-то сказать, но воздух упирается в комок в горле. Только губы открываются и закрываются, как у выброшенной на берег рыбы.

Я сильнее сжимаю её запястье.

На лице Виры смех гаснет. Она мгновенно трезвеет — я уже знаю этот её взгляд: быстрый, оценивающий.

— Тебе плохо? — спрашивает она, почти в самое ухо.

Я напрягаюсь, заставляя себя сделать хоть какое-то осознанное движение, и резко киваю. Два раза. Слишком резко.

Этого ей хватает.

— Мы уходим, — говорит она не мне, а парню у бара. Тот что-то возражает, кивает в сторону сцены, но она уже отворачивается. — Пошли, — добавляет она мне, и её голос становится твёрдым.

Она обнимает меня за плечи, разворачивает лицом к выходу и буквально прокладывает нам путь через толпу. Её локти и острые слова делают то, чего я не могу, — расчищают дорогу.

— Осторожнее! — бурчит кто-то сзади.

— Девчонке плохо, отойдите! — огрызается она.

Я цепляюсь за её руку, как утопающий. Каждый шаг отдаётся в босых ступнях. Нога, на которую давил сломанный каблук, ноет. Но главное — вперёд. К двери. К воздуху.

Охранник у выхода бросает на нас беглый взгляд.

— Всё нормально? — спрашивает он.

— Да, просто перегрелась, — Вира улыбается так, что даже я почти верю. — Сейчас выйдем, проветрится.

Он отступает, открывая нам дорогу. Холодный ночной воздух обрушивается на меня, как волна. На улице темнее, чем в клубе, но свет фонарей кажется мягким, почти ласковым. Шум изнутри гулко вываливается вслед, но уже не так давит. Я делаю несколько шагов по асфальту и останавливаюсь. Ноги дрожат. Руки тоже.

Вира разворачивает меня к себе, берёт за плечи.

— Эй, — говорит она уже обычным голосом, без крика. — Солнце, посмотри на меня.

Я поднимаю взгляд. Мир чуть плывёт, но лицо Виры — чёткое. Рыжие волосы, яркие губы, прищуренные от беспокойства глаза.

— Что случилось? — тихо спрашивает она. — Ты как привидение.

Её пальцы сжимают мои плечи сильнее, но не больно, а чтобы заземлить. Я открываю рот. Пытаюсь выдавить хоть одно слово. Воздух обжигает горло. Ничего. Только хрип на выдохе. Вира смотрит мне в глаза, и я вижу, как в них на секунду мелькает страх. Но она берёт себя в руки почти сразу.

— Ладно, молчи, — решительно говорит она. — Не надо сейчас. Главное — ты здесь. Не там. Поняла?

Я снова киваю. Это пока единственное, что мне поддаётся. Она бросает взгляд вниз.

— Босиком, — хмыкает. — Твои туфли где?

Обувь осталась там, в комнате. С ним. Вира фыркает.

— Ладно, хрен с ними, купим новые. Сейчас главное — домой.

Она обнимает меня за плечи, почти прижимая к себе, и ведёт в сторону парковки.

Я послушно иду рядом, чувствуя под ногами шершавый асфальт, мелкие камешки, холодные лужицы. Каждое прикосновение земли к коже как будто утверждает: я здесь. Я живая. Я не там. Я ни разу не оборачиваюсь к входу в клуб. Даже когда дверь хлопает и мне кажется, что кто-то громко зовёт Виру по имени, она только крепче сжимает моё плечо и ускоряет шаг.

Мы садимся в её машину. Я стучу босыми ступнями о коврик, чтобы согреться, обнимаю себя руками за талию. Вира заводит двигатель, но не трогается сразу. Несколько секунд она просто сидит, глядя перед собой.

Она поворачивается ко мне и мягко спрашивает:

— Что случилось? Расскажешь?

Я киваю.

Несколько минут мы ехали в тишине. Слова сами подступили к горлу, и вдруг будто прорвало.

— Я случайно столкнулась с Мэттом в коридоре, — выдохнула я, и дальше речь полилась сама. — Там, где служебные двери. Я стояла у стены, просто дышала. Я пыталась пропустить каких-то парней, но не устояла на ногах. Каблук поехал по полу, я чуть не упала. Он меня поймал — сначала за локоть, потом за талию, потому что каблук сломался. Держал крепко, но не больно. А я… как будто перестала понимать, что происходит. Стою, босая почти, смотрю на него, а он на меня. Это был он. Слишком близко. Я вообще не могла дышать нормально.

Я говорила быстрее, чем успевала осознавать.

— Он сказал: «Осторожно». Потом что-то вроде: «Ты опять» — не знаю, почему «опять», может, видел меня раньше. Пошутил про «последнюю танцевальную ночь». Спросил, могу ли я стоять, я кивнула, но соврала. Нога опять подогнулась, он снова меня поймал. А потом просто взял на руки и отнёс в какую-то комнату — с диваном, водой, полотенцами. Посадил, поставил бутылку рядом, почти не прикасался. Спросил, умею ли я вообще говорить. А я… не смогла. Ни слова. Он сказал, что найдёт тебя — «рыжую, громкую», — и ушёл. И как только дверь закрылась, я сбежала. Босиком. Туфли остались там.

Я осеклась, только сейчас поняв, насколько быстро говорила. Вдохнула, пытаясь успокоить дыхание.

Вира остановилась на светофоре, медленно повернулась ко мне.

— Так, — протянула она. — Сейчас это была… ты?

Я моргнула.

— В смысле? — хрипло спросила.

— Ты только что выдала целый монолог, — она приподняла брови. — Эмили, ты обычно отвечаешь «нормально» или «не знаю». Максимум — два предложения. А сейчас я еле за тобой успевала.

Я опустила взгляд на ремень безопасности, сжимая его пальцами.

— Я… просто… — выдавила. — Если бы не сказала, меня бы разорвало.

Она ещё секунду всматривалась в меня, потом тихо улыбнулась.

— Ну, хотя бы за то, что ты заговорила, ему можно мысленно пятёрку поставить, — пробормотала она.

— Не надо, — глухо сказала я. — Не ему.

— Ладно, — сразу согласилась Вира. — Но то, что ты рассказала, — это важно. Для тебя.

Я выдохнула и, сама удивившись, добавила ещё:

— Мне было страшно. Но… не так, как тогда. Я ждала, что начну задыхаться, кричать, видеть всё это снова. Но не видела. Просто не могла говорить. И двигаться. Но внутри… не было того ужаса.

Вира кивнула, глядя на дорогу.

— Ты была здесь, — сказала она. — В клубе. С ним. Со сломанной туфлей. А не там.

Она немного помолчала и уже почти шутливо добавила:

— И да, я впервые слышала, как ты так эмоционально описываешь мужские руки и то, как он тебя нёс.

— Вир… — простонала я, вспыхнув.

Она тихо рассмеялась:

— Всё, молчу. Для одного вечера с тебя достаточно.

Я уставилась в окно. Страх внутри ещё дрожал, но рядом с ним появилось странное ощущение — слабое, почти неразличимое.

Любопытство. К нему. И к себе, которая не смогла заговорить.

Глава 4. Мэтт. Ангел без голоса, или «Золушка» наоборот

Я толкаю дверь плечом, всё ещё чувствуя в руках её вес. Ничтожный, кстати. Такое ощущение, что я нёс не человека, а пустой чехол от гитары.

Комната встречает тишиной и пустым диваном.

Никакой босоногой девчонки. Только две одинокие туфли у края дивана и нетронутая бутылка воды.

Я останавливаюсь на пороге, моргаю пару раз. Проверяю взглядом углы, туалетную дверь, за шкафом — вдруг решила спрятаться? Звучит абсурдно, но всё равно проверяю.

Пусто.

— Серьёзно? — выдыхаю я вполголоса.

Подхожу ближе. На диване — вмятина от её тела, не успевшая расправиться. Рядом — туфли. Одна с целым каблуком, вторая — с обломанным. Кусок каблука так и валяется под столом.

Она просто ушла босиком.

Я поднимаю одну туфлю, верчу в руке. Маленький размер. Узкие ремешки. Как она вообще на них ходила по этому липкому полу — загадка.

В голове всплывает её лицо, когда я её поймал: расширенные глаза, белые губы, дыхание, застрявшее в горле. Она смотрела так, как будто я держу её не за талию, а за горло.

Не фанатский восторг. Не кокетство. Чистый, животный страх.

Не на меня. На само прикосновение.

Я кладу туфлю обратно, сажусь на край дивана, упираюсь локтями в колени.

Секунда, две, три.

— Ладно, маленькая беглянка, — бормочу я, сам не зная, к кому именно обращаюсь. — Победила. В первом раунде.

* * *

Утро приходит слишком быстро.

Голова гудит — не от алкоголя, его вчера почти не было, а от шума, адреналина и вечной ночной суеты. В комнате шторы плотно задвинуты, только узкая полоска света пробивается по краю.

Я лежу на спине, уставившись в потолок, и понимаю, что проснулся не от будильника, а от навязчивой мысли: босые ноги на холодном полу.

Её ноги.

Чёрт.

Я закрываю глаза, но это не помогает — картинка всплывает чётче.

Вот она вываливается из тени коридора, врезается в меня. Тело лёгкое, как у подростка. Под пальцами — кости, тонкая ткань. Каблук ломается — характерный хруст, я уже узнаю этот звук: когда-то, лет шесть назад, какая-то фанатка в первом ряду тоже умудрилась сломать каблук об сцену. Тогда она смеялась и снимала всё на телефон. Эта — нет.

Эта вообще не смеялась.

Эта молчала так, будто у неё выключили звук.

Я переворачиваюсь на бок, зажмуриваюсь, но мозг уже проснулся окончательно.

Она вообще умеет говорить?

Это вчера вырвалось у меня вслух, почти автоматически, но теперь вопрос не кажется таким уж глупым. Столько паники в глазах, столько бессилия — и ни звука. Никакой «я в порядке», «отпусти», «не трогай», «спасибо» — ничего. Только кивок. Один. И всё.

И при этом — ни одной слезы.

Странно.

Я ворочаюсь, пинаю ногой одеяло, сажусь на кровати, свесив ноги на пол. На тумбочке мигает телефон — уведомления, почта, мессенджеры, какая-то куча не отвеченных сообщений. Всё привычно.

Непривычно другое: меня больше волнует не то, что пишут продюсеры и фанаты, а то, куда, к чёрту, делась одна конкретная молчаливая девчонка.

Я вспоминаю, как выходил из комнаты.

«Я найду твою подругу. Рыжая, громкая…»

Я и правда её нашёл — рыжую. У бара, в окружении людей. Она смеялась, махала руками, спорила с каким-то парнем. Я только открыл рот, чтобы привлечь её внимание, как меня дёрнул за рукав менеджер — «нужно срочно обсудить завтрашний кастинг». Когда я вырвался и вернулся в комнату — было уже так, как сейчас: пусто.

Секунда уплыла — и всё.

Я встаю, иду к столу, где с вечера валяется мой телефон, поднимаю его, но не разблокирую. Смотрю на чёрный экран, как на зеркало.

Если бы это была очередная фанатка, всё закончилось бы на том, что она выложила сториз: «ОМГ, Мэтт нёс меня на руках!», сто историй, пять хэштегов, один автограф, два селфи.

Эта не достала телефон. Не попросила фото. Не сказала ни слова. И сбежала, оставив свои туфли, как в дешёвой пересъёмке «Золушки», только без счастливого финала.

Я усмехаюсь краем губ.

— Ну и кто ты такая, бессловесное чудо? — шепчу я в пустую комнату.

* * *

В ванной зеркало встречает меня уставшим отражением: тёмные круги под глазами, небритость, волосы, которые давно пора подстричь. Я включаю воду, плескаю на лицо. Холод немного прочищает голову.

Её глаза были ещё темнее моих кругов.

Вот что странно: я почти не запомнил её черты. Нос, губы, линия подбородка — всё размыто. А вот глаза — чётко. Большие. Серо-зелёные? Или светло-карие? В темноте клуба невозможно разобрать. Но в них было… что-то.

Не просто страх.

Слишком знакомое ощущение, когда человек смотрит не на тебя, а сквозь ситуацию. Как будто одновременно находится в двух местах: здесь и в каком-то своём аду.

Я такое уже видел. У парня в реабилитационном центре, куда мы как-то ездили с благотворительным концертом. У девушки с зависимостью, которая шептала: «Если он опять начнёт пить, я его убью». У себя в зеркале, когда всё летело к чёрту.

Я вытираю лицо полотенцем, злюсь на себя за то, что вообще об этом думаю.

Нормальный человек после клуба думает о том, с кем проведёт ночь. Я же сижу и анализирую безымянную босоногую девчонку, которую видел десять минут.

«Ты опять».

Почему я так сказал?

Я честно не помню, чтобы видел её раньше, до клуба. Я заметил её, когда она вошла, — и потом, когда она стояла у стены.

Среди толпы она бросалась в глаза именно тем, что ничего не делала. Все орут, снимают, скачут, лезут ближе к сцене, а она — как тень. Прижалась к стене, руками обхватила себя, взгляд — в никуда, сквозь людей, сквозь свет. Вся моя жизнь — толпа, которая слишком много. Слишком шумно, слишком близко, слишком навязчиво.

Она была обратным полюсом.

Я выхожу из ванной, сажусь обратно на край кровати, беру телефон. Листаю уведомления, но ничего не задерживает внимание. Менеджер пишет про съёмки, барабанщик бросает мемы в общий чат, кто-то из друзей скидывает фотки ночного города.

Я почти автоматически открываю директ в инсте. Лента запросов — бесконечная: «заметь меня», «ответь, пожалуйста», «ты спас меня своей музыкой», «хочу от тебя детей»… Я привык скользить по ним, не вчитываясь слишком глубоко, иначе можно сойти с ума.

Подавляющее большинство — с лицами. Фотки, селфи, позы, макияж.

Её лица здесь нет. И быть не должно — у неё не было в руках телефона. И, судя по всему, желания засветиться рядом со мной — тоже.

Я блокирую телефон и откидываюсь на спинку кровати.

Мысли возвращаются к моменту, когда я поднимал её на руки. Её реакция — не сопротивление, а застывание. Не «отпусти меня, урод», не «ого», а полное отключение моторики. Знакомый механизм: замри, чтобы выжить.

Кто-то когда-то научил её так реагировать.

Кто?

И почему меня это волнует больше, чем должно?

Я закрываю глаза и честно пытаюсь переключиться на будущее: релиз нового сингла, предстоящий кастинг. Но, чёрт, даже когда я представляю сцену, зал и свет, в углу этого зала, как тень, стоит она — прижавшись к стене, с босыми ногами и туфлями, забытыми в чьей-то гримёрке.

Моей.

Я выдыхаю, открываю глаза.

— Ладно, малышка без имени, — говорю я в потолок. — Если судьба захочет, мы ещё пересечёмся.

Судьбу я не то, чтобы люблю, но она иногда бывает упрямой.

А я — ещё упрямее.

Особенно, если что-то или кто-то цепляет меня непонятно почему.

Ну а мне пора на кастинг, продюсер меня убьёт, если я опоздаю.

* * *

На площадку я приехал раньше, чем обычно.

Для менеджера это выглядело бы как «профессионализм», для режиссёра — как «уважение к съёмочному дню». Я же прекрасно знал: просто не мог сидеть дома, глядя в потолок и в тысячный раз возвращаясь мыслями к девчонке, которая вчера сбежала из гримёрки босиком, оставив туфли.

В павильоне уже кипела подготовка: техники орали друг на друга из-за света, декораторы возились с барной стойкой и неоновой подсветкой, режиссёр размахивал руками перед оператором, объясняя ракурсы будущего «идеального клубного хаоса».

Я только успел снять капюшон и бейсболку, как за спиной раздался знакомый голос:

— Ну ни фига себе. Наш мрачный король явился раньше графика.

Я обернулся. Это был Джек — стоял с пластиковым стаканом кофе в руке и ухмылкой на пол-лица. За его спиной маячили Джерри, барабанщик, в обычной своей толстовке и Брэд, лениво переписывающийся в телефоне.

— Бывает, — отозвался я. — Решил посмотреть, кого нам сегодня продюсеры приведут «для реализма».

Джер фыркнул:

— Реализм в клипе про клуб. Отличная шутка.

— Реализм — это когда Мэтт не опаздывает, — вставил Брэд, не поднимая глаз от телефона. — Это уже фантастика, — отозвался Джер.

— Завали, — беззлобно бросил я.

Мы прошли ближе к мониторам. Режиссёр заметил нас, махнул рукой:

— О, вся шайка в сборе. Ребята, сейчас будем смотреть претенденток. Садитесь, делайте вид, что вам интересно.

— Нам и так интересно, — хмыкнул Джек, опускаясь на стул рядом со мной. — Особенно если это касается «претенденток».

Мы расселись в ряд: я, Джек, Джер, Брэд. Кастинг уже шёл — у импровизированного «входа в клуб» девушки по очереди заходили в свет, проходили, останавливались, смотрели в камеру, пытались изобразить «мне кайфово, и я в лучшем клубе своей жизни».

Симпатичных было много. Красивых — тоже. Но всё это казалось одинаковым.

Я смотрел, кивал, иногда что-то комментировал режиссёру, но мысли упрямо ускальзывали.

В голове всё равно всплывал неон настоящего клуба, липкий пол, хруст ломаемого каблука — и она. Молчащая. Босая. С глазами, в которых было слишком много паники и ни одного слова.

Ангел — упорно называл её так про себя, так как имени не знал.

— Эй, ты в космос улетел, что ли? — Джек наклонился ко мне, толкнув локтем. — Третью партию девчонок ты вообще не смотрел.

— Смотрю, — буркнул я. — Просто… они все одинаковые.

— Ты стал разборчивым, — протянул Брэд. — Под старость лет.

— Не всё же нам как тебе, — вставил Джер. — Лайкнул — и уже «любовь всей жизни».

Брэд показал ему средний палец, даже не глядя от телефона.

Режиссёр дал знак новой группе девушек заходить. Свет чуть усилили, на мониторе высветились четыре фигуры. Они делали всё по инструкции: пройтись, повернуться, улыбнуться, посмотреть в камеру как будто она — любимый человек.

Джек присвистнул:

— Вон та, в красном, нормально впишется. Смотрится, как будто реально живёт в клубах.

— Угу, — отозвался я, но взгляд у меня быстро соскользнул.

Я снова ловил себя на том, что ищу не «ту, в красном», не «ту, с идеальной улыбкой», а вообще другой тип. Ту, что тогда в реальном клубе сидела на стуле и держалась за край, как за спасательный круг.

Ту, у которой руки дрожали, но голос не находился.

Она вообще умеет говорить?

Вчера это слетело с моего языка как полувопрос-полушутка, сегодня крутилось в голове как диагноз.

Очередная партия девушек закончила проход. Режиссёр повернулся ко мне:

— Ну что, кто-то зацепил?

— Нормальные, — ответил я. — Но… пока ничего такого, чтобы прям «вот она».

Джек фыркнул:

— Он просто сравнивает всех с «той самой» из вчерашнего клуба, — заявил он режиссёру, громко, чтобы точно услышали все.

Я скосил на него взгляд:

— С какой ещё «той самой»?

Джек ухмыльнулся ещё шире:

— О, так ты уже решил сделать вид, что ничего не помнишь? — он театрально откинулся на спинку стула, закинув руки за голову. — Наш вокалист, между прочим, вчера, когда свалил от нас, сам лично нёс на руках какую-то девчонку. Как принцессу. А сегодня сидит, смотрит на кастинг с умным видом и делает вид, что ему просто «не заходит энергетика».

Джер прыснул:

— Нёс, значит, не помнит, да?

Брэд наконец оторвался от телефона:

— Подожди, это где было? — он прищурился. — Я думал, когда ты свалил от нас, ты был у менеджера.

— Угу, — протянул Джек. — Минут десять посидел, а потом исчез. А я как раз выходил из служебного коридора и видел, как наша звезда тащит кого-то в гримёрку. Маленькую, блондинку, в платье. Вся белая, как стена.

Я поморщился:

— Нормально рассказываешь, как будто я ребёнка украл.

— Да ладно тебе, — Джек отпил кофе, прищурился на меня поверх края стакана. — Я потом у охраны спросил, что было. Сказали, что девчонка каблук сломала и чуть не навернулась в коридоре. Ты её подхватил. Рыцарь в чёрной футболке.

— И дальше? — подал голос Брэд.

— Дальше он сидел с таким видом, — Джек ткнул в меня пальцем, — будто держал в руках бомбу замедленного действия. И, судя по тому, как он сегодня витает в облаках, бомба ему в голову и прилетела.

— Вы идиоты, — сказал я спокойно, но улыбка всё равно дёрнула уголок рта. — Она просто испугалась. Не меня, вообще всего. Я не хочу, чтобы её вчерашний вечер превратили в ваши тупые шутки.

Джек на секунду посерьёзнел, кивнул:

— Ладно, окей. С этим согласен. Но факт остаётся фактом: ты о ней сегодня думаешь.

Я промолчал. Этого ответа им было достаточно.

Джек хлопнул меня по плечу:

— Пошли кофе выпьем, философ хренов. Пока режиссёр тут своих кроликов гоняет, мы хоть немного проветримся.

— А кастинг? — лениво спросил Джерри.

— Без нас справятся, — отмахнулся Джек. — Если что, вернёмся, когда начнут самых горячих запускать. Нам же не чуждо искусство.

Режиссёр, услышав это, только махнул рукой:

— Идите. Всё равно пока свет докручиваем. Я вас потом дёрну, когда дойдём до финального списка.

Мы с Джеком вышли из павильона, оставив Джерри и Брэда спорить о том, у кого «лучший вкус на девушек». На улице стояла прохладная погода, пахло кофе из маленького фургона у входа.

Мы подошли, заказали по стакану. Джек, конечно, взял себе какой-то сладкий латте с сиропом, как всегда.

— Ну давай, — протянул он, когда мы отошли в сторону. — Рассказывай. Кто она?

Я сделал глоток, выждал пару секунд.

— Не знаю, — честно сказал я. — Имя не спросил. Она вообще ни слова не сказала.

— Молчаливая таинственная незнакомка, — протянул он с нарочитой драмой. — Классика жанра.

— Это не кино, Джек, — я посмотрел в сторону, в мыслях снова видя тот коридор. — Она смотрела так, как будто… любое прикосновение — это уже слишком. И при этом не кричала, не истерила, не цеплялась. Просто… выключилась.

Джек на секунду перестал улыбаться:

— То есть не из тех, кто «ОМГ, Мэтт, сфоткаемся»?

— Вообще не из тех, — усмехнулся я. — Телефон даже не доставала.

Он покачал головой:

— Вот ты где себе голову и сломал. Привык к тем, кто сам лезет. А тут — человек, который вообще не просит. Ни внимания, ни фотки, ни «заметь меня». Вот мозг и завис.

Я вздохнул, глядя на тонкую струйку пара над своим стаканом.

— Знаешь, что странно? — сказал я тихо. — С тех пор, как мы начали эту группу, через меня прошли тысячи лиц. И почти все — как шум: яркий, громкий, но быстро растворяющийся. А её я видел минут десять. И вот сижу на кастинге, где передо мной дефилирует толпа красивых девушек… а в голове всё равно её босые ноги на холодном полу.

Джек фыркнул, но уже мягче:

— Ну… значит, не зря нёс. Раз уж мозгу запомнилось. Может, ещё пересечётесь. Жизнь любит такие повторы.

— Если пересечёмся, — пробормотал я, — я хотя бы спрошу, как её зовут.

Джек усмехнулся:

— Вот, уже план намечается. Смотри, не профукай момент, рыцарь.

Он хлопнул меня по плечу и вернулся к своей обычной ироничной ухмылке, а я сделал ещё глоток кофе и подумал, что, кажется, впервые за долгое время хочу, чтобы реальный клуб, а не съёмочная площадка, снова свёл меня с кем-то не по сценарию.

А пока — надо было вернуться внутрь и смотреть на тех, кто согласился играть роль «идеальных людей для клипа».

И делать вид, что ни одна молчаливая девчонка с прошлого вечера не сидит у меня в голове как незаконченная песня. Первая часть кастинга наконец-то закончилась, и мы с Джеком направились перекусить в наше любимое место, где можно спокойно поесть и фанаток туда не пускают.

* * *

Дверь кафе звякнула, когда мы с Джеком вошли внутрь. Пахло кофе и чем-то сладким, людей было немного — пара столиков заняты, бариста у стойки, тихая фоновая музыка.

— Я говорю, если мы возьмём тот рифф на припев, а не на бридж… — Джек что-то увлечённо объяснял, размахивая рукой, и именно в этот момент кто-то врезался мне в плечо.

Я машинально отшатнулся, удерживая равновесие.

— Ой, чёрт, извините! — раздался передо мной женский голос.

Рыжие волосы, яркие, как огонь под тёплым светом ламп. Девушка в кожаной куртке, с телефоном в руке. Она подняла голову, быстро оценила ситуацию и выдала без тени смущения:

— Не убила?

— Выживу, — отозвался я.

Джек фыркнул у меня за спиной, но промолчал. Рыжая уже шагнула в сторону, будто мы были просто помехой на её пути, и торопливо обошла нас, почти не оглянувшись.

Я проследил за ней взглядом, лишь краем сознания отмечая, как она лавирует между столиками. И только потом понял, к кому она так спешит.

Увидел её.

Без клубного света, в простой одежде: джинсы, мягкий свитер, волосы собраны, на ногах кеды. Та же линия шеи, те же плечи. Те же глаза.

Она сидела у окна, положив ладони на чашку, будто грелась о неё. Подняла взгляд — и я узнал её мгновенно.

Никакого неона, никакого шума, только тёплый свет кафе и звуки кофемашины. Но внутри меня на секунду щёлкнуло всё то же:

Вот она.

Рыжая машет ей рукой:

— Солнце!

Она чуть вздрагивает от оклика, но почти сразу расслабляется. Я замираю на пару секунд, потом понимаю, что уже стою ближе к их столику, чем планировал. Не помню, как туда дошёл — ноги сами вынесли вперёд.

Рыжая наклоняется к ней, Ангел поднимается, целует подругу в щёку. Она улыбается — просто, по-настоящему. И в этот момент она похожа на совершенно другого человека, не на ту, что вчера прижималась к стене, будто мир вот-вот обрушится.

И да, её улыбка — такая, за которую люди пишут песни.

Я подхожу ближе. Останавливаюсь на уважительном расстоянии, не влезая в личное пространство, и всё равно чувствую себя так, будто мне снова восемнадцать.

— Привет, моя очаровательная незнакомка, — говорю я, позволяя себе лёгкую улыбку.

Мозг тут же меня одёргивает: «Серьёзно, Мэтт? Это лучшее, что ты смог придумать?»

— В клубе ты так стремительно исчезла, — продолжаю, уже спокойнее, — что я даже не успел представиться.

В глазах Ангела я наблюдаю, как эмоции меняются: от удивления к настороженности, потом — к осторожному, почти невольному расслаблению, словно где-то глубоко внутри она действительно ждала этой встречи. Она улыбнулась мне — снова тихо, почти робко, — и всё же в глубине её взгляда таится печаль, которую она старательно скрывает или, может быть, просто пытается утопить поглубже.

Молчание затягивается. Секунда, другая. Она не отвечает — будто слова застряли где-то у неё в горле.

Почему она молчит, как будто немая? Она немая? Чёрт.

Но прежде, чем я успеваю задать хоть один вопрос, вместо неё заговорила её подруга.

— Моя подруга немного молчунья, — сказала рыжая, приветливо улыбаясь. — Меня зовут Вира, а мою подругу Эмили.

«Эмили…» — повторил я про себя, примеряя её имя на вкус, как редкое вино. Подруга сказала это так буднично, а у меня внутри будто что-то щёлкнуло на своё место. И одновременно я испытал облегчение, она не немая.

— Красивые имена, — киваю я, переводя взгляд с Виры на Эмили. — Очень вам идут. Меня зовут Мэтт.

Эмили слегка опускает глаза, будто ей неловко от комплимента. Она перебирает пальцами край рукава, зарываясь в ткань, как будто ищет в ней спасение от этого внимания. И почему-то именно этот жест цепляет меня сильнее, чем любая нарядная улыбка.

— Значит, Эмили… Ангел, — мягко говорю я, будто проверяя, не вспыхнет ли она от этого прозвища.

Вира тихо смеётся.

— Эм не очень любит новые знакомства. Особенно… настойчивые.

Она делает ударение на последнем слове, но в её голосе нет агрессии — скорее дружеское предупреждение. Я понимаю намёк и поднимаю руки, будто сдаюсь.

— Обещаю вести себя прилично, — улыбаюсь я. — Никаких вторжений в личное пространство, никаких глупых шуток, — бросаю короткий косой взгляд в сторону, Джека, который смотрит на меня озадаченно. — И уж точно никаких диалогов в стиле «эй, детка, мы раньше не встречались?»

У Виры снова вырывается смешок. Эмили едва заметно улыбается — уголки её губ дрогнули совсем чуть-чуть, но для меня это как будто целое солнце выглянуло из-за туч.

Я смотрю на Эмили. Она всё ещё молчит, но её глаза уже не такие колючие. Скорее… настороженные. Как у птицы, которая ещё не решила — подлететь ближе или вспорхнуть и исчезнуть.

— С тех пор, как мы встретились впервые, я не могу перестать о тебе думать.

Слова вырываются сами, без фильтра, и я на секунду внутренне чертыхаюсь: «Браво, Мэтт, теперь ты точно звучишь как навязчивый придурок».

Но, к моему удивлению, Вира не закатывает глаза. Она смотрит внимательно, оценивающе, будто проверяет, вру я или нет. Эмили же просто замирает, словно мои слова задели её глубже, чем она готова показать.

— Я тогда даже не успел спросить, как тебя зовут, — продолжаю уже спокойнее. — Только запомнил… — на мгновение замолкаю, подбирая формулировку, — как ты смотрела.

Её пальцы чуть сильнее сжимаются на рукаве.

— Редко встретишь такой взгляд в клубе, — добавляю я тише.

Вира бросает на Эмили короткий, тёплый, поддерживающий взгляд. Словно без слов спрашивает: «Ну?»

Я смотрю на Эмили, жду, что она хоть что-нибудь скажет, но она лишь опускает глаза, хватает сумку, резко встаёт — и не просто уходит, а буквально убегает. Пулей вылетает из кафе.

Дверь захлопывается за её спиной.

Я даже не думаю. Бегу следом. Сегодня раунд выиграю я.

Я вылетаю из кафе почти сразу за ней.

* * *

Выбегаю и вижу: она уже идёт по тротуару быстрым шагом, почти не оглядываясь. С каждым её шагом внутри у меня что-то проваливалось.

— Эмили! Постой!

Голос срывается чуть громче, чем я планировал. Она на долю секунды замирает, но не оборачивается. Делает вид, что не слышит, хотя я почти уверен — слышит каждое слово.

Мои шаги становятся все быстрее, я почти бегу. Не могу разобраться, в чём же моя ошибка, где я допустил промах.

Чёрт, Мэтт. Опять.

Ты же взрослый мужик, а ведёшь себя как пацан, который боится упустить девчонку из школьного коридора.

Я почти догоняю её, но останавливаюсь в шаге позади, специально не подходя вплотную. Не хочу снова напугать, не хочу врезаться в её личное пространство, которое она так отчаянно защищает.

— Не убегай, ответь, что я сделал не так, — слова вылетают сами. — Но… мне бы хотя бы понять, что происходит. Ты… словно боишься даже сказать «привет».

Она не отвечает. Не оборачивается. Только плечи чуть подрагивают, еле заметно. Ветер треплет её волосы, и я замечаю, как пальцы на ремешке сумки побелели от напряжения.

Это не обида. Не каприз. Это похоже на паническую атаку в замедленной съёмке.

Я делаю маленький вдох, чтобы не ляпнуть очередную глупость. Внутри всё сжимается — странная смесь вины и растерянности, то, что я не чувствовал вот уже много лет.

В кафе, за столиком, когда я смотрел на неё, она казалась… тихой. Замкнутой, да. Но не сломанной. А сейчас я вижу трещины. Тонкие, почти невидимые, но очень настоящие.

— Эмили… — зову я мягче. — Я не собираюсь тебя осуждать. Или… давить. Просто… скажи хоть что-то. Любое слово. Давай просто поговорим и познакомимся поближе. И ты поймёшь, что я не такой уж и плохой.

Ничего.

Тишина между нами такая густая, что будто можно рукой потрогать.

Она разворачивается и еле заметно шевелит губами. Я не уверен, послышалось мне или нет, но, кажется, она шепчет:

— Прости…

И разворачивается. Не ко мне — прочь от меня. Просто идёт дальше. Не бежит, не срывается — идёт, как человек, который несёт на плечах что-то очень тяжёлое. И не может остановиться, потому что, если остановится — упадёт. На секунду внутри всё вскипает:

«Беги за ней! Возьми за руку! Обними! Заставь её услышать, что ты не такой, как остальные!»

У меня появляется — другая, более трезвая мысль: «Ты сейчас для неё тоже «остальные». Ты — шум. Давление. Опасность». Я делаю шаг вперёд… и останавливаюсь.

Смотрю ей вслед. Она становится всё меньше, всё дальше. Внутри — противный, вязкий привкус бессилия.

Я хочу её догнать. Но не хочу стать ещё одним человеком, который не слышит её «не могу».

— Чёрт… — выдыхаю я себе под нос.

Руки бессильно опускаются. Нарастающее разочарование сворачивается внутрь, как тугой узел где-то под рёбрами. Я уже почти решаюсь — всё-таки побежать за ней, плюнув на сомнения, — как вдруг слышу, что меня окликают по имени.

Я замираю на полушаге. Это на меня совсем не похоже. Обычно я либо иду до конца, либо разворачиваюсь сразу. А сейчас застрял посередине.

— Мэтт, постой!

Я обернулся. У дверей кафе стояла Вира, слегка запыхавшаяся, с рукой, всё ещё тянущейся вперёд, будто она пыталась меня догнать и в последний момент решилась окликнуть.

На её лице читалось сразу всё: раздражение, тревога, вина и что-то очень похожее на защиту не себя, её. Эмили.

— Вира, — выдохнул я, останавливаясь.

Она подошла ближе, но не слишком. Между нами оставалось то самое безопасное расстояние, которое минуту назад держала её подруга.

Пара секунд мы просто молча смотрели друг на друга. Внутри у меня всё ещё звенело от того, как Эмили покачала головой.

— Она… — Вира закусила губу, подбирая слова, — она не от тебя убегает.

Я криво усмехнулся.

— Выглядит именно так.

— Для тебя — да, — честно признала она. — Для неё — нет.

Я опустил взгляд на тротуар, на линию, где ещё секунду назад стояла Эмили, и медленно кивнул:

— Я догадался.

Она достала из сумочки ручку, взяла мою руку и стала писать на моей руке, я наблюдал и увидел, что она написала мне цифры.

— Это её номер. Позвони ей. Я никому не даю её номер, но что-то мне подсказывает: сегодня я не совершаю ошибку и ты то, что нужно. Позвони ей, — подмигнула мне, затем направилась вслед за Эмили и, обернувшись, крикнула: — Ах да! И не вздумай сказать ей, что я дала тебе номер! Я всё буду отрицать!

Я смотрел ей вслед, как она бежит за той, из-за которой весь этот разговор вообще случился.

В кармане завибрировал телефон. Посмотрев на дисплей, я увидел — это был звонок. Джек.

Я пару секунд думал, брать или нет, потом всё же поднял.

— Ну? — его голос был осторожным, без обычной бравады. — Ты где?

— Возле кафе, — отозвался я.

— Догнал?

— Не совсем.

— Ты её напугал.

— И да, и нет.

— Что за цыпочка была?

— Та самая, из клуба.

Затем послышался смешок, затем тишина.

— Она правда такая… — Джек подбирал слово. — Хрупкая?

Я повернул голову к окну. В отражении стекла увидел свои глаза — такие, будто я не спал пару ночей.

— Она не хрупкая, — сказал я медленно. — Это что-то другое. Она замкнутая. И очень тихая. Будто кто-то ее очень глубоко ранил.

Джек присвистнул в трубку.

— Глубоко копнул, старина.

— Это не глубоко, — отмахнулся я. — Это… минимум, который я успел понять за десять минут.

— И что дальше? — осторожно спросил он. — Влипать собираешься?

Я усмехнулся.

— Уже.

Он тихо хмыкнул:

— Тогда ладно. Я на твоей стороне, если что. Но учти: если эта девочка сломает тебе сердце — я официально скажу: «я предупреждал».

— Не говорил ты ничего, — возразил я.

— Скажу, — бодро отозвался он. — При случае.

Я непроизвольно улыбнулся. Как ни крути, его дурацкие реплики умели разряжать воздух.

— Ладно, — выдохнул я. — Поехали в студию. Жду тебя на улице, — отрезал я и сбросил вызов.

Смотрю на цифры на своей руке. Эмили.

Ангел без голоса.

И, кажется, впервые за долгие годы внутри появляется не только боль и усталость — но и тихое, упрямое желание: не отпустить. И сегодня, по ходу, раунд за ней.

Я усмехнулся про себя — коротко, безрадостно, больше над собой, чем над ситуацией.

Глава 5. Эмили. Между страхом и голосом

Я шепчу одними губами:

— Прости…

И сразу разворачиваюсь. Не оглядываясь.

Шаг. Ещё. Ещё.

Ноги двигаются сами, будто кто-то нажал внутри кнопку «бежать», а я забыла, где у неё стоп. В груди — не вина, а чистый, холодный страх. Не перед ним. Перед тем, что творится у меня внутри.

Воздух режет лёгкие — и это даже хорошо: больно, зато понятно, что я здесь и сейчас. Асфальт под кедами, холод на щеках, шум машин. Здесь всё знакомо, предсказуемо. В отличие от того, как у меня внутри всё сдвинулось за последние сутки.

— Эм!

Голос Виры догоняет меня, как всегда вовремя. Я останавливаюсь резко. Если бы это был не её голос, я бы не остановилась.

Она подбегает, мягко берёт за локоть — не тянет, не разворачивает, просто обозначает: «Я тут».

— Эмили, стой… Эй, дыши.

Я только сейчас понимаю, что почти не дышу. Лёгкие словно скованы, воздух обжигает горло. Пытаюсь вдохнуть глубже — и в этот момент что-то внутри рвётся.

Не тихо. Не аккуратно.

Слёзы лезут сами, без разрешения. Не от стыда, не от «как же некрасиво я выгляжу» — мне плевать. Просто слишком много: его голос, его близость, глаза, слова, к которым я не готова.

Земля уходит из-под ног, я оседаю. Вира успевает подхватить, усаживает на какую-то скамейку, разворачивает к себе. Я утыкаюсь лбом ей в плечо.

Плачу молча, но крупно, взахлёб. Дыхание сбивается, плечи трясёт. Я вцепляюсь в ремешок сумки так, будто от этого зависит, не рассыплюсь ли на куски.

— Всё, всё… я рядом, — шепчет Вира. — Вдох… выдох… Ещё. Просто дыши. Это страх, он пройдёт.

Я сипло выдыхаю:

— Не… проходит.

— Проходит, — спокойно отвечает она. — Не сразу. Со мной дыши. Раз… два…

Я цепляюсь за её голос. Считаю вдохи, тяну выдохи. Мир из размазанных пятен постепенно собирается в привычные линии: стены домов, столб, мусорка, прохожий, который на секунду задерживает взгляд — и уходит.

Страх остаётся, но перестаёт подступать к самому горлу.

— Хочешь домой? — тихо спрашивает она.

Я шевелю губами:

— Да… Домой.

Её пальцы осторожно сжимают мой локоть.

— Тогда домой, — решает Вира. — На сегодня с тебя хватит.

* * *

Дорога до дома проходит в полумраке салона. Вира ведёт медленно, аккуратно, как будто на заднем сиденье не человек, а хрустальная ваза. Я прижимаюсь лбом к стеклу, слежу, как люди, дома, деревья пролетают мимо.

В голове — каша. Не мысли, а обрывки:

его руки, когда он меня подхватывал в коридоре;

его «ты опять» — будто мы уже знакомы;

его лицо за столиком в кафе, когда он сказал, что думал обо мне.

Я шепчу почти неслышно, сама себе:

— Зачем… он так сказал…

— Что? — поворачивается ко мне Вира.

Я моргаю, собираюсь и чуть громче, но всё равно тихо:

— «Не могу перестать о тебе думать»… Зачем? Я… не понимаю.

Вира вздыхает:

— Потому что, видимо, правда думал. Люди иногда говорят то, что у них в голове.

— Пускай… в голове и оставляют, — бурчу я, снова утыкаясь взглядом в окно. — Там… безопаснее.

Она хмыкает, но не спорит.

Я повторяю, внутри, упрямо, как заклинание: «Он мне не нравится». Мне нельзя, чтобы он мне нравился. Нельзя, чтобы кто-то вообще нравился.

Но мысли ведут себя по-другому: не раскладываются на «нравится / не нравится», просто крутят его лицо, голос, эти поднятые в сторону ладони — «я не подойду ближе, чем ты позволишь».

Оттого и страшно: я не понимаю, что со мной происходит.

* * *

Дома Вира включает мягкий свет, суёт мне в руки мой широкий свитер и плед.

— Переоденься, — говорит. — Тебе нужно тепло.

Я переодеваюсь, закутываюсь, сажусь на диван, поджав ноги. Тело всё ещё отзывается мелкой дрожью, будто внутри кто-то поставил включённый вибромоторчик.

Вира садится рядом, разворачивается ко мне боком.

— Эм, — осторожно начинает она. — Скажи честно. Он тебе понравился?

Ответ выскакивает автоматически:

— Нет.

Голос хриплый, но послушный.

— Вообще ни капли? — уточняет она, глядя прямо.

Я сильнее сжимаю край пледа. Вдох. Выдох.

— Я… не знаю, — выдавливаю через паузу. — Это… странно.

Она чуть наклоняет голову:

— Что именно странно?

Я морщу лоб, подбирая слова:

— Обычно… если человек мне не нравится, — я это чувствую. Сразу. Тело… отталкивает. Всё внутри кричит: «опасность». — Делаю паузу. — С ним не так. Страшно — да. Но не… мерзко.

— Не отталкивает? — уточняет она мягко.

Я медленно качаю головой:

— Не так… как должно бы. — Вздыхаю. — И это… пугает сильнее.

— Почему? — спокойно спрашивает она.

Я перевожу взгляд на стену.

— Потому что… я не понимаю, — честно говорю. — Я привыкла, что либо чёрное, либо белое. А он… между. А между… — пальцы сжимаются в кулак, — я не умею.

Вира немного молчит:

— Но «нравится» — это не назвать?

Я тут же мотну головой:

— Нет. — И, помолчав, добавляю: — Я не хочу, чтобы он мне нравился.

— «Не хочешь» — это одно, — спокойно отвечает она. — А как оно на самом деле — другое.

Я криво усмехаюсь:

— Пусть будет «я не понимаю». Так… честнее.

— Окей, — кивает она. — Пусть будет «не понимаю».

От этого формулировка мне чуть легче. Она не загоняет в угол, не требует определённости.

Вира крутит прядь волос на пальце, вздыхает:

— Смотри. Я дала ему твой номер.

Я поднимаю глаза. Внутри всё сжимается, сердце дёргается быстрее.

— Зачем? — голос звучит тише, чем я хотела, но это хотя бы слова.

— Потому что он явно не из тех, кто скажет «ой, прикольно» и забудет, — спокойно отвечает она. — И ты… — её взгляд становится внимательнее, — тоже не из тех, кому всё равно. Я решила дать вам шанс не зависеть от случайных совпадений.

— Я… не хочу с ним разговаривать, — шепчу я.

— Сейчас — нет, — сразу соглашается Вира. — Сейчас ты вся в страхе, выжатая, голова гудит. В таком состоянии и со мной-то говорить тяжело, не то что с ним. Я не про «сейчас».

— А… про что? — тихо спрашиваю я.

— Про то, что если он вдруг позвонит или напишет в момент, когда тебе не так плохо, как было там, на улице, — говорит она, не отводя взгляда, — у меня к тебе просьба. Не отключаться на автомате. Не жать «отбой», даже не глядя. А хотя бы подумать. Секунду. Сможешь ли ты сказать пару слов.

— Зачем? — спрашиваю почти шёпотом.

— Чтобы у тебя появился опыт, что разговор может не быть нападением, — отвечает она. — Что не каждое «привет» заканчивается больницей. Я не обещаю, что он идеальный. Но он хотя бы не похож на тех, кто делал тебе больно.

Я хмурюсь:

— Ты быстро ему поверила.

— Я не ему поверила, — отрезает она. — Я тебе поверила. Тому, как ты на него смотришь. И тому, как он смотрит на тебя. Там нет голода. Там есть… растерянность. И осторожность. Это уже много.

Я отвожу взгляд, тихо признаюсь:

— Мне… страшно. — Палец автоматически тычется себе в грудь. — Не от него. От того, что… он во мне двигает. Всё… шевелится. Я не знаю, что с этим делать.

— Не знать — нормально, — мягко говорит Вира. — Поэтому я не прошу от тебя: «обещай с ним говорить и жить долго и счастливо». Я прошу только одно: если он позвонит, и ты можешь дышать, — она подчёркивает, — просто остановись на секунду. Не убегай автоматически. Подумай: можешь ли ты сказать «привет» или «сейчас не могу». Если нет — сбрасывай, и точка. Если да… это будет твой шаг. Твой выбор.

Я смотрю на свои руки. Сгибаю, разгибаю пальцы. Дрожь начинает стихать.

— Я… не обещаю, что смогу говорить, — честно говорю я.

— И не прошу, — тут же отвечает она. — Обещай только, что не будешь мгновенно отталкивать. Что сделаешь паузу. Секунду. Чтобы это был выбор, а не рефлекс.

Внутри спорят два голоса. Один орёт: «Беги!», второй тихо шепчет: «Хотя бы посмотри».

Я глубоко вздыхаю:

— Ладно… — голос всё ещё хриплый. — Я… попробую… подумать. — Каждое слово даётся, как тяжёлый камень. — Если… будет не совсем ужасно.

Глаза Виры теплеют.

— Вот, — говорит она. — Это всё, чего я хотела. Не геройства. Просто «попробую подумать».

Она встаёт, бросает взгляд на телефон, морщится:

— Мне нужно уходить, — нехотя произносит она. — Через час встреча. А ты отдохни, ладно? Я тебе позвоню, как только закончу.

— Хорошо, — тихо отвечаю я.

Голос всё ещё слабый, но уже без надрыва.

— Если станет хуже — звони сразу, — добавляет она, наклоняясь ко мне. — Не жди моего «освобожусь». Поняла?

Я киваю:

— Поняла.

— Умничка, — шепчет она, легко касается пальцами моего плеча и идёт к двери. — Я рядом, даже если не в комнате.

Дверь мягко закрывается.

Тишина опускается на дом, как плед.

* * *

Моя подруга — замечательная.

Не потому, что «успешная модель», не потому, что рядом с ней всегда ярко. А потому что умеет не лезть туда, где и так больно, но при этом не сбегает, когда мне страшно. С ней шторм хотя бы не смывает меня с головой.

Внутри стало тише, но не ровно. Страх свернулся клубком, притих, но не исчез. Мысли продолжали клокотать.

Я чувствую себя… чужой самой себе.

Пять лет я жила спокойно. Словно робот с чётким списком команд: работа, дом, немного музыки в наушниках, редкие выходы с Вирой. Никаких всплесков. Никаких «хочу» и «не могу». Всё спрятано, приглушено, замуровано.

А сегодня всё вдруг зашевелилось.

Чувства, которые я считала выброшенными, как старый хлам, вылезли наружу. Беспокойство от встречи с мужчиной. Комок в горле от его взгляда. И — самое нелепое — сильное, необъяснимое желание снова услышать его. Не «Мэтта из постеров», а его — из коридора, из кафе, по телефону.

Я повторяю: «он мне не нравится», но в глубине всё равно живут эти новые, непонятные импульсы. Как будто кто-то включил в моём теле давно перегоревший рубильник — и я не знаю, к чему он был подключён.

Чтобы не захлебнуться в этом, мне нужно сделать то единственное, что всегда помогало, когда мир становился слишком громким: уйти в чужую историю.

Я решаю почитать.

Чтение всегда успокаивало. Чужие трагедии и признания забирали на себя лишний шум.

Я осторожно встаю с дивана — и тут же колено пронзает острая боль. Нога предательски дёргается.

— Чёрт… — прошептала я, хватаясь за спинку дивана.

Вот тебе и клуб, и каблуки, и пол. Тело напомнило о вчерашнем по-своему.

Кое-как доковыляв до спальни, я подхожу к тумбочке. На ней лежит моя любимая книга — «Ромео и Джульетта» Шекспира. Потёртая обложка, замятые углы. Я перечитывала её столько раз, что половину реплик знала наизусть.

Смешно: история о любви до смерти, а я до сих пор не уверена, что вообще создана для какого-то «до».

Я беру книгу, забираюсь на кровать, подтаскиваю подушку. Укутываюсь пледом почти до подбородка, оставляя только руки и нос. Открываю на середине.

Строчки текут перед глазами: балкон, случайная встреча, слова, которые всё меняют.

Я стараюсь думать о Вероне, не о клубе. О ядовитом зелье, не о сломанной туфле. О Ромео, не о рок-музыканте с хриплым голосом.

Но где-то между строками мысль всё равно ускальзывает:

«Интересно, какой он, когда не подбирает слова осторожно? Когда не извиняется, не сглаживает углы, а просто говорит как есть?»

Я тут же одёргиваю себя, возвращаюсь к тексту.

Глаза постепенно тяжелеют. Буквы расплываются, страницы становятся тяжёлыми. Колено ноет уже не так резко. Плед греет, дыхание выравнивается.

Я даже не замечаю, на какой сцене останавливаюсь. Мир мягко выключается. Сон накрывает внезапно, обрывая и страхи, и спор с собой, и незавершённые мысли о человеке, которого я якобы не хочу, чтобы он мне нравился.

Глава 6. Мэтт. Звонок на четвёртом гудке

К моменту, когда мы с Джеком вернулись в студию, кастинг уже шёл. В павильоне было душно от прожекторов и человеческих голосов. Джордж встретил нас тем взглядом, в котором смешиваются раздражение и профессиональная улыбка продюсера: «я недоволен, но показывать это полностью не буду».

Мы сели за длинный стол. Перед нами по очереди выходили девушки: красивые, ухоженные, каждая старалась произвести впечатление. Джек сразу включился: подкидывал шуточки, флиртовал, играл бровями. Джерри поддакивал, комментировал вслух, иногда явно опускаясь до пошлостей. Брэд сидел чуть поодаль, сдержанный, с блокнотом в руках: отмечал, кто смотрится в кадре, кто — нет.

Я же был там… и одновременно нет.

Каждая новая претендентка сливалась с предыдущей в один образ: длинные ноги, идеальный макияж, выученная поза «я уверена и свободна», взгляд с лёгким намёком: «выбирайте меня». Раньше меня это устраивало. Годы проходили под лозунгом: «чем проще, тем лучше». Съёмки — секс — до свидания. Я даже не запоминал имён, а лица через день стирались.

Сейчас всё было иначе. Все эти одинаковые лица раздражали. Казалось, я смотрю на витрину манекенов.

На этом фоне один образ не уходил из головы: босые ступни на холодном полу, рывок в коридоре, молчаливый ком страха в глазах.

Эмили.

Я поймал себя на том, что шепчу её имя одними губами.

Эмили.

— Ты вообще здесь? — Джек подталкивает меня локтем. — Или всё ещё там, в кафе?

— Здесь, — бурчу я.

— Врёшь, — спокойно констатирует он, но замолкает. Он не из тех, кто лезет словами, пока я сам не вытащу.

— Мэтт, — недовольно смотрит на нас продюсер Джордж, — мы выбились из графика почти на полчаса. Может, потом разговоры на личные темы? Окей? Готов продолжать?

Нет, ни хрена не окей. Но этого вслух не говорят.

— Готов, — отвечаю.

Джордж кивает и даёт знак помощнице, что можно продолжать. Заходит следующая претендентка. А я мысленно возвращаюсь к Эмили. Это имя ей действительно подходило. Слишком. Нельзя было не признать: она красива. Не так, как эти отрепетированные «богини» с подиумов. В ней было что-то естественное, живое, не подогнанное под стандарт.

Её зелёные глаза — как изумруды, в которых скрывается что-то знакомое, почти родственное. Её подруга сказала, что Эмили замкнута и скромна. Это не пугало — наоборот. После всех этих лет, проведённых среди криков, фальши и поверхностного интереса, её закрытость казалась мне честностью.

Раньше, если бы меня спросили: «Какая девушка тебе нравится», я бы перечислил параметры: рост, фигура, типаж лица. Сейчас, пытаясь описать её для самого себя, я возвращался не к сантиметрам, а к ощущениям.

Я видел её в клубе трижды.

Первый раз — когда, словно тень, шла за подругой, оглядываясь по сторонам, будто пытаясь найти выход для побега.

Второй — как тень у стены: она буквально врастала в неё, словно пыталась уменьшиться и спрятаться от мира. Никакой позы, никакой «игры на публику». Только сжатые плечи, взгляд, бегающий по залу, и пальцы, вцепившиеся в сумку.

И третий раз — в коридоре.

Она врезается в меня, каблук ломается, она почти падает. И в этот момент — чистая паника в глазах. Не истерика, не «ой, я упала, поймай меня, герой», а животный страх. Я тогда впервые отчётливо почувствовал: она боится не меня как «Мэтта с плакатов», а любого чужого контакта вообще.

Такое не наиграешь.

И сейчас, когда я гляжу на очередную претендентку, которая улыбается так, будто за улыбкой идёт полный набор услуг, меня передёргивает.

Я в этом цирке давно не зритель, а часть представления. Девчонки, готовые лечь в постель ради пары секунд в кадре. Музыканты, продюсеры, режиссёры, для которых это просто ещё одна строка в бюджете. «Нам нужно сексуально». Окей. Сексуально так сексуально.

Только вот я больше не хочу быть частью этой ярмарки, даже внутри своей же группы.

На кастингах особенно остро чувствуешь, где заканчивается человек и начинается кукла. Это бьёт по нервам.

Я откидываюсь на спинку стула, складываю руки на груди. Делаю вид, что внимательно слушаю, как очередная «богиня» отвечает, что музыка для неё «всё».

Сам же мысленно возвращаюсь к Эмили снова и снова.

Как она выглядела в кафе: простая одежда, свитер, собранные волосы, почти без макияжа. Та же девушка, но без неона, без дикой музыки. И улыбка — тихая, осторожная, но такая живая, что весь этот глянцевый мир вокруг казался картонным.

Она не бросалась мне на шею, не просила селфи, не визжала от восторга. В кафе её первая реакция — уйти. Избежать. Спрятаться.

И именно это заставляло меня хотеть её догнать.

Не как «приключение» или «очередную», а как единственное настоящее среди прорисованного.

«А если она вообще не захочет со мной говорить?»

Мысль ударила, как ток.

— Чёрт! Нет! — вырвалось у меня вслух.

Тишина. Все головы поворачиваются ко мне.

— Мэтт, — закатывает глаза Джордж, — если тебе не нравится эта девушка, просто скажи. Можно без драмы.

Я смотрю на неё. Длинные ноги, короткие шорты, точёные скулы. Каждое движение — словно кнопка: «нажми — и получишь». Я вдруг остро понимаю, что она — прямо противоположность Эмили. Та делает всё, чтобы никто не нажимал ни на какие кнопки.

И тут меня накрывает ярость. Не на неё. На систему. На себя прежнего.

— Нет, — говорю жёстко. — Простите, вы нам не подходите.

Девушка моргает. Слёзы выступают моментально. Она разворачивается и резко выходит, хлопнув дверью.

— Мэтт, — вытягивает «э» Джер, — ты серьёзно?

— Серьёзнее некуда, — отзываюсь. — Она — манекен. Бездушный. Готовый на всё ради кадра. Нам таких не нужно.

— Таких как раз и нужно, — возмущается Джер.

— Джер, — спокойно вмешивается Брэд, — если тебе надо оторваться — у тебя есть номер продюсера. Не мешай работе.

— И потом, — усмехается Джек, — слово нашего мрачного короля — закон. Привыкай, малыш.

«Мрачный король» — сначала так меня в шутку называла она, чьё имя я не готов сейчас вспоминать, а Джек подхватил за ней. Со временем так стали звать все. Я его за это откровенно ненавидел.

Джордж поднялся, подошёл ко мне ближе.

— Мэтт, милый, — голос его был мягким, но твёрдым. — Я всё понимаю: у тебя там творческий кризис, новая муза и прочее. Но за последний час ты не одобрил ни одной кандидатки. Мы так клип будем снимать до пенсии. Возвращайся на землю и выбери уже кого-нибудь.

Я кивнул. Формально он был прав. Нельзя бесконечно отбрасывать всех. Но я уже твёрдо решил: ни одной «готовой на всё за роль» в этом клипе не будет. Не при мне.

— Ладно, — Джордж вернулся на место. — Продолжаем. Следующая!

* * *

Заходит девушка. И тут же спотыкается о собственный каблук. Удерживается чудом, цепляясь за косяк. Смущённо усмехается.

На каблуках она явно не чувствует себя королевой. Это уже плюс: мне хватило вчерашнего хруста каблука под Эмили.

Короткие светлые волосы, карие глаза, пухлые губы. Небольшой рост, длинные, чуть неуверенные ноги. Не идеальная. Настоящая.

Я смотрю в анкету: имя — Дженнифер.

И знаю, что сделаю. Да, вопрос мерзкий. Да, я ненавижу его лишь за то, что он вообще может существовать. Но это идеальный фильтр: он показывает, кто видит нас как людей, а кто — как трамплин.

— Дженнифер, — поднимаю взгляд. — Честно. Если бы я предложил тебе провести со мной ночь в обмен на участие в клипе… ты бы согласилась?

В павильоне — тишина. Плотная, звонкая. Все замерли. Я краем глаза заметил, как Джек перестал ухмыляться, а Джордж приподнял бровь.

Она замирает. На секунду. Потом на лице проступает чистая, неподдельная злость:

— Нет! — отчётливо. — Козёл!

И разворачивается к двери.

Я усмехаюсь краем губ.

— Вы приняты, — спокойно говорю я.

Она остановилась, медленно обернулась, не веря своим ушам.

— Серьёзно? Я… принята?

— Да, — кивнул я. — Нам нужна девушка, которая пришла работать. А не спать с кем попало ради двух минут в кадре.

Она пару секунд смотрит на меня, потом выдыхает, как будто ей выдали не роль, а приговор:

— Спасибо, — и торопливо уходит.

Ребята переглядываются. Кто-то хмыкает. Джордж фыркает:

— Оригинально. Но… работает.

Я встаю.

— Могу я идти? — спрашиваю. — Остальных доберём завтра. Вместе.

— Конечно, — машет рукой Джордж. — На сегодня хватит. Завтра — без самодеятельности, ладно?

— Как пойдёт, — отвечаю и выхожу в коридор.

Я бросил ребятам короткое «пока» и вышел в коридор. Джек догнал меня почти сразу.

— Поехали к тебе, — заявляет.

— Ты же в клуб собирался, — хмурюсь.

— Передумал, — тянет он. — Что-то мне подсказывает, что у меня сегодня уникальный шанс посмотреть на «мучающегося гения» в естественной среде.

— С чего ты взял, что я буду…

— …ходить кругами и пялиться в телефон? — спокойно заканчивает он. — Брат, я тебя знаю дольше, чем свои гитары.

Я закатываю глаза. Спорить бесполезно.

— Поехали.

* * *

Мы едем ко мне. Дорога до дома — минут сорок. За окном — вечерний город, потом всё меньше машин, больше темноты, шире небо. В конце — запах океана, даже сквозь закрытые окна.

Дом на берегу кажется ещё тише, чем обычно. Я всегда любил эту тишину: нет соседей, нет лишнего шума, только ветер и гул волн. Сегодня тишина давит.

Джек швыряет ключи на стол в прихожей, разувается.

— Я на кухню, — объявляет он. — Ты — иди делай вид, что не проверяешь телефон каждые две минуты.

— Отвали, — говорю я, но в голосе нет остроты.

— С пивом — отвалю, — кивает он и исчезает за углом.

Я прохожу в гостиную, бросаю куртку на спинку кресла, подхожу к окну. Океан — чёрное пятно за стеклом, вдалеке редкие огни.

Телефон тяжёлый в кармане, как кирпич.

Я достаю его, включаю экран, смотрю на список контактов. Пальцы сами доходят до строчки «Номер».

Набираю. Смотрю на кнопку «вызов».

Сбрасываю.

Набираю ещё раз.

Снова сбрасываю.

Чувствую себя четырнадцатилетним идиотом, который боится подойти к девчонке у стадиона. Я, рок-музыкант, даю концерты на многотысячную толпу — и боюсь одного звонка.

На самом деле я боюсь не отказа. С отказами я жил всю жизнь, кроме разве что последнего ряда в школе. Я боюсь другого: влезть туда, где и так больно, и стать ещё одним, кто сделал хуже.

Раньше мне никто не отказывал. Всё, что я хотел, я получал. До того момента, пока не захотел вернуть Элизабет — и столкнулся с невозможным. После её смерти мир для меня будто выключился. Я перестал испытывать что-либо, кроме боли, злости и пустоты. Женщины приходили и уходили, и я даже не пытался запоминать их лица. Мне было всё равно, что они чувствуют.

С Эмили всё было иначе.

Она вообще живёт, как будто по другую сторону стекла. В параллельной реальности. И я впервые за долгое время не хочу даже в мыслях засунуть её туда же, куда всех остальных.

Поэтому я стою у окна, сжимаю в ладони телефон и боюсь одного: превратиться для неё в ещё одного, кто вторгается туда, где она едва научилась дышать.

Впервые за долгое время я ощущаю, как сердце бьётся не от сцены, не от ярости, а от ожидания её голоса. И это пугает больше всего.

Я провёл рукой по волосам, потёр шею.

— Ну? — заходит Джек, протягивая мне пиво. Я отрицательно качаю головой.

— На кого смотришь так, будто это бомба? — уточняет он.

Я блокирую экран, убираю телефон в карман.

— Не твоё дело.

— Значит, точно бомба, — деловито заключает он и плюхается на диван. — Слушай, ты хотя бы напиши. Это не укусит.

Я подхожу ближе, опираюсь плечом о стену.

— Ты боишься, что она не ответит? — спрашивает Джек чуть мягче.

Я какое-то время молчу, потом признаюсь:

— Я боюсь, что сделаю хуже. Что полезу туда, где она ещё даже сама с собой не разобралась.

Джек хмыкает:

— С каких это пор ты стал таким деликатным?

— С тех пор, как увидел, как человек начинает трястись просто от того, что я к нему подхожу, — рявкаю раздражённее, чем собирался.

Он поднимает ладони:

— Спокойно. Я не против. Мне даже нравится этот твой новый режим «осторожно обращайтесь с хрупкими существами». Я просто хочу понять, чего именно ты ждёшь. Что должно произойти, чтобы можно было позвонить?

Я пожимаю плечами:

— Не знаю. Может… когда она хоть немного придёт в себя. Когда не будет в голове этого её взгляда.

— А как ты узнаешь, что она пришла в себя, если не говоришь с ней? — лениво интересуется он.

Я сжимаю челюсть. Он прав, и это бесит.

Я начинаю мерить шагами комнату. Пять шагов к окну, пять — к дивану. За это время Джек успевает допить полбутылки, выкурить сигарету и обозвать меня вслух «трудным случаем».

Подумал было: «Может, выпить для храбрости», — и тут же отбросил эту мысль. После реабилитации я пообещал себе, что больше не буду пользоваться алкоголем как костылём. Я слишком хорошо знал цену этого «способа успокоиться».

Лёжа на диване, Джек наблюдает за мной с полуулыбкой. В его взгляде — и лёгкое издевательство, и что-то вроде участия.

— Эй, приятель, — наконец зовёт он.

Я смотрю на него настороженно, ожидая очередную шутку.

Но вместо сарказма звучит:

— Хватит себя так мучить. Просто позвони ей. — Он затягивается сигаретой, выдыхает дым в сторону. — Я уверен, она не бросит трубку. — Встряхивает пепел. — Ты заслуживаешь счастья, Мэтт. Тебе чертовски повезло: за короткое время одна девушка заставила тебя почувствовать больше, чем ты чувствовал за последние годы. — Он хлопает себя по ноге и садится ровнее. — И, чёрт возьми, мне это нравится. Мой друг снова начал жить.

«Ты заслуживаешь счастья».

Фраза застревает. Я до сих пор не уверен, что после всего — заслуживаю.

Джек поднимается, тушит сигарету, подходит ближе.

— Что ты на меня так смотришь? — хмыкает он.

Берёт бутылку пива, делает глоток, ставит на стол, шумно выдыхает:

— Ладно, — протягивает. — Раз ты сам не можешь…

Я не успеваю даже спросить «что опять», как он уже тянет руку к телефону у меня в руках.

— Эй! — я отшатываюсь, но поздно. У него быстрые руки, зараза.

Он выхватывает у меня телефон, отпрыгивает как можно дальше, как будто я собираюсь его убить.

— Джек, отдай, — сухо, но в голосе уже явное предупреждение.

— Секунду, — отвечает он спокойно, вбивая код блокировки, который помнит наизусть. — Не дёргайся.

— Не вздумай…

— Молчи, — обрубает он. — Ты сам себя уже не слышишь.

Он листает контакты.

— «Номер», — читает. — Романтик ты, мать твою.

Я делаю шаг к нему. Он вскидывает левую руку:

— Ещё шаг — и я нажимаю «видеозвонок». И вот тогда всё будет действительно неловко.

— Джек… — сквозь зубы.

— Тсс, — поднимает он палец. — Если будет совсем плохо — просто не бери трубку. Но, судя по тому, как ты сегодня выглядел, хуже тебе уже сложно сделать.

Он жмёт кнопку вызова.

Гудки.

Раз.

Два.

Три.

Я чувствую, как внутри всё сжимается до болезненного комка. Если она не возьмёт — я буду знать, что именно этого и боялся. Если возьмёт… я не знаю, что скажу.

На четвёртом гудке в динамике щёлкает, и раздаётся тихое, осторожное:

— Алло?

Мир на секунду проваливается.

Голос. Её голос. Реальный, не в моей голове. Чуть хриплый, усталый, но живой.

Джек мгновенно переключается в свой расслабленный режим:

— Привет. Это… эм… друг одного идиота.

Я машинально делаю шаг вперёд:

— Ты что творишь?..

Он поворачивается ко мне спиной, отходит ещё на шаг — держит дистанцию, чтобы я не вырвал у него телефон в одну секунду.

— Не пугайся, — говорит он в трубку мягко, без насмешки. — Меня зовут Джек. Я сижу сейчас напротив человека, который ходит по комнате туда-сюда уже полчаса и никак не решится тебе позвонить.

Из динамика — тихое молчание. Даже дыхание почти не уловить.

— Он очень боится сделать тебе хуже, — продолжает Джек. — Но при этом очень хочет услышать твой голос. И пока он тут играет в благородство и мученика, я решил срезать угол. Если ты не хочешь с ним говорить — скажи сейчас мне, и я ему передам. Он отстанет. Обещаю.

У меня перехватывает дыхание.

Тишина тянется, как вечность.

Потом — еле слышное:

— Я… не знаю…

Сердце делает болезненный рывок.

Это не «нет». Но и не «да».

Джек кивает, как будто она его видит:

— Это честный ответ, — говорит он спокойно. — Слушай, просто поговори с ним, — он бросает на меня быстрый взгляд. — Ты можешь в любой момент прекратить разговор. Никаких обязательств. Окей?

Молчание.

И потом — совсем тихое:

— Хорошо.

Я успеваю только выдохнуть:

— Джек…

Он разворачивается ко мне, протягивая телефон:

— На, — говорит. — Благодарности потом. Я, пожалуй, пойду. — Уже на ходу добавляет: — И не забудь, завтра кастинг продолжаем. Не опаздывай. Я дорогу знаю, не провожай.

Дверь хлопает.

Я смотрю на телефон, как на гранату без чеки. Сердце бьётся так, что кажется, его слышно в тишине.

Подношу телефон к уху.

Делаю глубокий вдох.

— Привет. Это Мэтт, — говорю наконец, хотя она и так знает.

В трубке — едва слышный шорох. И я понимаю: страшно сейчас не только мне.

Глава 7. Эмили. Первый общий рассвет

Проснулась от какого-то настырного жужжания — это был мой телефон. На дисплее — незнакомый номер.

Сердце тут же отозвалось привычной тревогой. В моём телефоне всего несколько номеров: Вира, мама, папа, начальник. «Незнакомый» — всегда возможная опасность. Или как минимум неизвестность.

Палец завис над экраном. Сбросить?

Вира бы сейчас сказала: «Сделай вдох и хотя бы послушай, кто это».

Я всё-таки ответила.

— Алло… — голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Эмили? — в трубке раздался мужской голос, уверенный, с лёгкой хрипотцой. — Привет. Это… эм… друг одного идиота.

Сердце пропустило удар.

Я почти машинально вцепилась пальцами в край подушки. Первая реакция — сказать что-то вроде «извините, вы ошиблись номером» и оборвать разговор. Старая, надёжная схема.

Он будто почувствовал это и заговорил быстрее:

— Не пугайся, — в его голосе было то самое странное сочетание иронии и мягкости, которое сложно не заметить. — Меня зовут Джек. Я сейчас сижу напротив человека, который уже полчаса ходит по комнате туда-сюда и никак не решится тебе позвонить.

Я помолчала пару секунд. Не знала, что сказать, и поэтому произнесла:

— Я… не знаю…

— Это честно, — спокойно ответил он. — Слушай, просто поговори с ним. Если станет некомфортно — в любой момент можешь просто сказать, что не хочешь продолжать. Никаких «ты должна». Окей?

Его манера говорить напоминала мне Виру, которая не раз просила и объясняла за меня.

Мне всегда было проще общаться по телефону, чем лицом к лицу. Без взгляда. Без прикосновений. Только звук.

И поэтому я произнесла коротко:

— Хорошо.

В трубке послышался шорох, чей-то глубокий вздох. Потом:

— Привет, это Мэтт, — голос, который я узнала сразу.

* * *

— Привет, — сказал он.

Голос звучал спокойно, но под этой ровностью я слышала напряжение.

— Я… — он на секунду запнулся, будто перебирая варианты, — хотел извиниться.

— За что? — удивление было искренним. Даже больше, чем удивление — настороженность.

— За то, что обидел тебя, — без обводов сказал он. — В клубе. Потом… в кафе. Я подумал, что именно из-за меня ты тогда убежала.

Голос у него был чуть хриплый, уставший, но в нём слышалась непривычная для меня мягкость. Нежность — слово, которое я не любила, но оно подходило.

— Тебе не нужно извиняться, — автоматически ответила я. — Мой побег… с тобой не связан.

Я солгала. Не до конца, но всё же. Он был частью этого — слишком яркой частью.

И всё равно почему-то волнение начало отступать. Просто от того, что он вообще решил извиниться. Не оправдаться, не перекинуть на меня, а именно извиниться.

— Правда? — тихо уточнил он.

— Правда, — упрямо сказала я. — Ты ни в чём не виноват.

В трубке послышался облегчённый выдох.

Я уже собиралась попрощаться:

— Пока, — коротко сказала я и чуть отодвинула телефон, готовясь нажать «сброс».

Но он опередил:

— Подожди. — В голосе прозвучала та самая нотка, мимо которой трудно пройти. — Давай… ещё немного. Если ты не против.

— О чём? — спросила я.

Он замолчал. Я почти слышала, как он вдыхает глубже.

— Не буду делать вид, что это «просто так», — сказал он прямо. — Ты мне нравишься. И я хочу узнать тебя поближе.

Внутри всё вздрогнуло.

Часть меня сразу захотела оборвать разговор: «Нет. Стоп. Слишком. Слишком быстро».

Другая, тихая и упрямая, тянулась к его голосу: «Ещё чуть-чуть. Ещё пару минут».

И именно в этот момент он произнёс:

— Ты очень красивая.

Слово ударило, как по оголённому нерву.

— Красивая? — переспросила я тихо. Это даже не был вопрос — скорее проверка: я правда это услышала?

— Да, — без пафоса подтвердил он. — Ты красивая.

В груди что-то сжалось до боли. Я на мгновение переместилась в тот самый подвал. Стало тяжело дышать. Вдох — выдох. Вдох — выдох.

— Эмили? — послышался его голос.

Я вернулась в реальность и почти безжизненно заговорила:

— Ты замечаешь во мне только красоту. Оболочку. Ты не отличаешься от других, — выдохнула я, сама не ожидая от себя такой прямоты.

— Что?.. Подожди…

Но я уже не могла остановиться. Это было не похоже на меня — обычно слова вязли в горле, застревали. А сейчас наоборот: будто прорвало.

— Запомни: я не твоя поклонница. Я не буду с тобой спать. Я вообще не создана для отношений. Вы, мужчины, видите только оболочку, внешность, ничего больше. — Я вдыхала и выдыхала всё быстрее. — На этом я… прощаюсь.

Я уже подвела большой палец к кнопке «отбой», когда из телефона вырвался его голос — без обиды, а с каким-то голым отчаянием:

— Подожди! Дай мне объяснить. Ты меня не так поняла. Не клади трубку. Дай мне шанс.

Я сама не поняла, что меня остановило. Может, это «дай мне шанс», которое я никогда не ожидала услышать от такого мужчины. Может, интонация — не обиженной звезды, а растерянного человека.

Я выдохнула, стараясь говорить хоть немного мягче:

— Хорошо.

— Спасибо, — он и правда выдохнул с облегчением. — Ты права только в одном: да, я считаю тебя красивой. И в этом нет ничего плохого. — Он на секунду замолчал. — Но это не главное. Ты не моя фанатка. И слава богу. Мне не нужна обожательница. Мне нужен человек, с которым можно нормально разговаривать. Мне нужен… друг. Я хочу узнать тебя лучше.

Слово «друг» зацепило.

— Почему именно я? — спросила я почти шёпотом.

— С первого взгляда что-то щёлкнуло, — сказал он медленно. — Это сложно упаковать в красивую фразу. Но в тебе есть… что-то, что тянет. Когда ты просто стояла у стены в клубе и молчала, я… — он запнулся, подбирая выражение, — увидел, как ты смотришь на мир. Слишком внимательно. Слишком настороженно. Очень знакомо.

Мне вспомнился тот вечер. Стена. Тьма. Звук музыки, давящий на уши. Его профиль, когда он ловит меня в коридоре, чтобы я не упала.

— Ты… правда хочешь со мной дружить? — спросила я честно и недоверчиво.

— Ужасно хочу, — без улыбки, но с теплом ответил он. — До неприличия.

— А если я так и не расскажу… — я сбилась. — Про… себя?

Он на секунду задумался.

— Тогда я буду рок-музыкантом, который дружит с девушкой-головоломкой, — сказал он. — И буду рад, что вообще получил такую странную роскошь.

— Это… тебя устроит? — тихо уточнила я.

— Более чем, — без колебаний ответил он. — Знаешь, большинство людей говорят слишком много и слишком громко. А ты… ты тишиной говоришь больше, чем они своими тостами.

Я тихо усмехнулась.

— Я не умею… по-другому, — призналась я.

— А и не надо «по-другому», — возразил он мягко. — Мне интересно узнать, какая ты «как есть», а не «как надо».

Я некоторое время смотрела в окно, в пустую тёмную улицу.

— Ты не будешь… — я сглотнула, — задавать… личные вопросы?

— Давай так, — предложил он. — Если я спрашиваю о чём-то, что тебе больно, ты говоришь одно слово: «стоп». И я не лезу дальше. Без «ну пожалуйста» и «почему».

Меня это устроило.

— А если я… вообще не захочу говорить? — спросила я.

— Тогда я буду просто играть тебе новые песни, — ответил он. — И иногда спрашивать, грустная она или нет.

Я впервые за разговор улыбнулась по-настоящему — пусть он этого и не видел.

— И это тебя не утомит? — осторожно уточнила я.

— Я рок-музыкант, — хмыкнул он. — Нас сложно утомить, если рядом есть человек, который просто слушает. Ну что… попробуем быть друзьями?

Я задумалась. Его голос звучал спокойно, без нажима. И, как ни странно, искренне. Потом, неожиданно для себя, тихо сказала:

— Да.

— Очень рад, Эмили, — отозвался он мягко. И тут же задал первый простой вопрос: — Давай начнём с базового. Ты сейчас работаешь или учишься?

Мне показалось, что он при этом улыбается.

— Моя основная работа — перевод художественной литературы, — ответила я.

— Перевод художественной литературы… — протянул он. — С какого языка?

— С русского, иногда с французского.

На том конце послышался лёгкий смешок и какой-то шорох, будто он сменил руку, которой прижимает телефон.

— Тогда ты много читаешь, — заметил он. — И тебе, наверное, важны смыслы, а не только красивая обёртка?

— И то, и другое, — ответила я. — Иногда хочется сложных метафор, иногда — чтобы всё было честно и прямо.

— Прямо — это по-нашему, — усмехнулся он. — Мы как раз пишем новый альбом, и я всё мучаюсь с текстами. У меня вечная беда: или слишком прямо, или так закручу, что сам потом не понимаю, о чём песня.

— Ты сам пишешь? — спросила я, и мне вдруг стало по-настоящему любопытно.

— Да, тексты и музыку, — подтвердил он. — Иногда ребята помогают, но в основном это моя личная пытка.

Разговор с ним шёл неожиданно легко, словно мы знакомы давно, лет десять как минимум. С Мэттом оказалось удивительно просто общаться. Он рассказывал о гастролях, о сложностях и смешных ситуациях, о городах и странах, где бывал. Его голос был таким мягким и тёплым, что мне иногда казалось, будто я возвращаюсь в ту часть своей жизни, где ещё не было больницы, операций и памяти, выжженной дырами.

— Был у нас однажды концерт, — вдруг сказал он. — Такой, что до сих пор вспоминать смешно и стыдно одновременно.

— М-м? — только и выдохнула я, скорее приглашающе, чем вопросительно.

— Фестиваль. Народу — тьма, камеры, прямой эфир. Мы вылетаем на сцену, первый куплет — всё идёт как по маслу… и тут у меня у гитары ремень рвётся. Посреди песни.

— Прямо… на сцене? — я не удержалась от уточнения.

— Прямо в центре сцены, — усмехнулся он. — Стою, держу эту чёртову гитару на весу, один неверный шаг — и я лечу в яму перед сценой. Музыка останавливается. Думаю: «Отлично. Сейчас всё выступление к чертям».

Не знаю почему, я затаила дыхание:

— И… что ты сделал? — спросила я тихо.

— Пододвинул микрофон и сказал в зал:

— «Так, народ, у нас тут техническая беда. Вопрос: какого гитариста лучше раздеть — Брэда или Джека?» Брэд стоит слева, явно не ожидал. Джек справа уже орёт в микрофон: «Выбираем меня!» Толпа завелась моментально. Орут, свистят, кто-то реально начал скандировать: «Дже-ка! Дже-ка!»

У меня вырвался тихий смешок. Совсем короткий:

— И… кого?

— Конечно, Джека, — фыркнул он. — Толпа тут же завелась, начала орать его имя. Он, естественно, сразу включил клоуна, начал что-то там изображать. А я просто сел на край сцены, и мы доиграли песню, будто так и было запланировано.

Я представила, как он сидит на самом краю сцены, а вокруг ревёт зал. Стало… почему-то тепло.

— Они… подумали, что это часть шоу? — спросила я.

— Ага, — хмыкнул он. — Им показалось, что это «крутая импровизация». А я просто пытался не убиться и не сломать гитару. С тех пор у меня в чехле всегда лежит запасной ремень. На всякий случай.

Я помедлила, потом всё-таки сказала:

— Похоже… ты умеешь выкручиваться.

— Не всегда, — честно ответил он. — Но на сцене выбора нет. Там либо шутишь, либо тонешь. А тонуть перед десятками тысяч человек мне пока не хочется.

— А… в жизни? — сорвалось у меня.

Он немного помолчал.

— В жизни сложнее, — сказал уже без смеха. — Там не всегда получается прикрыть сломанный ремень фразой про стриптиз. Иногда просто сидишь на краю своей сцены и делаешь вид, что так и задумано. Хотя внутри всё давно порвалось.

Я не сразу нашла, что ответить. В горле защекотало — слишком узнаваемо прозвучало.

— Понимаю, — только и сказала я.

Он ничего не ответил, и в этой тишине вдруг стало легче — как будто кто-то сказал за меня больше, чем я сама могла бы.

* * *

Я сама не заметила, как начала отвечать откровеннее, чем обычно. Местами всплывали картинки детства: строгая мама, которая всегда следила за «правильным» впечатлением, и папа, который баловал и разрешал почти всё. Я рассказала Мэтту об этом — и сама удивилась, что вообще это кому-то говорю. Он в ответ поделился кусочками своего детства: музыкой, домом, потерями.

Раньше я никогда не была настолько открыта с кем-то, кроме Виры. Мы говорили долго, легко, и ни одному из нас не хотелось прекращать этот поток. Стоило одной теме закончиться, как тут же всплывала другая, словно сама просилась в разговор.

— Вау, — вдруг воскликнул Мэтт. — Посмотри в окно.

Я посмотрела — и ахнула. Небо уже посветлело. Был не просто ранний час — уже начинался рассвет. Мы проговорили всю ночь.

— Эй! Ты не уснула там? — его голос прозвучал чуть встревоженно.

— Извини, просто задумалась, — ответила я.

— О чём? — мягко спросил он.

Я чуть улыбнулась, глядя на полоску света на горизонте.

— Извини, но на этот вопрос… я не могу ответить, — честно сказала я.

— Понял, — без давления ответил он. — Тогда давай так: зафиксируем, что это наш первый общий рассвет. — В голосе скользнула лёгкая улыбка. — Уже почти шесть. Мне через час нужно встретиться с группой. Жаль, что приходится ставить паузу.

Он зевнул — громко, заразительно. Я невольно улыбнулась.

— Удачного тебе дня, — тихо сказала я. — Пока.

Я уже потянулась к кнопке завершения разговора, когда он снова остановил меня:

— Эй, подожди. — В голосе прозвучала непривычная для него неуверенность. — Пообещай… что, когда мы встретимся, ты не убежишь.

Я закрыла глаза.

— Я… не знаю, — честно сказала я, отрицательно покачивая головой, хотя он этого не видел.

— Просто дай мне шанс, — так же тихо ответил он. — Если будет тяжело — ты уйдёшь. Но сначала — дашь шанс. Ладно?

— Мэтт, я… — я хотела сказать что-то ещё, но в трубке уже послышались гудки — он отключился, не дав мне договорить.

Я ещё долго сидела, глядя в окно, как солнце медленно поднимается над горизонтом. Рассвет казался каким-то особенно ясным. Будто шептал о начале чего-то нового в моей жизни.

Чего именно — я не знала. И это пугало не меньше, чем притягивало.

Я медленно легла, не раздеваясь, натянула плед до подбородка. Телефон положила рядом, на подушку.

Не заметила, как глаза сами закрылись. Сон накрыл меня почти мгновенно — впервые за долгое время не тяжёлый и рваный, а тихий, как утренний свет за окном.

Глава 8. Мэтт. Кастинг и минное поле

Приняв быстрый душ, я накинул джинсы, футболку, схватил ключи и, практически запрыгнув в машину, поехал на кастинг к нашему новому клипу.

Пока вёл, в голове крутилась только прошедшая ночь.

Впервые за очень долгое время я просто разговаривал по телефону с девушкой всю ночь. Без подтекста, без «ну, так что, приезжай». Я не думал, что вообще ещё способен на такое.

Я был в отличном настроении. В машине играла моя любимая музыка, я подпевал вполголоса, барабаня пальцами по рулю. Сонный, но довольный.

Разговаривать с Эмили было легко. Словно мы были старыми друзьями, которые много лет просто не виделись. Я ловил себя на том, что слушаю её — внимательно, не прерывая, запоминая мелочи: как она смеётся, как делает паузы, как тихо меняет тему, когда говорить о чём-то слишком больно.

Такого со мной раньше не случалось. Мои телефонные разговоры обычно длились не больше минуты. Максимум — пару фраз: «Ты где? Заезжай» — и точка. Если я кому-то и звонил, то только затем, чтобы переспать. После — прощался и через день даже лица не помнил, не то, что имена.

С Эмили всё было иначе. Мне хотелось слушать её голос. Он казался странно знакомым, как будто я уже когда-то его слышал, в другой жизни. Голос пробирал до мурашек, заставлял всё тело замирать, а сердце, наоборот, биться чаще. Нежный, мягкий, цепляющий.

Когда я услышал его ночью в первый раз по телефону — глаза сами на секунду закрылись от удовольствия, как от хорошей дозы. Только это был не наркотик, а… что-то очень живое.

* * *

На площадку я, как водится, приехал позже, чем должен был.

У входа толпились девушки — короткие юбки, высокие каблуки, топы, которые больше ничего не прикрывали, чем закрывали. Половина уже успела накраситься прямо в очереди, подправляя помаду по отражению в чёрных стёклах машин. Раньше такой вид меня забавлял, иногда даже заводил. Сегодня всё это казалось картинкой из чужой жизни.

Внутри павильона был привычный хаос: свет ещё не настроен, декорации «клуба» достраивают, технари переговариваются через ползала, режиссёр машет руками оператору. Ассистент по кастингу запускает девушек партиями.

Джордж смерил меня своим фирменным взглядом «я недоволен, но улыбнусь, потому что у нас шоу-бизнес».

— Мэтт, — протянул он, — мы опять выбились почти на час. Ты помнишь, что вчера обещал: сегодня добираем полный набор? Нам не хватает трёх девушек. Для массовки нам подгонят моделей из агентства, я уже договорился.

Я посмотрел на него недовольно, и он, чуть повысив голос, добавил, чтобы слышали остальные:

— Не переживай, у них строгий контракт. Любая, кто рискнёт хоть на малейший флирт, будет уволена.

— Класс, — отозвался я, криво усмехнувшись.

Джек, Джер и Брэд уже устроились на стульях перед столом. Я подошёл, почувствовав на себе сразу три варианта недовольного взгляда. Мол, из-за тебя у нас полный облом.

— Опять мрачный король опоздал, — буркнул Джек. — Мы тут с ног сбились, а он только соизволил.

— Уже начали без тебя, — добавил Брэд. — Но последнее слово, как всегда, остаётся за тобой. Так что давай, включайся.

Я кивнул и сел на стул, откинулся назад. Джек шёпотом наклонился ко мне:

— Как всё прошло? Удалось поговорить?

Я ответил ему одной довольной, очень понятной для него улыбкой. Он одобрительно кивнул. Джек всегда умел считывать меня без слов.

Дальше я сделал вид, что внимательно смотрю на претенденток. Хотя взгляд скорее проскальзывал по лицам.

Девушки шли одна за другой: пройтись, повернуться, посмотреть в камеру — «как будто вам кайфово в лучшем клубе мира». Я видел красивых, очень красивых, эффектных. Но внутри было глухо. Всё слишком знакомо, слишком отрепетировано.

Я на секунду прикрыл глаза. Но стоило закрыть их, как вместо очередной «претендентки» всплыла другая картинка.

Эмили.

Я представлял, как она лежит на спине, волосы рассыпаны по подушке. Как прижимает телефон к щеке. Как губы — те самые, алые, — тянутся в едва заметную улыбку, когда я что-то говорю. Как кончиками пальцев трогает край пледа от волнения. Как её колено подёргивается, когда тема заходит туда, куда ей ещё страшно.

Мой мозг, сволочь, тут же пошёл дальше, чем следовало.

Я представил, как мои руки скользят по её коже. Неторопливо. Осторожно, будто я трогаю не тело, а тонкое стекло. Как тепло растекается по её спине, как она замирает, как под кожей дрожат мышцы. Как мои пальцы опускаются ниже… и в этот момент я очень ясно почувствовал, как мне становится тесно в джинсах.

Я шумно выдохнул и провёл ладонью по лицу.

Безумие.

Всю ночь я говорил с ней про книги, музыку, детство, а утром — вместо того, чтобы вырубиться, как нормальный человек после бессонной ночи, я сижу на кастинге и мысленно раздеваю её. Мозг и тело, как обычно, играют в разные игры.

Но даже в этих фантазиях было одно «но»: все картинки с Эмили в моей голове начинались не с секса. А с разговора. С её голоса. С того, как она смотрела бы на меня — не фанатским обожанием, не липкой влюблённостью, а тем самым настороженным, честным взглядом. И именно эта разница пугала сильнее всего.

* * *

— Эй, романтик, — острый локоть впечатывается мне в бок. — Просыпайся.

Я открыл глаза. Надо мной склонился недовольный Джек.

— Что? — я зевнул, даже не пытаясь скрыть.

Слева раздался смех Джерри, справа — ухмылка Брэда.

— «Что» он ещё спрашивает, — передразнил Джек. — Мимо нас проходят сногсшибательные цыпочки, а наш мрачный король тут дрыхнет, как пенсионер на даче.

— Я? Сплю? — недоверчиво переспросил я.

— Ага, — давясь от смеха, подтвердил Джерри. — Ещё так мило улыбался. Как будто тебе там очень приятное снится.

Я поморщился, потёр шею. Голова ныла от недосыпа. Организм решил урвать своё прямо здесь, на кастинге.

— Мне нужен кофе, — буркнул я и поднялся.

— Ты куда? — вскинул брови Джек, откровенно раздражённый. — Тут очередь до парковки, а он — «кофе».

— Остынь, — я глянул на него. — Налью и вернусь. Пять минут — никто не умрёт.

— Что с тобой, Мэтт? — спокойно спросил Брэд. — Ты сегодня сам не свой.

— Со мной всё нормально. Просто…

— Просто он всю ночь трепался по телефону с… — начал Джек.

— Джек! — я резко повернулся к нему. — Ты серьёзно?

Адреналин подскочил. Сон как рукой сняло. В груди сжалось — злость, усталость и ещё кое-что, чему я не спешил давать имя.

— А что такого? — огрызнулся Джек, тоже поднимаясь. — Вспомни, сколько раз я приползал на репетиции сонный после клуба — ты меня трогал?

— Вот именно, — ответил я хмуро. — Так какого чёрта ты наезжаешь на меня? Я один раз пришёл уставший — конец света?

Мы уже стояли друг напротив друга, сжатыми кулаками, как два идиота в старших классах. Напряжение между нами загудело, как перед грозой. Джер и Брэд быстро встали между нами, готовясь нас разнимать.

— Эй! — голос Брэда резанул, как хлыст. — Оба. Сели. Быстро.

Мы с Джеком переглянулись, и этого хватило. Мы оба знали: если Брэд разозлится, мало не покажется. Он профессионально занимался боксом и, в отличие от нас, махать руками умел. И да, мы его побаивались. По-доброму, но очень искренне.

Мы сели почти синхронно. Джерри выдохнул с облегчением.

Брэд сделал глубокий вдох, выдохнул и медленно произнёс:

— Так. Ты прекрасно знаешь, что за ним, — кивок в мою сторону, — последнее слово. Мы об этом договаривались, когда решали, кто на каких клипах рулит кастингом. Сегодня — его очередь. Не надо вести себя, как ребёнок, у которого конфетку отняли. Понятно?

Джек фыркнул, но кивнул.

— Теперь ты, — Брэд перевёл взгляд на меня. — Если ты не в состоянии сегодня работать, надо было либо перенести кастинг, либо честно сказать: «Джек, выбираешь ты». Он, кстати, девчонок выбирать умеет.

Я сжал челюсти. Больно, но справедливо.

И тут меня накрыло: вчера этот идиот с быстрыми руками помог мне сделать шаг, который я сам бы не осилил. Если бы не он, я до сих пор ходил бы вокруг телефона кругами, вместо того чтобы разговаривать с Эмили до рассвета. И да, логично, что он мог ждать от меня простого человеческого «спасибо» и: «Сегодня выбирай ты».

А я влетел, ушёл в свою голову и даже не подумал об этом.

Я кретин.

— Я понял, что был неправ, — выдохнул я и повернулся к Джеку. — Прости.

Он сидел с обиженным видом, пока я не протянул руку:

— Ты вчера реально мне помог. А я пришёл и повёл себя как придурок. Сегодня выбираешь ты. Не потому, что я не хочу, а потому что ты это заслужил. — И, глядя прямо ему в глаза, добавил: — Но помни: на съёмках — без секса. Это я тебе как мрачный король говорю.

На его лице медленно появилась широкая ухмылка. Он хлопнул меня по ладони и пожал руку:

— Ты, конечно, придурок, — констатировал он. — Но и я тоже.

Мы оба заржали. Напряжение спало. Брэд закатил глаза, но краешек губ всё равно дёрнулся. Джерри одобрительно кивнул.

И тут раздался протяжный, мощный храп.

Мы вчетвером синхронно обернулись. В дальнем углу, развалившись на стуле с открытым ртом, спал режиссёр.

Мы заржали уже в полный голос.

— Что? Где? Кто? — он дёрнулся, распахнул глаза и стал крутить головой. От этого мы только сильнее захохотали.

В этот момент в помещение вошла очередная девушка: длинные ноги, обтягивающее короткое платье, идеальный макияж. Она уверенно прошла пару шагов, готовясь к стандартному «имя, возраст, опыт», но Джек даже не дал ей открыть рот:

— Вы приняты, — лениво бросил он. — Заполните анкету у Милочки и позовите следующую.

Девушка моргнула, потом засияла ещё ярче, что-то пролепетала и пулей вылетела.

Джек повернулся ко мне:

— Всё, мрачный король, свободен. Ступай. Поспи. А потом, как выспишься, расскажешь нам, как прошла ночь с твоей милашкой.

Он подмигнул. Брэд с Джерри синхронно повернулись ко мне:

— Что за милашка? — почти хором.

— Никакой, — буркнул я, поднимаясь. — Всем — пока.

Хоровой свист и смех проводили меня до выхода.

* * *

Спать мне, если честно, уже не хотелось. После вспышки адреналина сон окончательно ушёл. В голове было одно чёткое желание: увидеть Эмили. Просто убедиться, что она — не ночное видение, а реальный человек, который ходит по тем же улицам, пьёт тот же кофе и живёт в том же городе.

Я сел в машину, выехал со стоянки и какое-то время просто ехал, не особо выбирая направление. Мысли бродили по кругу:

«Во время нашего разговора мне всё время казалось, что она пытается со мной попрощаться. Может, у неё кто-то есть? Парень? Мужик, который…»

Я сжал руль так, что побелели костяшки.

Если бы у неё был кто-то, она бы не говорила со мной до рассвета. Не рассказывала про книги, детство и всё остальное. Не слушала бы мои истории так внимательно. Не смеялась бы.

Причина её дистанции — где-то в другом. И мне предстояло это выяснить. Не вломиться — а понять.

А пока — я хотя бы знал одно место, где её видел.

Кафе.

* * *

До кафе я добрался быстрее, чем обычно. Припарковал машину, вышел, вдохнул запах кофе и свежей выпечки. Внутри людей было немного. Я быстро окинул зал взглядом — её не было.

Разочарование кольнуло чуть сильнее, чем должно было.

Я уже собирался развернуться и уйти, когда услышал знакомый голос:

— Мэтт! Добрый день!

Ко мне подпрыгнула с подносом Глория — одна из официанток. Милое лицо, улыбка во всё лицо, фигура — ничего, но никогда не было даже малейшего желания утащить её в постель. У меня есть правило: не спать с персоналом тех мест, куда ходишь регулярно. Слишком много последствий потом разруливать.

Однажды она уже как-то подкараулила меня у туалета и попыталась поцеловать. Тогда я мягко, но предельно чётко дал понять, что она меня в таком ключе не интересует. С тех пор она флиртовала чуть тоньше, но не прекращала.

— Привет, Глория, — кивнул я.

— Ты сегодня какой-то потерянный, — сказала она, оценивающе глядя на меня. — Кого-то ищешь?

— Возможно, ты мне поможешь, — понизил я голос почти до шёпота и наклонился ближе. Девушкам нравится, когда с ними так разговаривают — будто между вами небольшой заговор.

Она тут же заулыбалась шире, плечи чуть повели, как в танце:

— Чем могу помочь?

— Мне нужны две девушки, — начал я. — Не знаю, часто ли они сюда ходят, но надеюсь, что да. Первая — рыжая, высокая, очень эффектная. Вторая — блондинка, тише воды. Кажется, их зовут Вира и Эмили.

Улыбка сползла с её лица. Настороженность вспыхнула почти сразу. Она поняла, о ком я говорю.

— Нет, — отрезала она неожиданно жёстко. — Не знаю.

Соврала так грубо, что даже пытаться скрыть это не стала. В голосе прозвучала явная неприязнь. Похоже, к Вире и Эмили у неё свои счёты.

Я уже открыл рот, чтобы аккуратно поддеть её дальше, как вдруг за нашими спинами раздался женский, очень уверенный голос:

— Глория. Сколько раз я говорила, что обсуждать личную жизнь наших гостей запрещено?

Мы с Глорией одновременно обернулись.

Рядом с нами стояла администратор — Катрина. Строгий костюм, волосы стянуты назад, ровная осанка и взгляд, который мгновенно ставит всех по стойке «смирно». Внешне — очень привлекательная, но за этой красотой чувствовались выучка, дисциплина и железный порядок.

— Мэтт Рэйд, — сказала она. — Добрый день. Я слышала ваш разговор. Скажите, зачем вы разыскиваете этих девушек? Они что-то сделали не так?

— Добрый день, Катрина, — я включил фирменную «учтивую улыбку». — Как всегда, на высоте.

Она даже не моргнула. Никакого флирта — только профессиональный интерес.

— Вира и её подруга — наши постоянные клиентки, — произнесла она. — Я не имею права разглашать их личные данные.

Я этого и ожидал. Но был один ход.

— Понимаю, — кивнул я. — Дело в том, что мы с группой сейчас набираем людей в новый клип. И Вира… — сделал паузу, — очень понравилась нашему гитаристу. Мы хотели бы предложить ей пройти кастинг. Профессионально. Никаких личных историй.

Это было не совсем враньё. Джек явно не был бы против. А то, что я целился в Эмили, — мелкая деталь.

Катрина секунду смотрела на меня, словно сканируя, где правда, а где красивые слова.

— В таком случае, — сказала она наконец, — я могу связаться с Вирой, уточнить у неё согласие и, если она не против, дать вам её рабочий контакт.

«Рабочий» — значит, модельный. Уже что-то.

— Буду благодарен, — кивнул я. — Могу подождать.

— Ждать не придётся, — заметила она, глянув мимо меня. — Она уже здесь.

Я проследил за её взглядом — и увидел Виру.

Она сидела у окна. Рыжие волосы, небрежно, но стильно собранные, лёгкая майка, джинсы, каблуки. Одна. Без Эмили.

Удача. Или то, что люди обычно называют судьбой.

* * *

Поблагодарив Катрину, я направился к столику, где сидела Вира.

— Привет, Вира, — улыбаюсь максимально расслабленно. — Можно?

Она поднимает глаза, видит меня — и ухмыляется широко, по-своему нагло.

— Привет, рок-звезда, — отвечает. — Присаживайся. Не стой надо мной, это нервирует.

Скромности ей точно не занимать. Говорит так, будто мы сто лет знакомы. Интересно.

Я сажусь напротив, кладу руки на стол.

— Чем обязана? — спрашивает она. — Эмили уже рассказала, что вы с ней вчера всю ночь разговаривали. Поздравляю.

— С чем? — искренне. — Во время разговора она раз десять дала понять, что не хочет продолжения общения.

Вира склоняет голову набок, взгляд делается серьёзнее.

— Для неё сам факт, что она говорила с тобой дольше пяти минут, — уже мини-подвиг, — спокойно говорит она. — Ты недооцениваешь масштаб события.

Пальцы у неё переплетаются на столе, глаза цепко в меня вцепляются — уже не подружка, а охрана у закрытой двери.

— Слушай, Мэтт, — произносит она, глядя пристально, — я сейчас скажу вещи, которые, возможно, тебе не понравятся. Но ты должен их услышать.

— Вперёд, — пожимаю плечами. — Я уже успел облажаться достаточно, чтобы выдержать ещё пару правд.

Она криво усмехается, отмечая, но тут же снова становится серьёзной.

— Ты… ей очень нравишься, — говорит прямо. — Как музыкант. Как человек… по тому, что я видела, тоже. Но, — поднимает палец, — это не та «нравится», когда девчонка визжит, бежит фоткаться и вешается тебе на шею.

Я хмыкаю:

— Уже заметил.

— Для неё ты — слишком много, — продолжает Вира. — Слишком громко. Слишком ярко. Слишком… страшно.

— Страшно? — приподнимаю бровь. — Я правда выгляжу настолько пугающе? Или это ты сейчас тонко намекаешь на хроники моей бурной жизни?

— Ты не понимаешь, — устало выдыхает она. — Для тебя разговор с человеком — норма. Для неё — подвиг. Ты пришёл, сел, заговорил, предложил: «давай будем друзьями»… А для неё это как если бы ты предложил сразу прыгнуть с парашютом. Без подготовки. Без инструктора. И без права передумать.

Образ слишком точный. Я на секунду замолкаю.

Прыжок с парашютом. Да, многое объясняет.

Она смотрит чуть в сторону, лицо на миг смягчается, потом снова возвращается ко мне — уже жёстче.

— Ладно, — она сцепляет пальцы крепче. — Давай без игры, по-честному. Зачем она тебе, Мэтт? Моя подруга. Зачем ты вообще во всё это лезешь?

Я не отвожу взгляд.

— Только честно. Врать мне — плохая стратегия. Я не фанатка, у меня постеров с тобой нет.

Я усмехаюсь краем губ, выдыхаю. Эмили повезло с подругой.

— Я не знаю зачем, — говорю прямо. — Нет красивой формулировки. Нет плана. Меня просто тянет к ней. С того грёбаного клуба, с той ночи у стены. И чем сильнее она пытается держаться на расстоянии, тем больше я хочу остаться рядом, а не свалить, как все.

Она смотрит, не мигая.

— Это похоже на зависимость, — язвительно бросает.

— Возможно, — не спорю. — Но не та, от которой хочется сломать человека. Я не знаю, что из этого выйдет. Может, вообще ничего. Но если не получится… — я чуть сжимаю пальцы, — я, по крайней мере, хочу, чтобы мы остались друзьями. Нормально. Без игры. Без «ой, извините, перепутал вас с фанаткой».

Она на мгновение замолкает, пару секунд просто изучает моё лицо, будто ищет трещины.

— Ладно, — тихо. — Признаться «не знаю, чего хочу» — честнее, чем строить из себя рыцаря на белом коне. Уже не ноль.

Она откидывается чуть назад, но взгляд не смягчается.

— Тогда слушай дальше, рок-звезда, — возвращается к своему. — Если ты решил влезть в жизнь Эмили, это не будет легко. Не будет быстро. И не будет «как обычно, с другими». Это не история про «она стеснялась, а потом раскрылась, потому что он такой классный». Так не работает.

Я горько усмехаюсь:

— Ты сейчас пытаешься меня отпугнуть?

— Проверяю, не сдуешься ли, — честно. — Мне не нужно, чтобы ты стал для неё очередным «слишком». Слишком настойчивым. Слишком временным. Слишком… мимолётным.

Я перевожу дыхание. Это неприятно, но честно.

— Я и сам не понимаю до конца, что я делаю, — признаюсь. — Но знаю одно: я не хочу быть тем, кто её добьёт. И не хочу исчезнуть, как только станет сложно. Не мой стиль.

Она смотрит внимательно, оценивающе. Тем взглядом, которым меряют не статус, а выносливость.

— Она не может говорить, когда стресс, — тихо говорит Вира, без привычной колкости. — Не физически «немая», но… слова будто застревают. Паникует. Вспоминает всякое дерьмо из прошлого. Что именно — я тебе не расскажу. Не моя история.

Складывается ещё один кусок пазла.

— И ты… её голос, — медленно формулирую. — В таких моментах.

Она чуть кивает:

— Иногда да. Иногда — костыль. Иногда — щит. Я не всегда уверена, что это правильно. Но если выбор между тем, чтобы она вообще не выходила из дома, и тем, чтобы я говорила вместо неё… — пожимает плечами, — я выбираю второе.

Я киваю. Слишком хорошо знакомо — вытаскивать человека хоть как-то, потому что других вариантов нет.

— Она тебе очень дорога, — вслух повторяю очевидное.

— Она — моя семья, — просто отвечает Вира. — Та, которую я выбрала. Поэтому, — прищуривается, — я буду смотреть на тебя. Внимательно. И если что — выцарапаю глаза. Даже если ты «знаменитость», охрана, туры, всё вот это.

Я усмехаюсь:

— Договорились. Дам тебе полное право вето. Можешь официально считать, что у тебя допуск к кнопке «Стоп».

— Не сдавайся после первого «нет», — добавляет она. — Если оно… вот такое.

— Без слов? — уточняю.

— Без сил, — поправляет. — Она не от тебя отказывается. Она сейчас отказывается от себя рядом с тобой. Это… разные вещи.

Слова бьют точно.

Отказаться от себя рядом с кем-то. Знакомо.

— Что я могу сделать? — наконец спрашиваю, не пряча растерянности. — Реально. Конкретно. Чтобы не накосячить с разбега.

Вира на пару секунд задумывается, потом начинает перечислять:

— Не подстраивайся под её страхи, но учитывай их. Не дави. Не требуй. Не жди быстрых ответов. Говори прямо — без игры, без «я звезда, я всё могу». И… — она чуть усмехается. — Не используй её чувства к твоей музыке против неё.

— А она слушает нашу музыку?

— О да, — фыркает. — И ещё. Не строй из себя спасителя. Она не проект «исцелить девочку». Она — человек. С кучей своих «но». Если тебе нужен лёгкий романчик на фоне фанатки — это не здесь.

Я смотрю прямо:

— Если бы мне был нужен лёгкий романчик, я бы сейчас сидел в другом кафе и клеил первую, которая узнала меня. С этим у меня, поверь, проблем нет.

В её глазах мелькает облегчение, хотя вслух она только бурчит:

— Самоуверенный засранец, — но уже без яда. — Ладно. Я дам тебе свой номер. На случай, если тебе понадоблюсь как переводчик с «Эмили» на «людской». А ты дашь мне свой — на случай, если ты начнёшь творить фигню, и меня придётся по старой дружбе предупредить тебя, что ты мудак.

— Бесплатный внутренний критик, — усмехаюсь. — Щедро.

Мы обмениваемся номерами. Очень похоже на печать «условно одобрено».

— И запомни, — она снова становится серьёзной. — Ты сейчас сделал первый шаг на минном поле. Не беги, не прыгай, не пытайся всё сразу. Она — не история про «я пришёл и своей любовью вылечил её от всего». Так не бывает. Она — человек, а не проект.

— Я это понимаю, — отвечаю. — Я не психотерапевт и не спасатель. Я… просто хочу быть рядом настолько, насколько она выдержит. Хоть как друг, если на большее она не готова. И это не «план Б», это тоже вариант.

Вира пару секунд молчит, потом медленно кивает:

— Вот это звучит уже похоже на взрослого мужика, а не на героя с плаката, — усмехается. — Посмотрим, не передумаешь ли ты на первом же взрыве.

— Я не из тех, кто бежит при первых сложностях, — коротко. — Это тебе придётся проверить на практике.

— Обязательно, — язвительно отвечает она и поднимается, забирая сумку. — Извини, но мне пора, работа зовёт.

Она делает шаг, оборачивается через плечо:

— Удачи тебе, рок-звезда. И да… если вдруг ничего не выйдет, — она чуть смягчается, — хотя бы не сломайте друг другу голову. Дружба — тоже не самое хреновое, что может случиться.

— Я и на это согласен, — спокойно отвечаю. — Главное, чтобы она не закрылась окончательно.

— Вот и держись этого, — кивает. — Надеюсь, моё чутьё на нормальных парней меня сегодня не подставило.

Подмигивает и уходит, оставляя меня за столом — с её номером в телефоне, лёгким жжением под рёбрами и тем самым странным упрямым желанием: остаться с Эмили. Хоть кем-то, но рядом.

Почему — я до конца сам не знаю.

Глава 9. Эмили. Книжный и Харлей

Сегодня Лос-Анджелес подарил своим жителям по-настоящему солнечный, жаркий день. Я люблю такую погоду: на улицах становится меньше людей, и можно спокойно идти по городу, ни с кем не сталкиваясь, просто смотреть по сторонам. Я решила припарковать машину и пройтись пешком.

Лос-Анджелес — один из самых дорогих городов мира, здесь почти не встретишь откровенно плохо одетых людей или бездомных в центре. Возможно, где-то на окраинах это и есть, но те районы я обхожу стороной, даже мысленно.

Я подняла голову вверх. Небо — бездонное, чистое, как стекло, ни облачка. Нежно-голубой цвет, болезненно чужой. Не его. Не те, к которым я привыкла.

Его глаза были другими — тёмно-карими. Глубокими, как крепкий кофе поздним вечером: глоток — и уже не уснуть. Стоило вспомнить этот тёмный, густой цвет, как передо мной тут же всплыло его лицо, будто он стоял в полуметре.

Я резко опустила голову и покачала ею.

Нельзя. Нельзя о нём думать. Он не для меня.

Сердце всё равно сжалось. Уже прошло два дня, как мы говорили всю ночь, и за это время — ни одной встречи, ни одного звонка. Я должна радоваться: он, похоже, понял мою позицию и не пытался снова врываться в мою жизнь. Это безопасно. Правильно.

Но почему-то никакой радости я не чувствовала.

Телефон завибрировал. На экране высветилось: «Мама». Я глубоко вдохнула и нажала «ответить».

— Алло.

— Доченька, как чудесно тебя слышать! — в её голосе было слишком много радости и энергии, как всегда. — Как у тебя дела? Всё хорошо?

— Да, мам, всё в порядке, — стараюсь звучать максимально спокойно.

С тех пор, как я уехала из дома, мама звонит мне раз в месяц. Вначале я вообще не отвечала: обида и злость были слишком сильными. Я не понимала, как можно решить за меня, делать операцию или нет. Но она сделала этот выбор, пока я была в коме. А потом… после комы сама перестала меня узнавать.

Из того, что я помню, для неё всегда было важнее всего, что скажут другие. «Идеальная семья», идеальный дом, идеальные приёмы. Картинка снаружи — важнее того, что происходит внутри.

— Эмили, прошло столько лет, как ты уехала, — произносит она своим «деловым» тоном. — Пора возвращаться домой.

Опять.

Неужели она не видит, что без меня её жизнь только улучшилась? Папа говорит, что она пришла в себя, вернулась к йоге, салонам. Вечеринки дома снова стали нормой. Наша «идеальная» картинка восстановилась. Без меня.

— Нет, мам, — тихо отвечаю. — Прости, мне пора. Пока.

— Но…

Я нажимаю на «отбой», не давая ей договорить. Это, пожалуй, лучшее, что я сейчас могу сделать для нас обеих.

Гуляя, я сама не заметила, как ноги привели меня к книжному магазину. Книги всегда были моим спасением.

* * *

Дверь в магазин тихо звякнула колокольчиком, когда я вошла. Внутри сразу стало прохладнее — кондиционер и толстые стены надёжно отсекали жар с улицы. Высокие стеллажи из тёмного дерева тянулись вглубь зала, образуя узкие проходы-коридоры. Над ними — мягкий тёплый свет ламп, не бьющий в глаза, а как будто обволакивающий.

Большие витринные окна выходили на улицу, но стекло было слегка матовым: снаружи можно было различить только общие силуэты. Изнутри же виднелись размытые пятна света, едва угадываемые тени прохожих и полосы солнечных лучей, падающие на пол и нижние полки. Этот слегка размытый мир за стеклом создавал ощущение безопасной дистанции: там — они, здесь — книги и тишина.

По залу были расставлены несколько мягких кресел и маленьких столиков, у окна — пара узких скамеек: здесь можно было сесть с книгой и сделать вид, что тебя не существует. Я любила именно это состояние: когда ты вроде бы в общественном месте, но при этом почти невидим.

Книжные магазины всегда были для меня источником особой, тихой энергии. Среди множественных полок, где витают ароматы типографской краски и старой бумаги, можно не только отдохнуть, но и спрятаться. Здесь почти никогда не было толпы, только редкие посетители, растворяющиеся между стеллажами так же, как и я.

Среди книг легко затеряться. Легко стать маленькой, незаметной, частью этого бумажного моря. Это было одним из немногих мест, где я могла дышать ровнее.

Электронные книги я так и не полюбила. Холодный пластик, без запаха, без шелеста страниц. Настоящая книга — это вес в руках, шорох, аромат свежей бумаги и переплётного клея. Пластик пахнет только химией. Книга — чем-то живым.

Я прошлась между стеллажами, проводя пальцами по корешкам. Не спеша. Я специально не торопилась — здесь можно было не думать о времени.

Телефон снова зазвонил, нарушив тишину. Я напряглась: «Только не мама снова». На экране — «Вира». Напряжение спало.

— Привет, солнышко! — в её голосе звучали радостные, взволнованные нотки.

— Привет, — ответила я, невольно улыбнувшись.

— Солнце, где ты? — без прелюдий спросила она.

— В книжном, — сказала я. — В нашем, центральном.

— Ты только что пришла или уже уходишь? — слишком быстро последовал следующий вопрос.

Я остановилась у ближайшего стеллажа. Вопросы шли чересчур целенаправленно.

— Что за допрос? — нахмурилась я.

— Эм, — её голос стал мягче, — я просто хочу с тобой встретиться. Вот и спрашиваю: где ты и успею ли я приехать, пока ты не убежала в свою нору с книгами.

Я на секунду задумалась, затем посмотрела на часы. Я уже бродила по залу довольно долго, разглядывая обложки, перечитывая аннотации, возвращаясь к одним и тем же полкам. Время здесь текло как-то по-своему, растягиваясь.

— Я только что… относительно, — поправилась. — Но никуда не спешу. Я тебя подожду.

— Супер. Тогда жди. Я скоро, — радостно сказала она и отключилась.

Что-то в её голосе было странным — слишком уж целенаправленным. Нет, это точно был не просто «звонок по душам». Как только она приедет, я обязательно спрошу, что происходит.

Я убрала телефон в сумку и углубилась в книжные ряды. Долго ходила между полками, вслушиваясь в едва слышный шум: где-то перелистывали страницы, кассир что-то тихо набирал на клавиатуре, за витриной проплывали расплывчатые силуэты прохожих.

Я ловила себя на том, что просто хожу кругами уже довольно долго — выбираю, смотрю, оттягиваю момент выхода обратно в мир. Здесь, среди этих чётких рядов книг, было легче притвориться, что моей реальной жизни не существует.

* * *

В конце концов я направилась в отдел фэнтези. В дальнем углу магазина было особенно тихо — музыка от входа доносилась сюда едва слышным фоном.

Взгляд зацепился за «Падших» Лорен Кейт. Как раз то, что нужно. Обложка, название — всё обещало побег из реальности. Я протянула руку, чтобы взять книгу… и краем глаза уловила знакомое ощущение: за мной наблюдают.

Я резко повернулась.

Знакомые тёмно-карие глаза, фирменная улыбка «на миллион».

— Привет, Ангел. Как дела?

Мэтт.

Где-то очень глубоко внутри что-то радостно дёрнулось — будто в этих густых, почти чёрных карих глазах вспыхнул знакомый тёплый свет. Почти сразу поверх радости поднялся голос: «Стоп. Опасность». Я отчитала себя за первую реакцию, развернулась и быстрым шагом направилась к выходу, петляя между стеллажами — как будто могла раствориться среди книг.

Надо уходить. Чем дольше разговор, тем хуже для меня.

— Эй, Эмили! Подожди! — крикнул он.

Через секунду он уже стоял передо мной, преграждая путь к двери. Я буквально врезалась в него и отступила на шаг.

— Ты же говорила, что не убежишь, если мы встретимся, — в его голосе слышался мягкий упрёк. — Или я сделал что-то, что тебя обидело?

«Ответь. Скажи хоть что-нибудь», — мысленно толкаю я себя. Делаю глубокий вдох.

— Нет, — почти шепчу. — Я жду подругу, она должна сейчас прийти.

Я упрямо смотрю на свои ботинки, не решаясь поднять взгляд выше его груди.

— Очень жаль, Ангел… — в его голосе звучала настоящая тоска.

Телефон в руке вздрагивает от вибрации. СМС от Виры: «Солнце! Прости! Вызвали срочно на работу! Не могу приехать. Я тебе вечером позвоню! Целую!»

Я нахмурилась. Это было на неё похоже: она часто срывается по работе. Я машинально подняла глаза — и увидела, что Мэтт тоже взглянул на экран. Виновато-довольная улыбка тронула его губы.

— Похоже, твои планы поменялись, — мягко заметил он. — Может… прогуляемся по городу?

Паника и… желание. Оба чувства поднялись одновременно. Как отказать? И хочу ли я на самом деле отказывать?

«Эмили, успокойся. Это всего лишь прогулка. Не конец света».

Я глубоко вдохнула, выдохнула.

И кивнула.

— Сначала — касса, — напомнила я, вернувшись к стеллажу и взяв «Падших». Плотная бумага под пальцами вернула ощущение реальности.

Он пошёл со мной к кассе. В витринные окна пробивался полосами яркий свет, запекая пыль в золотые частицы, но за стеклом мир оставался размытым, как фон. Здесь, между книгами и полумраком зала, было ощущение, что я по-прежнему спрятана.

У кассы он протянул карту:

— Позволь мне.

— Нет, — покачала я головой. — Спасибо, но… мы недостаточно близки.

Он не настоял, просто пожал плечами и отступил.

Мы уже почти закончили, когда к кассе подбежали три девушки лет по двадцать.

Одна из них всплеснула руками:

— О боже, это же Мэтт Рэйд! Можно автограф? И сфотографироваться?

— Мэтт, распишитесь, пожалуйста! Мэтт, селфи! — вторая уже тянула к нему телефон.

Он почти незаметно выдохнул, натянул на лицо свою сценическую улыбку и пошёл в привычный режим: быстрый росчерк на блокноте, на чьей-то книге, полубоком встать в кадр, наклониться к одной, обнять за плечи другую. Но после каждого щелчка он всё равно косился на меня, явно проверяя, не воспользовалась ли я этой мини-толпой, чтобы сбежать. Я на шаг отступила в сторону, сжимая в руках пакет с книгой. Слишком много чужих голосов, запахов, движений рядом. Слишком знакомая картинка: восторженные лица, сияющие глаза, «ещё один кадр», «я вас обожаю». Мир сузился до узкого коридора: я — у выхода, они — стеной между.

Я сделала глубокий вдох и выдох. Это был мой шанс исчезнуть. И сделала маленький шаг к двери. Краем глаза увидела, как он это замечает. Уголок его рта дёрнулся — уже не сценической, а сухой усмешкой.

— Девчонки, последний кадр, — сказал он уже жёстче, чем минуту назад.

Щёлкнул вспышкой ещё раз, затем перевёл на меня прямой, серьёзный взгляд:

— Я сегодня здесь не один.

Они разочарованно вздохнули, перекинулись короткими взглядами и, проходя мимо, одна шепнула другой:

— Повезло ей.

А повезло ли мне? Я — ходячая катастрофа, он просто этого пока не понял до конца.

— Извини. Профессиональные издержки, — бросил он тихо, уже мне.

Я только кивнула. Для него — норма. Для меня — ещё одно напоминание: между нами — целый мир.

Мы вышли на улицу — обратно в яркий, ослепительный свет.

И сразу же моё внимание привлёк чёрный Harley-Davidson у входа. Массивный, мощный, дорогой. Сердце пропустило удар.

Мэтт направился прямо к нему.

Я наконец позволила себе посмотреть на него. Чёрная спортивная куртка, джинсы, в руке — шлем. Наверное, раньше я просто не замечала этого: смотрела куда угодно, только не на него.

Внутри что-то щёлкнуло. Ноги сами приблизились к мотоциклу.

— Боже… — вырвалось у меня. — Это же Harley-Davidson. Он твой?

Мэтт кивнул. Я почувствовала, как меня накрывает почти забытое чувство восторга.

Мотоциклы — моя давняя слабость. На самом деле — слабость из другой жизни. Из той, где я чувствовала себя свободной, а не зажатой в угол страхом.

Перед глазами вспыхнула картинка: я лечу по трассе на байке, ветер бьёт в лицо, и от счастья хочется кричать.

Я обошла Harley по кругу, почти не касаясь его, как будто боялась спугнуть память.

— Тебе нравятся мотоциклы? — в голосе Мэтта прозвучало искреннее удивление.

— Не поверишь, — не отрывая взгляда от байка, ответила я, — я их просто обожаю. Хочешь, скажу, какая это модель?

— Давай, — он улыбнулся шире, заинтересованно.

Внутри неожиданно вспыхнул азарт. На секунду я почувствовала себя другим человеком — той собой, «до».

— Давай так, — сказала я, оборачиваясь к нему. — Если я правильно назову модель и основные характеристики, ты позволишь мне на нём прокатиться.

Он задумчиво почесал подбородок, а потом кивнул:

— Вперёд.

Я улыбнулась в ответ, вернулась взглядом к мотоциклу, провела пальцами по хрому.

— Так… — пробормотала, присаживаясь, чтобы рассмотреть детали. — Это Harley-Davidson FXDR 114. Ты явно любишь скорость: он спокойно выходит на сто шестьдесят — сто девяносто по трассе. Бак — где-то шестнадцать с копейками, хватит на нормальный пробег. Мощность — около девяноста лошадей, плюс-минус. — Я подняла голову. — Его не просто так зовут «драгстером»: алюминиевый маятник, за счёт этого он полегче, сзади «две сороковая» шина, нормальная тяга, светодиодка и агрессивная посадка на клипонах.

Я замолчала. Мэтт смотрел на меня немного ошарашенно.

— Ты много знаешь о мотоциклах, — сказал он, в голосе — смесь уважения и удивления. — И… сама умеешь ездить?

Я улыбнулась и коротко кивнула.

Он без колебаний протянул мне ключи:

— Тогда вот. Только аккуратнее. И шлем надень.

Он подал мне шлем. Я покачала головой:

— Я мастерски управляю мотоциклами. Можно сказать, в этом деле мне нет равных.

Тело отреагировало быстрее разума. Дрожь пробежала по коже, когда я подошла к Harley. Кожаное сиденье, прогретое солнцем, было горячим и приятным. Я не удержалась — легко закинула ногу и села.

Руки сами легли на руль. Это чувство… близкое к забытому удовольствию. Как эхо чего-то очень сильного чуть стянуло живот.

Глубокий вдох. Выдох. Поворот ключа — и мотор с рыком оживает.

Краем глаза я посмотрела на Мэтта: он внимательно следил за мной, на лице — мягкая, тёплая улыбка. Я ответила ему короткой улыбкой и, не задерживаясь, тронулась с места. Harley мягко выкатился с парковки, оставляя за собой едва заметный след пыли.

Я прибавила скорость, крепче сжала ручку газа. Ветер свистел в ушах, обжигал кожу лица, и в следующую секунду я ощутила всю мощь мотоцикла — словно вместе с ним становилась тяжелее и сильнее, а внутри, наоборот, становилась лёгкой. Сердце забилось часто, как крылья испуганной птицы: жажда скорости, всплеск адреналина, чувство полной свободы переплелись в один мощный поток.

На несколько минут я будто вернулась в прошлое. В ту жизнь, где я беззаветно любила езду на мотоцикле, потому что только тогда по-настоящему чувствовала себя живой и свободной. Я всегда ездила без шлема — открытое лицо, ветер в волосах казались мне важнее любой защиты и удобства.

Через несколько минут я вернулась к Мэтту. Осторожно затормозила перед ним, заглушила двигатель. С улыбкой спрыгнула с мотоцикла, протянула ему ключи — он принял их, и в его улыбке явно читалась такая же радость, как в моей.

— Ну как? — спросил Мэтт, подмигнув. — Понравилось?

— Супер, — выдохнула я. Меня переполняла лёгкая, чистая радость. Сердце всё ещё билось быстро, лицо горело. Я чувствовала себя той самой девчонкой, которая когда-то обожала скорость и приключения.

Где-то внутри я молча поблагодарила его за то, что он дал мне это вспомнить.

— Ещё раз прокатимся? — предложил он, садясь на Harley. — На этот раз я буду за рулём.

Я машинально кивнула. И в тот же момент как будто кто-то выключил свет.

Осознание простого факта — чтобы не упасть, мне нужно будет обнять его, прижаться к его спине, — обрушилось тяжёлой волной. Руки словно окаменели. В груди сжалось, дыхание сбилось.

«Эмили, ты сможешь. Это просто человек. Просто мотоцикл», — пыталась я убедить себя.

Тело не слушалось.

Страх стремительно поднимался изнутри, превращаясь в паническую волну. В голове — каша из обрывков мыслей. Ноги подогнулись, мир перед глазами чуть поплыл.

Я поймала себя на том, что вот-вот упаду.

В этот момент чьи-то руки мягко, но крепко легли мне на плечи. Я подняла голову и встретила взгляд Мэтта. Остальное словно расплылось.

— Ангел, — его голос звучал мягко, тихо, без тени насмешки. — Сделай глубокий вдох. И медленный выдох.

Я послушалась. Вдох. Выдох.

— Ещё раз, — спокойно сказал он. — Вдох… и выдох.

Паника не исчезла мгновенно, но отступила на шаг. Грудь перестала так сильно сжимать, воздух стал проходить чуть свободнее.

— Эмили, — произнёс он, глядя прямо мне в глаза, — я не причиню тебе вреда. Не бойся меня.

В его взгляде были не жалость и не любопытство. Теплота. То редкое тепло, которое обычно бывает только от людей, что знают о боли больше, чем говорят.

На секунду мне показалось, что он действительно видит мою тайну. Что знает, сколько усилий стоит мне просто стоять здесь.

Я покачала головой, отстранилась от его рук и сделала шаг назад.

— Как ты, Ангел? — спросил он, и в голосе звучало искреннее беспокойство.

— Спасибо, — прошептала я. — Со мной всё в порядке.

— Часто с тобой такое бывает? — спросил он. Смотрел куда-то в сторону, но я чувствовала: вопрос — не о головокружении.

— А что… со мной? — попыталась уйти от ответа, делая вид, что не понимаю.

Он перевёл взгляд на меня, серьёзный:

— Ты меня прекрасно поняла. — Он ненадолго замолчал. — Я спрашиваю ещё раз. У тебя часто случаются приступы паники?

Внутри всё сжалось. Сейчас он точно подумает, что я сумасшедшая. Нельзя говорить правду. Нельзя показывать трещины.

Нужно что-нибудь придумать.

— Просто… с утра ничего не ела, — выдала я первое более-менее логичное оправдание. — Вот и… голова закружилась.

Он прищурился. По глазам было видно: не верит до конца, но давить не будет.

— Хм, — только и сказал. — Хорошо. Как скажешь.

Он огляделся по сторонам, вернул мне спокойный, почти обычный взгляд:

— Через дорогу — ресторанчик, — кивнул в ту сторону. — Пойдём поедим? Пока ты совсем в обморок не грохнулась.

Он улыбался, как будто шутит. Но в глубине глаз по-прежнему тлела грусть. И что-то ещё, более глубокое, что я пока не могла ни назвать, ни разгадать.

Глава 10. Мэтт. Три разные женщины

Я ждал ответа Эмили, но она молчала, словно взвешивала каждое слово.

— Эмили, ты поужинаешь со мной? — повторил я вопрос, не отводя от неё взгляда.

Она только что выдала откровенную ложь про «просто не ела с утра», и я видел, что это не так. Паническую атаку я узнал бы из тысячи. Но допрашивать её дальше не имело смысла. Если когда-нибудь захочет — сама расскажет. А пока я видел одно: после такого приступа обычно накрывает слабость. Оставить её сейчас одну — последнее дело.

— Рядом ресторан, — я кивнул в сторону через дорогу. — Пойдём поедим. Раз ты говоришь, что голодная, — надо это исправить.

Она смотрела на меня так, будто ищет в голове вежливую формулировку, как со мной попрощаться. В глазах — усталость и тихий страх. Я очень надеялся, что не я был его причиной… хотя на сто процентов быть уверенным не мог.

— Давай, Ангел, — мягко сказал я. — Просто доверься мне, ладно? — подмигнул и улыбнулся, насколько мог доброжелательно, без лишнего напора.

Она коротко кивнула. Я выдохнул так, что самому стало смешно: будто выиграл тур по покеру, а не пригласил девушку поесть.

Проехать с ней ещё раз на Harley я даже не предлагал — боялся спровоцировать новый приступ.

— Иди через дорогу, вон к тому ресторану, — показал я рукой. — Я подъеду. Harley всё-таки не бросишь где попало.

Она снова кивнула и медленно направилась к переходу. В её взгляде всё ещё читалось отчаянное желание сбежать, но что-то внутри, то самое «упрямое ядро», которое я в ней чувствовал, удерживало её на месте.

Я рванул на Harley, как пуля. Пришлось объехать квартал, чтобы встать прямо у входа. Пока ехал, сердце билось, как на разогреве перед концертом: я был почти уверен, что сейчас вернусь, а её уже не будет.

Снял шлем — и увидел её.

Она стояла у входа, обняв себя за локти, будто так было чуть спокойнее. Никуда не ушла. Ритм сердца тут же сбавил обороты. Я отдал ключи парню на парковке и пошёл к ней, заставляя себя не бежать.

На её лице читалась внутренняя борьба: одна часть явно кричала ей «уходи», другая — оставляла на месте. Мне нравилась именно вторая.

Я подошёл ближе, она была так погружена в свои мысли, что меня не заметила. Осторожно коснулся её плеча.

Реакция была мгновенной: она резко вздрогнула, подняла голову, отшатнулась на шаг.

— Не прикасайся ко мне, — её голос резанул по ушам. Жёсткий, отталкивающий.

Я тут же поднял руки ладонями вперёд:

— Эй. Это всего лишь я.

Она посмотрела на меня — в глазах вспыхнули сожаление и боль. Настолько явное отчаяние, что у меня внутри всё сжалось. Что с ней сделали, если обычное прикосновение вызывает такую реакцию?

Она опустила взгляд, сгорбилась, уставившись в плитку под ногами.

— Извини, — тихо сказала. — Я не ожидала, что ты подойдёшь так… неожиданно. — Голос стал ещё тише: — Мне не очень нравятся внезапные прикосновения.

— Всё в порядке. Не волнуйся, — я попытался улыбнуться так, чтобы это не выглядело натянутой маской. Она медленно подняла на меня глаза, будто боялась увидеть там отвращение или насмешку. В её взгляде стояла такая глубокая боль, что на долю секунды мне захотелось свернуть шею любому, кто был рядом с ней «до».

Она была на грани: ещё чуть-чуть — и развернётся, убежит.

— Мне нужно извиниться, — сказал я честно. — Я тебя напугал. Не стоило подкрадываться, как идиоту. Прости. — Она удивлённо посмотрела на меня. — Позволь мне искупить вину ужином?

Она мельком глянула назад, куда-то в сторону, потом снова на меня. Я почти видел, как в голове у неё борются «да» и «нет».

Я не удержался, улыбка сама растянула губы:

— Неужели ты хочешь, чтобы я всю жизнь носил этот тяжёлый груз вины?

Она покачала головой — медленно, но уверенно. И, не говоря ни слова, развернулась и направилась к двери ресторана.

Внутри я уже отмечал маленькую победу.

* * *

У входа нас встретила администратор с дежурной, но вполне тёплой улыбкой и проводила к столику. Я сразу попросил:

— Что-нибудь уединённое, для двоих, если можно.

Ресторан оказался рыбным, оформленным в европейском стиле. По залу — несколько больших аквариумов, полных живой рыбы, раков и прочей морской живности. Хозяин явно хотел громко кричать: «У нас только свежая рыба».

По факту выглядело это как маленькая экскурсия в ад для интроверта.

Администратор кивнула на ближайший аквариум:

— Вы можете выбрать любую рыбу, которая вам понравится. Мы приготовим именно её.

Эмили едва заметно дёрнулась, но промолчала. Взгляд скользнул по стайке рыб — и тут же ушёл в сторону. Она сама сейчас напоминала мне эту рыбу — которую вытащили из её стихии и посадили под стекло, где на неё все смотрят.

Через минуту к нам подошла официантка:

— Добрый вечер. Меня зовут Катрина, я буду обслуживать вас, — она говорила вежливо, но на последних словах чуть склонила голову, словно обращаясь в первую очередь ко мне. — Что-нибудь из напитков на начало?

Она стояла немного ближе к моей стороне стола, чем к Эмили, и едва заметно пригладила прядь волос за ухом, открывая шею — отработанный жест, который я уже видел тысячу раз у других.

Я посмотрел на Эмили. Она вцепилась пальцами в край меню, плечи были подняты.

— Позволь, я решу за нас? — мягко спросил я у неё и улыбнулся ей.

Она коротко кивнула. В этом кивке было и облегчение: по крайней мере, что-то ей сейчас не надо выбирать самой.

Я повернулся к Катрине, уже без какой-либо улыбки, и, сам не планируя заранее, сформулировал так, как обычно не говорю:

— Для моей девушки — свежевыжатый апельсиновый сок. Мне — холодную колу.

Слово «моей» прозвучало спокойно, без пафоса, но достаточно чётко.

Катрина на долю секунды дёрнула бровью — явно не такого статуса ожидала, — но быстро вернула улыбку:

— Если вам что-то ещё понадобится, обращайтесь прямо ко мне, — она сделала акцент на последней фразе и ушла, так и не взглянув на Эмили толком.

Я поймал себя на мысли, что её внимание мне неприятно. Как дешёвый фонарик, который светит не туда. Но виду не подал.

Когда мы остались одни, я снова повернулся к Эмили.

Она была, как сложная песня: на первый взгляд простая, но чем больше вслушиваешься, тем больше слоёв находишь.

— Эмили, — сказал я спокойно, — выбери, что тебе по вкусу. Не стесняйся. Любое блюдо.

Она кивнула и буквально укрылась за меню, закрываясь им, как щитом.

— Я тебя пугаю? — спросил я спустя паузу.

— Нет, — еле слышно.

— Тогда почему ты от меня прячешься? — я легко поддел верхнюю кромку меню, опуская её, чтобы увидеть её лицо.

Она чуть поёрзала на стуле, отложила меню на стол:

— Я не прячусь от тебя. — Сделала вдох. — Мне просто… некомфортно в таких местах.

— Почему? — я оглядел зал. Людей было немного, шум не раздражающий, музыка тихая. Вроде бы всё нормально. Вернув взгляд к ней, заметил, как её пальцы нервно теребят бумажную салфетку.

Катрина вернулась с напитками, поставила сок и колу, всё с той же улыбкой. На мне её взгляд задержался на долю секунды дольше, чем на Эмили. Потом она ушла.

— Ну так почему? — повторил я.

Эмили подняла на меня глаза, чуть подумала:

— Потому что твоя еда… — кивнула на ближайший аквариум, — как будто смотрит на тебя и ждёт приговора. Не очень приятное зрелище.

Я не удержался и рассмеялся:

— Чёрт, ты права. — Огляделся по сторонам. — Это рыбный ресторан, хозяин явно хотел всем доказать свою «свежесть». Но выглядит это и правда так, будто ты сидишь за стеклом и выбираешь, кого казнить.

Она улыбнулась — по-настоящему, второй раз за вечер. И в этот момент её лицо стало пугающе знакомым. Как будто я уже видел такую улыбку когда-то. Может быть, в другой жизни.

— Хочешь, можем уйти отсюда в другое место, — предложил я.

Она покачала головой.

— Тогда выбирай, что тебе по вкусу.

Она молча ткнула пальцем в пункт меню. Я наклонился посмотреть: обычный салат с креветками.

Она чуть подалась вперёд и почти неслышно добавила:

— Они же не попросят меня выбрать, каких именно креветок приготовить? — и кивнула на аквариум с копошащимися внутри существами.

Я улыбнулся:

— Нет. Обещаю. Никто тебя не заставит смотреть им в глаза. — Я на секунду замолчал. — Может, ещё что-нибудь?

Она снова покачала головой и чуть-чуть, почти незаметно, улыбнулась.

Я жестом позвал Катрину, она подлетела почти сразу:

— Что будете заказывать? — спросила она, всё с той же приветливой улыбкой.

— Для моей девушки — салат с креветками, — сказал я. — Мне то же самое. Пока всё.

— Отличный выбор, — сказала она и, забирая у меня меню, слегка коснулась кончиками пальцев моей руки. Движение было коротким, «случайным», но я видел такие трюки уже сотни раз.

Обычно я бы просто пропустил это мимо — или даже лениво улыбнулся. Сейчас внутри чуть дёрнулось раздражение. Не на неё лично — на сам факт: она продолжала флирт при Эмили, даже не глядя в её сторону, как будто её здесь нет.

— Если захотите что-то особенное из рыбы — с радостью помогу выбрать, — добавила она тем же мягким, явным тоном, глядя только на меня.

— Спасибо, — ответил я коротко.

Краем глаза я заметил, как Эмили чуть нахмурилась. Брови сошлись, а рука, державшая салфетку, побелела в костяшках.

Катрина повторила заказ и ушла.

— Почему ты нахмурилась? — повернулся я к Эмили.

Она вздохнула:

— Официантка флиртовала с тобой.

— Да? — я искренне удивился.

Она кивнула.

— А я не заметил, — пожал плечами. — Видимо, потому что сижу напротив такой… очаровательной девушки.

На её щеках вспыхнул румянец. Нежный, живой. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как собственное напряжение спадает.

— И… — она немного замялась, — ты назвал меня своей девушкой, но это не так.

Я улыбнулся, про себя отметил: кто знает, как всё сложится дальше, но вслух сказал только:

— Скажем так, я хотел, чтобы она поняла, что… сегодня она явно не по адресу. — Пожал плечами. — Мне неинтересно, когда кто-то лезет между мной и тем, с кем я пришёл.

Румянец снова тронул её щёки. Она опустила взгляд, но пальцы на салфетке разжались.

А я поймал себя на том, что впервые за долгое время сознательно оттолкнул флирт, хотя раньше жил им как частью декораций.

Эмили спрятала руки под стол — уже привычный для неё жест. Я решил сменить тему:

— Можно вопрос?

Она кивнула.

— Как давно ты увлекаешься мотоциклами?

Она опустила взгляд, чуть пожала плечами:

— Не помню, — ответ прозвучал странно.

Это зацепило.

— А ты… — она подняла на меня глаза, — как давно ты начал ездить на мотоцикле?

— Лет с шестнадцати, — прикинул я. — Тогда словил первую зависимость от скорости.

Я пододвинул к ней стакан с соком:

— Выпей. На улице жара, нужно пить больше.

Она снова кивнула и взяла стакан. Я поймал себя на том, что смотрю, как её губы обхватывают трубочку. Полные, алые, слишком соблазнительные для моего спокойствия. Я невольно задумался, какие они на вкус.

Из этих мыслей меня выдернула Катрина — принесла наши салаты.

Мы ели почти молча. В отличие от ночного разговора, где она была относительно разговорчивой, здесь Эмили явно предпочитала тишину. Это меня только сильнее интриговало: как будто при личной встрече она надевает дополнительную броню.

Она доедала салат маленькими аккуратными кусочками. Я поймал себя на мысли, что просто смотрю — и не могу понять, чем именно она так цепляет. Но цепляет сильно.

Когда мы закончили, её взгляд ясно говорил: она хочет уйти.

— Хочешь ещё посидеть? Или прогуляемся? — предложил я, хотя уже знал ответ.

— Нет, мне нужно домой, — спокойно сказала она, встретившись со мной взглядом.

— Я отвезу тебя, — сразу сказал я. — На такси, если хочешь.

— Не нужно. Я на машине. Она недалеко.

— Тогда хотя бы провожу до неё, — не собирался я так просто отпускать её.

Она чуть поколебалась — и кивнула. Я снова позвал Катрину.

— Что-нибудь ещё? — спросила она.

— Нет, счёт, пожалуйста, — ответил я, на этот раз даже не удостоив её взглядом.

Счёт принесли быстро. Эмили неожиданно потянулась к сумочке:

— Можем разделить…

Я мотнул головой, доставая карту.

— Эмили, запомни, — сказал спокойно, но твёрдо, когда расплачивался. — Когда мы с тобой где-то вместе, ты не платишь. Никогда.

Она ничего не ответила, только чуть опустила глаза.

* * *

На улице жара немного спала, по небу поплыли первые облака. Воздух стал легче — день близился к концу. Мне хотелось взять её за руку, но я и так уже видел её реакцию на прикосновения. Одно неверное движение — и весь сегодняшний маленький прогресс пойдёт к чертям. Поэтому руки я держал в карманах.

Мы шли медленно, разговаривали ни о чём. Про погоду. Про то, что она любит жару, зато дожди терпеть не может.

— Каждый дождливый день — как напоминание о чём-то плохом, — сказала она.

— В следующий дождь я позвоню тебе, — пообещал я. — Сделаю так, чтобы хотя бы один был связан с чем-то нормальным.

Она только улыбнулась — не сказала ни «да», ни «нет». Но и не отвергла. Уже что-то.

Я не заметил, как мы дошли до чёрной Bentley.

— Это моя машина, — сказала она.

Я присвистнул про себя. Вслух честно выдал:

— По-моему, она тебе не подходит.

— Почему? — прищурилась.

— Потому что ты любишь скорость и ветер, — ответил я. — Тебе нужен не солидный танк, а что-то, что рвёт асфальт. Harley — да. Rimac — да. А это — машина взрослой, очень правильной жизни. Не про тебя.

Она тихо хмыкнула, открыла дверь, но, прежде чем сесть, посмотрела на меня:

— Спасибо за ужин.

На губах — лёгкая, настоящая улыбка. Та, ради которой пишут песни.

— Это тебе спасибо, — ответил я. — Надеюсь, это не последний раз, когда мы видимся не в клубе и не через телефон.

Она ответила лёгким кивком, села в машину, закрыла дверь. Я смотрел, как Bentley плавно уезжает и исчезает за поворотом.

Улыбка не сходила с моего лица.

* * *

Она не оттолкнула меня. Она испугалась не меня — чего-то внутри себя. Это я понимал. И слишком хорошо знал, что значит бояться не людей, а собственной реакции на них.

Я поймал себя на том, что возвращаюсь мыслями к сегодняшнему дню снова и снова.

Получив СМС от Виры «Рок-звезда, если есть желание встретиться с Эм, то она наконец-то вышла из дома и сейчас в книжном, центральный магазин», я не раздумывая бросил свои дела и поехал туда.

Внутри книжного было тихо и прохладно. Стеллажи уходили вглубь, мягкий свет, запах бумаги — всё заглушал. Я вошёл и остановился у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Нашёл её почти сразу. Увидев её между стеллажами, я не смог оторвать взгляд: она рассматривала книги с такой сосредоточенностью и тихой радостью, будто мир снаружи перестал существовать. На губах — трогательная улыбка. Сразу видно: литература для неё — не хобби, а убежище. Именно тогда я понял, что мне до чёрта важно услышать, как она скажет обычное «привет» — здесь, в своём убежище, а не в клубе или по телефону.

А потом, у Harley, я увидел её другой.

Она подошла к байку — и словно ожила. На секунду исчезла та зажатая, настороженная Эмили. Появилась девушка, которая любит скорость. Которая на лету узнаёт модель, выдаёт характеристики, объём бака — не по бумажке, а изнутри.

Когда она села за руль и завела мотор, в её глазах вспыхнуло что-то очень знакомое — тот же огонь, что я чувствую в себе перед выходом на сцену. Не страх, не напряжение — чистый адреналин и свобода.

Она уехала без шлема, с распущенными волосами, и я едва не выругался от волнения. Но промолчал, потому что видел её лицо. Там была такая радость, такая свобода, что любое моё настойчивое «надень шлем» прозвучало бы предательством.

Она управляла Harley уверенно, без суеты. Байк слушался её, как будто они давно знакомы. В тот момент она выглядела не хрупкой и ранимой, а сильной, живой, быстрой. Как будто на байке включилась какая-то старая, свободная версия её самой, которую у неё слишком давно отняли.

Вернувшись, она светилась. Не как девчонка, которая только что прокатилась на мотоцикле «крутого музыканта», а как человек, которому на пару минут вернули часть украденной жизни. В движении, в том, как она слезала с байка, как улыбалась, — не было ни страха, ни зажатости. Только чистое послевкусие скорости.

* * *

В книжном она была тихой тенью между стеллажами — рыбой в своей воде, спрятавшейся в глубине. На Harley — свободной и дерзкой, как человек, который ещё помнит, что такое ветер в лицо и дорога под колёсами. В ресторане — напуганной, зажатой под чужими взглядами, словно рыба в аквариуме, которую выставили напоказ и заставили жить под стеклом.

Одна и та же Эмили. Три разных картинки за пару часов.

И с каждым таким лицом мне всё сильнее хотелось не «затащить её в постель», как это было всегда с другими, а остаться рядом достаточно долго, чтобы понять, что именно сломало ей жизнь. И — если повезёт — стать тем, кто хоть что-то в ней соберёт обратно.

Что бы там ни говорила Вира про минное поле, назад я уже не собирался.

Глава 11. Эмили. Приглашение

После последней встречи с Мэттом я жила несколько дней как будто в двух параллельных реальностях.

В одной была привычная я: работа, переводы, кофе, книжный, редкие звонки от мамы, Вира с её хаотичным графиком и вечными «я через пять минут» вместо конкретного времени.

В другой — его сообщения.

Телефон превратился в маленький мост между этими мирами. Я ловила себя на том, что проверяю его чаще, чем раньше. Не каждые пять минут — до такой степени я ещё не дошла, — но достаточно часто, чтобы честно признать: для человека, который «не хочет ни с кем сближаться», это уже тревожный сигнал. Мы не заваливали друг друга текстами. Там не было потоков по сто сообщений в час, бесконечных «ты где?», «что делаешь?», «почему молчишь?».

Он писал не каждый час, но регулярно. Не навязчиво — так, чтобы телефон взрывался каждую минуту, — а ровно. С каким-то уважением к моему пространству.

Иногда он исчезал на полдня из-за репетиций или съёмок, а потом внезапно присылал:

«Сегодня шесть часов слушал один и тот же припев. Пожалуйста, скажи, что у переводчиков бывает так же с одним предложением».

Я отвечала:

«Бывает. С одним абзацем — неделю мучаюсь».

И за этими парой строк — лёгкость. Словно мы знакомы давно и давно уже прошли этап неловких формальностей.

Иногда он отправлял какие-то смешные заметки со съёмок — фотографии странного реквизита, неудачные дубли, чью-то нелепую позу на заднем плане. Мог скинуть обрывок текста песни и спросить:

«Скажи честно, эта строчка — нормально или пафосно до рвоты?»

Я отвечала про книги, про идиомы из оригиналов, которые невозможно нормально перевести с русского, не потеряв половину смысла. Он задавал уточняющие вопросы, иногда спорил, иногда просто писал: «Теперь каждый раз, когда вижу это слово, думаю о тебе».

Это было… непривычно спокойно. Никаких резких качелей — то «обожаю», то «исчезаю». Никаких требований. Просто присутствие. Я всё равно осторожничала. Свою систему безопасности я знала наизусть и соблюдала почти как медицинский протокол: отвечала не сразу, даже если видела сообщение в тот момент, иногда специально обрывала разговор на полуслове, если чувствовала, что внутри поднимается слишком сильная волна — интереса, тепла, страха; почти не задавала вопросов о его личной жизни, хотя любопытства было больше, чем я хотела бы признать.

Но какой-то тонкий канал между нами уже существовал. Невидимая нить. И это пугало не меньше, чем радовало.

Иногда я ловила себя на том, что перечитываю несколько его фраз и думаю: «Это не может быть про меня. Это просто образ, который он придумал. Ангел. Понятно. Удобная метафора».

А потом вспоминала его взгляд в книжном. И понимала: это не похоже на игру.

* * *

На третий день после встречи в книжном я сидела за столом, переводила очередной текст — технический, сухой, с кучей терминов — и лениво размешивала остывший кофе. Слова в документе расплывались, я никак не могла подобрать нормальный эквивалент одному выражению, и у меня начинала болеть голова.

Телефон завибрировал. Я автоматически потянулась за ним, думая, что это, возможно, Мэтт, и тут увидела на экране имя Виры.

— Привет, солнце! — голос бодрый, как будто сейчас утро понедельника, а не середина дня. — Ты где?

— Дома, — ответила я, не отрываясь от экрана ноутбука. — Работаю.

— Срочно прекращай, — отрезала она. В её интонации прозвучало то самое «не обсуждается». — Мне нужно, чтобы ты спасла меня.

Я невольно усмехнулась.

— От чего на этот раз?

— От модного ада, — она драматично вздохнула. Я почти видела, как она закатывает глаза. — У меня через два дня фотосессия, стилист заболел, а я сейчас у набережной, у того магазина, помнишь? Где много белого и слишком дорого. Мне нужен человек со вкусом и мозгом. Приезжай. Пожалуйста.

Я помолчала.

Магазины с платьями — не мой естественный ареал обитания. Я там как в музее современного искусства: всё красиво, но большая часть вызывает недоумение.

— Но я вряд ли смогу тебе помочь, — честно сказала я. — Я максимум могу отличить «нормально» от «на мне это будет выглядеть как чужая жизнь».

— Сможешь, — уверенно перебила она. — В этом стиле ты ас. Стиль «как спрятать себя».

Она рассмеялась, и я тоже.

— Ладно, — сдалась я. — Дай мне двадцать минут.

— Ты лучшая! — она чмокнула меня в трубку и отключилась.

Я посмотрела на открытый документ, на мигающий курсор в середине предложения, на полупустую кружку.

Нажала «сохранить», закрыла ноутбук.

Механически переоделась во что-то поприличнее, чем растянутые домашние штаны, — в джинсы и худи. Перед зеркалом задержалась на секунду, поправила волосы, подумала:

«Странно. Она обычно сама справляется с платьями. Стилист не стилист — она бы и со шторой что-нибудь придумала».

Но отмахнулась. Это же Вира. Вира, у которой «просто помощь с платьем» иногда означает всё, что угодно.

* * *

Магазин у набережной встретил меня холодным воздухом кондиционера и запахом новой ткани. Светлые стены, слишком яркий свет, ровные ряды вещей. Белое, бежевое, пастельное — всё чистое, гладкое, словно специально созданное, чтобы чувствовать себя неловко в своих кроссовках.

Мне куда привычнее между тёмными деревянными стеллажами книжного, чем среди аккуратно развешенных платьев с ценниками, от которых хочется нервно хихикать.

Я неспешно прошла вдоль витрин, избегая отражения в большом зеркале, и нашла Виру у стойки с вечерними платьями. Она стояла, нахмурившись, и изучала бирку, будто там было написано что-то личное и оскорбительное.

— Вот и ты, — обрадовалась она, увидев меня. — Смотри, — она сняла с вешалки платье, — это похоже на меня или на помесь шторы с тортом?

Я посмотрела. Верх ещё ничего, но юбка… слоёв было так много, что хотелось спросить, не идёт ли к нему в комплекте огнетушитель.

— На торт, — честно сказала я. — Слишком много слоёв. И, кажется, оно живёт своей отдельной жизнью.

— Я так и думала, — удовлетворённо кивнула она и повесила платье обратно. — Тогда вот это? — она вытащила другое, попроще, но с какой-то странной асимметрией.

— Это лучше, — пришлось признать. — Но юбка странная. Такое ощущение, что её перекроили ночью, с закрытыми глазами.

Мы ещё пару минут стояли, придираясь к фасонам, споря о том, где проходит граница между «минимализм» и «меня забыли дошить».

— Слушай, — вдруг слишком легко сказала Вира. — Я на секунду к стилисту вон туда, он цветовую гамму согласовать хочет. Подожди меня здесь, ладно? Я мигом.

— Я могу у выхода… — автоматически начала я. У выхода я хотя бы вижу, как люди приходят и уходят. Это даёт ощущение пути для отступления.

— Нет, — быстро отрезала она, взглядом словно проверяя, не сорвусь ли я и не сбегу. — Тут удобнее, — и кивнула вглубь магазина. — Я быстро. Обещаю.

И исчезла между рядами.

Я нахмурилась.

Осталась одна. Взяла первое попавшееся платье, чтобы было занятие для рук, и начала внимательно рассматривать швы. «Внимательно» — громко сказано. Меня больше занимало не платье, а странная торопливость Виры. В ней было что-то не совсем естественное даже для неё.

Какая-то часть меня уже привыкла к тому, что Вира иногда исчезает «на минуту» и возвращается через полчаса. Это её нормальное состояние времени. Но сейчас было ощущение, будто она кого-то обгоняет по внутреннему графику.

Я разворачивала платье, пальцами проводила по гладкой ткани, делая вид, что меня занимают вытачки и подкладка. На самом деле я просто старалась не смотреть в сторону входа. В книжном мне показалось, что этого достаточно — не смотреть. Как будто если не видеть источник тревоги, он перестаёт существовать.

И именно поэтому я почувствовала не глазами, а телом: воздух в зале как будто изменился. Очень тонко, на уровне едва-едва заметного движения. Как будто кто-то вошёл, и пространство слегка сместилось.

Чей-то восторженный шёпот со стороны кассы:

— Боже, это они…

Кто-то ахнул. Послышалось суетливое движение.

И всё равно я сначала не подняла взгляд. Сжала пальцами вешалку сильнее. Сердце сделало лишний удар.

Не смотри. Просто не смотри. Сейчас Вира вернётся, мы выберем платье, ты уедешь, вернёшься к своему документу, к кофе, к нормальному миру…

Но мир, похоже, уже решил иначе.

Я всё-таки подняла голову.

У входа, в проёме, стояли двое.

Я узнала их сразу, хотя второго до этого видела только на фотографиях и по телевизору.

Джек — тот самый голос, который в ту ночь прорвался в мой сон, громкий, полушутливый. В жизни он выглядел почти так же: высокий, расслабленный, с фирменной полуулыбкой «я вообще тут случайно, но мир рад, что я есть».

Рядом — Мэтт.

Джинсы, чёрная футболка, чёрная кожаная куртка в руке. Волосы чуть взъерошены, как будто он только что снял шлем мотоцикла или слишком часто запускал в них пальцы. Движения — спокойные, уверенные, без показной важности.

Мир на секунду сузился до этой точки — дверного проёма, этих двоих, его силуэта.

Внутри всё сжалось в тугой ком. Я опустила голову. Первым импульсом, почти рефлексом, было: развернуться и уйти. Прямо сейчас. Между стойками, вглубь, найти служебный выход, выскочить на улицу и раствориться. Спрятаться за машинами, уехать. Сделать вид, что насмешливая вселенная устроила неудачную шутку, и я не обязана в ней участвовать.

Но в голове прозвучало: «Не убегай».

Голос был почти физическим. Не чей-то конкретный — скорее отголосок разговоров с психотерапевтом, разговоров с самой собой. Если всё время отступать, пространство, в котором можно жить, будет сужаться, пока не превратится в одну комнату. Мне и так порой хотелось спрятаться в шкафу, как ребёнку.

Повесив быстро платье на место, я ухватилась за металлическую перекладину стойки крепче, чтобы руки не дрожали. Холод металла был странно успокаивающим.

Я вновь подняла голову и в следующее мгновение поймала его взгляд.

Он уже смотрел на меня.

Не с удивлением и не с шоком — как будто это было не случайное столкновение, а то, чего он очень хотел, но не смел запланировать. Взгляд человека, который надеялся, но не строил иллюзий.

Я вдохнула. Раз. Выдохнула. Два.

Они двинулись в мою сторону.

Люди вокруг рассасывались, кто-то делал вид, что рассматривает вещи, кто-то явно подслушивал. Я слышала обрывки шёпота: «Это же они…», «Боже, это Мэтт…», «посмотри, вон он…».

— Привет, Ангел, — тихо сказал Мэтт, остановившись на расстоянии, которое не давило, но и не позволяло притвориться, что мы просто прохожие.

Его голос звучал глубже, чем в телефоне, с каким-то тёплым низким оттенком. Как тогда в книжном. Как будто он говорит не просто слово, а мягко вкладывает в него прикосновение.

Сердце дёрнулось и сбилось с ровного ритма.

— Привет, — ответила я. Голос вышел слабее, чем я рассчитывала. Но хотя бы не сорвался.

Джек тут же включился в разговор, как будто боялся, что тишина нас всех раздавит.

— Эмили, привет! — улыбнулся он. — Я, если что, Джек. Тот самый идиот, который вломился к тебе в сон.

Я кивнула.

— До сих пор страдаю от угрызений совести, — продолжил он с театральным вздохом. — Но, если честно, — ни капли не жалею. Без того звонка наш мрачный король до сих пор стоял бы над телефоном, как над алтарём.

Я не раз слышала, что Мэтта называют «мрачным королём» — и в интервью, и от фанатов. Почему именно так — я толком не знала. Может, из-за сценического образа, а может, из-за этой внутренней сосредоточенности, которая чувствовалась и сейчас.

— Джек, — спокойно сказал Мэтт, без злости, но с оттенком «ещё слово — и я тебя задушу».

— Ладно, молчу, — он поднял руки. — Мы заехали сюда буквально на пару минут. Нам нужно вернуться на съёмку клипа, — он повернулся ко мне, — но сначала решили перекусить. Ты не против, если мы угробим по гамбургеру на твоих глазах?

Вопрос прозвучал легко, как шутка. Но под ней слышалось настоящее: «Мы хотим остаться рядом, но, если тебе некомфортно, — уйдём». Сказать «нет» было бы проще всего. Знакомо, привычно, безопасно.

Старый, отточенный механизм уже тянулся к этой кнопке: отказаться, отступить, завершить, не всегда ли так?

Но Вира где-то в магазине. Она может вернуться и не найти меня. А ещё — я знала её: если она это всё устроила… она не отступит.

Я сглотнула.

— Если это недолго, — произнесла я.

— Недолго, — кивнул Мэтт. — Нам правда скоро нужно возвращаться.

* * *

Мы вышли из магазина. Набережная встретила светом и шумом воды. Чайки перекрикивались, солнце отражалось в витринах и лобовых стёклах машин. Ветер с моря был тёплым и солёным, с каким-то металлическим привкусом.

Неподалёку было небольшое кафе с видом на воду. Пара уличных столиков под большими зонтами. Несколько человек за соседними столами, не слишком громкая музыка из динамика над дверью.

Я автоматически выбрала стул чуть в стороне — не прямо напротив Мэтта, но и не на краю стола. Так, чтобы можно было в любой момент чуть отодвинуться, сделать вдох, если станет тяжело.

Мэтт сел напротив, но не придвинулся слишком близко — оставил между нами достаточно воздуха. Джек устроился по диагонали. Пространство было выверено интуитивно: никто не нависал надо мной, никто не пытался сократить дистанцию.

— Что будешь? — спросил Мэтт, взяв в руки меню.

Я тоже взяла меню, пробежала глазами по блюдам и вдруг отчётливо поняла: есть совсем не хочется.

— Кофе, — ответила я. — Я не голодна.

— В смысле — ничего? — возмутился Джек. — Это святотатство. Здесь такие картофельные дольки…

— Джек, — спокойно сказал Мэтт, даже не поворачиваясь. — Она сказала, что не голодна. И хочет только кофе.

Джек театрально вздохнул:

— Ладно. Тогда я буду голоден за нас двоих.

Он поднялся и пошёл заказывать. Мы остались вдвоём.

Я смотрела на скатерть, на свои пальцы, на край стола. Куда угодно, только не ему в глаза. В горле стояли слова, но они толпились, как люди на перроне, и никто не решался выйти первым.

Мэтт не торопил.

Он просто сидел. Его присутствие чувствовалось — тёплое, плотное, но не давящее. В отличие от многих людей, он умел молчать не пугающе.

— Как ты? — спросил он спустя минуту. Без особых интонаций, просто.

— Нормально, — автоматически ответила я. Это было моим любимым словом-щитком.

— Я скучал, — вырвалось у него. — Хотел тебя увидеть.

Слова повисли между нами, как тонкая прозрачная ниточка. Звонкая.

Я всё же подняла взгляд. Он сидел спокойно, не сутулясь, но и не демонстрируя нарочитой уверенности. Локти — не на столе. Плечи расслаблены. В его глазах не было жалости. Не было оценивающего любопытства «что там с тобой не так?». Только мягкая внимательность. И что-то вроде: «Я здесь. Если ты позволишь».

— А ты? — тихо добавил он. — Но можешь не отвечать.

Я сглотнула. Пальцы под столом сжались.

Всё моё естество хотело сделать вид, что я не расслышала или что вопрос относится к прогнозу погоды.

Но губы сами шевельнулись:

— Я тоже, — выдохнула я очень тихо. Так, что это мог услышать только он.

Он улыбнулся. Не по-сценически, не широко. Просто чуть приподнял уголки губ, и в его лице появилось тепло.

Джек вернулся с подносом: три кофе, пара гамбургеров, гора картофеля, какие-то соусы.

— Я взял кофе и тебе, — сказал он, ставя чашку передо мной. — Если не хочешь — можешь смотреть на него осуждающе. Но он слишком хорош, чтобы его игнорировать.

— Спасибо, — тихо сказала я, обхватывая чашку ладонями.

Тёплый фарфор приятно согрел пальцы. Аромат обжаренных зёрен на секунду отвлёк от внутренних бурь.

Разговор в основном вёл Джек. Он пересказывал какую-то историю со съёмок: как один из техников перепутал реквизит и притащил не тот пистолет, как режиссёр чуть не получил инфаркт, а оператор снимал всё это со смехом, надеясь вставить в титры.

— Джордж орал так, что, мне кажется, волны на пляже стали выше, — весело закончил он.

Я слушала краем уха, иногда кивала, иногда едва улыбалась. Чужие истории о чужой работе были достаточно безопасны, чтобы не задевать мои собственные сломанные места.

Мэтт шутил меньше. Иногда добавлял по одной-две фразы. Чаще просто слушал.

Периодически я чувствовала, как его взгляд скользит ко мне — не прожигающий, не требовательный. Скорее проверяющий: «Ты ещё выдерживаешь? Не слишком ли тяжело? Если что — я остановлюсь».

Каждый раз, когда наш взгляд на мгновение встречался, внутри что-то тихо щёлкало. Как если бы кто-то невидимый проверял крепления на мосту, который только начали строить.

* * *

В какой-то момент Джек взглянул на часы и скривился:

— Ладно, мрачный король, — повернулся он к Мэтту, — если мы ещё задержимся, Джордж нас убьёт и выставит счёт за каждый час. И будет прав.

Он поднялся, допил кофе в два глотка.

— Жду тебя на парковке, — бросил он Мэтту.

Потом повернулся ко мне, на секунду посерьёзнев:

— Эмили, было приятно с тобой пообщаться, — усмехнулся. — Ещё увидимся.

Он подмигнул — уже легче, по-своему — и ушёл, растворившись в потоке людей.

Мы остались вдвоём.

Тишина на секунду стала почти осязаемой. Я почувствовала желание отодвинуть стул, сделать шаг назад, хотя физически это было невозможно — ноги были под столом.

Бежать сейчас казалось слишком театрально. Как в плохом сериале, где героиня вскакивает и выбегает со слезами по первой же причине.

Мэтт отставил чашку, провёл ладонью по скатерти, будто выравнивая незаметную складку.

— Через пару дней у нас… — он замялся, подбирая слова. — Юбилей группы. Десять лет.

Он усмехнулся — чуть иронично, над самой формулировкой:

— Это, наверное, звучит как кошмар для тебя.

— Да, — честно сказала я. — Звучит… громко.

Он кивнул, не обижаясь на прямоту:

— Но там никого не будет, кроме группы, — сказал уже серьёзнее. — Я бы хотел… — он поднял взгляд на меня, — чтобы ты пришла. Только ты.

Слова застряли в горле.

Мой внутренний автоматический механизм сразу выдал список причин:

«Много людей, незнакомая обстановка, громкая музыка, неизвестно, что они будут говорить… Ты же знаешь, чем это заканчивается. Паника, руки трясутся, дыхание сбивается. Ты опозоришься. Ты опять оказываешься слабой. Зачем тебе это?»

Я уже искала, как аккуратнее отказать, чтобы не звучать как истеричка и не ломать всё сразу. Формулировка «я не люблю вечеринки» казалась слишком детской. «У меня много работы» — слишком лживой.

Я открыла рот, но прежде, чем успела выдавить хоть одно слово, рядом раздался знакомый голос:

— Она придёт.

Я резко обернулась. Вира стояла рядом, с сумкой в руке, будто была тут всё это время. Я не заметила, когда она подошла.

— Вира… — начала я.

— Ты придёшь, — спокойно повторила она, даже не глядя на меня. Она смотрела прямо на Мэтта. — При двух условиях: нормальное закрытое место и я буду с ней рядом.

— Согласен, — кивнул он мгновенно.

— Второе, — продолжила она. — Никаких журналистов. Никаких ваших безумных фанаток, падающих в обморок от одного вздоха.

Мэтт снова кивнул.

— Я… — попыталась вставить я и тут же запнулась.

— Если тебе станет плохо, — спокойно продолжила Вира, полностью перехватив инициативу, — мы уйдём. В любой момент. Без обид, без оправданий. Это условие номер три. Окей?

Она смотрела на него твёрдо, не как на рок-звезду, а как на человека, с которым можно вести переговоры.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

Внутри шёл странный торг: между «я не хочу» и «я хочу, но боюсь».

— Я не обещаю, что… останусь надолго, — наконец сказала я, глядя в сторону. — Но я могу… попробовать прийти.

Мэтт улыбнулся — тихо, без сценического блеска. От его улыбки у меня внутри стало чуть светлее.

— Этого более чем достаточно, — ответил он.

Я кивнула, не в силах выдавить больше ни слова.

Вира легко положила руку мне на плечо — быстрый, уверенный жест: «я здесь, я прикрою».

И впервые за долгое время мысль «я попробую» показалась не таким уж безумием.

Глава 12. Мэтт. Юбилей без камер

Визажист что-то делала с моим лицом, а я смотрел не в зеркало, а в экран телефона.

На нём было всего одно слово:

Э: хорошо.

Это был её ответ на моё дурацки прямое «Как спалось?». Ничего особенного. И всё равно я улыбался, как идиот, пока мне наносили тон и пытались приручить мои волосы.

— Счастливый какой… Влюбился, что ли? — пробормотала визажист, щёлкая кисточкой по палитре.

Я промолчал.

Шёл третий день съёмок, но каждый из них тянулся, как один длинный, липкий от жары и света съёмочный марафон.

* * *

С утра — павильон, свет, грим, камеры. Долгие раскадровки, споры с режиссёром, дубль за дублем одних и тех же сцен: вход в клуб, бар, танцпол, крупные планы, «сделай взгляд пожёстче», «улыбнись», «чуть меньше секса, чуть больше драйва».

В перерывах — интервью, созвоны с продюсерами, обсуждение графика тура на осень. Всё как обычно. И всё — мимо.

Потому что в голове крутилась одна навязчивая мысль: когда я, чёрт возьми, снова её увижу?

Третий день — и ни одной встречи. Только экран.

Мы с Эмили начали переписываться чаще, чем я вообще считал для себя возможным. Я писал — она отвечала, и я ловил себя на том, что радуюсь каждому её сообщению, как идиот.

Переписка была не ванильной — без «доброе утро, любимая» и прочей слащавой ерунды. Я не хотел на неё давить и не хотел нарваться на блокировку номера.

Но её ответов было достаточно, чтобы я автоматически проверял телефон между дублями.

Сначала я просто написал:

М: Как спалось?

Ответ пришёл не сразу, минут через двадцать:

Э: хорошо. Э: Тебе как спалось? Как съёмки?

Я поймал себя на том, что сижу в гримёрке и улыбаюсь, пока визажист что-то делает с моим лицом. Она пробурчала:

— Счастливый какой… Влюбился, что ли?

Я снова промолчал.

Мы переписывались рывками — когда у меня был перерыв, а у неё — пауза между работой и книгами.

М: Что переводишь сейчас? Э: Французский роман. Сложный. М: Сложный как я? Э: Ты проще, чем думаешь. М: Это обидно или комплимент? Э: Комплимент.

Я уставился на экран.

Большинство людей говорили мне обратное — что я «слишком сложный», «закрытый», «невозможно понять». От этого обычно хотелось ещё сильнее закрыться.

От её «проще» почему-то стало легче дышать.

Иногда она выпадала на несколько часов, и я ловил себя на том, что каждые пять минут проверяю телефон. Абсурд: вокруг меня бегают ассистенты, девчонки на кастинге строят глазки, режиссёр орёт: «Мэтт, в кадр!», а я между дублями смотрю не в камеру, а в чёрный экран смартфона.

Ночами меня уносило в привычную студийную рутину — я дописывал тексты. Но стоило взять в руки гитару, мысли снова возвращались к ней. Слова сами лезли в черновик:

она — тишина в переполненной комнате
босые ноги на мёрзлой земле
бежит от каждого «ты красивая»
как будто это звук заряженного пистолета.

Я перечитал строчки, скривился. Слишком прямолинейно, слишком очевидно, слишком честно про неё, чтобы отдавать это кому-то ещё.

Сохранил файл под нейтральным названием, закрыл ноут. Пусть пока это останется между мной, гитарой и пустой комнатой.

В один из дней, во время обеда, Джек уткнулся в телефон и вдруг хмыкнул:

— О, так вот с кем ты сутками залипаешь. У тебя даже морда другая, когда она пишет.

— Отвали, — буркнул я, но спрятать экран не успел: как раз всплыло сообщение.

Э: Как сегодня проходят съёмки?

Я уставился в текст. Она впервые написала первой.

Улыбнулся. И ответил:

М: Было утомительно. Устал. Но теперь уже не так. Э: Почему? М: Ты мне написала.

Ответа не последовало. Наверное, для неё это уже было слишком. И всё равно я не пожалел.

Эти переписки были странно лёгкими. Легче, чем разговоры вживую.

Я мог шутить, быть прямым, задавать вопросы, которые не рискнул бы бросить ей в лицо. Она отвечала коротко, но всегда по делу. Иногда — исчезала.

Однажды я не выдержал:

М: Ты пропадаешь, когда тебе страшно?

Пара минут тишины.

Э: Когда слишком много. М: Я — тоже «слишком много»?

Долгое молчание.

Э: Иногда да. Э: Но пока — терпимо.

После этого я целый день вёл себя на съёмках тише обычного. Меньше язвил, меньше спорил, даже не сорвался на продюсера, когда тот в третий раз поменял концепцию сцены.

Не быть для неё «слишком» — неожиданная цель для рок-музыканта.

* * *

Конец третьего дня съёмок. Я весь измотанный, но усталости не чувствую.

Павильон постепенно выдыхался: гасли софиты, технари сворачивали кабели, кто-то протирал барную стойку в декорациях «клуба», визажистки паковали свои чемоданы с кисточками. Шум стихал, превращаясь из оглушительного гулкого хаоса в фоновый гул кондиционеров.

Я стоял, облокотившись на косяк двери в гримёрку, и ловил себя на том, что не думаю ни о дублях, ни о споре с режиссёром, ни о завтрашнем графике.

Вместо этого перед глазами снова всплыл сегодняшний обед у набережной.

Я сидел в гримёрке, листал сценарий клипа и мысленно душил режиссёра за очередную «гениальную» идею, когда телефон завибрировал.

Сообщение от Виры:

«Привет. Я сейчас в магазине у набережной, выбираю платье. Со мной Эмили. Она сегодня очень грустная и, кажется, хочет увидеть тебя. Если ты хочешь её увидеть — у тебя есть шанс. Но учти: толпы она не выдержит».

Я уставился на экран. Пара секунд. Сердце сделало странный оборот.

— Что такое? — спросил Джек, заглянув через плечо. — Кто там?

Я заблокировал экран, но он успел прочитать первые слова.

— Это она? — прищурился он. — Подруга твоей… Эмили?

— Вира, — коротко ответил я. — Они сейчас в магазине у набережной. Вдвоём.

Джек расплылся в фирменной ухмылке:

— И? Почему ты всё ещё здесь?

— У нас съёмка, если ты забыл, — напомнил я.

— У нас пауза, — парировал он. — Пока режиссёр спорит с оператором, у тебя есть час с хвостиком окна. Ты или идёшь, или перестаёшь ныть мне в ухо, что хочешь увидеть её живьём, а не в голове.

Я глянул на расписание: действительно, у нас было около полутора часов до следующего блока.

— Я поеду, — сказал я.

— Мы, — поправил Джек. — Думаешь, я пропущу дебют мрачного короля в роли «не убегающего от собственных чувств»?

— Ты тут никого не дебютируешь, — буркнул я, но уже поднимался с кресла.

* * *

Через двадцать минут мы заходили в тот самый магазин у набережной. Белый, слишком яркий, в котором пахло новой тканью и духами.

Я сразу увидел её.

Эмили, вцепившаяся сначала пальцами в вешалку, а потом — в металлическую перекладину стойки, как будто это единственное, за что можно удержаться, чтобы не сбежать. Напряжённые плечи, опущенный подбородок, взгляд, упрямо упрятывающийся в сторону от входа.

Потом — её лицо, когда она всё-таки подняла глаза и увидела нас в дверях. Короткий, почти незаметный вздрагивающий жест — и при этом она осталась на месте. Не шагнула назад.

Когда мы подошли, я сознательно держал дистанцию. Ни шага ближе, чем нужно. Говорил спокойно, без сценической бравады. Я почти физически чувствовал её внутренний бой: остаться или развернуться. И впервые за долгое время не хотел «выиграть» в этом бою — хотел, чтобы она сама выбрала. Меня. Ситуацию. Себя здесь и сейчас.

В книжном она пряталась между стеллажами, но там чувствовала себя в своей стихии.

Здесь, среди белых стен, платьев и чужих взглядов, она выглядела как загнанное животное на витрине. И всё равно стояла.

Я видел перед собой не «фанатку в магазине», не «девушку музыканта», а человека, который каждый раз выбирает: бежать или остаться — и в этот раз остался.

Когда она согласилась пойти с нами перекусить — пусть и с оговоркой «если недолго», — внутри что-то тихо щёлкнуло. Не фанфары, не эйфория, а глубокое, спокойное: она доверилась ещё на один шаг.

Маленькое кафе с видом на воду. Джек с его бесконечными историями. Три чашки кофе на столе. И её тихое «Я тоже», когда я признался, что скучал.

Я ловил каждое её почти незаметное движение: как она сжимает чашку, как задерживает дыхание, как дрожит уголок губ, когда она всё-таки улыбается. Слушал её слова и её молчание. И каждый раз, когда наши взгляды ненадолго пересекались, внутри поднималась странная смесь нежности и осторожного страха: только бы не спугнуть, не перегнуть, не стать ещё одним, от кого потом приходится лечиться.

И её «Я попробую прийти». На наш юбилей.

Для меня это было огромным авансом доверия и прозвучало гораздо важнее любых криков «я тебя люблю» из толпы. В тот момент я впервые за много лет почувствовал не вину и не голое желание, а что-то другое — ощущение, что делаю всё правильно по отношению к чьей-то хрупкости.

* * *

Я выдохнул, оттолкнулся от косяка, достал телефон, чтобы написать сообщение Эмили, и сделал пару шагов, как за спиной раздался голос Джека:

— Ну что, мрачный король, ты с нами или будешь дальше романтические эсэмэски писать в темноте?

Я обернулся:

— Не начинай, Джек.

Он ухмыльнулся, закидывая полотенце на плечо:

— Я уже начал. Третий день съёмок, а ты больше угораешь по вибрации телефона, чем по вибрации баса. Это диагноз.

Я вздохнул и махнул ему в сторону выхода:

— Пошли, покуришь свою дрянь, пока тебя продюсер не увидел.

Мы вышли на задний двор павильона. Ночь, тёплый воздух, какие-то рабочие курят в стороне. Джек закурил, прищурился на меня сквозь дым:

— У тебя на лице прямо написано: «я что-то решил, но боюсь вслух сказать».

— Мы, между прочим, десять лет группе скоро отмечаем, — начал я вроде бы нейтрально.

Он хмыкнул, передразнивая продюсера:

— Я в курсе. Готов к «глобальному празднику с участием СМИ, спонсоров и прочего ада»?

— Нет, — отрезал я слишком быстро.

Джек прищурился:

— Даже без стандартного «посмотрим»? Всё так плохо?

Я облокотился о стену павильона:

— Я не хочу делать из нашего десятилетия шоу для камер. Хочу нормальный вечер. Свой. Без прессы, без «официальной части», без «давайте ещё раз улыбнёмся для обложки».

— Наконец-то, — кивнул он. — И что предлагаешь?

— Закрытый бар, — сразу ответил я. — Никаких журналистов. Только мы. И…

Я замолчал на секунду.

— И? Эмили? — поторопил он.

— Да. И Вира — как её щит и переводчик с её молчаливого на наш.

Он усмехнулся:

— То есть десять лет группе мы будем отмечать не в пафосном клубе под вспышки камер, а в укромной дыре, где из «особых гостей» — одна молчаливая блондинка и её огненная телохранительница?

— Да, — пожал я плечами. — Впервые идея юбилея мне нравится.

— Помнишь Rainbow Bar and Grill? — спросил он. — Там, где хозяин до сих пор нас любит за то, что мы когда-то вытаскивали ему выручку подпольными концертами?

Я сразу его вспомнил. Хозяин — свой человек, умеющий держать язык за зубами.

— Подойдёт, — кивнул я. — Закрыть его на одну ночь только под нас. За наличку. Без афиш, без постов, без «официальных приглашений».

— А что скажем Джорджу? — Джек имел в виду продюсера. — Он же мечтал покормить прессу под наш юбилей.

— Скажем, что у нас творческий ритуал, — хмыкнул я. — Вход только для посвящённых. А официальные фоточки можем отснять через неделю в каком-нибудь стерильном лофте. Пусть играет в свои игры.

— Скрытая вечеринка для своих, — кивнул он. — Мне нравится.

Он посмотрел на меня внимательнее:

— И ты реально хочешь привести туда Эмили?

— Да. Уже позвал, и она согласилась, — честно сказал я. — Хочу, чтобы она увидела наш мир. Не сцену, не интервью. Нас. Живую музыку, нас без масок.

— И чтобы мы увидели, кто свёл с ума нашего мрачного гения, — ухмыльнулся Джек. — Я уж думал, ты ограничишься режимом «виртуальная подружка в телефоне».

— Не неси чушь, — поморщился я. — Она не подружка. Мы даже… — усмехнулся, — мы даже нормально не встречались.

— Для тебя это уже серьёзные отношения, — фыркнул он. — Кстати, пацаны задолбались гадать, кто это такая. Им тоже любопытно.

Я скривился:

— Я очень надеюсь, вы будете вести себя нормально, а не устроите ей допрос с пристрастием.

— Минимальная программа: Джер спросит, почему она вообще тебя терпит; Брэд выяснит её IQ и музыкальный вкус; я сделаю пару тонких шуточек на тему «как ты это выдерживаешь», — перечислил он. — В остальном обещаем быть лапочками.

Я выдохнул, почти смеясь:

— Потрясающий набор. Спасибо, что предупредил.

Джек стал серьёзнее:

— Если без шуток — я рад, что ты пригласил её. Мы не идиоты. Видно, что тебя накрыло по-настоящему. Хоть посмотрим, из-за кого ты всё это время спотыкаешься о собственный телефон.

— Я не спотыкаюсь.

— Конечно, — кивнул он. — Ты грациозно сползаешь в медиазависимость. Ладно, пошли к нашим, а то они там без нас уже кого-нибудь выберут на наш юбилей вместо нас.

* * *

В комнате отдыха уже сидели Брэд и Джер. Брэд листал что-то на планшете, Джер ковырялся в коробке с пиццей.

— О, мрачный король вернулся, — заметил Брэд. — Можно продолжать ему поклоняться.

— У нас серьёзный вопрос, — тут же встрял Джер, указывая на меня куском пиццы. — Это правда, что ты изменил нам с телефоном?

— И теперь официально встречаешься с мессенджером, — добавил Брэд. — Мы переживаем за конкуренцию.

Я закатил глаза, плюхнулся в кресло:

— Вы оба делаете вид, что сами не писали своим «зайкам» весь перерыв.

— Разница в том, — поднял палец Джер, — что наши «зайки» не заставляют нас смотреть в одну точку так, будто мы пишем завещание.

— И мы не улыбаемся в телефон, как будто он рассказывает нам лучший анекдот в жизни, — добавил Брэд.

Джек хлопнул в ладони:

— Так, прекращаем дешёвый анализ. У нас новости. Мэтт собирается привести свою таинственную даму на наш юбилей.

Все одновременно замолчали. Повисла секунда.

— Свою? — переспросил Джер. — Это серьёзно? Не просто «модель на вечер»?

— Она не модель, — отрезал я. — То есть внешне могла бы, но… это не то.

Брэд приподнял бровь:

— Она вообще понимает, куда ввязывается? Или ты собираешься заманить бедную девушку на наше сборище психов без предупреждения?

— Понимает, — сказал я. — И да, она не фанатка. В этом главный плюс.

— Не фанатка, но знает, кто ты такой? — уточнил Джер.

— Знает, — кивнул я. — Слушает нашу музыку. Но не орёт, не просит селфи, не лезет с «ты спас мне жизнь». Просто… слушает.

— И много молчит, — добавил Джек. — И, кажется, умнее нас всех вместе взятых.

— Это несложно, — хмыкнул Брэд. — План такой: мы ведём себя прилично, не грузим её расспросами, даём время. И очень внимательно наблюдаем за тем, как ведёт себя Мэтт.

— Ага, — оживился Джер. — Сделаем ставки: через сколько минут он перестанет рычать на всех и начнёт нормально улыбаться?

— На десять, — сказал Брэд.

— На пять, — ухмыльнулся Джек.

— Идите к чёрту, — буркнул я, но тоже улыбнулся. — Ещё раз: это не игрушка и не «привести, показать, увести». Если она скажет «нет» — вы её не трогаете.

— Если скажет «нет» — трогать будем тебя, — уточнил Джек. — Потому что ты станешь ещё мрачнее, чем был.

— Это угроза или поддержка?

— Любовь, — театрально вздохнул Джер. — В чистом виде.

Мы все засмеялись. Смех разрядил воздух, но внутри всё равно оставалась лёгкая дрожь.

— И ещё момент, — сразу обозначил я. — Я не хочу открытого юбилея. Никакой прессы, никаких «официальных партнёров» и прочей хрени. Хочу закрытую вечеринку в баре. Только мы. И она с подругой.

— Опа, — подался вперёд Джер. — Это тот редкий случай, когда Мэтт предлагает не страдать, а кайфовать?

— А продюсер? — напомнил Брэд. — Он же планировал шоу века.

— Продюсер получит шоу для прессы отдельно, — усмехнулся я. — А праздник для группы мы устраиваем сами. В закрытом Rainbow Bar and Grill, без камер. Как в старые времена.

— Я за, — тут же сказал Джер. — Я скучал по старым временам. Когда мы могли напиться, упасть под стол и не попасть на обложку жёлтой прессы.

Джек добавил:

— Сразу предупреждаю: девочка непростая. Умная, тихая, с паническими триггерами. Ведём себя максимально мягко, не лезем в душу, не давим шуточками.

— То есть нам придётся пару часов изображать приличных людей, — вздохнул Джер. — Удар по моему творческому началу.

— Я объясню, что это будет не пафосный бал, а странная тусовка взрослых детей, — сказал я. — Музыка, бар, много иронии, ноль гламура.

— Главное, предупреди её: если станет некомфортно — она может уйти в любой момент. Без обид, — напомнил Брэд.

— Именно так и сделаю, — кивнул я.

Ребята переглянулись, и на этот раз в их взглядах не было насмешки — только любопытство и немного… поддержки.

— Ну что ж, — торжественно объявил Джер. — Официально заявляю: группа «Мои дьявольские дни» готова встретить ту самую, ради которой наш вокалист впервые за много лет не хочет пиара на юбилей.

— И если ты всё запорешь, — добавил Джек, — мы, конечно, будем ржать. Но тихо. Из уважения.

— Идите к чёрту, — сказал я, но улыбка сама вылезла на лицо.

Я на секунду замолчал, потом добавил:

— И ещё кое-что. Ни перед кем не должен стоять вопрос… про Элизабет. Вообще.

Джер сразу посерьёзнел, уставившись на пиццу. Брэд отложил планшет. Джек затушил окурок.

Пару секунд было очень тихо.

— Мы не идиоты, Мэтт, — спокойно сказал Брэд. — Мы знаем, кем она была для нас. Сестрой, музой, пятым участником без инструмента.

— И что она умерла, — глухо добавил Джер. — И что после этого ты еле по кускам собрался.

Я сглотнул.

— Просто… — выдохнул я, — не хочу, чтобы Эмили вообще слышала её имя от вас. Не сейчас. Не так. Элизабет — это не то, с чего стоит знакомить нового человека с нами.

Джек кивнул:

— Согласен. Это наша боль, не её обязанность. Мы сами еле переварили. Для нас Эль всегда будет частью группы, но это не значит, что надо бросать её тенью на любую девушку рядом с тобой.

— Тем более, — уже мягче сказал Джер, — если мы начнём с фразы «знаешь, у нас была одна, мы все её обожали, но она умерла» — это как минимум отвратительный айсбрейкер.

Я усмехнулся, но внутри всё равно сжалось.

— Короче, — подвёл итог Брэд. — Элизабет — между нами. Если когда-нибудь ты сам решишь рассказать Эмили — это будет твой выбор и твои слова. От нас — ни намёков, ни сравнений, ни идиотских шуток. Договорились?

— Договорились, — выдохнул я.

Тяжесть в воздухе чуть рассеялась. Джер встряхнулся:

— Ладно, а то окончательно в драму скатимся. Вернёмся к приятному: к вечеринке. Сценарий: мы пьём, играем, ржём, ты краснеешь, когда она смотрит на тебя, а мы делаем вид, что ничего не замечаем.

— И ставим ставки, через сколько минут он перестанет рычать на всех, — добавил Джек. — Я за пять.

— Я за десять, — ухмыльнулся Джер.

— А я за то, что вы оба пойдёте к чёрту, — сказал я, но уже с улыбкой.

Они тоже улыбнулись.

В этом было всё: и память об Элизабет, и принятие того, что жизнь, как бы ни было больно, всё равно идёт дальше.

Глава 13. Эмили. Юбилей в пустом зале

Я лежала на своей любимой софе с чашкой кофе, как будто мир никуда не спешит. А между тем два дня после последней встречи с Мэттом пролетели так быстро, что я едва успела моргнуть. Мы каждый день были на связи — переписывались. Он не давил, не лез в личное пространство, и именно поэтому в какой-то момент я поймала себя на том, что жду его сообщений. Общение с ним стало для меня тихой радостью, чем-то вроде опоры; мы легко находили общий язык, и Вира искренне радовалась, что у меня появился ещё один человек, способный вызывать улыбку. О прошлом я по-прежнему говорить не была готова — возможно, когда-нибудь, когда боль отпустит, я расскажу ему, но точно не сейчас.

Солнце ярко светило в окно, когда телефон завибрировал. Я уже машинально улыбнулась, глядя на экран: Мэтт.

«Привет, Ангел. Сегодня солнечный день, и это почему-то сразу заставило меня вспомнить о тебе. И, кстати, надеюсь, ты всё ещё помнишь про наш юбилей… и не передумала приходить».

Сердце неприятно дёрнулось: конечно, помню. И так же отчётливо помнила, сколько там будет его мира — музыка, мужчины, их шутки, закрытое помещение. Я коротко ответила:

«Привет!»

Почти сразу пришло:

«Только “Привет”? Я расстроен. грустный смайлик»

Улыбка всё равно прорвалась.

«Перед твоим сообщением я тоже о тебе думала».

В ответ — улыбающийся смайлик и следом:

«Ответь, ты ещё не передумала? Я очень хочу, чтобы ты пришла. И подругу свою не забудь».

Он напоминал мягко, без давления, но я ясно чувствовала: он правда надеется, что я не передумала.

Паника подкралась сразу. Я не знала, как отказаться, не раня его. В голове — только белый шум. Я набрала Виру. Она уже знала о приглашении, но, похоже, успела благополучно забыть.

— А, точно, юбилей! — в голосе у неё прозвучало искреннее удивление. — Честно, вылетело из головы. Так вот почему ты дышишь, как перед казнью.

Я попыталась робко заикнуться про «может, не идти», но она даже не дала мне договорить:

— Нет. Мы идём. Ты сама хотела попробовать выходить к людям. Тем более, ты будешь не одна: я рядом, и Мэтт там же. Станет плохо — мы просто уйдём. Но шанс мы этому дадим.

Через час она уже стояла у меня на пороге, и у меня просто не осталось пространства для бегства. Я написала Мэтту коротко:

«Я приду».

Ответ пришёл почти сразу:

«Спасибо. Вот адрес и время. Рад, что ты не передумала».

Остаток дня мы с Вирой посвятили подготовке. Сначала я попыталась выбрать платье из своего шкафа, но Вира только качала головой, всё больше хмурясь:

— Это слишком «спрячьте меня», — сказала она, глядя на мой любимый свободный свитер. — А это слишком «я растворюсь в стене». Нам нужно что-то… живое.

В итоге она, как и ожидалось, потащила меня в магазин. Там, отбраковав половину вешалок, она выбрала для меня лёгкое зелёное платье чуть выше колен — простое, без лишних деталей, но такое, в котором я в зеркале выглядела… не чужой самой себе. Живой.

Себе она, разумеется, взяла короткое чёрное платье, облепляющее каждый изгиб её фигуры так, будто его шили прямо на ней.

— Пускай хоть кто-то сегодня чувствует себя богиней, — отшутилась она, но я прекрасно понимала: часть этой яркости она надевала ради меня, чтобы взять на себя лишние взгляды.

После магазина мы заехали в салон красоты. Нам сделали макияж и укладку; я чувствовала себя как перед экзаменом, а не перед вечеринкой. Каждый слой тонального крема, каждый локон на волосах словно напоминали: ты идёшь в их мир. Ты согласилась. Ты можешь ещё отступить. Но ты — не отступаешь.

* * *

Вира вызвала такси — в её машине, как обычно, не оказалось бензина. Я смотрела в окно, прижимая к себе клатч, а где-то глубоко внутри две части меня спорили: одна кричала «беги, пока не поздно», другая тихо шептала: «он ждал, надеялся, что ты не передумаешь. Дай этому хотя бы шанс».

Перед нами предстал Rainbow Bar and Grill. В его состав входил клуб на нижнем уровне, где размещались бар, танцпол и место для диджея, а на верхнем — ресторан. Атмосфера этого заведения была явно рок-музыкальной, к чему я не была готова, и, развернувшись, автоматически сделала шаг в противоположную сторону.

— Эй, эй, — Вира взяла меня за плечи и повернула лицом к бару.

В сердце зародилось нехорошее предчувствие, что, возможно, лучше бы мы сюда вообще не заходили.

— Так, спокойно. Не бойся, — успокаивающе сказала Вира. — Я с тобой.

Я кивнула. Нас встретил высокий охранник в брюках, белой рубашке и куртке с эмблемой бара. Его взгляд был настойчивым, и я невольно почувствовала себя немного неуютно — он производил внушительное впечатление.

— Добрый вечер, девушки. У нас сегодня закрытая вечеринка. Вас кто-то ждёт?

Вира представила нас, и охранник, улыбнувшись, пригласил внутрь.

Мы сразу же направились на нижний уровень по винтовой железной лестнице. На стенах висели плакаты легендарных групп разных лет — от Linkin Park до Kiss. Спустившись вниз, я с удивлением обнаружила, что здесь почти никого нет. Внизу было полутёмно и тепло: жёлтый свет ламп, тёмное дерево, барная стойка, несколько высоких табуретов у неё. У самой сцены стоял один единственный стол — низкий, круглый, прямо напротив микрофона. Остальное пространство перед сценой оставалось пустым, как маленький частный зал, приготовленный только для нас. За баром мужчина в серой футболке протирал стаканы, из колонок тихо играла инструментальная версия какой-то рок-баллады. Голоса, смех, обрывки аккордов создавали мягкий гул.

— Неплохо, — одобрительно протянула Вира. — И не душегубка.

Я уже не слушала. Взглядом скользнула по помещению и увидела его.

Мэтт стоял у сцены, в чёрной футболке и джинсах, с бутылкой воды в руке. Смеялся над чем-то, что сказал высокий брюнет — Джек. Чуть поодаль — другой, в очках, шатен с аккуратно зачёсанными волосами, Брэд. И третий, с ирокезом кислотно-зелёного цвета, который ловил свет, как неоновая вывеска. Это был Джер — я узнала его по клипам, хотя там цвет волос был другим. Сейчас его причёска выглядела так, словно он поспорил с химической лабораторией и выиграл.

Мэтт будто почувствовал, что на него смотрят: обернулся — и увидел нас. На секунду в помещении стало как будто тише. Наши взгляды встретились.

Он смотрел на меня не отрываясь, и в его тёмно-карих глазах вспыхнул странный, тёплый огонёк — как в глубине них зажглась маленькая лампочка, от которой стало чуть светлее и во мне.

Его взгляд скользнул по мне сверху донизу, задержался, и на губах появилась настоящая, искренняя улыбка. Он что-то быстро сказал ребятам, те тоже повернули головы к нам, и Мэтт направился к нам.

— Спокойно. Всё будет хорошо, — тихо сказала Вира. — Ты сейчас просто потрясающе выглядишь. Даже Мэтт это заметил.

Она пошла вперёд уверенной походкой, слегка подтолкнув меня локтем. Я чувствовала на себе несколько взглядов сразу — разные, изучающие.

Мы подошли ближе. Мэтт шёл к нам навстречу. В его присутствии мои опасения как-то растворились, рядом с ним я ощутила странную, но приятную уверенность.

— Привет, — его голос прозвучал тише, чем музыка. — Спасибо, что пришли. Сегодня вы — единственные наши гости.

Я кивнула. Вира широко улыбнулась:

— А как иначе? Такое пропустить — грех.

Его голос с лёгкой хрипотцой успокаивал. Я испытала облегчение: будет только группа, никакой толпы.

Парни наблюдали за нами издалека и издавали одобрительные свисты. Мэтт жестом пригласил нас пройти к столику. Джек поприветствовал нас жестом. Особое внимание он уделил Вире, рассматривая её медленно. Его взгляд мог смутить кого угодно, но не мою подругу.

— Так, официальная часть, — заявил он. — Я Джек, если вдруг забыли. Это наш маленький ковен: четыре придурка, называющих себя «Мои дьявольские дни».

— Гений самопрезентации, — спокойно вставил парень в очках. — Брэд. Гитара, иногда мозг.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем было необходимо — не нагло, но внимательно. С какой-то странной смесью интереса и настороженности, будто пытался сопоставить картинку с чем-то, что уже знал. Внутри что-то дёрнулось. Когда он отвёл взгляд, я почти физически почувствовала облегчение.

— А я Джер, — третий, с неоновым ирокезом, махнул рукой так размашисто, что чуть не задел бутылку пива на столе. — Барабаны, хаос и вот это всё.

Он ткнул пальцем в свой ярко-зелёный гребень:

— Оно светится в темноте, — гордо сообщил он. — На случай, если вдруг потеряюсь.

— Мы всё ещё надеемся, — сухо заметил Брэд.

Вира засмеялась:

— Кажется, мы попали по адресу. Я Вира. Модель, катастрофа и личный телохранитель Эмили.

Две пары глаз почти синхронно переключились на меня. Кожа под воротником вспыхнула. Мэтт смотрел мягче всех.

— Это Эмили, — сказал он. — Мой… друг.

Слово прозвучало чуть непривычно, как новая обувь, но внутри отозвалось тёплым щелчком.

— Ангел, — оценил Джер, скользнув по мне взглядом сверху вниз, но без пошлости — скорее с искренним восхищением. — Теперь понятно, почему наш мрачный король неделю зависал в телефоне, как школьник.

— Джер, — спокойно напомнил ему Джек.

— Я же комплимент, — искренне удивился тот.

— В их мире это и правда комплимент, — почти шёпотом пояснил Джек мне. — Мы, вообще, вежливее не умеем.

Я чуть-чуть улыбнулась. Еле заметно. Но они заметили.

— Рад знакомству, — сказал Брэд уже серьёзнее. — Про тебя… — он скосил взгляд на Мэтта, — мы кое-что слышали. По уровню его «чат-активности».

Я собралась с духом и сказала:

— Приятно познакомиться.

Повисла тишина на долю секунды.

— Она говорит, — театрально прошептал Джер.

Мэтт смотрел на меня так, будто я только что совершила подвиг. Я отвела взгляд, рассматривая сцепленные пальцы.

— Конечно говорит, — вмешалась Вира. — Эмили просто экономит слова, но когда решает потратить — делает это по делу.

— Экономный человек — это хорошо, — кивнул Джек. — Мэтт обычно тратит все свои слова на песню, а потом по интервью отдуваемся мычанием.

— Ну, для интервью у нас есть ты, Джек, — отозвался Мэтт.

— В любом случае, — Джер хлопнул в ладони, — по протоколу: гостьям — напитки. Потом — живая музыка и фальшивые ноты.

— Фальшивые — это только у тебя, — вставил Брэд.

— Это авторская интерпретация, — обиделся Джер. Его кислотный ирокез при этом честно вздрогнул, как отдельный персонаж.

Джек с Мэттом помогли нам устроиться за тем самым столом у сцены. Я заняла место между Вирой и Мэттом и невольно выдохнула с облегчением: позади нас не было никого, только сцена и пустой зал.

— Что будете пить? — Джек повернулся к нам. — У нас есть всё: от воды до того, что лучше не доверять Джерри.

— Апельсиновый сок, — тихо сказала я.

Трое на секунду переглянулись — будто что-то между собой вспомнили — и дружно улыбнулись.

— Классика, — одобрил Джек. — Апельсиновый сок для Ангела.

— А тебе, рыжая бестия? — он повернулся к Вире.

— Мне… что-нибудь, чтобы не влюбиться в кого-нибудь из вас, — усмехнулась она.

— Тогда воду, — без паузы отозвался Джек.

— Ты жесток, — вздохнула Вира. — Но, боюсь, прав.

— Рыжая бестия, у тебя кто-то есть? — полюбопытствовал он.

— Я, воистину, свободна. Но, боюсь, тебе, милый, ничего не светит.

Джек схватился за грудь, как раненный, и театрально простонал:

— Моё сердце разбито. Но я не сдамся так легко.

Нас всех охватил смех. Я неожиданно расслабилась, и мне стало уютно сидеть за этим столиком. Они ещё перекидывались репликами между собой — легко, по-своему.

Парней знали все, кто хоть раз слушал их песни и влюблялся в музыку. Но меня всегда манила загадка: кто они на самом деле за пределами сцены. Сцена и реальная жизнь — словно две параллельные вселенные. Людей часто возносят до небес из-за славы, делают из них богов. Здесь передо мной сидели обычные, живые мужчины.

Обстановка была непринуждённой и дружеской; всё время звучали шутки и смех. Парни оказались очень приятными и открытыми, общение с ними было настолько естественным, что я чувствовала, будто мы знакомы давно. Такая встреча у меня уже случалась раньше — и я знала, как быстро всё может оборваться, но сегодня позволила себе об этом не думать.

Вира постоянно просила Джека перестать называть её «детка», но он всё равно не унимался и продолжал флиртовать. Я говорила мало, но часто улыбалась. Мне было спокойно и хорошо.

К моему удивлению, Мэтт отказывался от алкоголя, предпочитая колу. Он был немногословен, но его взгляд, который время от времени ловил меня врасплох, разливал по груди приятное тепло. Я отвечала ему улыбкой. Мы не виделись всего неделю, но, сидя рядом, я вдруг с ясностью поняла: мне его не хватало.

Ребята делились историями о создании группы, но меня беспокоило одно — странный взгляд Брэда, который он время от времени бросал на меня.

В какой-то момент Джек громко хлопнул в ладони:

— Так! Хватит трепаться. Это всё-таки наш юбилей или собрание анонимных болтунов? Мэтт, бери гитару.

Мэтт фыркнул:

— Конечно. Как только вы нажрались, сразу: «Мэтт, играй».

— Мы же не зря притащили сюда аппаратуру, — вмешался Брэд. — Пора отработать аренду бара.

Он взял гитару первым, проверил звук. Джерри устроился за крошечной ударной установкой, подогнанной под это место. Джек взял бас, подошёл к микрофону. Всё было проще, чем на сцене — без декораций, без постановки. Они просто были собой.

А потом Мэтт взял вторую гитару.

Он сел на высокий табурет у края сцены, почти напротив меня. Свет падал сбоку, подчёркивая линию скул и лёгкую усталость под глазами. Он бросил на меня короткий взгляд, как бы спрашивая: нормально? Не слишком громко? Я едва заметно кивнула.

И они начали.

Сначала — знакомые песни. Те самые, которые я слушала в наушниках, лёжа ночью в темноте. Только сейчас не было ни студийной обработки, ни идеальных слоёв. Голос был живой, немного хриплый, местами неровный — настоящий. От этого каждая строка звучала честнее.

Я поймала себя на том, что тихо подпеваю губами, не издавая звука. Вира заметила, усмехнулась и ткнула меня ногой под столом. Я сделала вид, что не поняла.

Иногда Мэтт смотрел на ребят, подавая им сигналы. Иногда — в пол. Но чаще — в мою сторону. Не пристально, не прожигающе. Скорее проверяющее: ты ещё здесь? тебе не плохо?

И каждый раз, когда наши взгляды случайно встречались, внутри что-то подрагивало, как от лёгкого электрического удара. Я быстро отводила глаза, но всё равно чувствовала на себе его мягкое, тёплое внимание — как свет настольной лампы.

Они шутили между песнями, вспоминали первые выступления:

— Помнишь, как мы играли для шести человек и одного пьяного бармена? — смеялся Джерри.

— Бармен был не так уж плох, — добавлял Брэд. — Он хотя бы хлопал в ритм.

— В отличие от тебя, — добивал Джек.

Вира хохотала, спорила с Джеком о том, чей ирокез в юности был круче. А я… просто впитывала.

Где-то к середине вечера Мэтт вдруг сказал в микрофон:

— Я сегодня сыграю новую. Она ещё толком не оформлена, чистый черновик.

Он отстегнул кабель, остался с акустикой, жестом попросил бармена приглушить свет. В баре стало ещё темнее и тише. Шум разговоров как будто осел. Я почувствовала, как сердце бьётся громче, чем музыка.

— Парни, подыграйте, — бросил он через плечо. — Ловите ритм по ходу.

— Новая песня, — лениво объявил Джек в микрофон, с лукавой улыбкой.

— Вот и посмотрим, как она работает вживую, — ответил Мэтт и поднял глаза на меня. На этот раз — прямым, цепким взглядом.

Я замерла.

Он заиграл что-то мягкое, медленное. Аккорды были простыми, но в них было то самое ощущение: шаг через темноту к кому-то. Джерри, Джек и Брэд легко подхватили его ритм, вплетаясь в мелодию. Всё звучало удивительно слаженно.

И он запел:

Она — тишина в комнате шумной,
Босые ноги по земле холодной,
Бежит от каждого, «ты красивая»,
Как от выстрела в ночи.
Глаза её, как две луны,
Они боятся ночи…
Тишина моя,
Тишина моя,
Она смотрит опасно
На мир.

Я не знала, писал ли он это про меня. Не спрашивала. Но в каждой строке слышалось до боли знакомое:

про тишину в шумном зале,
про босые ноги на холодном полу,
про «слишком много» людей и чувств,
про глаза, которые боятся ночи сильнее всего.

Будто кто-то аккуратно коснулся старого шрама. Не силой — осторожно, проверяя, болит ли ещё.

Я сидела, крепко держа стакан, делая вид, что просто внимательно слушаю, а не собираюсь расплакаться от нескольких строк. Вира положила ладонь мне на колено под столом — не глядя, не отвлекая. Просто была.

Мэтт пел, почти не отводя от меня взгляда. И в этот момент весь бар сузился до двух точек: его голоса и моих рук на холодном стекле.

Это слишком… — мелькнуло в голове. …но почему не страшно?

Когда он допел до конца, по коже пробежали мурашки. Последние слова он произнёс, глядя мне прямо в глаза, и в них был немой вопрос. Я не отвела взгляд.

На секунду показалось, что вокруг нас всё затихло, остались только он и я. В следующую — по залу прокатились одобрительные свисты.

Мэтт спустился со сцены и сел на стул рядом со мной, чуть развернувшись плечом.

— Понравилось? — спросил он вполголоса.

— Да, — ответила я. Голос прозвучал неожиданно ровно. — Прекрасная песня. Затронула сердце и душу.

Он улыбнулся:

— Ты сегодня побила свой рекорд по количеству слов при людях.

— Не привыкай, — автоматически парировала я.

Он тихо рассмеялся. И посмотрел так, что внутри снова что-то сдвинулось.

Впервые за долгое время мне не хотелось бежать. Я чувствовала себя в безопасности. Спокойно. Как будто нахожусь среди давних друзей.

Да, рядом смеялись, хлопали, спорили. Да, музыка лилась без перерыва. Но мне не хотелось бежать к стене или в туалет, не хотелось спрятаться в тёмный угол. Я просто сидела. Здесь. Среди них. Рядом с ним.

Под конец вечера ребята устроили мини-джем. Джерри чуть не свалил свою установку, Джек, поскользнувшись, с матом поймал бас, Брэд закатил глаза и заявил, что «с такими клоунами мы ещё десять лет не протянем». Все смеялись.

Я тоже. Тихо. Но уже не только уголками губ — где-то глубже.

* * *

В какой-то момент, после очередной истории, Джерри неожиданно серьёзно сказал:

— Знаете… Мне всё равно её не хватает. Нашей музы. Эль.

За столом сразу стало тихо, как будто кто-то выкрутил звук.

— Джерри, я же просил, — жёстко бросил Джек.

— Да, просил, — вздохнул Джерри. — Но она была частью нас.

— Заткнись, — рявкнул Джек.

Я краем глаза увидела, как сжалась челюсть Мэтта, как потемнели его глаза. Внутри у него явно что-то оборвалось.

— Извините, — сказал он, резко поднимаясь. — Мне нужно на минуту проветриться.

Он ушёл быстрыми шагами. Следом поднялся Брэд.

— Джерри, серьёзно? — с укором бросил Джек.

— А кто такая Эль? — спросила Вира.

Джек глубоко выдохнул, посмотрел на меня, словно проверяя, выдержу ли, и только потом ответил:

— Она была той, кого Мэтт любил.

— Они расстались? — уточнила Вира.

— Она умерла, — сухо сказал Джек, не отрывая от меня взгляда.

В груди болезненно кольнуло. Воздух на секунду стал густым, как сироп. По реакции Мэтта всё было и так понятно: он до сих пор любит её.

— Эй, Эмили, — неожиданно мягко сказал Джек. — Не грусти. Сейчас ты для него куда интереснее, чем призрак прошлого. Эль — позади. А ты — его настоящее. Надеюсь, ты не свалишь от него?

— Между нами просто дружба, — спокойно ответила я, хотя голос прозвучал чуть глуше, чем хотелось.

— Сейчас — да, — усмехнулся Джек. — А дальше жизнь покажет.

Мне нужно было перевести дух.

— Извините, мне тоже нужно… освежиться, — сказала я, поднялась и посмотрела на Виру.

Она тут же встала:

— Я с тобой.

* * *

В туалете Вира внимательно посмотрела на меня:

— Ты в порядке?

— Мне… просто жаль Мэтта, — сказала я. — Он пережил страшную потерю.

На её лице мелькнуло сомнение, но она лишь кивнула:

— Подожди минутку, мне правда нужно в туалет, — подмигнула и скрылась в кабинке.

Я вымыла руки. Ледяная вода чуть отрезвила. Металлический блеск крана, ровный шорох — всё это на секунду показалось безопасным.

Я вышла в коридор и встала у стены, собираясь подождать её у двери. И вдруг услышала голоса. Узнала мгновенно: Мэтт и Брэд.

— Она не такая, как кажется, — голос Брэда был резким, почти обвиняющим. — Она врёт тебе.

— Не неси бред, — зло отозвался Мэтт. — Не лезь к ней.

— Ты ослеп. Тебя сносит от её внешности, но ты не видишь очевидного: она не та, за кого себя выдаёт.

— Повторяю в последний раз: ты ошибаешься. И не подходи к ней, — в голосе Мэтта прорезались угрожающие нотки.

Слова били по нервам, как ток. О ком они говорили? Обо мне?

Их шаги отдалились, голоса стихли. Я осталась одна, прижавшись спиной к холодной стене.

— Эй, пойдём? — голос Виры выдернул меня из мыслей. Она вышла, поправляя волосы. — Ты бледная. Что случилось?

Я покачала головой, натянула улыбку:

— Всё нормально. Пошли.

* * *

Когда мы вернулись к столику, разговор сразу же оборвался, как по щелчку. В воздухе повисло напряжение. Мэтт и Джек поднялись и помогли нам сесть. Внутри всё будто застыло в ожидании чего-то ещё.

— Всё в порядке? — спросила Вира.

— Конечно, детка, — ответил Джек, улыбаясь.

— Джек, — вздохнула она, — это уже раз сто за вечер. Перестань называть меня «детка», я серьёзно.

Ребята засмеялись. Смех был немного фальшивым, как плохо сыгранный дубль.

Я посмотрела на Мэтта. Он улыбался, но улыбка была натянутой, а в глазах всё ещё тлел гнев. Я чуть наклонилась к нему:

— Всё нормально? — тихо спросила.

Он коротко кивнул, даже не глядя на меня.

И тут прозвучал голос Брэда:

— Эмили, ты ведь не отсюда, да? — спросил он как бы невзначай.

— Брэд, — рявкнул Мэтт, — даже не начинай.

Я уже открыла рот, но Вира опередила:

— А какая вообще разница, кто откуда? Половина города приехала чёрт знает откуда.

— Просто любопытно, — пожал плечами Брэд, не отводя от меня глаз.

Тишина натянулась, как струна.

Новый удар:

— Эмили, — он намеренно выделил моё имя, — ты делала пластические операции?

Меня словно ударило током. Внутри стало резко холодно, как будто кто-то открыл окно зимой. Я спрятала руки под стол, чтобы он не увидел, как дрожат пальцы.

— Она ничего не делала, — резко вмешалась Вира. — Что за бред ты несёшь?

— Брэд, остановись, — низко, сдержанно прорычал Мэтт.

Тот будто не услышал.

— Вира, — спокойно сказал он, — ты всегда будешь говорить за неё? Она что, сама не может ответить?

В его голосе не было любопытства — один яд. Я подняла глаза и столкнулась с его взглядом: холодным, оценивающим, хищным. Сердце сбилось с ритма.

— Эмили, — он вдруг произнёс моё имя иначе, с нажимом, — или тебе больше нравится, когда тебя называют Элизабет?

Мир дёрнулся.

Имя ударило сильнее, чем любой звук. В висках глухо стукнуло, будто кто-то хлопнул дверью. Я резко подняла голову. Слова застряли в горле, не желая выходить.

В следующую секунду всё произошло разом.

Стул с визгом отодвинулся — Мэтт вскочил. Его кулак со свистом врезался в лицо Брэда. Тот рухнул на пол, с глухим стуком ударившись о доски. Джек и Джерри тут же подскочили, пытаясь удержать Мэтта, но он вырывался, как разъярённый.

— Она умерла! — кричал он, голос срывался. — Эмили — это не она! Элизабет мертва! Отпустите меня!

— Мэтт, успокойся! — пытался урезонить его Джек. — Брэд, ты совсем с ума сошёл?

Брэд с кривой усмешкой поднялся, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони. Красное пятно на коже показалось мне слишком ярким.

— Конечно. Умерла… — процедил он.

Мэтт снова рванулся вперёд и ударил его. Брэд снова упал. Стол дрогнул, бокалы звякнули.

Звук стекла, приглушённые крики, чьи-то руки, оттаскивающие кого-то в сторону, — всё смешалось в один гул.

У меня зазвенело в ушах. Картинка поплыла, лица расплылись, как акварель под дождём. Звуки превратились в глухой отдалённый гул, как будто кто-то закрутил громкость на ноль.

Земля мягко, но неотвратимо ушла из-под ног. Тело стало ватным, лёгким, как будто меня кто-то отцепил от реальности.

Последнее, что я почувствовала, — чьи-то крепкие руки, подхватывающие меня под локти и плечи. Тёплое прикосновение к щеке. Чей-то встревоженный голос совсем рядом — слова уже не различались.

А потом — темнота, густая и плотная, как занавес после последней сцены.

Глава 14. Мэтт. Между Элизабет и Эмили

В тот момент, когда я уже тянулся, чтобы врезать Брэду ещё раз, крик Виры полоснул воздух. Я обернулся — и увидел Эмили. Бледная, как лист. Широко раскрытые глаза, дрожащие губы. Она осела, как будто из неё одним рывком выдернули все силы. Я успел подхватить её, прежде чем она ударилась бы о пол. Лёгкое, чужое, безвольно обмякшее тело в моих руках — и я понял, что всё зашло слишком далеко.

— Эмили! — вырвалось у меня хрипло.

Музыка уже не играла, реплики парней растворились в гуле. В зале стало слишком тихо. Только тяжёлое дыхание, чьи-то быстрые шаги и стук крови в ушах.

— Дай сюда, — Вира была рядом. В глазах — ярость и стальной контроль. — Положи её на диван.

Я перенёс Эмили к мягкому дивану у стены. Аккуратно опустил, подложил под голову сложенную куртку. Лицо белое, ресницы отбрасывают тонкую тень на щёки. Носогубная складка чуть дёргается — слава богу, дышит.

— Джек, воды, — коротко бросила Вира. — И влажные салфетки.

Джек метнулся к бару. Я опустился на колени рядом, не сводя взгляда с Эмили.

— Она просто упала в обморок, — Вира говорила спокойнее, чем выглядела. — Не трясись так.

А я трясся. Внутри.

— Я… — голос хрипел, — не должен был его бить.

— Ты не должен был позволять ему открыть рот, — отрезала она. — Но сейчас не об этом.

Она аккуратно похлопала Эмили по щеке, тихо:

— Эм, слышишь меня? Всё закончилось. Ты в безопасности.

Слово «безопасность» ударило по мне отдельной волной. Было ли ей вообще, когда-нибудь со мной безопасно? Или я опять притащил за собой свою войну в чужую жизнь?

— Вот, вода, — Джек вернулся с бутылкой и мокрым полотенцем.

Когда её тело дёрнулось и она снова вдохнула, облегчение накрыло так резко, что меня почти вывернуло. Но счастья в этом не было.

Эмили открыла глаза — медленно, словно сквозь воду. Секунда — пустой, расфокусированный взгляд. Следующая — узнавание. И страх. Не истеричный, не открытый, а застывший, тихий — тот самый, который я уже видел у неё в самый первый день.

Я потянулся, чтобы поправить под её головой куртку, коснуться плеча — хоть как-то дать опору. Она едва заметно дёрнулась и отодвинулась от моей руки, прижимаясь к спинке дивана. Не резко, не театрально — инстинктивно. Как от огня. Я замер с полуприподнятой ладонью. Отдёрнул руку, будто действительно обжёгся.

— Эмили… — тихо позвал я.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами — зелёными, прозрачными, слишком ясными. И молчала. Губы дрогнули, но ни один звук не вышел. Такое впечатление, что у неё внутри кто-то выключил голос.

— Дай ей пространство, — тихо, но жёстко сказала Вира.

Я отступил на шаг. Вира присела рядом; к её рукам Эмили отнеслась спокойно: позволила убрать волосы с лица, но стоило попытаться поддержать за плечо — снова это мелкое, почти незаметное отстранение. Как будто к ней прикасаться сейчас — больно физически.

— Солнце, выдохни, — уже мягко обратилась она к Эмили. — Ты здесь. Не там. Всё закончилось. Слышишь?

Ответа не было. Только быстрый ритм под тонкой кожей шеи.

Я чувствовал, как в груди поднимается новый пласт вины. Это была не просто паника. Это было — замереть. Полный ступор. И случился он не «где-то», а здесь. У нас. На моей, блядь, территории.

— Нам нужно отвезти её домой, — Вира подняла на меня взгляд. Жёсткий, очень ясный. — Сейчас.

— Я… отвезу, — сказал я, даже не задумываясь.

Она кивнула, оценивающе посмотрела, достаточно ли я вообще в состоянии рулить, и сухо добавила:

— Выйдем через чёрный ход.

* * *

Мы вышли во двор за баром. Ночь обдала прохладой. Я подогнал машину к чёрному входу, Вира помогла Эмили дойти до заднего сиденья. Она шла на негнущихся ногах, но сама. Моей помощи не приняла — отодвигалась от руки, как от чего-то слишком тяжёлого.

Когда я открыл дверцу, она на секунду встретилась со мной взглядом. Там было всё: растерянность, испуг, стыд, попытка собрать себя по частям. И ещё — очень чёткое «не трогай».

Я отступил. Вира посадила её внутрь, села рядом, я захлопнул дверь и обошёл машину.

— Извини, — сказал я, садясь за руль. — Я не ожидал, что Брэд сделает что-то подобное. Это не в его стиле. Но это меня не оправдывает. Мне тоже следовало держать себя в руках.

Эмили ответила лишь коротким кивком, молча прижимая голову к плечу Виры.

— Куда вас отвезти?

Вира назвала адрес.

Эмили молчала, а я, прислушиваясь к этой тишине, время от времени смотрел на неё в зеркало заднего вида. Сзади Эмили сидела, прижавшись к двери, как можно дальше от середины. Лоб к стеклу, взгляд — в темноту за окном. Руки сцеплены на коленях, пальцы напряжены до белых костяшек.

Мои ладони сжались на руле. Злость на Брэда фонтанировала, как сломанная колонка: какого хрена, зачем, чем ты думал, когда говорил ЕЙ ЭТО ЗДЕСЬ. Но под ней, как обычно, вскипала настоящая — злость на себя. Я же знал, как для неё работает переполненность. Знал, что любое «слишком много» — риск. И всё равно притащил её в наш мир. Да, без толпы, да, «только свои». Но это мои «свои» оказались для неё самым небезопасным местом.

Я решил, что как только довезу девушек до дома, сразу же отправлюсь к Брэду, чтобы разобраться в этой ситуации.

Я остановил машину возле небольшого домика. Мы выбрались из машины, не обменявшись ни словом.

— Я… — слова застряли. «Прости» казалось слишком маленьким, «объясню» — слишком наглым.

— Мэтт, спасибо, что нас отвёз. Дальше мы сами. Пока, — сказала Вира, прощаясь.

— Эмили! — окликнул я её, когда они уже поднялись на крыльцо. Она обернулась. В её глазах — застывшая боль.

— Прости, — выдохнул я. Ответом была тишина. Дверь мягко захлопнулась.

Я стоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Затем нырнул в машину, охваченный гневом, и с отчаянием стукнул по рулю. Завёл двигатель и помчался обратно в бар. За окном уже зажигались огни ночного города, и это давало мне право на немного свободы — хотя бы на какое-то время.

Всю неделю я купался в счастье, каждое её сообщение вызывало прилив волнения, заставляя сердце биться чаще. Её согласие на встречу стало для меня настоящим взрывом радости. Весь вечер я нетерпеливо ждал её появления, не сводя глаз с лестницы. Её появление произвело на меня неизгладимое впечатление — она была невероятно красива, её улыбка — очаровательна. На ней было простое зелёное платье, как и её глаза. Минимальный макияж и крупные кудри лишь подчёркивали природную красоту. Я был уверен, что этот вечер станет особенным, но Брэд всё разрушил.

«Чёрт, чёрт, чёрт!» — в сердцах ругался я, несколько раз стукнув по рулю.

Припарковав машину у бара, я выскочил из неё, словно пуля, и вошёл внутрь. Тишина на нижнем уровне показалась липкой. На сцене сиротливо торчала гитара, на столе — недопитый сок Эмили и бокал воды Виры. Пустые стулья вместо двух женщин, ради которых вообще всё это придумывалось.

Джек сидел у барной стойки, стуча пальцами по дереву. Джерри что-то нервно крутил в руках, разглядывая следы крови на полу, уже почти стёртые тряпкой. Брэд стоял в углу, прижав к губе пакет со льдом. У него была рассечённая бровь и разбитый рот. Я на секунду подумал, что ударил всё-таки слабее, чем хотел.

— Она…? — Джек поднялся, перехватив мой взгляд.

— Дома, — ответил я. — С ней Вира.

Этого хватило, чтобы все разжали плечи. Но расслабления не было — в воздухе повисло: что теперь.

Я посмотрел на Брэда:

— Поговорим, — произнёс я.

Голос был настолько ровным, что даже Джек поморщился.

Мы уселись за стол. Я прищурился, продолжая наблюдать за Брэдом, гнев во мне не утихал. Первым нарушил молчание Джер:

— Извини, Мэтт, я, кажется, перебрал с алкоголем, — признался он, опуская глаза.

Я покосился на него:

— Не переживай. Я не могу тебе запретить о ней вспоминать. Она тебе словно заменила сестру, которую ты потерял.

Он кивнул, как бы выражая согласие. Я вновь устремил на Брэда злой взгляд, пытаясь уловить в его лице хоть какую-то реакцию. Он приподнял пакет, глянул на кровь на салфетке и криво усмехнулся:

— Если ты собираешься ещё раз зарядить — скажи сразу. Я хотя бы не буду напрягаться.

— Если бы хотел — уже сделал, — отрезал я. — Говори.

Он облокотился на спинку стула, на секунду прикрыл глаза — то ли от усталости, то ли от боли, то ли от мыслей.

— Я перегнул, — сказал он неожиданно прямо. — Можете записать и хранить как раритет: Брэд признал, что перегнул.

Я молчал.

— Но то, что я сказал, — не из воздуха, — продолжил он. — По пунктам. Первое: она слишком на неё похожа.

— Похожесть — не преступление, — рявкнул я.

— Я не про внешность только, — прохрипел он. — Манера смотреть. Улыбаться. Молчать. Ты этого не видел. А я видел — и тогда, и сейчас.

Я сжал кулаки:

— Это даёт тебе право назвать её ЕЁ именем в лицо? — я подался вперёд. — Не смей их сравнивать.

— Я не сравниваю их как людей, — отрезал он. — У Элизабет не было триггеров. Она жрала жизнь ложками. Эмили — другая. Она любит тишину. При малейшем «слишком» сворачивается внутрь.

Я стиснул зубы:

— К чему ты ведёшь? — почти прошипел я. — Ты сломал её сейчас. В первый вечер, когда она вообще вышла в наш мир.

Он поморщился, чуть коснувшись губы:

— Я не её ломал, — холодно сказал он. — Я ломал твою иллюзию. У тебя странная привычка — думать, что, если рядом хрупкий человек, достаточно быть «осторожным» и улыбаться — и всё рассосётся. Не рассосётся. Ты притянул в свою жизнь человека с триггерами, похожими на твои. И решил, что раз не спас Элизабет, то спасёшь её. Это опасно, Мэтт. Для всех.

Каждое слово было как наждак. Отчасти потому, что в каком-то уродливом смысле он попадал в болевые точки.

— Я не хотел как-то вредить Эмили. С этим я накосячил. Я хотел ударить по тебе, а попал по ней. Промахнулся. Я не ожидал, что она так на это отреагирует.

Это прозвучало честно. И по-своему — по-уродски.

— Я видел, как тебе снесло крышу, когда не стало Элизабет, — продолжил он тише. — Ты до сих пор собираешь осколки. Я увидел, как ты цепляешься за Эмили — аккуратнее, мягче, как будто с мыслью: «в этот раз я всё сделаю правильно». А так нельзя. Нельзя делать из живого человека свой второй шанс.

Я сжал руки в кулаки, чтобы не врезать ему ещё раз. Потому что он бил сейчас не кулаком, а словами. И часть этих слов попадала туда, куда я сам не решался смотреть.

— Ты не имел права делать это при ней, — выговорил я. — Это не её война.

— Согласен, — он опустил взгляд. — Я думал только о том, что ты идёшь по краю. Не подумал, что она окажется ровно между тобой и мной. Это моя вина. Перед ней — точно. Перед тобой… — он пожал плечами, — тоже, но по-другому. Ты имеешь право на ярость. И на то, что уже сделал.

От Брэда это было почти как «прошу прощения». Почти.

— Я не считаю её Элизабет, — добавил он после раздумий. — Но первое время… дёргало. Силуэт, профиль, тишина рядом с тобой — мозг сам дорисовывал лишнее.

Он смотрел мимо меня, в пустоту.

— И тут я вспомнил, что через два дня годовщина её смерти. А ты, похоже, забыл.

Я отвёл взгляд, потому что не хотел, чтобы он видел, как это в меня попадает. Грудь сжало так, будто кто-то кулаком вдавил рёбра внутрь. На секунду стало трудно вдохнуть.

— Я перегнул, — повторил он. — Скажешь ей, что я готов извиниться лично, если она вообще, когда-нибудь ещё согласится нас видеть. Но ты… — он сделал паузу, — тоже подумай, куда лезешь. Не из-за меня. Из-за неё. И из-за себя. Если с ней в итоге что-то случится — второй такой потери ты не выдержишь.

Он был прав. Во всём. И главное — я забыл о годовщине смерти Элизабет. Забыл о ней. А слова «второй такой» кольнули так глубоко, что воздух на секунду превратился в бетон.

— Если ты ещё раз заговоришь с ней так, как сегодня, — я посмотрел ему прямо в глаза, — я сломаю тебе шею. Без метафор.

Он кивнул:

— Договорились.

На этом разговор был закончен. Не до конца честно, не до конца чисто, но иначе с нами не бывает. Я встал и усталой походкой покинул ребят.

* * *

Я вышел из бара и поехал без особой цели, пока не оказался у пляжа. Поставил машину, вышел. Песок тихо хрустел под ногами. Пляж был пуст. Ночь на берегу — прохладная, солёная. Океан дышал ровно, как огромный зверь во сне. Ветер тянул соль с воды, вдалеке мерцали редкие огни яхт. Я сел на песок, не глядя, мокрый он или нет. Всё равно. Холодный бриз бил в лицо, но я почти не чувствовал его. В голове крутилась только одна мысль: как, чёрт возьми, вернуть её доверие.

Я лёг, положив руки под голову, и уставился в звёзды.

«Эль, что мне делать?» Скоро годовщина твоего ухода. Говорят, время лечит раны. Врут. Оно просто стягивает края, чтобы не кровило каждую секунду. Но под коркой — всё то же самое. Печаль никуда не девается. Мы просто учимся с ней не сходить с ума.

Когда я стоял у твоей могилы — даже тогда часть меня не верила, что тебя больше нет. Всё казалось тупой ошибкой системы, затянувшимся кошмаром. Говорят, когда-нибудь вспоминать становится легче. Может быть. Но не сегодня. Не сейчас.

«Эль, скажи мне: я вообще имею право быть счастливым с другой? Или просто забиваю пустоту, оставленную тобой?»

Она напоминает тебя. В чём-то. Но вы разные. Очень.

До Эмили я пытался построить что-то с Дженни. Оказалась — стерва. И расстался я с ней как подонок: специально притащил домой двух девчонок, зная, что она вернётся и нас застукает.

«Ты бы меня за такое отправила к чёрту. Даже видеть бы не захотела». А она через два дня пришла и умоляла начать всё сначала. Я отказал. Холодно.

Потом были одноразовые связи. Ночь — и всё. Я даже имён не запоминал. Мне нужны были только их тела. Сблизиться, как с Эмили, я ни с кем даже не пытался. После тебя, Эль, мир выцвел. Стал чёрно-белым. Остальные цвета ушли вместе с тобой.

А когда я впервые столкнулся с Эмили, моё мёртвое сердце дёрнулось. Мир почему-то начал снова окрашиваться. Я не понимаю, почему именно она. Но меня тянет. Так, что страшно.

После сегодняшнего я боюсь, что она не захочет со мной больше разговаривать.

«Что мне делать, Эль?» Оставить её, чтобы не травмировать ещё сильнее? Или, наоборот, пытаться всё исправить, рискуя обоими?

За этими мыслями я не заметил, как небо на горизонте посерело. Настал рассвет. Я сидел на берегу и смотрел, как тонкий утренний туман рассеивается под первыми лучами солнца. Горизонт постепенно окрашивался — от свинцового до оранжевого, розового, золотого. Слышался лишь шелест волн, мягко накатывающих на берег.

Глядя в бескрайность океана, я вспомнил наше первое с Эмили общение, которое длилось до самого утра. Внезапно мне до боли захотелось, чтобы она была здесь. Чтобы мы вместе смотрели, как мир просыпается после тёмной ночи — так же, как моё сердце каждый раз оживает, когда я думаю о ней.

И решение, что делать дальше, стало очевидным. Да, возможно, я буду эгоистом. Но я всё равно попытаюсь всё исправить.

Отряхнувшись от песка, я направился к автомобилю. Сев внутрь, нашёл телефон и сразу набрал сообщение:

«Привет. Как ты себя чувствуешь?»

Я ждал ответа, уставившись на экран. Возможно, она всё ещё спала. Но телефон неожиданно засветился — новое сообщение.

«Привет. Всё нормально. Как ты?»

Я тихо усмехнулся. Она спрашивает, как я.

«Всё отлично. Можем встретиться прямо сейчас?»

Ответ пришёл почти мгновенно. Моё сердце бешено застучало, когда на экране высветилось её короткое:

«Да».

Сердце ударило где-то в горле. Я тут же завёл двигатель и выехал на дорогу. Двадцать минут — и я уже тормозил у её дома.

Я вышел из машины, сделал два глубоких вдоха и поднялся на крыльцо. Постучал. Дверь открылась почти сразу.

Эмили стояла на пороге — бледная, с чуть потемневшими кругами под глазами. Взгляд усталый, но ясный.

— Привет, — тихо сказала она. — Можно… здесь? — она кивнула на крыльцо, не приглашая внутрь.

— Конечно, — ответил я.

Мы вышли на веранду. В воздухе стоял запах утренней сырости и чего-то домашнего — то ли кофе, то ли хлеба.

— Я приехал, чтобы извиниться за вчерашнее, — начал я, глядя куда-то в сторону. — За Брэда. За то, что не остановил его раньше. Он нажрался и повёл себя как придурок, но мне это оправданием не служит.

— Как рука? — перебила она вдруг.

Я моргнул.

— Какая рука?

Посмотрел на костяшки. Кожа содрана, местами засохшая кровь.

— Всё нормально, — пожал плечами. — Ерунда.

Она опустила взгляд на мою кисть, чуть качнула головой. Ничего не сказала. Просто развернулась и ушла в дом, оставив меня на веранде.

Я уже шагнул к ступенькам, собираясь вернуться к машине, когда за спиной тихо скрипнула дверь.

Эмили снова стояла на пороге. В руках — небольшая аптечка.

У меня непроизвольно дёрнулись уголки губ.

Она жестом показала на качели на веранде:

— Сядь, пожалуйста. Я посмотрю твою руку.

Я послушно опустился на качели. Доски подо мной тихо скрипнули. Она присела рядом, раскрыла аптечку, достала антисептик, вату, бинт.

— Протяни, — тихо сказала она.

Я протянул руку. Её пальцы осторожно обхватили мою ладонь. Прикосновение — тёплое, но лёгкое, будто она боится задеть сильнее, чем нужно — и меня, и саму ситуацию.

Она смочила ватку, чуть дунула, прежде чем коснуться кожи. Жжение — терпимое. Её дыхание рядом — куда сильнее.

— Ты с другом… помирился? — спросила она едва слышно, не поднимая глаз.

Я фыркнул, криво усмехнувшись:

— Ангел, тебя вчера довели до обморока, — сказал я. — А ты сейчас сидишь, лечишь мне ссадины и спрашиваешь, помирился ли я с тем, кто всё устроил.

— Ты сказал, что он был пьян, — она аккуратно приложила ватку к ссадине, снова мягко дунула. — Люди творят глупости, когда пьют. Держать на это вечную обиду… — она чуть пожала плечами. — Бессмысленно. Но поговорить с ним тебе всё равно нужно.

Я смотрел на неё и думал, что не заслужил такого спокойствия и понимания.

Она закончила, аккуратно наложила бинт, обвела его пару раз вокруг костяшек и закрепила.

— Готово, — сказала она и наконец подняла взгляд.

В её глазах не было ни укора, ни игры в жертву. Только усталость и какое-то тихое принятие.

— Ты не спал, — спокойно констатировала она.

— Был на берегу океана, — признался я. — Встречал рассвет.

— Красиво было? — спросила она после минуты тишины.

— Очень, — кивнул я. — Ты когда-нибудь видела рассвет на берегу океана?

Она мотнула головой:

— Нет.

Я сам удивился, когда слова сорвались:

— Тогда… как-нибудь встретим его вместе. Это стоит того.

Она слегка улыбнулась.

— Эмили… — я набрал воздух. — Я хочу рассказать тебе, кто такая Элизабет. Ты должна знать.

Она чуть опустила глаза и тихо ответила:

— Мэтт, тебе нужно отдохнуть. А потом… когда будешь готов… мы поговорим. Обо всём.

Она встала. Я поднялся следом. Мы дошли до двери.

— Поезжай домой, — сказала она, оборачиваясь. — Отдохни. И помирись с другом.

Я кивнул, собираясь уже повернуться к машине, но вдруг сказал:

— Мы завтра уезжаем.

— Куда? — её пальцы чуть сильнее сжали ручку.

— Завтра годовщина смерти Элизабет, — ответил я. — Поедем на кладбище. Я, Джек, Брэд, Джерри.

Она понимающе кивнула.

— Ты вернёшься? — спросила она. В её голосе прозвучало беспокойство.

— Да. Через пару дней, — уверенно ответил я.

Она немного улыбнулась:

— Тогда… до встречи.

Открыла дверь и почти скрылась за ней, когда я всё-таки не выдержал:

— Эмили.

Она обернулась.

— Мы всё ещё друзья? — спросил я.

Она молча кивнула — и закрыла дверь.

С плеч будто свалился камень. Я вдохнул полной грудью, спустился с крыльца и направился к машине.

Садясь за руль, я в последний раз взглянул на дом. Не хотелось уезжать. Хотелось остаться здесь, с ней, разговаривать до ночи, до утра, до следующего рассвета.

Но сначала я должен был поехать туда, куда обязан ездить каждый год. К ней. К Элизабет.

Глава 15. Эмили. Утро после

Зайдя в дом, я первым делом подошла к окну — нужно было убедиться, что Мэтт действительно уехал. Его машина ещё пару минут стояла у дома, будто раздумывая, а потом медленно покатила прочь. Я проводила её взглядом до самого поворота — и только когда красные огни исчезли, заметила, как стало одновременно легче дышать… и почему-то немного пусто.

Вчерашний день всколыхнул во мне целую гамму чувств. Он был удивительно светлым: рядом с ребятами я чувствовала себя так, словно мы давно были близкими друзьями. С ними было легко, спокойно и тепло. Но вечер закончился не так, как мне хотелось.

Брэд вдруг назвал меня именем возлюбленной Мэтта, и это имя гулко отозвалось в моём сердце.

Элизабет.

В жизни я знала только одну Элизабет — и она умерла там, в том жутком подвале.

На секунду воздух в груди стал тяжёлым и влажным, как тогда: запах сырости, хлорки и чужого пота всплыл так отчётливо, что я почти почувствовала под пальцами холодный железный стол.

Я резко одёрнула себя.

Нет.

Я запрещала себе даже думать в эту сторону. Совпадение. Просто имя. В мире полно женщин по имени Элизабет.

И всё же где-то в глубине тихо шевельнулась мысль: мне нужно, чтобы это было просто совпадением.

Я с усилием сделала глубокий вдох и отвернулась от окна, словно вместе с этим движением могла оттолкнуть от себя нарастающую тревогу. Я не хотела вспоминать тот подвал. Не хотела возвращаться туда даже мысленно. Каждый раз, когда прошлое подбиралось слишком близко, внутри всё сжималось, и становилось трудно дышать.

— Хватит, — прошептала я себе. — Всё это давно закончилось.

И да, Мэтт уедет завтра на кладбище — к своей Элизабет. Он сам сказал об этом. Мысли об этом лежали где-то сбоку, как тяжёлый камень, к которому я пока боялась подойти ближе.

Я почти убедила себя в этом, когда тишина дома вдруг стала слишком звенящей, а воспоминания — слишком отчётливыми. В руках всё ещё была аптечка, которую я так и не донесла до комнаты.

— Проводила? — зевнув, сонно спросила Вира.

Я вздрогнула и чуть не выронила аптечку. Обернулась. Она лежала на диване в гостиной, как всегда — легко и непринуждённо, вытянувшись и потягиваясь, словно кошка.

Интересно, как давно она тут.

— Я застала тебя врасплох? — приподняла она бровь. — О чём таком думала?

— Ни о чём, — почему-то соврала я. — Приезжал Мэтт.

Вира улыбнулась какой-то странной, слишком понимающей улыбкой и медленно села, поджав под себя ноги.

— Знаю, — спокойно отозвалась она. — Зачем?

— Он приезжал извиниться за вчерашний вечер.

— А в ответ ты залечила его раны, — заметила она, кивнув на аптечку у меня в руках.

Я кивнула.

— Боже, как это мило. А Мэтт — умница, раз приехал извиниться в такую рань.

— Мило? — переспросила я.

— Угу. Вы смотрелись как влюблённая парочка, — без тени смущения сказала она. — Это очень мило. Я наблюдала за вами, и это было мило.

Я почувствовала, как к щекам подступает жар.

— Мы не влюблённая парочка, мы друзья, — возразила я чуть быстрее, чем хотелось бы.

С грацией кошки она встала с дивана и направилась в сторону кухни.

— Пойдём, — бросила она через плечо. — Мне нужен кофе. Тебе тоже.

Я последовала за ней. Она включила кофемашину и села на барный стул. На ней была лишь её любимая растянутая футболка, длиной чуть выше колен. Домашняя, своя.

Машина тихо загудела, наполняя кухню уютным фоновым звуком.

— Мы правда друзья, — упрямо повторила я.

Кофемашина подала сигнал, оповещая, что кофе готов.

— Кофе? — спросила она.

Я кивнула. Она налила две кружки, одну придвинула ко мне.

— Эмили, ты уже говорила, что вы друзья, — Вира облокотилась на столешницу, глядя на меня поверх кружки, — но чем чаще ты это повторяешь, тем сильнее ощущение, что убеждаешь в этом только саму себя.

Сделав глоток кофе, она продолжила:

— В том, что ты начала чувствовать что-то к мужчине, нет ничего плохого. Я буду очень рада, когда ваши отношения перейдут от стадии «друзья» во что-то большее.

Я опустила взгляд в кружку, наблюдая, как тонкая струйка пара поднимается вверх и растворяется в воздухе.

— Ты всё неправильно поняла, — пробормотала я, обхватив ладонями горячий фарфор. — Это… просто чувство вины. Он был не прав, приехал извиниться. Я… всего лишь помогла.

— Конечно, — протянула Вира, растягивая слово, — чувство вины. От него, значит, у тебя руки дрожат и глаза блестят?

Я нахмурилась.

— Ничего у меня не дрожит.

— Угу, — она отставила кружку, наклонилась вперёд, опираясь локтями о столешницу. — Эм, я тебя знаю. Ты всегда так реагируешь, когда пытаешься спрятать то, что чувствуешь.

Я закусила губу.

— С чего ты вообще взяла, что я что-то чувствую? Мы… — я запнулась, — мы и правда друзья.

— Друзья не смотрят друг на друга так, — спокойно ответила она. — По крайней мере, не только друзья.

Я подняла на неё взгляд.

— И как же я на него смотрела, раз ты такая наблюдательная?

Уголок её губ тронуло хитрое выражение.

— Как будто боишься, что он исчезнет, если моргнёшь, — сказала она. — И ещё… — она легонько повела пальцем по краю кружки, — в тебе что-то меняется, когда речь заходит о нём. Ты становишься прежней. Без своих вечных «страшно» и «слишком».

Я отрицательно покачала головой.

— Меня ты можешь не убеждать, — мягко добавила Вира. — Я не тот человек, которому нужно что-то доказывать. Но самой себе врать… устанешь.

На кухне воцарилась тишина — только тихое тиканье настенных часов да еле слышный гул кофемашины, остывающей после работы.

— Даже если ты и права, — осторожно произнесла я, не сразу веря, что вслух произношу эти слова, — это ничего не меняет.

— Почему? — в голосе Виры не было ни осуждения, ни давления, только спокойное любопытство.

Я сжала пальцы на ручке кружки так сильно, что костяшки побелели.

— Потому что со мной он не будет никогда, — вырвалось у меня. — Не с той, которая всего боится. Да, сегодня я держала его руку… и боялась. Знаешь, сколько мне потребовалось на это усилий?

Вира пару секунд всматривалась в меня, потом вздохнула и сделала ещё один глоток.

— Знаешь, — начала она уже мягче, — ты с ним выглядишь спокойной. Рядом с ним ты дышишь чуть легче, чем обычно. Это уже что-то значит.

Образ Мэтта вдруг всплыл перед глазами: его виноватая, немного растерянная улыбка, тёплая ладонь, осторожно лежащая в моей, хрипловатый голос, когда он прошептал: «Прости». И ещё — его тихое: «Завтра мы поедем к ней. На кладбище». К Элизабет. К той, которую он любил.

Сердце неприятно дёрнулось.

— Не знаю, — выдохнула я.

— Врёшь, — спокойно констатировала Вира. — Но ладно. Не буду тебя мучить сейчас.

Она спрыгнула с барного стула и, проходя мимо, игриво тронула меня за плечо.

— Просто пообещай мне одно.

— Что ещё? — устало спросила я.

— Что, когда поймёшь, чего хочешь на самом деле, — не сбежишь. Ни от него, ни от себя.

Я усмехнулась без радости:

— Звучит так, будто ты знаешь обо мне что-то, чего не знаю я.

— Я просто умею смотреть, — пожала она плечами. — А ты — чувствовать и делать вид, что не чувствуешь. У каждого свои таланты.

Она направилась в гостиную, на ходу поправляя сползающую с плеч футболку.

— И, кстати, — бросила она уже из дверного проёма, — если он ещё раз появится с таким взглядом, как сегодня… я, пожалуй, уйду пораньше. Дам вам, друзьям, побольше пространства.

Я закатила глаза:

— Вира!

В ответ послышался только её смешок.

Я осталась на кухне одна, с остывающим кофе и слишком громкими мыслями.

«Мы друзья», — снова повторила я про себя.

Фраза, которую я произносила так уверенно ещё вчера, вдруг прозвучала пусто.

И всё же вслух я её больше не сказала.

* * *

Я забрала кружку, прошла в гостиную и опустилась рядом с Вирой на диван. Хотелось сменить тему, оттолкнуть от себя её слова, пока они не разорвали изнутри что-то важное.

— А что насчёт тебя? — спросила я, делая вид, что просто поддерживаю разговор.

— Меня? — она лениво повернула ко мне голову.

— Да. Что ты скажешь про Джека? Он вчера явно к тебе клеился.

Она фыркнула, усмехнувшись:

— Он бабник. С ним не может быть никаких серьёзных отношений. — Она рассмеялась. — Он флиртовал со мной, но взглядом раздевал официантку. С такими парнями можно заняться сексом, но серьёзных отношений заводить не стоит.

Я невольно улыбнулась и утвердительно кивнула.

— А вот Мэтт — другое дело, — добавила она как ни в чём не бывало. — Он весь вечер не сводил с тебя глаз. И ты тоже часто смотрела на него. Это заметила не только я.

Я тут же перестала улыбаться.

— Вира… — предупредительно начала я.

— Не хмурься, — легко оборвала она. — Этот вечер мог закончиться по-другому. Куда романтичнее. — Она на секунду задумалась. — Интересно, почему Брэд назвал тебя чужим именем?

Имя прозвучало в памяти, будто кто-то тихо шепнул его мне в ухо.

Элизабет.

Она была возлюбленной Мэтта. Он до сих пор любит её — это было видно даже тогда, когда он произносил её имя. И в том, как он говорил: «мы завтра поедем к ней». От этой мысли у меня кольнуло в груди так резко, что я чуть не выронила кружку. Почему? Мне должно быть всё равно. Но почему-то не всё равно. Почему-то важно, что он любит её, даже если она умерла.

Может, Вира права. Может, у меня и правда есть какие-то чувства к Мэтту.

— Эмили, — голос Виры выдернул меня из мыслей, — ты тоже думаешь, что это было не случайно?

Я вопросительно посмотрела на неё.

— Я о том, что Брэд намеренно назвал тебя Элизабет, — пояснила она. — Он как будто хотел что-то проверить. Тебе так не кажется?

Я перевела взгляд на стол, несколько раз мысленно прокрутила вчерашний вечер. Их взгляды. Тишину после его слов. Своё собственное дыхание, которое вдруг стало коротким и рвущимся.

— Да, — медленно сказала я. — Мне тоже так показалось. Как будто он был уверен, что я — это она. Но я не она.

— Может, вы очень похожи, — предположила Вира. — Не только внешне.

— Я не знаю, как она выглядела, — покачала я головой. — И вряд ли решусь спросить об этом Мэтта. Рана от её потери у него ещё не зажила.

— Брэд очень странный парень, — задумчиво протянула она. — За весь вечер он едва произнёс пару слов. Я обратила внимание, что и он не сводил с тебя глаз. Но его взгляд был… не такой, как у остальных.

Я кивнула. Этот взгляд до сих пор будто лежал где-то на коже.

— Я тоже это заметила, — тихо сказала я. — Каждый раз, когда я чувствовала, что он смотрит на меня, мне становилось не по себе. Его взгляд… как будто говорил, что он ненавидит меня. Но за что? Я видела его так близко впервые.

— Солнце, вот тебе мой совет, — Вира потянулась, упираясь ладонями в колени, — никогда не оставайся с ним наедине. Мне он не нравится. Что-то мне подсказывает, что на самом деле он очень неприятный тип.

Я сглотнула.

— Хорошо.

С Вирой сложно было не согласиться: от него действительно исходила какая-то жуткая, липкая аура. Вспомнив его взгляд, я невольно обняла себя руками, как будто пыталась защититься.

Вира заметила это движение и сразу смягчила голос:

— Эй. Он сейчас от нас далеко. Тебе не стоит бояться его. — Она улыбнулась, но в глазах оставалась внимательность. — Да и Мэтт после вчерашнего вряд ли подпустит его близко к тебе.

— Надеюсь, — едва слышно произнесла я.

Она спрыгнула с дивана, потянулась, высоко поднимая руки вверх. На лице её вдруг появилась озорная улыбка, как будто в голову пришла блестящая идея.

— Давай пройдёмся по магазинам? — предложила она. — Нам нужно развеяться.

— Мы же вчера этим занимались, — напомнила я.

— Вчера было одно, сегодня — другое, — отмахнулась она. — Вчера это была терапия после работы, сегодня — терапия после мужиков.

Я усмехнулась, уже почти поддаваясь её настроению, когда вдруг её телефон коротко пискнул, оповещая о новом сообщении. Вира лениво потянулась к нему, разблокировала экран… и её улыбка мгновенно исчезла.

— Прогулка отменяется, — сказала она, нахмурившись. — Меня срочно вызывают на работу. Прости.

Она быстро допила свой кофе, встала и направилась в спальню. Я вымыла кружки, поставила их в шкаф и тоже пошла за ней.

Вира уже была одета в платье, плотно облегающее фигуру. В моём шкафу всегда висело несколько её нарядов «на всякий случай» — этот оказался как раз таким. Макияж она сделала лёгкий, едва заметный, но лицо сразу стало собраннее, профессиональнее. Несколько раз осмотрела себя в зеркале, поправила волосы, убедилась, что выглядит сногсшибательно. Я невольно улыбнулась.

Она повернулась ко мне, подошла и чмокнула в щёку.

— Ну всё, мне пора. Как освобожусь — позвоню. А ты отдохни, — мягко сказала она. — Такси уже приехало.

Я кивнула и пожелала ей удачного дня.

Как только Вира покинула дом, я вернулась в спальню и буквально рухнула на кровать. Тело отозвалось глухой болью, словно я всю ночь таскала тяжести. В голове пульсировала острая, настойчивая боль.

Усталость накатывала волнами — не только физическая, но и та, другая, которая приходит, когда внутри слишком много несказанных слов и несделанных выводов. И где-то на заднем плане упрямо звучало одно и то же имя — её имя, которое он поедет завтра произносить вслух у чужой плиты. Элизабет.

Глава 16. Мэтт. Играй дальше

Я очень хотел поступить так, как просила меня Эмили, — просто пойти и помириться с Брэдом, — но, несмотря ни на что, всё же направился сначала к Джеку домой. Завтра годовщина со дня, как не стало Элизабет. Каждый год мы ездим в её родной город — на могилу. Одна только мысль об этом причиняет боль. Через час я уже стоял у него на пороге. Он открыл почти сразу. Окинул меня взглядом, покачал головой и жестом пригласил войти.

— Вид у тебя паршивый.

— Я не спал всю ночь. Утром заезжал к Эмили, просил прощения.

— И? Она что…

Мы прошли в гостиную. Джек опустился в кресло и закурил. Я сел на диван, откинулся назад и посмотрел вверх на потолок.

— Она ни на кого не держит зла. И ещё… — я помедлил, — я сказал ей, что мы уезжаем.

— Она милая девочка… — тихо сказал он.

Мы с ним какое-то время молчали. Дым от его сигареты тянулся к потолку тонкой серой струйкой, и казалось, что в комнате пахнет не табаком, а чем-то старым, выдохшимся — как наши с ним разговоры о прошлом.

— Она спросила, куда мы едем и когда вернёмся, — выдохнул я, глядя на свои ладони. — Я ответил честно.

Джек щёлкнул пеплом в стоящую на столике чашку вместо пепельницы.

— И правильно. Не надо врать ей.

Воцарилась тишина, на минуты каждый погрузился в свои мысли. Джек заговорил первым.

— Поедем утром, как всегда. В четыре, — сказал он. — Там, у въезда в город, дорогу ремонтируют, можем застрять. В этот раз не поедет с нами Брэд.

Я не был удивлён. Не стал спрашивать, почему он так поступает. Наверное, ему пока не хочется с кем-то встречаться. Или, скорее, я сам не хочу его видеть. Хотя Эмили настоятельно просила меня с ним помириться, я пока не стремился к этому.

— Хорошо.

Он потушил сигарету и вдруг посмотрел на меня так пристально, что мне стало не по себе.

— Ты как себя чувствуешь?

— Нормально, — я попытался улыбнуться, но сам почувствовал, как у меня дёрнулись губы.

— Врёшь.

Я сжал кулаки.

— Может, сегодня мы просто напьёмся? — предложил он.

Я усмехнулся.

— Не хочу напиваться.

— А мне без разницы, — пожал он плечами. — Виски всё равно уже открыт.

Он поднялся, сходил на кухню и вернулся с бутылкой и двумя стаканами. Налил нам по чуть-чуть, как будто это могло нас оправдать.

— За что? — спросил я, поднимая стакан.

— За то, что мы ещё помним, — сказал он. — Завтра снова докажем.

Мы выпили. Виски обжёг горло, но не согрел — внутри было слишком холодно.

* * *

Было раннее утро. Туман ещё не успел рассеяться и висел над шоссе тонкой серой вуалью. Я сидел за рулём; Джек молчал рядом, глядя в окно, как будто там мог увидеть что-то кроме редких фонарей и пустой дороги. Джерри устроился на заднем сиденье, каждый из нас был в своих мыслях. В салоне стоял тот самый вязкий, тяжёлый воздух, когда слова кажутся лишними.

По пути мы ненадолго остановились у круглосуточного цветочного киоска. Я вышел, даже не оглядываясь на ребят, и почти автоматически выбрал те же цветы, что и каждый год — её любимые. Продавщица что-то сказала про «красивый букет для особого случая», я только кивнул и заплатил. Запах был узнаваемым: чуть горький, густой, с едва уловимой медовой нотой. Когда-то она смеялась, засовывая нос в эти цветы: «Если меня, когда-нибудь отправят в ад, надеюсь, там будет пахнуть так же». Теперь этот запах для меня всегда был запахом кладбища. Мы ехали на кладбище — сегодня была очередная годовщина со дня, как не стало Элизабет.

Я любил её. После её смерти во мне будто что-то сломалось — не громко, без крика, но безвозвратно. Я редко говорил о ней вслух, зато каждый год в этот день вставал раньше всех, нервно проверял часы, торопил всех, словно боялся опоздать не на кладбище — к ней. Так было первые два года. Потом я понял, что уже никогда не успею и не смогу спасти её, смирился с её смертью, все свои песни негласно посвящал ей.

Как только я впереди увидел кладбище, я сжал руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждый приезд сюда для меня был тяжким испытанием. Я приказал себе дышать глубоко. Я остановился возле входа, ребята вышли молча. Джерри первым делом потянулся на заднее сиденье и вытащил оттуда в чехле гитару — ту самую, акустическую, с потёртым грифом. Перекинул ремень через плечо, будто это была его вторая кожа. Видеть инструмент в этом месте всегда казалось немного странным и в то же время правильным: музыка была такой же частью нашего ритуала, как и цветы.

Они всё понимали без слов, всегда давали мне время собраться с мыслями и привести чувства в порядок.

Я вышел из машины, взяв цветы.

— Пойдём, — тихо сказал Джек.

Я кивнул, но шагнул не сразу. В груди у меня тянуло так, словно кто-то зацепил ржавым крюком и медленно тянул внутрь. Каждый год я думаю, что станет легче. Каждый год выяснялось, что нет — просто боль научилась маскироваться под усталость, под раздражение, под вечную занятость. Но стоило оказаться здесь — маска слетала.

Мы шли молча, только гравий тихо хрустел под ногами. Воздух сразу стал более тяжёлым, влажным, будто пропитанным памятью. Я чувствовал, как напряжение поднимается от груди к горлу, и снова заставил себя глубоко вдохнуть.

Ребята держались чуть поодаль, не навязываясь, не задавая ненужных вопросов. Их молчание было для меня лучшей поддержкой. Я знал: если споткнусь, если вдруг остановлюсь посреди дорожки, они подойдут, но не раньше. Это было негласное правило наших визитов сюда.

Я медленно двинулся вперёд по узкой аллее между старых, покосившихся надгробий, выискивая глазами знакомый силуэт памятника, к которому каждый раз подходил словно впервые.

— Ты нормально? — спросил меня Джек, поравнявшись со мной.

— А как это — нормально? — усмехнулся я безрадостно. — Для такого места вообще есть шкала «нормально»?

Он ничего не ответил. Мы дошли до её могилы и остановились. Камень был чуть темнее соседних, с простым, почти скромным шрифтом: имя, даты, короткая фраза, которую выбрали её родители. Я опустился на корточки и сначала положил букет к подножию плиты. На фоне потемневшего мрамора свежие цветы казались почти вызывающе яркими. Запах сразу ударил в нос — тот самый, от которого когда-то она зажмуривалась от удовольствия.

— Привет, — почти беззвучно сказал я себе под нос и только потом провёл пальцами по надписи, как по знакомым аккордам.

— Привет, Эль, — сказал тихо Джер.

Он замолчал. Я взглянул на него — по его лицу нельзя было сказать, плачет он или нет: глаза просто потемнели, стали глубже, чем обычно, как будто в них открылась старая трещина. Сейчас он оставил все свои шуточки и всё своё веселье там, за территорией кладбища. Для него Элизабет была старшей сестрой.

Я провёл ладонью по камню ещё раз, медленнее, как будто запоминал каждую царапину.

— Знаешь, — продолжил он, и голос его стал глубже, — мы тут, говорят, «новый голос поколения», «иконы». Ты бы умерла со смеху от этой формулировки, Эль.

Он слегка качнул головой, и по челюсти дёрнулась жёсткая, знакомая мне линия — та самая, которая появлялась у него перед самыми тяжёлыми песнями. И по щеке скатилась слеза. Он не смог дальше говорить, продолжил я.

— Все думают, что я пишу про абстрактную боль, про какую-то мифическую «тёмную сторону». А я каждый раз пишу про то, что не смог тебя спасти. Если бы я не злился, а начал искать тебя сразу… — слова давались мне с усилием, будто я выдёргивал их из себя. — Ты бы была сейчас жива.

Никто спорить не стал: все слишком хорошо знали, как я держусь за эту вину, как за последнее, что связывает меня с ней.

— Ты же понимаешь, что это не так, — тихо сказал Джек. — Ты не мог знать…

— Мне не нужно понимать, — резко перебил я. Я выпрямился, но не отступил от могилы. — Мне нужно помнить. Если я перестану это чувствовать — все наши песни превратятся в пустые звуки. Мы станем такими же, как остальные: поём про боль, которую давно забыли. А я не хочу забывать.

На миг всё стихло. Где-то неподалёку каркнула ворона.

— Ты знаешь, что Dark Night до сих пор крутят на всех радиостанциях, — сказал Джер, больше, чтобы заполнить тишину.

— Dark Night — это та ночь, когда тебя не стало, — отозвался я. — Люди ставят её в плейлисты «для сна» и «для релакса». Прикинь? Засыпать под мой крик.

Я усмехнулся — коротко, зло.

— Фанаты пишут: «Эта песня помогла мне пережить расставание», — продолжил я. — А я, блядь, до сих пор не могу пережить своё.

Джек молчал, глядя в сторону, давая мне выговориться. Все знали: чем меньше они меня в такие моменты останавливают, тем меньше я взорвусь потом на сцене или в гримёрке.

— Ты всё ещё её любишь, да? — спросил Джек, хотя ответ был очевиден.

Я кивнул, не отводя взгляда от камня:

— Каждый раз, когда мы выходим на сцену, я смотрю в зал и думаю: если чудо существует, она сейчас где-то там, в толпе, стоит в своей старой кожаной куртке и кричит слова хриплым голосом. И когда я закрываю глаза под софитами, я слышу именно её. Не эти десять тысяч, не их телефоны и крики. Её.

— Знаешь, что самое тупое? — я повернулся к Джеку. — Когда мы берём новый город, новый стадион, новый рекорд, все радуются. Лейбл, команда, фанаты. А у меня в голове каждый раз один и тот же вопрос: «Эль, ты бы гордилась нами или сказала бы, что мы окончательно продались?»

Я снова посмотрел на камень и тихо добавил:

— Я всё ещё пишу для тебя. Какими бы большими мы ни стали, сколько бы наград нам ни повесили, — все мои тексты сначала проходят через один вопрос: «Ты бы это услышала?»

Я сделал паузу.

— Если когда-нибудь я напишу песню, в которой тебя не будет, — значит, меня тоже уже нет.

Джер молча вытащил из чехла гитару и протянул её мне. Дерево на корпусе потемнело от времени, струны глухо звякнули, задев друг друга в тяжёлой тишине кладбища.

— Сыграй, — хрипло попросил он, не поднимая глаз. — Ты же знаешь, как она любила, когда ты играл ей на гитаре.

Ветер прошелестел в сухой траве у подножия могилы. Холодный мрамор надгробия будто давил на грудь. Я опустил взгляд на её имя, вырезанное на плите, и горло сжало так, что стало трудно дышать.

Я вспомнил вечера, когда играл на гитаре: она сидела рядом, поджав под себя ноги, прижимаясь плечом ко мне и слушая — иногда тихо подпевая, иногда просто закрывая глаза и улыбаясь. Тогда казалось, что время останавливается.

Сейчас время не просто остановилось — оно раскололось надвое: на «до» и «после». И в этом «после» вместо неё — только холодный камень, вялые цветы и старенькая гитара в моих онемевших руках.

Я сжал гриф так, что побелели костяшки, и провёл пальцами по струнам. Первые аккорды прозвучали глухо и одиноко, растворяясь в сыром воздухе над могилой. Я пытался играть для неё, как раньше, но где-то на середине мелодии что-то внутри надломилось.

Ноты сами вели мои пальцы, и вдруг, совсем не к месту, перед глазами всплыло другое лицо — светлые волосы, чуть смущённая улыбка, внимательный взгляд. Эмили. Та самая девушка, с которой я совсем недавно познакомился.

Я вздрогнул, сбился на аккорде. Здесь, у её могилы, подумать о ком-то ещё показалось почти предательством. Вина и растерянность обожгли сильнее холодного ветра. Я стиснул зубы, заставляя себя продолжить, возвращая в памяти её смех, её голос — но упрямо, назойливо, между образами прошлого снова и снова вставала Эмили, неуместная и живая, как напоминание о том, что где-то там, за оградой кладбища, жизнь всё ещё продолжается.

Струны дрожали под пальцами, вместе с ними дрожал и я, застряв между той, кого уже нет, и той, о ком мне ещё рано, слишком рано думать здесь, перед холодным камнем.

Я оборвал звук на полуслове, чуть ли не сорвав струну. Тишина накатила резким, почти физическим ударом. Пальцы свело, как от холода, но дело не в холоде.

— Чего ты остановился? — тихо спрашивает Джер. В его голосе нет упрёка, только усталость.

— Не могу, — выдыхаю я, и звук собственного голоса кажется чужим. — Прости.

Я ставлю гитару на землю, аккуратно, будто боюсь её уронить — или признаться, что она сейчас тяжелее, чем я могу выдержать. Плита, на которой вырезано её имя, нависает надо мной, как приговор.

Внутри всё рвётся: одна часть меня хватается за прошлое, как за спасательный круг, другая — осторожно, робко, почти стыдливо — тянется в сторону будущего, где есть Эмили, её улыбка, её неуверенные взгляды. И между этими двумя берегами я болтаюсь, как лодка без вёсел.

— Знаешь, что она бы сказала? — вдруг произносит Джек.

Я не отвечаю. Я и так знаю. «Играй дальше», — сказала бы она.

— Играй дальше, — продолжает он, будто слышит мои мысли.

— Я… не могу, — вырывается у меня слишком резко.

Джер и Джек поворачиваются ко мне, впервые за всё время по-настоящему смотрят на меня. Взгляды тяжёлые, внимательные.

— Ты вспомнил Эмили? — спрашивает Джер без обиняков.

Я моргаю, растерянный, почти возмущённый.

— О чём ты вообще…

— Ты же не просто так сорвался, — перебивает он. — Я тебя знаю. Когда ты думаешь только о ней, ты играешь лучше, чем дышишь. А сейчас… ты играл, как будто тебя по рукам связали.

Я отвожу взгляд. Молчание между нами становится вязким, неловким. Подул холодный ветер, где-то вдалеке каркнула ворона.

— Да, я вспомнил об Эмили, — говорю наконец, едва слышно, словно признаюсь в преступлении.

Имя повисает в воздухе, чужое этому месту и этой надгробной тишине. Я жду осуждения, вспышки гнева, хоть чего-то, что бы подтвердило: да, я предатель, так и надо.

Но Джер только глубоко вздыхает и опускается на корточки перед могилой. Проводит рукой по холодному камню, как по щеке живого человека.

— Слышишь, — говорит он уже не мне, а ей. — У него Эмили появилась. Представляешь? Она милая девушка.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты что творишь… — шепчу почти возмущённо.

Но он продолжает:

— Ты же всегда говорила, что он не создан для одиночества. Что ему обязательно кто-то нужен рядом, чтобы было для кого играть. Похоже, твоя теория работает.

Он встаёт, кряхтя, словно старик, хотя до старика ему ещё далеко, отряхивает колени и смотрит на меня снова — теперь мягче.

— Она бы не хотела, чтобы ты застрял здесь, — говорит он. — У этой плиты. В этой песне. В этом «до».

Я стискиваю зубы.

— А если я не готов? — спрашиваю. В горле першит, как от дыма. — Если мне кажется, что я её предаю даже тем, что думаю о ком-то ещё?..

— Ты её предашь, только если перестанешь жить, — спокойно отвечает за Джерри Джек. — Всё остальное — просто жизнь. Которую она, кстати, для тебя очень хотела.

Я снова смотрю на плиту. На даты. На чёткую линию тире между ними — странно, как вся жизнь может уместиться в одну крошечную чёрточку.

«А где тогда моя?» — думаю я. Моя чёрточка ещё тянется, продолжается куда-то дальше, и я понятия не имею, куда именно.

Перед глазами снова всплывает Эмили: как она, смущаясь, смотрит на меня. В её взгляде нет жалости — только интерес. Живой интерес к человеку, которым я, казалось, уже давно быть перестал.

Я внезапно чувствую, как к глазам подступают слёзы — не те, тяжёлые, выматывающие, к которым я уже почти привык, а другие: смешанные. И стыд, и облегчение, и страх.

— Я не знаю, что делать, — честно признаюсь.

— Никто не знает, — пожимает плечами Джек. — Просто… начни с того, что доиграешь песню.

Джер поднимает гитару и снова протягивает её мне. Теперь этот жест — не приказ, не просьба, скорее приглашение. Попытка.

Я колеблюсь. Секунду. Другую. Потом всё-таки беру инструмент. Вес гитары уже не кажется невыносимым, хотя и вовсе не стал легче.

Я закрываю глаза. Делаю вдох. На этот раз не пытаюсь играть «для неё» или «для себя» — просто позволяю пальцам двигаться, как они хотят. Мелодия выходит мягче, тише, без надрыва, но в каждом звуке есть что-то новое — не только боль, но и тихая надежда, ещё робкая, ещё почти неоформленная.

Где-то между тактами я снова вижу её — ту, что лежит под этой плитой, — и одновременно Эмили. Две жизни, две реальности, два голоса в моей голове. И вдруг я понимаю: они не обязаны отменять друг друга. Прошлое никуда не исчезает, даже если в будущем кто-то ещё коснётся моей руки.

Я доигрываю. Последняя нота повисает в воздухе, медленно тает. На этот раз я не обрываю её — даю ей умереть самой.

— Ну вот, — тихо говорит Джер. — Уже лучше.

Я не спрашиваю, что именно он имеет в виду.

Дальше мы стояли молча. Ветер шевелил сухую траву у подножия памятника, где кто-то оставил засохшие цветы — прошлогодние, может, ещё наши.

— Нам пора, — сказал Джек.

Я положил ладонь на камень — последний, почти незаметный жест прощания:

— Я вернусь, Эль.

Впервые за долгое время мне не хотелось сбежать с кладбища как можно скорее. По пути обратно к машине в голове уже вертелась другая мысль: после неё — после Элизабет — мне всё равно придётся вернуться туда, где меня ждёт живая девушка с зелёными глазами, которая вчера перевязывала мои сбитые костяшки так бережно, словно они были чем-то важнее, чем просто руки, привыкшие держать гитару. Впервые я позволяю себе подумать не только о том, что потерял, но и о том, что, возможно, ещё могу приобрести — не вместо неё, а после.

Когда мы шли обратно к машине, моя походка всё ещё была тяжёлой, но в плечах появилась та самая знакомая жёсткость — не броня, ещё нет, но то внутреннее напряжение, которое потом превращается в мощный рифф, в сорванный голос, в имена песен в мировых чартах.

Боль никуда не делась. Просто я снова напомнил себе, во имя кого выхожу под прожектора и ору в микрофон так, словно это последний концерт в жизни.

Глава 17. Эмили. Под дождём

Прошло почти два дня с тех пор, как он уехал.

Два длинных, растянутых дня, в которых не было ни одной его шутки, ни одного сообщения от него. Ни одного. Ни вопроса «как ты», ни банального смайлика, который можно было бы сотню раз перечитать и придумать в нём то, чего там на самом деле нет.

Я ловила себя на том, что каждый раз, проходя мимо тумбочки, невольно косилась на телефон, будто от взгляда на чёрный экран что-то могло измениться. Не менялось.

Первый день я пыталась быть «нормальной».

* * *

С утра заставила себя заняться домом: разобрать одежду, которую давно собиралась разложить по местам, вымыть пол, протереть все поверхности — даже те, до которых обычно не доходили руки. Я перетаскивала стулья, шуршала тряпками, включила музыку — не слишком громко, но достаточно, чтобы заглушать тишину.

Минут через сорок поняла, что уже третий раз подряд расставляю одну и ту же стопку книг на полке, потому что в голове снова и снова возвращалась мысль:

Где он сейчас? Уже доехали? Уже были у неё? Как он там?..

Я упрямо выдёргивала себя из этих мыслей, как занозу.

Поставила стирку. Перебрала аптечку. Нашла просроченные таблетки — выбросила. Разложила аккуратные ряды пластырей и пузырьков так, будто от порядка в коробке мог навестись порядок в голове.

Не навёлся.

После обеда я сдалась и села за ноутбук. Работы было достаточно: в почте висели письма от заказчиков, напоминания о дедлайнах, документы, требующие срочного перевода. Казалось бы — идеальный способ отвлечься.

Я открыла файл, вчиталась в первый абзац. Русские фразы плавно перетекали в английские, курсор послушно двигался по строкам. Технический текст, ничего сложного. Знакомая рутина.

Минут через двадцать я машинально допечатала очередную фразу, перечитала абзац целиком — и осознала, что не помню ни одного предложения.

Мозг честно переводил, пальцы печатали, а сознание в это время было совсем в другом месте. Там, где дорога, ветер, шорох шин по трассе и чьё-то тяжёлое дыхание в тишине салона.

Я откинулась на спинку стула, потерла глаза.

— Соберись, — тихо сказала сама себе. — Это просто работа. Просто текст. Просто день.

Но стоило закрыть глаза, как всплывало не «просто», а его лицо. То виноватое, уставшее выражение, с которым он смотрел на меня утром на веранде. Его голос: «Мы завтра уезжаем». И имя, которое всё ещё отзывается где-то под рёбрами: Элизабет.

Я резко выпрямилась, заставила себя вернуться к документу. Снова печатать. Снова подменять одно слово другим, одно предложение другим, притворяясь, что языки — это всё, что сейчас занимает мою голову.

К концу дня пришлось признаться себе в том, что я по нему скучаю. Не «волнуюсь, как за знакомого», не «думаю иногда». Скучаю. И мне хочется его увидеть.

* * *

На второй день стало хуже.

Дом уже был вымыт, вещи разложены, посуда на своих местах. Мне не за что было уцепиться руками, чтобы заглушить мысли. Я сделала себе кофе, села за стол с ноутбуком, открыла новый текст — медицинскую статью о последствиях тяжёлых травм.

«Посттравматическое стрессовое расстройство…» — прочитала я первую строку и усмехнулась безрадостно. Слишком метко.

Я попыталась вчитаться, но каждое слово будто цеплялось за мою собственную историю. «Тревога», «панические атаки», «триггеры», «диссоциация» — всё это выглядело как чужие термины, но ощущалось слишком знакомым. И где-то на заднем плане к ним всё время примешивалось другое: «аварии», «утраты», «похороны», «годовщины».

Я закрыла документ. Плюнула на работу. Написала заказчику вежливое, что нужен ещё день-два, «форс-мажор». Он ответил смайликом и «окей, не проблема». Для него — не проблема. Для меня — сплошная.

Я бродила по дому, как по кругу: кухня — гостиная — спальня — обратно. Открывала холодильник, закрывала, даже не посмотрев внутрь. Садилась на диван, брала книгу, перечитывала одну и ту же страницу, не понимая смысла. Подходила к окну и ловила себя на том, что всматриваюсь в дорогу так, будто оттуда вот-вот вывернет знакомая машина.

Но её не было.

К обеду я заставила себя хотя бы ответить на те письма, что не требовали немедленного перевода. Вежливые фразы, стандартные обороты, «с уважением, Эмили». Автопилот включился, и на короткое время стало чуть легче — не потому, что я отвлеклась, а потому что могла спрятаться за формальности.

Каждый раз, когда экран телефона вспыхивал от рассылки, рекламы или системного уведомления, сердце сначала подскакивало, а потом немедленно падало куда-то вниз.

За полдня — ни одной весточки от него.

Я легла на кровать и уставилась в потолок. Мысль, которую я пыталась гнать, всё равно настигла: плохие новости всегда приходят первыми. Если бы с ним что-то случилось, если бы была авария — новости уже бы это растиражировали. Тишина означала не катастрофу. Тишина означала… тишину.

Но легче от этого не становилось.

* * *

Из раздумий меня выдернул настойчивый звонок. Сердце дёрнулось: он? Но на дисплее высветилось: «Вира».

Я пару секунд просто смотрела на экран, потом всё-таки провела пальцем по кнопке ответа.

— Алло, — голос прозвучал хрипло, как будто я плакала, хотя слёз не было.

— Живая? — вместо приветствия спросила она. — Я уже начала думать, что ты впала в кому из-за отсутствия кое-кого.

— Нет, — буркнула я и прижала телефон к уху крепче. — Я работала.

— Ага, — протянула она скептически. — Ты так «работала», что два дня почти не отвечаешь на сообщения. Я уже хотела вызывать спасателей.

Я моргнула. Действительно — ей я тоже отвечала через раз, от силы.

— Извини. Просто… навалилось, — выдавила я.

— «Навалилось» у тебя обычно означает «я обосновалась под одеялом и смотрю в одну точку», — спокойно констатировала Вира. — Ты дома?

— Да.

— Открывай. Я у двери.

— Что?.. — я подскочила на кровати. — Ты могла бы хотя бы предупредить!

— Предупреждаю, — усмехнулась она. — Я у двери. Давай, солнце, встань и иди. Это будет твоим сегодняшним героическим поступком.

Я вздохнула и поплелась к входной двери. Замок щёлкнул, и на пороге, как ни в чём не бывало, стояла Вира — с пакетом в руках и привычной, слегка наглой улыбкой.

— Привезла тебе гуманитарную помощь, — сообщила она и, не дожидаясь приглашения, прошла внутрь. — Смотрю, апокалипсис у нас только внутренний. Внешне всё прилично.

— Вира… — я устало прикрыла дверь. — Я правда не в состоянии…

— Именно поэтому я здесь, — она обернулась, внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула забота, прикрытая иронией. — Ты бледная, как простыня. И глазки… — она прищурилась, — нервно бегают к тумбочке. Он не пишет?

Я опустила глаза.

— Он на кладбище, — напомнила я, будто она могла забыть. — У неё.

— Эм, я помню, — тихо ответила Вира. — Но это не отменяет того факта, что ты сейчас ходишь кругами, как кошка на новом месте, и выглядишь так, будто у тебя внутри поселился ёж и катается там клубком.

— Ничего подобного, — автоматически возразила я и прошла на кухню. — Хочешь кофе?

— Хочу всё, что ты готова мне дать, — фыркнула она, ставя пакет на стол. — Но начнём с кофе. И с того, что ты расскажешь, сколько раз за два дня проверила телефон.

— Я не считала, — пробормотала я, доставая кружки.

— Перевожу: слишком много, чтобы озвучивать, — подытожила она.

Я включила кофемашину, зажужжал насос, кухня наполнилась звуком воды. Я ясно чувствовала на себе её взгляд.

— Он живой, Эм, — мягко сказала Вира. — Если что-то случится — мы узнаем.

Я резко обернулась:

— Не стоит себя накручивать, — попыталась я отмахнуться, но даже меня саму это не убедило.

— Ты серьёзно думаешь, что я не вижу, как ты себя уже накрутила? — она по-кошачьи потянулась на стуле. — Ты сейчас строишь сто двадцать сценариев в голове. Я тебя знаю.

Я шумно выдохнула.

— Он мог написать хоть что-то, — призналась я, опираясь ладонями о край столешницы. — «Всё нормально». «Доехали». Не знаю. Что угодно.

— Ты забыла, как люди иногда уходят в себя, когда им больно? — спокойно спросила она. — Он сейчас не на курорте. И не на вечеринке. Он уехал к могиле человека, которого любил.

От этих слов у меня снова сжалось где-то под сердцем.

— Знаю, — прошептала я. — Именно поэтому… я не пишу.

— Почему? — искренне удивилась она. — Ты что, боишься вторгнуться в святое мужское время скорби? С таким же успехом можно считать преступлением фразу «надень шарф, простынешь».

— Я не его… — я запнулась, — …никто. Не имею права лезть в это.

— Ты его друг, — спокойно напомнила Вира. — И как минимум, человек, рядом с которым он, прости, впервые за долгое время начал нормально дышать. Это даёт тебе право спросить «ты как». Не запрещает. Даёт.

Я покачала головой.

— Мне всё равно кажется, что я лишняя, — честно сказала я. — Там, где она.

— Там, где она, — Вира сделала паузу, — тебя действительно нет. Это их история. Его боль. Но у тебя тоже есть твоё «до» и «после». И, как выяснилось, у него — тоже. Вы два раненых человека, только раны разные.

Кофемашина отщёлкнула, я разлила кофе по кружкам, поставила одну перед Вирой.

— А вдруг ему не нужен такой… израненный друг, как я? — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык. — Вдруг ему проще жить без моих… проблем?

Вира пару секунд молча смотрела на меня, потом усмехнулась: