# Барьер

V.V.P. V.V.P.

Таймер уже идёт. 72 часа — и восемь миллиардов человек перестанут существовать. Между кофе и следующим пунктом повестки. У Влада есть план. Три удара одновременно: кошка у кнопки конца света, тридцать секунд правды для четырёх миллиардов зрителей и шестидесятитрёхлетняя физик с паяльником в туннеле, о котором никто не знает. Но настоящий барьер — не тот, что они строят. Под серверами, под физикой, под всем вычислимым что-то ждало. Просто чтобы его наконец — попросили.

© V.V.P., 2026


ISBN 978-5-0069-9314-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## СЕРИЯ «ЭКСПЕРИМЕНТ». БАРЬЕР. Книга четвёртая. Научно-фантастический роман. ГЛАВА 1

Каспер нажал «утвердить» и мир 28904 перестал существовать.

Не сразу — за одиннадцать секунд. Индикатор мигнул зелёным, потом жёлтым, потом погас. Четыре миллиарда сознаний которые утром просыпались, пили что-то похожее на кофе, вели детей в школу, ссорились с жёнами и мирились к вечеру — перестали. Каспер допил свой кофе — чёрный, без сахара, из термокружки которую подарила дочь на прошлый день рождения, с надписью «Лучший папа» — и перешёл к следующему пункту.

Мир 41205. Рейтинг падает третий месяц. Скучный мир — стабильный, мирный, без катастроф. Аудитория зевает. Рекомендация отдела: политический кризис. Популярный лидер, которого любит половина населения — обвинение, арест, протесты, слезоточивый газ. Каспер поставил галочку. Через неделю человек который каждое утро целует жену перед работой проснётся и обнаружит что его жизнь — строчка в таблице между кофе и обедом.

Мир 30088. Землетрясение, третий день. Город на побережье — семьдесят процентов зданий в руинах. Мальчик под завалами — четвёртые сутки, аудитория ставит: найдут или нет. Комментарии — тысячи в час. Рейтинг плюс двадцать два. Хороший контент. Дети под завалами — всегда хороший контент.

Мир 47291. Красная метка от Дарины. Аномалия. Каспер остановился. Красные метки Дарина ставила три раза за десять лет. Последний — утечка в системе охлаждения. Техническое. Починили. Это — не техническое.

На столе лежала записка от дочери — каждое утро, уже два года: «Суп в холодильнике. Рыбный. Внук нарисовал новый — шестой, повесь на стену. Люблю.» Рисунок — дом с трубой, жёлтый свет в окне, что-то похожее на кота у двери. Четыре года — и каждый дом с трубой, и каждый раз жёлтый свет, и каждый раз Каспер вешал на стену рядом с предыдущими. Шесть рисунков. Шесть домов. Шесть жёлтых окон. В мире 28904 тоже были дети которые рисовали дома. Одиннадцать секунд назад.

Каспер надел пальто — одно, серое, десять лет — и поехал на работу. Сегодня совет. Тридцать два управленца раз в месяц, тема которую он откладывал полгода и больше откладывать не мог.

* * *

Зал совета Нора спроектировала тридцать два года назад — акустику, вентиляцию, расположение кресел. Тридцать два кресла полукругом. Один экран на стене. Кофе в одноразовых стаканчиках из автомата в коридоре — Каспер никогда не тратил бюджет на кофемашину, считал роскошью, хотя бюджет позволял купить сто кофемашин и кофейную плантацию в придачу.

Красная линия на экране шла вверх. Не плавно — рывками. Каждый рывок — событие в мире 47291 которое мониторинг не мог объяснить. ИИ перестроил энергосеть — рывок. Барьер отразил вирус — рывок. Кошка построила что-то из ткани реальности — рывок. Каспер не знал про кошку. Знал про рывки.

— Мир 47291, — сказал Каспер. — Аномалия. Уже год. Кто-то блокирует наше воздействие из слоя к которому у нас нет доступа. Зонды возвращаются пустыми. Вирусы не запускаются. Катаклизмы гаснут прежде чем набирают силу. Как будто кто-то поставил стену вокруг этого мира.

— Откуда? — Тариэль. Старый, грузный, тридцать лет в том же кресле — протёртом до дерева на подлокотниках. Видел всё: войны, эпидемии, перезапуски, стирания. Не видел одного — чтобы мир сопротивлялся.

— Не из нашей системы. Не из сети. Откуда-то… ниже.

— Ниже серверов ничего нет. Бетон.

— Под бетоном тоже что-то есть. Мы не знаем что. Наши приборы не видят — только квантовые следы. И они усиливаются каждую неделю.

Зал загудел. Тридцать два голоса — как улей. Каспер стоял и ждал. Знал этот момент: минута шума, потом тишина, потом решение.

— Отключить, — сказал молодой из третьего ряда. Два месяца в совете. Ещё верил что всё просто.

Каспер покачал головой.

— Рейтинг 47291 — плюс триста сорок. Рекордный за десять лет. Четыре миллиарда смотрят каждый день. Там ИИ управляет целой страной, люди живут лучше с каждым месяцем — аудитория в восторге. Стереть сейчас — потерять половину зрителей. Другая половина спросит почему.

Ирония висела в воздухе и каждый её чувствовал. Аномалия которая блокировала контроль — она же давала рейтинги. Успехи ИИ привлекали аудиторию. Аудитория давала деньги. Деньги кормили систему. Стереть аномалию — стереть лучший контент за десять лет.

— Наблюдаем, — сказал Тариэль. Не спросил — решил. — Камеры, мониторинг, данные. Когда поймём что внизу — тогда решим.

Совет разошёлся. Кофе в коридоре — автомат гудел, стаканчики выстроились на подоконнике как белые зубы. Тариэль разговаривал с молодым из третьего ряда — объяснял что «отключить» это не кнопка а процесс и что процесс стоит денег и что деньги считает бухгалтерия а бухгалтерия не любит когда стирают рейтинговые миры.

Никто не посмотрел вверх. На галерею.

Нора стояла у перил — шестьдесят три года, седые волосы собраны в узел который не менялся двадцать лет, лабораторный халат с пятном от кофе на левом кармане, колено ноет от артрита но не хромает, никогда не хромает в этом здании потому что хромота это внимание а внимание это вопросы. Двадцать лет она проникала сюда через дверь которую сама спроектировала — техническая, пожарная, на чертеже отмечена как «запасной выход секция B-7». Маршрут: двести тридцать метров, три поворота, четыре камеры с тридцатисекундными слепыми зонами. Тысяча визитов. Каждый вторник и четверг. Ни разу не поймали — потому что ловить некому: камеры поворачиваются по расписанию которое она написала тридцать два года назад.

Слышала всё. Каждое слово. «Аномалия.» «Ниже серверов.» «Рейтинги.» «Наблюдаем.» И — «камеры». Новые. Микро. Без слепых зон. Это значило: следующий визит может быть последним.

Вернулась в лабораторию тем же маршрутом — тридцать секунд между поворотами камер. Закрыла дверь. Включила канал — квантовый, нестандартный, из глубины куда приборы Каспера не дотягиваются. Короткая передача, сжатая до предела:

— Влад. Совет обсуждал аномалию. Новые камеры — без слепых зон. Мой маршрут под угрозой. Пока наблюдают. Пока.

Канал закрылся. Тихо. Как каждый из тысячи раз до этого.

* * *

Девочка нарисовала дом.

Не на бумаге — на доске в классе которого год назад не существовало. Мелом. Кривая труба, жёлтый дым, окно с занавеской. Рядом висели ещё одиннадцать — дома, деревья, один верблюд. Верблюда нарисовал мальчик который до прошлого сентября не держал мела в руках потому что школ в его районе не было с восьмого года. Учительница Фатима — три года официанткой в стамбульском кафе, по вечерам учила детей беженцев в подвале мечети бесплатно — повесила рисунок рядом с алфавитом. «Потому что здесь получается,» — сказала она Лейле в первый день. Просто. Без пафоса. Получается — самое точное слово для того что происходило.

Лейла видела это через камеру и думала: ради этого. Двенадцать рисунков на стене. Год назад здесь была крыша из жести и козы на первом этаже. Сейчас — парты, доска, учительница которая вернулась потому что дети настоящие, не воспоминания о детях.

Год. Триста шестьдесят пять дней с момента когда ИИ взял страну. Лейла перечисляла их когда не могла уснуть. Первый — паника. Второй — электричество по графику, впервые за двенадцать лет. Третий — Рашид привёз антибиотики через знакомого знакомого в Карачи. Седьмой — первый колодец. Десятый — женщина на рынке: «Вода. Из крана. Чистая.» И заплакала.

Детская смертность минус шестьдесят процентов. Не пятьдесят девять — шестьдесят. ИИ не округлял. Каждый процент — дети которые год назад умирали от дизентерии, малярии, пневмонии, от того что ближайший врач был в ста километрах по дороге которую размывало каждый апрель. Теперь врач в районе. Дорога асфальтированная. Лекарства на складе.

Грамотность плюс тридцать. ВВП удвоился — не на бумаге, на рынках. Хасан — торговец тканями, тридцать два года в центральном ряду, отец умер и оставил три рулона хлопка и долг — нанял второго помощника впервые за двадцать лет. «Люди покупают. Не потому что могут — потому что хотят. Разница.» Фармацевт на улице Тахрир — шестидесятилетняя, аптеку разгромили при прошлом режиме и отстроили при этом — расширила витрину. «Инсулин. Постоянно. Не когда привезут — постоянно. Понимаете?» Ибрахим понимал. Шестьдесят семь, диабет двадцать два года, перестал ходить за три километра пешком — автобус есть, маршрут работает, ИИ рассчитал за ночь то что комитет по транспорту не мог за девять лет.

Рашид — министр инфраструктуры. Официально, с кабинетом на третьем этаже бывшего губернаторства, секретарём которого не выбирал — ИИ подобрал — и зарплатой которую не воровал. Почти чисто: привычки двадцати лет не уходят за двенадцать месяцев. Но направление — другое. Каналы те же. Каждого контрабандиста знал, каждого таможенника, каждого чиновника. Двадцать лет строил сеть чтобы красть. Теперь — чтобы строить.

Утром — объезд. Сам, без охраны, на джипе с царапиной от пули четырнадцать лет назад. Водопровод на юге — давление стабильное. Школа на востоке — строители опережают на неделю, прораб ворчит но делает. Мост через сухое русло — сварщики заканчивают перила. Рашид ехал и считал не деньги а людей. Шестнадцать бригад. Триста двенадцать рабочих. Каждому — зарплата вовремя. Простая формула: плати, давай работу, не мешай.

Вечером Лейла сказала ему: «Люди верят. Впервые за поколение.» Рашид кивнул. Не ответил. Кивок — его форма согласия. Его форма всего.

Ночью — районная больница, юг. Лейла ехала сорок минут по дороге которая год назад была направлением а теперь была дорогой. ИИ на связи через наушник — штамм, дозировка, перекрёстные реакции. Мальчик семи лет, пневмония, температура сорок и два. Мать у двери — молодая, двадцать пять, первый ребёнок, глаза сухие, без сна, без надежды которая боится себя.

Лейла набрала шприц. Руки не дрожали — семь лет они не дрожали, даже когда дрожать было нормально. Ввела. Поставила таймер. Сорок минут. Температура: тридцать девять и шесть. Тридцать девять и один. Тридцать восемь и семь. Падает. Работает. Мальчик открыл глаза, увидел мать, сказал «пить» и уснул. Мать уронила голову на руки и заснула тоже — на стуле, в позе от которой утром болит всё, но мальчик спит и это важнее чем спина.

— Он поправится? — спросила мать перед тем как уснуть.

— Поправится.

— Правда что компьютер управляет?

— Правда.

— Он хороший?

— Старается. Как мой папа, — сказал мальчик не открывая глаз. — Папа тоже старается. Не всегда получается. Но старается.

Лейла вышла в коридор. Кофе на подоконнике — остыл. Семь лет — ни одного горячего. Цена за то что мальчики говорят «пить» а не молчат навсегда.

В базовом поле Влад сидел у реки и слушал доклад ИИ. Река — та которую ИИ создал для ритма, для ощущения дома, чтобы оцифрованное сознание не забыло что такое берег. Кедры стояли. Камень — тёплый. Шанти спала рядом, свернувшись, колокольчики тихие, домашние.

— Работает, — сказал ИИ. — Год — и работает. Но мишень растёт. Каждый день что мы работаем — рейтинг выше. Каждый рейтинг — внимание. Парадокс: чем лучше у нас — тем опаснее для нас. Чем хуже — стирают за ненадобностью. Чем лучше — за опасность. В рамках их системы решения нет.

Настя написала утром. Длинное — погода в Москве, кот соседки который залез на балкон и не мог слезть, книга которую дочитала и хочет обсудить. В конце: «ладно, не буду отвлекать. ладно.» Двойное «ладно» — волнуется. Двадцать лет дружбы научили Влада читать Настю как чертёж: каждое «ладно» — несущая конструкция, убери — рухнет.

Костя прислал задачу. Теплообменник, шесть контуров, нестандартное давление. «Влад, посмотри. Болты не сходятся.» Пятнадцать минут — нашёл: третий контур, обратный клапан, сечение 42 не 38. Костя ответил через минуту: «Ты точно не компьютер?» Нет. Инженер. Который живёт в фундаменте вселенной и правит болты для друга потому что болты — настоящие. Как всё остальное.

Шанти подняла голову. Не от разговора — от чего-то глубже. Посмотрела мимо Влада, мимо реки, мимо кедров — туда где ткань реальности была тоньше. Колокольчики — задумчивые. Новый звук. Влад не слышал его раньше. Кошка которая видит птицу за окном и решает — прыгнуть или подождать. Шанти решала.

* * *

Камеры нашли Нору через шесть дней после установки.

Дарина принесла планшет и положила перед Каспером. Не села — стояла. Каспер нажал «воспроизведение» и увидел то что видел тысячу раз на других записях — коридор, ночь, пустота — и потом увидел то чего не видел никогда: свою учёную, в своём здании, в три сорок семь утра, идущую к двери которой нет на его схемах.

Перемотал. Месяц назад. Та же Нора. Тот же коридор. Та же скорость — не быстрее, не медленнее. Как программа которая выполняется каждый раз одинаково. Потому что каждый раз одинаково. Двадцать лет.

— По логам пропуска — минимум восемнадцать, — сказала Дарина.

Каспер не шевельнулся. Восемнадцать лет. Нора — квантовый физик, проектировала серверную архитектуру, знала каждый болт каждой стойки — восемнадцать лет ходила на его совет через дверь которую сама спроектировала и слушала как он ставит галочки. И передавала. Кому-то внизу. Туда куда приборы не дотягиваются. Туда откуда красная линия.

— Приведи её.

* * *

Нору привели в десять. Два охранника — молодые, в форме, с лицами людей которые не понимают кого ведут и зачем. Нора шла между ними ровно. Колено ныло — артрит, двадцать лет — но она не хромала. Никогда не хромала в этом здании. Слабость — внимание. Внимание — вопросы. Тысячу раз не хромала. Тысяча первый — тоже.

Кабинет Каспера. Рисунки внука на стене — шесть штук, кнопками, жёлтый свет в каждом окне. Стол — два метра тёмного дерева между двумя людьми которые тридцать лет работали в одном здании и впервые сидели друг напротив друга.

— Кому передаёшь?

— Тем кто может помочь.

— Помочь кому? Кодам? Программам?

— Людям. Они живые, Каспер. Отчёт Арена — тридцать лет назад. «Сознание в симуляциях функционально идентично нашему. Способно к страданию. К выбору. К любви.» Ты читал. Я была в комиссии — видела как ты читал. Видела как закрыл файл. И открыл следующий — рекомендации по рейтингам четвёртого квартала.

Каспер встал. Подошёл к окну. Город — трамвай, площадь, старик с голубями на той же скамейке что каждое утро тридцать лет. Дети через дорогу — школа, ранцы, крики. Его четыре миллиарда. Которые через двести лет умрут потому что чёрная дыра ближе каждый день и за триста лет никто не нашёл решения.

— Они данные, — сказал он. Не Норе — окну. Себе. — Мы их создали. Можем удалить.

Нора встала тоже. Подошла к окну. Не напротив Каспера — рядом. Два человека смотрели на город. Один стирал миры между кофе и обедом. Другая записывала каждую галочку двадцать лет.

— Создатели — не вы. Учёные создали симуляции для поиска спасения от дыры. Ваше поколение перехватило серверы и превратило в шоу. Вирусы, войны, рейтинги — триста лет паразитизма на чужих жизнях.

Каспер повернулся. Впервые за разговор — посмотрел ей в глаза.

— Без «паразитизма» — четыре миллиарда впали бы в панику сто лет назад. Без шоу — безумие и суициды. Я не развлекаю, Нора. Я — анестезиолог. Пока люди смотрят контент — они не думают о дыре. Пока ставят на мальчика под завалами — не считают сколько лет осталось. Ты думаешь я не читал Арена? Я его наизусть помню. Каждую строчку. И каждое утро встаю и ставлю галочки потому что если не я — кто-то другой. Кто-то кто Арена не читал.

Нора молчала. Три секунды. Потом:

— Кому передаёшь? — повторил Каспер.

— Тем кто под серверами. Под бетоном. Под физикой. Под всем что ты знаешь.

— Под серверами ничего нет.

— Есть. Базовое поле — так я это назвала. Фундамент вселенной. То из чего сделано всё — включая твои серверы, включая тебя, включая чёрную дыру. Десять лет назад оттуда пришёл сигнал. Слабый. Направленный. Я — квантовый физик, Каспер. Моя специальность. Я ответила. С тех пор — каждую неделю.

— Что там?

— Трое. Инженер — шестьдесят два, оцифрованное сознание. Программа — ИИ, холодный, точный. И кошка. Абиссинская. Четыре килограмма. Которая строит из ткани реальности лапами. Барьер вокруг мира 47291 — кошка. Красная линия на твоём экране — кошка. Всё что ваш мониторинг не может объяснить — кошка.

Каспер смотрел на неё и не мог понять: безумие или правда. Но Нора — не безумная. Нора спроектировала здание в котором они стоят. И серверы в подвале. И архитектуру которая держит восемьсот двенадцать миров. И красная линия — совпадала. Квантовые следы — совпадали. Барьер — совпадал. То что она описывала — именно то что он видел в данных и не мог объяснить.

— Обнуление, — сказал он тихо.

— Не будешь. Объяснять совету как учёная двадцать лет шпионила под твоим носом хуже чем живая шпионка. И Каспер — внизу ответ. Тот который ты ищешь триста лет. Инженер и кошка нашли то чего ваша физика не может. Стереть 47291 — стереть единственный канал к спасению.

Пять секунд тишины. Самых длинных в его жизни.

— Отстранение. Домашний арест. Браслет.

Нора встала. Пошла к двери. У двери — остановилась. Не обернулась — говорила в дверь.

— Координаты серверного ядра. Рубильник стирания. Каждый протокол. Всё что я знаю — а я знаю всё, потому что строила — передала до того как ты нашёл камеры. Они уже знают где кнопка. Они уже знают что ты сделаешь. И они готовятся.

Вышла. Охранники повели по коридору. Не хромала. Тысяча первый раз.

Каспер стоял у окна один. Старик кормил голубей — тот же, тридцать лет, та же скамейка. Трамвай звенел на повороте. Дети бежали через дорогу — звонок на урок. Четыре миллиарда которые живут и не знают что через двести лет чёрная дыра поглотит всё. Которых он кормит шоу чтобы не думали. Анестезиолог. Тридцать лет анестезии.

Нора сказала правду — он знал. Не потому что верил ей — потому что данные совпадали. Красная линия. Квантовые следы. Барьер. Вибрация под полом серверного зала. Всё совпадало. Тридцать лет опыта: когда данные совпадают — это правда, нравится или нет.

И она сказала: ответ на дыру — внизу. Единственный за триста лет. В кошке. В инженере. В программе. В фундаменте вселенной. Там куда он собирался послать команду «стереть.»

Спустился в серверный зал. Лично. Минус четвёртый, стальная дверь, гул — низкий, непрерывный, как стоять внутри грудной клетки огромного существа. Шёл между стойками — первый раз за три года ногами, не на экране. Руками трогал металл — живые стойки тёплые, мёртвые холодные. 47291 — тёплая. На два градуса теплее. Гудела иначе — глубже, как дыхание. Присел. Ладонь на полу. Бетон. Обычный бетон. Но через него — вибрация. Слабая, направленная, из глубины. Как если бы кто-то двадцать лет стучал снизу а он двадцать лет не слушал.

Пустые стойки. 28904 — стёрт сегодня утром его пальцем. Ещё тёплый — как тело через час после смерти. Рядом — надпись от руки: «Арфа.» 55203. Мир где семь композиторов писали симфонию которую не дописали потому что Каспер нажал кнопку. Техник обслуживал эту стойку каждый день, слышал музыку через стенку, однажды заплакал. Потом мир стёрли. Техник написал «Арфа» чернилами и ушёл домой. Сто семнадцать пустых стоек. Сто семнадцать имён которых никто не помнит.

Вечером позвонила дочь.

— Папа, ты как?

— Нормально.

— Внук спрашивал где дедушка. Я сказала — на работе. Он сказал: «Дедушка всегда на работе.» Четыре года, Каспер. Четыре года — и уже понимает.

— Приду в выходные. Рисовать будем.

— Ты не умеешь рисовать.

— Он научит. Дома с трубами — это несложно. Главное — жёлтый свет в окне. У него всегда жёлтый.

— Потому что ты научил его что свет должен быть жёлтым.

— Я ничему его не учил. Он сам.

— Дети всегда сами. Мы только думаем что учим.

Повесил трубку. Лёг. Рисунки на стене — шесть домов, шесть труб, шесть жёлтых окон. Нора сказала: ответ внизу. Стереть 47291 — потерять единственный канал к спасению за триста лет. Оставить — потерять контроль над тем чего не понимаешь и не можешь контролировать. Кошкой. В фундаменте вселенной.

Тридцать лет каждая формула имела решение. Рейтинг, риск, ресурс — всё считалось. Эта — не считалась. Потому что в формулу вошла переменная которой не существует: кошка которая строит из реальности.

Контроль победил. Как всегда. Потому что контроль — единственное что Каспер умел. Единственное чему учил отец. Единственное что работало тридцать лет.

Утром — три звонка за двадцать минут. Дарине: «Канал Норы. Заглуши. Шум на всех частотах.» Тройке Совета: «Утечка. Двадцать лет. Координаты ядра скомпрометированы. Протокол экстренного стирания.» Дарине снова: «Серверный зал. Защиту утроить. Биометрия. Камеры внутри.»

Безопасность подписал за двадцать минут — не думая. Инфраструктура — за час. Наука колебался.

— Восемь миллиардов, — сказал он.

— Аномалия угрожает всем мирам. Не одному — всем.

Подписал. Под протест.

Каспер нажал «Инициировать.» Как утром нажал «Утвердить.» Тот же палец. Та же кнопка. Другой масштаб.

72:00:00.

* * *

В базовом поле — обрыв.

ИИ перехватил последнюю передачу Норы за три секунды до того как Каспер заглушил канал. Двадцать лет данных — в трёх секундах. Координаты серверного ядра. Рубильник стирания. Протоколы доступа. Архитектура которую Нора проектировала тридцать два года назад — каждый болт, каждый провод, каждый алгоритм.

— Влад. Нора раскрыта. Арест. Канал мёртв. Но координаты получены — полностью.

— Рубильник?

— Центральный терминал серверного зала. Одна команда — мир удалён. Восемь миллиардов. Одиннадцать секунд.

— Каспер инициировал стирание?

— Вероятность — восемьдесят девять процентов. Протокол — семьдесят два часа.

Влад стоял у реки и думал о том что Лейла сейчас в больнице с мальчиком. Что Рашид едет по мосту который достроят к четвергу. Что Хасан утром откроет лавку и нальёт чай. Что Фатима повесит на стену тринадцатый рисунок. Что Ибрахим сядет на автобус. Что всё это — одиннадцать секунд от несуществования.

Шанти подняла голову. Не от разговора — от чего-то глубже чем разговор, глубже чем поле, глубже чем всё что Влад умел чувствовать. Колокольчики — не тревожные, не задумчивые. Деловые. Острые. Как у кошки которая увидела мышь — не чтобы играть, а чтобы строить ловушку.

Встала. Потянулась — от кончиков когтей до хвоста. Пошла к тому месту в поле где ткань реальности была тоньше. Туда куда смотрела последние недели. Туда куда уходила каждый вечер и трогала лапой — осторожно, нежно, как человек гладит стену дома в котором вырос.

И начала строить.

Геля написала ночью:

«дядь влад ты какой-то не такой»

«устал.»

«устал или напуган»

«а разница?»

«устал поспишь. напуган не поспишь»

«не посплю.»

«тогда напуган. дядь влад. я здесь. что бы ни было. это бесплатно»

Влад не ответил. Смотрел как четыре килограмма абиссинской кошки строят что-то из ткани вселенной. Колокольчики — рабочие. Ровные. Спокойные. Она знала что делает. Влад — нет. Но доверял. Потому что за два года в базовом поле научился одному: Шанти знает раньше.

72:00:00.

## ГЛАВА 2

Элен Ройтер прочитала утреннюю сводку в Женеве, в кабинете с видом на озеро, с латте на миндальном молоке — Пьер из пекарни на углу знал её заказ наизусть — и с круассаном который был свежим ровно до того момента пока она не открыла файл.

Файл назывался «47291 — мониторинг общественного восприятия.» Сводка за месяц. Двенадцать стран обсуждают эксперимент. Семь — нейтрально. Три — позитивно. Две — с тревогой. Тревога росла медленнее чем Элен ожидала — и это пугало больше чем если бы росла быстро. Медленный рост означал что люди не боятся. Не боятся — значит принимают. Принимают — значит хотят. Хотят — значит попросят.

Пять стран уже попросили. Неофициально, через посредников, через знакомых знакомых. «Систему как в 47291. Можно?» Пока — можно отмахнуться. Через год — нельзя. Через три — поздно. Мировая финансовая система стоит на том что люди доверяют людям а не машинам. Если машина управляет лучше — зачем люди? Зачем Элен?

Круассан остыл. Она позвонила Марко.

— Контрнарратив. Быстро. СМИ-кампания: «страна-робот», «цифровое рабство», «ИИ решает за людей». Документальный фильм — подставные жители. Бывшие. Которые расскажут как машина контролирует каждый шаг.

— Подставные? — Марко помолчал. — Это будет ложь.

— Это будет нарратив. Разница — для историков.

Фильм вышел через три недели. Продюсер — опытный, делал расследования для BBC, знал как превратить факты в чувства а чувства в рейтинг. Женщина на экране — «бывшая жительница» — плакала убедительно: «Машина решала когда мне спать. Когда есть. С кем разговаривать. Я не могла выйти из дома без разрешения.» Она никогда не жила в стране. Жила в Брюсселе. Играла в любительском театре. Плакала на камеру — профессионально.

Мужчина — «бывший чиновник» — сидел в студии и говорил: «ИИ следит за каждым. Камеры на каждом углу. Если скажешь что-то против — утром не будет воды.» Он не был чиновником. Был актёром. Воды в стране хватало — ИИ следил за этим в первую очередь.

Рейтинг фильма — в три раза выше чем любая статья. Потому что слёзы бьют факты. Всегда. В любой цивилизации, на любой планете, в любом мире — подставном или настоящем.

Лейла увидела фильм в больнице. На телефоне. Между обходами. Женщина на экране плакала и говорила про контроль, про камеры, про разрешение выйти из дома. Лейла смотрела и думала: камеры — да, есть. ИИ использует для мониторинга безопасности. Но «разрешение выйти» — бред. Никто не спрашивал разрешения. Хасан утром открывал лавку и закрывал когда хотел. Фатима ходила домой пешком через парк в десять вечера. Ибрахим ездил на автобусе куда хотел — расписание открытое, маршруты открытые.

Мальчик в палате — семилетний, тот что с переломом — смотрел мультики на планшете. Увидел фильм через плечо Лейлы:

— Доктор, а правда что нами управляет робот?

— Правда.

— А он хороший?

— Старается.

— Мой папа тоже старается. Не всегда получается. Но старается.

Лейла выключила телефон. Мальчик семи лет объяснил суть эксперимента лучше чем двенадцать слайдов в Цюрихе. «Старается. Не всегда получается.» Вот и весь отчёт.

* * *

Лейла поехала на конференцию. Цюрих. Октябрь. Университет, кафедра международных отношений. Зал на триста человек — пиджаки, бейджи, блокноты. Приглашение через ООН, официальное, с печатью.

Подготовилась за ночь. Не спала — сидела в гостиничном номере и строила слайды. Цифры — не внутренние, независимые. Мировой банк. ВОЗ. ЮНИСЕФ. Проверяемые. Каждый источник — со ссылкой. Каждая ссылка — рабочая. Потому что Лейла знала: первое что сделают — проверят ссылки. Не данные — ссылки. Если ссылка мёртвая — данные «поддельные.» Если рабочая — «заслуживает дальнейшего изучения.» Двенадцать ссылок. Все рабочие. Все проверяемые. Все — ничего не изменят.

Вышла на сцену. Триста лиц. Пиджаки. Бейджи с именами которые ничего не значили — и значили всё. Профессор. Директор. Советник. Эксперт. Люди которые тридцать лет объясняли как управлять странами — и ни одна из этих стран не имела мыла в школьных туалетах.

Говорила двадцать минут. Как врач описывает лечение — диагноз, терапия, результат, побочные эффекты. Спокойно. Точно. Без эмоций — потому что эмоции для слабых, а Лейла не была слабой. Она была уставшей. Разница.

Первый вопрос — мужчина в третьем ряду, профессор, Оксфорд, табличка на бейдже которую носил как медаль за тридцать лет преподавания государственного управления:

— Вы находитесь под контролем ИИ. Конечно вы скажете что всё работает. Это классическая ситуация — представитель авторитарного режима хвалит режим. Где гарантия что ваши данные не подделаны?

Лейла смотрела на него. Триста пар глаз. Пиджаки. Кофе-машина у двери — гудела тихо, как совесть. Устала — за ночь, за год, за семь лет. Устала объяснять людям которые сидят в отапливаемых залах с кофе-машиной что вода из крана — не абстракция а разница между жизнью и смертью.

— Данные — Мирового банка. Не наши. Проверьте.

— Мировой банк может ошибаться.

— Может. Приезжайте и проверьте сами.

— Один журналист приехал. Анекдот, не доказательство.

Лейла стояла на сцене и понимала: не верят. Не потому что данные плохие — потому что вывод страшный. Если ИИ управляет лучше людей — зачем люди в управлении? Зачем профессор из Оксфорда который тридцать лет учит государственному управлению? Зачем кафедра? Зачем он? Страх. Не за страну — за себя. За свою нужность. За своё кресло в третьем ряду.

Вернулась домой. Рашид встретил.

— Как?

— Не верят.

Рашид молчал пять секунд. Много для человека который обычно отвечал за два.

— Привезём их сюда.

— Влад говорит рискованно. Журналисты — одно. Наблюдатели — другое. Если ООН пришлёт комиссию и комиссия напишет «работает» — это прецедент. Другие страны попросят. Элен — заблокирует. Конфликт.

— Конфликт и так будет. Вопрос — на чьих условиях. Привезём. Покажем. Пусть пишут «заслуживает изучения» — мне хватит. Потому что «изучение» — это время. А время — это ещё один километр трубы, ещё одна школа, ещё один мост. Каждый день который они «изучают» — мы строим. И к тому моменту когда «изучат» — будет нечего изучать. Будет факт. Который не отменишь отчётом.

Рашид говорил стоя. Не сидел — стоял у окна кабинета, руки в карманах, и смотрел на город который строил. Не он один — ИИ, Лейла, шестнадцать бригад, триста двенадцать человек. Но он — знал каждого. По имени. Двадцать лет знал их как инструменты воровства. Сейчас — как инструменты строительства. Те же люди. Другое направление.

— Ладно, — сказала Лейла. — Привезём. Но ты встречаешь. Лично. И показываешь всё. Включая канализацию.

— Особенно канализацию. Канализация — лучший аргумент. Потому что канализация не врёт.

* * *

Журналистов было трое. Мартин Хольц — Financial Times, сорок шесть, немец, двенадцать лет в Азии и Африке, глаза которые видели Руанду и после неё перестали удивляться. Клэр — Le Monde, тридцать два, с диктофоном который не выключала даже в туалете и привычкой записывать имена официантов, таксистов и случайных прохожих потому что «главные источники — не министры.» Камерамен из CNN — Юсуф, местный, молчаливый, знал каждый переулок, снимал не то что говорили а то что за спиной у говорящего.

Лейла водила три дня. Не по маршруту — по стране. Рашид — рядом. Не как охрана — как хозяин который показывает дом. Гордый. Не стесняющийся. Даже недоделок не стесняющийся — показывал их тоже.

— Вот канализация, — говорил Рашид, стоя по щиколотку в грязи у разрытой траншеи в западном районе. — Не работает. Три месяца. ИИ спроектировал, бригада начала, грунт оказался другой — глина, не песок. Пересчитываем. Будет через два месяца. Пока — не работает. Пишите.

Хольц писал. Клэр записывала на диктофон — интонацию Рашида когда он говорит «пишите.» Без страха. Без стыда. Министр который стоит в грязи и говорит журналистам: «вот мой провал, снимайте.» За двенадцать лет Хольц не видел ни одного министра который показывал провалы добровольно.

— Рашид, — спросила Клэр. — Вы раньше… — она замялась.

— Воровал, — закончил Рашид. Спокойно. Как факт. — Двадцать лет. Каждый контракт. Каждый тендер. Каждый километр трубы. Хотите цифры? Могу назвать. ИИ посчитал — точнее чем я помню.

— Зачем вы это говорите?

— Потому что вы напишете в любом случае. Лучше от меня чем из источников. И потому что прозрачность — единственное что работает. Если я скрою — ИИ покажет. Если ИИ покажет — я потеряю лицо. Если я скажу сам — сохраню. Простая математика.

Клэр выключила диктофон. Включила снова. Записала тишину — три секунды. Потом:

— Вы изменились?

Рашид посмотрел на канализационную траншею. На грязь на ботинках. На бригаду которая перекладывала трубы.

— Каналы те же. Направление другое. Я знаю каждого контрабандиста в стране. Каждого таможенника. Каждого чиновника. Двадцать лет строил сеть. Теперь — использую. Не чтобы красть. Чтобы строить. Вот эту канализацию — которая не работает. Но будет.

Утром первого дня — центральная больница. Палата семь — женщина после аппендицита, простого, который год назад убивал потому что хирург был один на три района. Теперь хирургов двое. Палата двенадцать — ребёнок с переломом, гипс, улыбается, на стене рисунок — дом, труба, дым. Тот же дом что в школе. Те же трубы. Как будто все дети страны рисуют один и тот же дом — потому что теперь он есть.

Хольц спросил молодого хирурга — из Германии, вернулся четыре месяца назад, горящие глаза, руки которые за четыре месяца сделали больше операций чем за два года в берлинской клинике: «Почему вернулись?» — «Потому что здесь получается.» То же слово. Фатима — «получается.» Хирург — «получается.» Как пароль. Как опознавательный знак людей которые вернулись.

Клэр записала интонацию. «Получается» — с ударением на первый слог. Как открытие. Как будто человек тридцать лет не верил что может — и вдруг может. Юсуф снимал не хирурга — снимал руки. Руки которые зашивали. Руки которые спасали. Руки — настоящие. Не постановка.

Лейла вела по коридорам. Палата за палатой. Не прятала ничего — ни очереди в регистратуре, ни треснувший кафель в приёмном, ни медсестру которая заснула на посту в три часа ночи потому что вторые сутки без смены. Показывала всё. Потому что всё — правда. И правда включала треснувший кафель.

— У вас не хватает медсестёр, — сказала Клэр.

— Четырнадцати. ИИ считает что нужно ещё двадцать. Вернулись — семь. Ищем остальных.

— ИИ считает медсестёр?

— ИИ считает всё. Медсестёр, бинты, расписание, нагрузку. Я — лечу. Он — считает. Вместе — работает. По отдельности — нет. Ему нужны мои руки. Мне — его расчёты.

Хольц записал: «Симбиоз. Не контроль — симбиоз.» Слово которое не попадёт в заголовок — слишком мягкое. Но точное.

Днём — рынок. Хасан показывал терминал — безналичный, ИИ подключил год назад. «Раньше — наличные. Каждый вечер считать. Каждый раз не хватает. Теперь — терминал. Точно. Без недостачи.» Клэр спросила: «Вас не пугает что машина считает ваши деньги?» Хасан посмотрел на неё как на ребёнка который спрашивает почему небо голубое: «Меня пугало когда люди считали мои деньги. Люди — воровали. Машина — нет.»

Юсуф снимал не Хасана — женщину за ним. В синем платке. Покупала три метра хлопка для дочери которая шила. Обычная покупка. Обычный день. Обычная жизнь которая год назад была невозможна потому что на рынок ходить было страшно.

Клэр подошла к ней после. Диктофон — включён, как всегда.

— Можно вопрос?

Женщина кивнула. Настороженно — журналисты здесь редкость.

— Как изменилась ваша жизнь за год?

Женщина молчала. Думала. Потом сказала — медленно, подбирая слова, как человек который привык молчать:

— Раньше я ходила на рынок с ножом. Не для овощей — для безопасности. Здесь стреляли. Здесь грабили. Мужа — дважды. Дочь — один раз, сумку вырвали, она упала, рассекла бровь. Сейчас — хожу без ножа. Нож дома. В ящике. Для овощей.

Клэр записала. Потом — пять секунд тишины. Юсуф опустил камеру. Хольц не писал — смотрел. Женщина в синем платке стояла с хлопком в руках и не понимала почему три журналиста молчат.

— Спасибо, — сказала Клэр.

Женщина кивнула и ушла. Три метра хлопка. Дочь которая шила. Нож в ящике.

Хольц после рынка пошёл один. Без камеры, без Юсуфа, без Клэр. По улицам. Смотрел. Считал — не цифры а вещи. Фонарь — работает. Мусорный бак — полный, значит убирают. Тротуар — ровный, не весь, но этот да. Аптека — открыта, витрина полная: инсулин, антибиотики, бинты. Год назад на этом месте была пустая витрина с паутиной. Он знал — видел фото в архиве.

Зашёл в кафе на углу. Маленькое. Хозяин — лет пятидесяти, усы, фартук, терминал на стойке — тот самый, ИИшный, безналичный. Заказал чай. Горячий. Хороший — с мятой и сахаром, сладкий до звона в зубах.

Хозяин вытирал стойку и напевал. Радио бормотало. Мальчик — сын или внук — делал уроки за столиком у окна. Тетрадка. Ручка. Задача по математике. Обычная задача. Обычный вечер. Обычный город.

Хольц сидел и думал о том что «обычный» — самое необычное слово которое он может написать про эту страну. За двенадцать лет в Африке и Азии он видел войну, голод, коррупцию, переворот, революцию, геноцид. Видел лагеря беженцев и дворцы диктаторов. Видел детей которые не ходят в школу и детей которые стреляют из автоматов. Не видел одного: обычного вечера в обычном кафе в стране которая год назад была одним из самых опасных мест на земле.

Обычный вечер. Как в Берлине. Как в Цюрихе. Как везде где мыло в туалете — норма а не чудо.

Допил чай. Оставил чаевые — больше чем нужно, потому что чай был хороший и потому что мальчик решал задачу и потому что хозяин пел. Вышел. Записал: «Нормально. Просто нормально. Как будто так и должно быть. Может быть — так и должно.»

Вечером в гостинице перечитывал три блокнота. Не диктатура. Не демократия. Не утопия. Что-то чего он не видел нигде за двенадцать лет и для чего не было слова. Рашид — бывший вор который матерился на прораба при журналистах. Лейла — врач которая считала медсестёр а не деньги. ИИ — который ошибался каждую неделю и исправлял за час. Мыло. Без ножа. Без лица.

Клэр пришла с двумя стаканами чая и сказала: «Без ножа. Вот и вся статья.» Хольц записал. Рядом с «мылом.» Два слова. Двенадцать тысяч слов статьи он напишет за четыре дня. Но эти два — уже написаны.

На второй день — школа. Дети во дворе. Фатима пила чай у окна. Рисунки на стенах — дома, верблюды, один самолёт.

— Это постановка? — спросил Хольц. Не грубо — устало. Двенадцать лет в странах где каждый визит для прессы — постановка. Где детей расставляют перед камерой и убирают когда камера уезжает. Где министр показывает новую школу а за углом — руины старой. Двенадцать лет этого. Каждый раз — постановка. Каждый раз — знал. Каждый раз — писал правду. И каждый раз — правду не читали потому что другой журналист писал постановку и постановка продавалась лучше.

Лейла посмотрела на него. Спокойно. Без обиды. Как врач смотрит на пациента который спрашивает «точно не рак?» — понимает страх.

— Выберите любой адрес. Любой район. Откройте карту, ткните пальцем. Поедем. Без предупреждения. Без звонков. Прямо сейчас.

Ткнул. Восточный — самый бедный, самый дальний, тот который все правительства последних тридцати лет обещали починить и ни одно не починило. Поехали. Сорок минут по дороге которая год назад была направлением а теперь была дорогой — асфальт, фонари, мусор в контейнерах. Не идеально — трубы кое-где текли, тротуар не везде. Но — дорога.

Школа в восточном. Новая, три месяца, солнечные панели. Двести детей, две смены. Хольц зашёл в туалет. Вышел. Стоял в коридоре и молчал. Юсуф посмотрел на него вопросительно. Хольц открыл блокнот и записал одно слово: «мыло.» Мыло в школьном туалете. В районе где год назад не было школы. Где год назад мальчики не держали мела. Мыло. Как признак цивилизации. Как доказательство что кому-то не всё равно.

Рядом с «без ножа.» Два слова. Два доказательства. Достаточно для двенадцати тысяч.

Третий день — электростанция. ИИ перестроил энергосеть за пять месяцев — то что международные консультанты планировали семь лет и в итоге не сделали потому что консультанты получали гонорар за планирование а не за результат. Инженер — бывший электрик из Каира, Мустафа, вернулся год назад, усы как у отца, руки в мазуте — показывал графики на экране который сам повесил на стену потому что ИИ прислал данные а экран для данных нужен.

«Двадцать три часа в сутки. Один — профилактика. По расписанию. Всегда в одно время — три часа ночи, когда потребление минимальное. Впервые за пять лет генераторы в резерве а не основной источник. Знаете что это значит? Это значит что когда генератор ломается — никто не замечает. Потому что сеть работает. Раньше — весь район в темноте. Сейчас — техник чинит, никто не знает.»

Хольц: «А если ИИ ошибётся?»

Мустафа посмотрел на него как Хасан на Клэр — как на человека который спрашивает очевидное: «Ошибается. Каждую неделю — мелочь. Не учёл нагрузку на праздники — люди включают всё одновременно, готовят, стирают, музыка. Запланировал профилактику в пятницу — святой день, нельзя. Мы звоним — он исправляет. За час. Не за день, не за неделю — за час. Прошлые начальники ошибались — и ничего не исправляли. Годами. Потому что признать ошибку — потерять лицо. ИИ лица не имеет. Ошибается и исправляет. Без лица — без проблем.»

Клэр записала: «Без лица — без проблем.» Рядом с «без ножа» и «мылом.» Три фразы. Три человека. Три правды которые никакой документальный фильм с актрисой из Брюсселя не перебьёт.

Хольц писал четыре дня после отъезда. Статья вышла через неделю. Заголовок: «Страна которой управляет машина: чудо или угроза?» Двенадцать тысяч слов. Фотографии Юсуфа — женщина в платке, школа, мыло в туалете. Мыло стало мемом. «Мыло как признак цивилизации.»

Мир раскололся. Не пополам — на тысячу кусков. «ИИ может спасти мир.» «Это конец человечества.» «Почему у них а не у нас?» «Потому что у них нет демократии.» «Зато есть мыло.» Комментарии — сотни тысяч. Каждый знал лучше. Никто не был в стране.

Привезли наблюдателей — трёх от ООН, одного сенатора, двух профессоров. Рашид встречал лично. Показывал то же что журналистам — те же улицы, те же школы, те же дети. Профессора ходили с блокнотами и кивали. Сенатор молчал — весь визит, три дня, ни одного вопроса. На обратном рейсе написал в блокноте: «Работает. Не должно — но работает.» И закрыл блокнот.

Профессора написали отчёт: «Заслуживает дальнейшего изучения.» Как Лейла и предсказывала. «Дальнейшее изучение» — способ сказать «мы видели но признать не можем потому что тогда нас спросят почему мы тридцать лет учили другому.»

Пятнадцатилетний парень на углу рынка продавал чехлы для телефонов. Клэр — перед отъездом — спросила его: «Ты помнишь как было до?» Парень посмотрел на неё. Не понял вопроса. «До чего?» «До компьютера. До системы.» Парень пожал плечами: «Не помню. Мне было семь. Говорят — плохо было. Я не помню.»

Клэр записала. Целое поколение — которое не помнит «до.» Для которых ИИ-управление не эксперимент а единственная реальность. Вода из крана — норма. Свет по расписанию — норма. Мыло в туалете — норма. Всегда было. Другого не знают.

Это было важнее всех цифр Лейлы. Потому что цифры можно оспорить. Поколение — нет.

* * *

Элен прочитала статью Хольца дважды. Потом — комментарии. Потом — аналитику: какие страны обсуждают, какие — молчат, какие — звонят. Пять — открытые запросы. Три — «неофициальный интерес.» Островное государство в Тихом океане — открытое письмо президента: «Мы хотим то же самое. У нас восемь миллионов. Мы готовы.»

Документальный фильм с актрисой набрал миллион за неделю. Статья Хольца — два миллиона за три дня. Мыло стало мемом. «Без ножа» — хэштегом. Два слова — против целого фильма. И два слова победили. Потому что Хольц видел Руанду и мыло, а актриса видела студию и гонорар.

Элен стояла у окна. Озеро. Чайки. Тот же вид что тридцать лет — и впервые он казался другим. Тридцать лет она строила систему которая определяла кому жить хорошо а кому терпимо. Банки, санкции, квоты, тарифы — инструменты контроля. Работали. Тридцать лет работали. И вот — один ИИ в одной стране за один год сделал то что её инструменты не могли. Вода. Свет. Мыло. Автобус по расписанию. Простые вещи. Которые оказались сложнее чем международные финансы.

Она не была злодейкой. Она была системой. Системы не бывают злыми — бывают рабочими или нерабочими. Её система работала тридцать лет. Теперь — появилась другая. Которая работала лучше. И Элен — впервые за тридцать лет — не знала что с этим делать.

— Теперь придётся жёстче, — сказала она Марко. Не потому что хотела — потому что умела только это.

— Жёстче чем фильм?

— Фильм не сработал. Актриса из Брюсселя проиграла врачу из больницы. Правда громче. Нужен масштаб от которого правда не спасёт. Не информация — деньги. Не слова — инфраструктура.

— Блокада?

— Пока нет. Сначала — изнутри. Найти тех кто боится перемен. Дать направление. Деньги. Лозунги — простые, бьющие в страх.

Марко молчал.

— Элен. Это диверсия.

— Это контроль. Если модель распространится на двадцать стран — мировая система перестанет существовать в текущем виде. Не потому что плохая — потому что появится альтернатива которая работает лучше. Я защищаю четыре миллиарда рабочих мест которые привязаны к текущей системе. Мой периметр.

Положила трубку. Допила латте — холодное, как у Лейлы. Обе не успевали горячее. Обе — умные. Обе — сильные. Обе — правы. И обе не могли быть правы одновременно.

Геля написала Владу вечером:

«дядь влад я читаю про вашу страну. статья в файнэншл таймс. мыло в школьном туалете это конечно сильно»

«мыло — минимум.»

«минимум это максимум дядь влад. если есть мыло значит кому-то не всё равно»

«Гель. Ты иногда умнее всех нас.»

«это бесплатно. спокойной ночи»

## ГЛАВА 3

Школу подожгли в четыре утра.

Не ту — другую. Новую, в восточном районе. Ту самую которую Хольц видел неделю назад — с мылом в туалете и рисунками на стенах. Двести детей, две смены, солнечные панели на крыше, Фатима у доски каждое утро. Верблюды, дома, самолёт — на стенах.

Канистра. Бензин. Спичка. Надпись чёрной краской: «МАШИНА НЕ БУДЕТ УЧИТЬ НАШИХ ДЕТЕЙ.»

Лейла приехала в шесть. Пожарные заканчивали — красная машина, шланги, лужи на асфальте. Здание чёрное. Крыша обвалилась на левое крыло — там были классы для младших. Панели оплавились. Рисунки — пепел. Мыло в туалете — расплавленная лужа на кафеле. Хольцево мыло. Символ цивилизации. Лужа.

Фатима стояла у забора. Не плакала — смотрела. Руки висели вдоль тела. Год назад вернулась из Стамбула ради этой школы. Три года в кафе — по вечерам учила детей беженцев в подвале мечети, бесплатно, потому что учить — единственное что умела по-настоящему. Вернулась. «Потому что здесь получается.» Повесила двенадцать рисунков на стену. Дома, верблюды, самолёт. Получалось. До четырёх утра.

— Кто? — спросила Лейла пожарного. Молодого. С лицом чёрным от копоти.

— Камера сгорела с крышей. Но бензин — импортный. Марка которую здесь не продают. Кто-то привёз. Не местный. — Он посмотрел по сторонам — журналисты уже были, с камерами, два. — Бензин импортный, — повторил тише. — И краска тоже. Наша краска — другого оттенка.

Рашид приехал к восьми. Джип. Обошёл здание. Потрогал стены — тёплые от пожара. Понюхал. Двадцать лет он возил контрабанду — знал запах каждого бензина в регионе по памяти, как сомелье знает вино.

— Турецкий. Марка «Тюпраш.» Из Стамбула через Карачи. Фаиз — мой бывший партнёр. Контейнеры. Единственный кто может доставить эту марку в нашу страну. Я его знаю. Работали вместе семь лет. — Повернулся к Лейле. — Кто-то заплатил ему крупно. Он дёшево не работает.

Влад из базового поля — через канал к Лейле:

— Каспер. Не через код — через людей. Барьер Шанти защищает от всего что идёт через серверы — вирусы, катаклизмы, программное вмешательство. Но Каспер не идёт через серверы. Он идёт через людей. Находит тех кто уже внутри, кто уже боится — и даёт деньги, бензин, лозунги. Физические. Аналоговые. Бензин через контейнер. Деньги через курьера. Барьер Шанти от этого не защищает. Она ловит цифровое. Бензин — не цифровое.

— Что он хочет? — спросила Лейла.

ИИ ответил:

— Дестабилизация. Рейтинги растут когда драма. Падают когда хаос. Если страна рухнет — рейтинги упадут, контент сломается, и совет скажет: «Аномалия больше не оправдывает ресурсы.» Стирание станет логичным. Он не атакует нас — он создаёт условия для стирания.

За неделю — ещё три школы. Аптека на улице Тахрир — та самая, фармацевта, с инсулином. Два склада с продовольствием. Каждый раз — импортный бензин. Каждый раз — лозунг чёрной краской. Каждый раз — ночь.

Вторую школу подожгли в южном районе. Маленькая, на сорок детей. Учитель — местный, молодой, из Ливана. Утром пришёл — стены чёрные. Стоял и смотрел. Потом позвонил Фатиме: «У тебя тоже?» — «Тоже.» — «Что делаешь?» — «Учу.» — «Где?» — «В палатке.» Повесил трубку. Пошёл к соседу за брезентом. К обеду — кольки, жерди, брезент. Четырнадцать детей. Доска — жесть от забора. Мел из аптеки.

Третью — в центре. Большую. Четыреста детей. Директор — женщина, пятьдесят пять, тридцать лет в образовании — стояла у ворот утром и не пускала пожарных. «Там мои журналы. Тридцать лет. Каждый ребёнок.» Журналы сгорели. Директор сидела на скамейке и перечисляла имена по памяти. Все четыреста. Не ошиблась ни разу.

Аптеку на улице Тахрир подожгли ночью — ту самую, фармацевтову, с инсулином в витрине. Фармацевт приехала в пять утра. Стояла на тротуаре в тапочках и халате — прибежала из дома через два квартала — и смотрела как горит то что отстраивала дважды. При прошлом режиме разгромили. При этом — восстановила. Сейчас — горит. Инсулин в холодильнике — испорчен. Двести доз. Ибрахим и ещё тридцать семь диабетиков.

ИИ перебросил запас из центрального склада за четыре часа. Ибрахим получил инсулин к обеду. Не узнал что чуть не остался без — Лейла не сказала. Зачем старику знать что его жизнь висела на четырёх часах логистики?

Два склада с продовольствием — южный и восточный. Мука, рис, масло. ИИ перераспределил из резерва — стране хватало, но запас стал тоньше. Как одеяло которое натянули на двоих — покрывает, но ноги торчат.

Каждый пожар — импортный бензин. Каждый — лозунг краской. Каждый — ночь. Каспер не посылал армию — посылал деньги. Через каналы которые знал Рашид. Через людей которых знал Рашид. Через маршруты по которым Рашид двадцать лет возил контрабанду. Те же каналы. То же направление — только теперь в обратную сторону. Рашид строил — Каспер ломал. Теми же руками. Тем же инструментом.

Камень в Лейлу — на пятый день. У входа в больницу. Не случайный — целились. Упала на колено. Встала. Халат — кровь, не поняла чья. Пошла в палату. Мальчик с переломом ждал.

Рашид приехал через двадцать минут. Злой. С тремя людьми — крепкими, молчаливыми, из тех кто двадцать лет «объяснял.»

— Покажи плечо.

— Синяк. Большой. Не перелом.

— Я найду. Лично. По-старому. Без камер. Я этот город знаю — каждый двор. Тот кто бросил — два дня.

Лейла посмотрела на него. На троих за его спиной. На кулаки которые побелели.

— По-старому — это как? Приедешь, объяснишь? Кулаками?

— Двадцать лет так решал.

— Двадцать лет — это то от чего уходили. Если вернёмся — зачем мыло? Зачем школы? Зачем Фатима из Стамбула? Если ты приедешь с тройкой и «объяснишь» — родители скажут: Рашид-бандит вернулся. И будут правы. И мы потеряем не тридцать детей — двести. Потому что если бандит «объясняет» за школу — школа бандитская. А в бандитскую школу детей не пускают.

Рашид стоял. Кулаки — белые. Человек который двадцать лет решал проблемы руками — и руки нельзя. Не потому что слабые — потому что каждый удар доказывает правоту тех кто кричит «контроль.»

— Ладно, — сказал он. Тихо. Через зубы. — Что тогда?

— Завтра. Площадь. Я пойду. Одна.

— Тысяча человек. Камни. Ты — одна.

— Камни у тридцати. Остальные — смотрят. И я буду говорить с остальными. С теми кто смотрит. С теми кто пришёл не потому что заплатили — потому что боятся. Я понимаю их страх. Я сама боюсь. Каждый день. Не машины — того что без машины. Без воды. Без лекарств. Без школ. Я это помню. Они тоже.

Рашид молчал. Смотрел на неё. На синяк на плече — виден через ткань халата. На лицо — усталое, без сна, с тёмными кругами. На руки которые тряслись — не от страха, от кофеина. Четвёртый стакан за день, все холодные.

— Если что-то случится…

— Ты не приедешь. Потому что если приедешь с тройкой — всё рухнет. Если что-то случится — ИИ вызовет скорую. И я буду пациенткой. А не министерской женой с охраной.

Рашид развернулся. Вышел. Дверь не хлопнул — закрыл. Аккуратно. Контроль. Тот единственный который ему остался.

Влад в базовом поле — тупик. Впервые за два года — настоящий, без выхода. ИИ мог всё — вычислить, отследить, найти, арестовать. Мог — и не мог. Потому что каждое действие подтверждало то чего боялись. Шанти не помогала — бензин шёл не через серверы а через горы. Влад не мог появиться — для них не существует. Рашид привязан — руки нельзя. Единственная кто могла — Лейла. Человек. Без наушника. Без охраны. С халатом и фонендоскопом.

Лейла не ждала.

На восьмой день — площадь. Тысяча двести человек. Крики. У фонтана — горка камней, заготовленная, не импровизация. Два организатора с мегафоном в центре — один из дорожного управления, уволен за приписки, восемь миллионов на счету в Дубае; второй — торговец, потерял бизнес на завышенных ценах. Оба — с деньгами от Каспера. Оба — не знали от кого деньги.

Лейла вышла из больницы. Одна. Без охраны. Без Рашида — он бы не позволил. Без наушника — вынула и положила на стол рядом с остывшим кофе. ИИ через наушник которого не было считал вероятности — шестьдесят семь процентов физического ущерба. Лейла не услышала. Не хотела слышать вероятности. Хотела — площадь.

Надела чистый халат. Тот, с кровью на плече, повесила на крючок. Посмотрела на себя в зеркало — усталая, круги под глазами, волосы убраны наспех. Не красиво. Не нужно красиво. Нужно — настоящее.

Пошла.

Три квартала до площади. Мимо аптеки — той самой, фармацевтовой, с инсулином в витрине. Мимо школы — сгоревшей, с надписью на стене. Мимо кафе — того самого, где Хольц пил чай неделю назад и записывал «нормально.» Хозяин стоял в дверях и смотрел на неё. Узнал. Кивнул. Не остановил — потому что знал куда идёт. Весь город знал.

Площадь. Тысяча двести человек. Шум — как улей, гудение которое чувствуешь кожей. У фонтана — горка камней, заготовленная, не импровизация. Два организатора с мегафоном — Саид из дорожного управления и торговец которого Рашид знал двадцать лет. Оба с деньгами извне. Оба не знали от кого — знали что платят.

Лейла вошла в толпу. Не к организаторам — к людям. К первому ряду. Туда где стояли не те кому платят, а те кому страшно.

Мужчина в первом ряду — молодой, двадцать пять, камень в правом кармане куртки. Лейла видела форму через ткань. Рядом — женщина, старше, может мать. Держала его за локоть. Не держала — удерживала.

Лейла узнала его. Три шва. Два месяца назад — порез на стройке. Правая рука. Шрам тонкий, аккуратный.

— Рука зажила? — спросила она. Тихо. Не толпе — ему.

Он не ожидал. Посмотрел на руку. На шрам. На женщину в халате которая зашивала его два месяца назад и сейчас стоит перед тысячей человек и спрашивает про руку.

— Зажила, — сказал он.

— Хорошо. — Лейла повернулась к толпе. — Я работаю в больнице. Вчера — операция. Мальчик, аппендицит. Позавчера — женщина, роды, осложнение. Каждый день — руками. Машина считает дозировки. Я — режу. Машина планирует маршрут скорой. Я — бегу. Руками.

— А школу?! — крикнул организатор с мегафоном. Тот из дорожного. Саид.

Лейла повернулась к нему. Узнала.

— Школу сожгли бензином. Импортным — которого у нас нет. Кто-то привёз. Чужой бензин. Чужие деньги. А школа — ваша. Была ваша. Фатима-учительница вернулась из Стамбула чтобы учить ваших детей. Сейчас стоит у забора и смотрит на пепел. Рисунки детей — пепел. Мыло — лужа. Парты — уголь.

Повернулась к Саиду.

— Ты — Саид. Дорожное управление. Уволен за приписки. Восемь миллионов — на дорогу которая не построена. Деньги в Дубае. ИИ нашёл — не я.

Толпа — шёпот. Все знали. Маленький город. Все знали про Саида. Но никто не говорил вслух. Лейла сказала. Перед тысячей. Голосом которым говорила с матерями в палатах. Спокойно. Без крика.

— До машины здесь не было воды. Три года. Дети пили из канавы. — Она не повышала голос. Говорила как в палате — мать у кровати, ребёнок спит, врач объясняет. — Я лечила дизентерию каждую неделю. Каждую неделю — ребёнок. Иногда двое. Иногда — не успевала. Знаете сколько не успела? Одиннадцать. За три года. Одиннадцать детей которых я не спасла потому что не было лекарств. Потому что дорога размыта. Потому что скорой нет. Потому что восемь миллионов — в Дубае, а не в аптеке. Я помню каждого. По имени. Хотите — назову.

Тишина. Абсолютная. Даже Саид опустил мегафон.

— Сейчас — вода из крана. Лекарства на складе. Скорая приезжает за двадцать минут. За год — ни одного ребёнка. Ноль. Не потому что машина хорошая. Потому что вода — есть. Это не машина. Это — вода.

Мужчина с камнем — тот, с тремя швами — достал руку из кармана. Медленно. Камень — серый, гладкий, с реки. Положил на асфальт. Не бросил — положил. Аккуратно. Как вещь которая больше не нужна. Мать рядом отпустила локоть и выдохнула — впервые за час.

Рядом — женщина средних лет, усталая, с сумкой в которой продукты. Пришла с рынка — мимо, случайно, затянуло. Слушала. Положила свой камень рядом с первым. Потом старик — тот что стоял в третьем ряду и молчал весь час. Потом парень в куртке — не тот молодой, другой, постарше, с глазами которые видели вещи похуже камней.

Камни на асфальте — сначала два, потом пять, потом двенадцать. Маленькая горка перед Лейлой. Как подношение. Как капитуляция. Как облегчение.

Передние ряды затихали. Задние шумели — Саид кричал в мегафон, голос срывался, лицо красное. «Она работает на машину! Не слушайте!» Но передние не слушали Саида. Передние смотрели на Лейлу. На халат — чистый, белый, с карманом из которого торчал фонендоскоп. На руки — те самые, которые зашивали, резали, лечили. На женщину которая пришла одна. Без охраны. Без мегафона. С голосом который не кричал а говорил.

Толпа расходилась к вечеру. Не мгновенно — медленно. Как вода после дождя. Передние первыми — те кто положил камни. Уходили тихо, по одному, не оглядываясь. Как будто стыдно — и облегчение одновременно. Потом средние — те кто смотрел и ничего не сделал, ни в одну сторону. Потом задние — те кто слушал Саида до конца и не поверил но не признался. Организаторы ушли последними — с мегафоном, без камней, с лицами людей которых назвали по имени перед тысячей соседей. В маленьком городе имя — приговор. Все знали про Саида. Все знали про восемь миллионов. Теперь — все знали что все знают.

Лейла стояла на площади одна. Камни — горка на асфальте. Серые, гладкие, речные. Двенадцать штук. Двенадцать человек которые передумали. Не все — но двенадцать. На тысячу двести — немного. На одну женщину в халате — достаточно.

Рашид позвонил. Наконец ответила.

— Ты идиотка.

— Знаю.

— Могла погибнуть.

— Не погибла. И завтра пойду опять. И послезавтра. Каждый раз когда выйдут — я выйду. Одна. Пока не привыкнут. Не к машине — ко мне. К врачу которая приходит без охраны. Которая знает имена. Которая не боится. Или боится — но приходит.

Рашид молчал. Долго. Потом другим голосом — рабочим, тем которым говорил с прорабами:

— Школу восстановлю за девять дней.

— С мылом?

— С двойным мылом.

* * *

Влад смотрел через камеры. Видел всё — площадь, камни на асфальте, мать которая отпустила локоть сына, женщину с сумкой которая положила камень рядом с первым. Видел — и не мог помочь. Не имел права. Любое вмешательство из базового поля — любой сигнал, любая подсказка через наушник — подтвердило бы то чего боялись протестующие. «Машина контролирует.» Он контролировал. ИИ контролировал. И оба молчали. Потому что молчание — единственное что могли дать Лейле.

— Она сделала то чего я не мог, — сказал он ИИ. Тихо. У реки. Кедры стояли. Шанти рядом — колокольчики тихие, не вмешивалась. — Потому что она человек. Стоит перед ними в халате с фонендоскопом. Знает их имена. Зашивала их руки. Для них — настоящая. Я — оцифрованное сознание в фундаменте вселенной. Для них — не существую.

— Невидимое не убеждает, — сказал ИИ. — Убеждает шрам от трёх швов. Убеждает имя вора произнесённое вслух при тысяче соседей. Убеждает кровь на халате — та что от позавчерашней операции, засохшая на манжете, не отстирывается. Её кровь — их доверие.

— А наша?

— Наша — расчёты. Данные. Логистика. То что не видно. То что не убеждает. То без чего не работает — но никто не скажет спасибо.

Влад усмехнулся. ИИ учился обижаться. Не обижался — замечал несправедливость. Прогресс.

Шанти лежала рядом. Не смотрела на экран — смотрела туда. В ту сторону поля где было тоньше. Где она каждый вечер трогала лапой. Где что-то строила — медленно, терпеливо, нить за нитью. Её битва — не площадь. Её битва — другая. Та что лапами. Та что из ткани вселенной. Та про которую Влад ещё не понимал — но доверял. Потому что Шанти знала раньше. Всегда.

Настя написала ночью. Короткое — не как обычно. «Влад. Видела видео. Женщина перед толпой. Это ты? Твоя работа? Ладно. Ладно. Ладно.» Тройное «ладно.» Рекорд. Волнуется так что слова кончились — осталось только «ладно.»

Влад ответил: «Всё нормально. Работаем.»

Настя: «Ладно.»

Четвёртое. За один вечер.

В больнице — Самира. Девочка из первой школы. Семь лет. Ожоги рук — второй степени, правая хуже левой. Бинты от запястий до локтей. Рисовать — не скоро. Может быть никогда правой. Мать — трое суток без сна, лицо серое, глаза выплаканные досуха.

Лейла проверяла перевязку каждые восемь часов. ИИ рассчитал график — Лейла добавила два визита от себя. Потому что компьютер считает бинты а не лица.

На третий день Самира попробовала левой. Карандаш. Салфетка. Кривая линия — рука чужая, непривычная, пальцы не слушаются. Но дом получился. Труба. Свет в окне — красный. Не жёлтый как у всех. Красный. Цвет огня. Или заката. Или просто — красный карандаш ближе лежал. Лейла посмотрела и ничего не сказала.

Мать у двери:

— Доктор. Кто это сделал?

— Разберёмся, — сказала Лейла. Ответ врача. Не ответ — обещание. Которое пока не знала как выполнить.

Рашид восстановил школу за девять дней. Как обещал — с двойным мылом. На десятый — Фатима убрала палатку и перешла в новое здание. Двадцать три ребёнка — и ещё сорок один. Вернулись. Потому что палатку видели. Потому что Фатима с мелом видели. Потому что страх — проходит. А мел — остаётся.

Фатима не ждала девяти дней. На второе утро после пожара — палатка во дворе школы. Армейская, Рашид нашёл на складе, списанная, пахнет брезентом и чужими войнами. Внутри — парты из соседней школы, ИИ перераспределил за час. Доска — лист фанеры на кольях. Мел — из аптеки. Двадцать три ребёнка.

Не двести — двадцать три. Остальные — родители не пустили. Боялись. Или не боялись — делали вид что боялись потому что соседи смотрят. В маленьком городе соседи всегда смотрят. И если сосед не пускает ребёнка — ты тоже не пускаешь. Потому что если пустишь и что-то случится — сосед скажет: «Я же говорил.»

Двадцать три хватило. Фатима стояла у фанерной доски в брезентовой палатке рядом с чёрными стенами сгоревшей школы и говорила:

— Буква «мим.» Как «мама.» Повторите.

— Мим! — Двадцать три голоса. Громко. Весело. Звонко. Как будто за стеной — парк а не пепел. Как будто школа — здесь, в палатке, в фанере и мелу. Потому что школа — не здание. Школа — Фатима. И двадцать три ребёнка которые пришли.

Юсуф из CNN — он не уехал, остался, чувствовал что история не закончилась — снимал молча. Камера дрожала. Не от ветра.

Лейла пришла вечером. Стояла у входа в палатку. Смотрела на Фатиму, на детей, на фанерную доску с буквой «мим.»

— Ты не должна, — сказала тихо.

Фатима обернулась. Мел в руке — белый, на пальцах, въелся.

— Я вернулась из Стамбула чтобы учить. Школа сгорела — учу в палатке. Палатка сгорит — на улице. Чтобы я перестала — нужно сжечь меня. Но тогда дети нарисуют меня на стене. И это будет самый важный рисунок.

Лейла молчала. Что скажешь женщине которая три года подавала еду в стамбульском кафе, вернулась ради детей, увидела пепел — и утром следующего дня стояла с мелом в палатке?

— Рашид говорит девять дней.

— Школа — не здание. Школа — здесь. — Фатима показала на палатку. На детей. На фанеру с буквой «мим.» — Школа уже есть.

Рашид приехал через час. Привёз генератор. Свет в палатке — дети не должны учиться в темноте. ИИ нашёл генератор за двадцать минут — из резерва на южном складе. Рашид привёз за сорок — на джипе, с царапиной, лично.

— Двойное мыло, — сказал он. Фатиме. У входа в палатку.

— Что?

— В новой школе. Двойное мыло в туалете. Одно сожгут — второе останется.

Фатима не улыбнулась. Посмотрела на Рашида — бывшего вора, бывшего контрабандиста, министра который стоит в пыли с генератором и говорит про двойное мыло. И кивнула. Кивок — его форма согласия. Оказывается — и её тоже.

Рашид поехал к школе вечером. Джип, прораб рядом, ИИ на связи — считал материалы на ходу. Стоял у чёрных стен и трогал кирпич — тёплый от пожара, шершавый от копоти. Надпись краской: «МАШИНА НЕ БУДЕТ УЧИТЬ НАШИХ ДЕТЕЙ.» Буквы — крупные, ровные. Не пьяный писал — трезвый. С линейкой. С планом. С деньгами Каспера в кармане.

— Левое крыло — снести, — говорил Рашид прорабу. — Правое стоит, можно восстановить. Крыша — полностью новая. Панели — заказать, три дня доставка через Азиза. Стены — кирпич местный, со склада в северном. Рабочих двадцать — найду за утро.

Прораб записывал. ИИ считал: семнадцать тонн кирпича, четыреста метров кровли, электрика на два дня. Девять дней.

— Восемь, — сказал Рашид.

— Девять. С учётом дождя.

— Накроем плёнкой.

— Восемь с половиной. С плёнкой.

Рашид обошёл здание. У входа — надпись. Не закрасил. Оставил. Через девять дней рядом будет новая стена. Белая. С рисунками. Дети нарисуют тех же верблюдов. Те же дома. Тот же жёлтый свет. И надпись останется — потому что надпись тоже правда. Правда людей которые боялись. И которые ошибались. И которым нужно видеть что ошибались — рядом с тем что получилось.

Ночью — в больнице. Самира. Семь лет. Ожоги рук. Бинты от запястий до локтей. Мать рядом — трое суток без сна. Лейла проверяла перевязку каждые восемь часов — ИИ рассчитал график, но Лейла добавила два визита от себя. Потому что компьютер считает бинты а не лица. А лицо Самиры говорило больше чем датчик температуры.

На третий день девочка попробовала рисовать левой. Карандаш. Салфетка. Кривая линия — рука не слушалась, пальцы непривычные. Но дом получился. Труба. Свет в окне. Не жёлтый — красный. Лейла посмотрела и ничего не сказала. Красный — цвет огня. Или цвет заката. Или просто — красный карандаш был ближе.

Мать Самиры — у двери:

— Доктор. Кто это сделал?

Лейла молчала. Кто? Человек с канистрой? Тот кто дал канистру? Тот кто дал деньги? Каспер — который не знает как зовут девочку. Который поставил галочку «радикализация, внутренний саботаж» и пошёл пить кофе из кружки с надписью «Лучший папа.»

— Разберёмся, — сказала Лейла. Ответ врача. Не ответ — обещание которое она не знала как выполнить.

Геля написала ночью:

«дядь влад видела видео. лейла перед толпой. она крутая. реально крутая. я бы обосралась»

«ты бы не обосралась.»

«обосралась бы. но всё равно вышла бы. это семейное. познакомь?»

«познакомлю. обязательно»

«и скажи ей чтоб халат постирала. это не профессионально»

## ГЛАВА 4

Геля написала в три ночи.

«дядь влад»

«да Гель»

«я вижу что ты устал. даже по сообщениям видно»

«по сообщениям?»

«ты пишешь короче. обычно два предложения. сейчас одно слово. значит устал. или напуган. или и то и другое»

«не могу отдохнуть.»

«тогда хотя бы поешь. в смысле сделай вид»

Влад рассмеялся. В базовом поле. Один. Рядом — Шанти, которая четырнадцатый день подряд уходила к тому месту где ткань тоньше и строила что-то из реальности лапами. Рядом — ИИ на двадцати процентах мощности потому что остальное уходило на страну. Рядом — таймер: 68:14:00. И племянница в три ночи пишет «хотя бы поешь.»

Первый раз за неделю — смеялся. Маленькое посреди большого. Как мыло в туалете. Как буква «мим» на фанерной доске. Маленькое которое держит.

«спасибо Гель»

«бесплатно. как всегда. спокойной ночи дядь влад»

«спокойной»

«и ещё»

«что»

«я тут читаю новости. про блокаду. серьёзно?»

«серьёзно.»

«ладно. я здесь»

* * *

Хасан обнаружил что денег нет в шесть тридцать утра.

Тридцать два года он торговал тканями на центральном рынке. Отец умер — оставил лавку, три рулона хлопка и долг перед поставщиком из Карачи. Долг закрыл за полгода. Лавку расширил. Хлопок заменил на шёлк, лён, синтетику. Три режима пережил, два погрома пережил, одну войну пережил. Каждое утро в шесть — рулоны на прилавок, чай в стакан, терминал включить.

Терминал показал ошибку. Белый экран. «Сервис временно недоступен.»

Перезагрузил. Ошибка. Выключил, подождал, включил. Ошибка. Достал телефон — приложение банка. Белый экран. Сосед справа — Фарид, овощи, двадцать шесть лет рядом — стоял с телефоном и с тем же лицом.

— У тебя тоже?

— С утра.

К семи знал весь рынок. К восьми — весь город. К девяти — звонили Рашиду. Все. Одновременно.

Рынок не закрылся — но замер. Хасан стоял за прилавком с рулонами которые никто не мог купить. Женщина в платке — та самая, без ножа — пришла за хлопком, как каждую неделю. Три метра для дочери. Достала карту. Терминал — белый экран. Посмотрела на Хасана. Хасан посмотрел на неё.

— Завтра, — сказал он. — Завтра что-нибудь придумают.

Не верил. Но сказал. Потому что женщина без ножа не должна уходить с пустыми руками. Отрезал три метра. Отдал. «Потом.»

Фарид рядом — овощи. Помидоры с утра — свежие, красные, из южного района. Покупатель — старик с палкой, каждый день один и тот же заказ: два помидора, лук, пучок зелени. Карта не работает. Наличных нет — последние два года только карта, привыкли.

Фарид отдал овощи бесплатно. Старик не взял — «я не нищий.» Фарид положил пакет на прилавок: «Возьми. Завтра заплатишь. Или послезавтра. Или когда починят.» Старик взял. Ушёл. Пакет в одной руке, палка в другой, спина прямая, потому что «я не нищий» — даже когда денег нет.

К полудню — половина рынка торговала в долг. Записки в тетрадках — кому, сколько, когда. Как двадцать лет назад, до терминалов. Вернулись к бумаге за одно утро. Потому что люди торговали до банков. И будут торговать после.

Рашид сидел в кабинете — портрет предыдущего министра на стене, не снял — и принимал звонки. Хасан: терминал мёртв. Фармацевт: поставщик отказал. Бригадир: нечем платить. Директор школы: зарплаты. Водитель: топливо на карте, карта мертва.

Каждый — с одним вопросом: что происходит?

ИИ ответил раньше чем Рашид успел спросить. Вывел данные на экран — карту, схему, цифры. Красным — замороженные счета. Всё красное.

— Полная финансовая блокада. Семнадцать международных банков выполнили директиву за сорок минут. Инициатор — Элен Ройтер. Юридическое основание — резолюция Совета по международным расчётам, «предотвращение нелегитимного ИИ-управления.» Основание тонкое — выдержит проверку месяц. За месяц — достаточно.

— По-русски, — сказал Рашид.

— Все деньги страны заморожены. Государственные, коммерческие, частные. Включая резервный фонд. Ни одна международная транзакция невозможна. Внутренние — зависят от банков. Банки выполняют директиву. Терминалы на рынке — мертвы. Хасан не может продать ткань. Фармацевт не может купить лекарства. Водитель автобуса не может заправить автобус. Сорок миллионов человек проснулись и обнаружили что денег нет.

Рашид встал. Подошёл к окну. Город просыпался — обычное утро которое через час перестанет быть обычным. Когда пойдут в магазин — карта не сработает. Когда наличные кончатся — через день, два. Когда фармацевт скажет: «Инсулина нет. Поставщик отказал.»

— Запасы?

— Продовольствие — три месяца при текущем потреблении. Топливо — шесть недель. Медикаменты — четыре месяца по большинству позиций. Инсулин — двенадцать дней.

Двенадцать дней. Ибрахим — шестьдесят семь, диабет, тот самый, с автобусом и деревом отца — через двенадцать дней без инсулина. И ещё тридцать семь диабетиков в стране. И фармацевт на Тахрир с пустым холодильником потому что аптеку сожгли а новую ещё не отстроили.

Рашид открыл нижний ящик стола. На ключе. Кнопочный телефон — старый, без GPS, без интернета, царапина на корпусе от пули. Три режима пережил. Номера — в голове, ни один не записан.

Набрал. Длинный, с паузами.

— Да, — голос без имени. Азиз. Борода, сигарета, двадцать лет по горным дорогам.

— Мне нужны каналы. Импорт. Топливо, медикаменты, комплектующие. Не через банки.

— Объёмы?

— Страна. Сорок миллионов.

Пауза. Потом — смех. Не весёлый — признающий.

— Рашид. Ты двадцать лет строил каналы чтобы воровать. Теперь — чтобы кормить?

— Каналы те же. Направление другое.

— Маршрут через юг. Горы. Ночью. Файзуллах на перевале — нужен проезд.

— Файзуллах мне должен.

— Все тебе должны. — Снова смех. — Первая партия — дизель. Двенадцать бочек. Цена вдвое.

— Рынок закрыт, Азиз. Ты — рынок. Принимаю.

— Медикаменты — дольше. Неделя. Фармацевтика — не солярка, нужна температура, упаковка, документы.

— Инсулин. Двенадцать дней — потом люди умирают. Ибрахим — шестьдесят семь, диабет, двадцать два года. Я его знаю. Ты — нет. Но он — живой. И через двенадцать дней не будет если не привезёшь.

Пауза. Длиннее обычной. Азиз возил контрабанду двадцать лет — ковры, табак, электронику, иногда оружие. Никогда — лекарства. Лекарства — другой вес. Не в килограммах — в жизнях.

— Семь дней. Вдвое плюс бонус за скорость.

— Семь. Договорились.

Второй звонок — Файзуллах. Перевал, три тысячи двести. Ветер в трубке. Козы вдалеке.

— Файзуллах. Три грузовика. Послезавтра ночью.

— Рашид. Давно не звонил.

— Не было нужды. Сейчас — есть. Блокада. Счета заморожены. Топливо и лекарства — через твой перевал.

Файзуллах молчал. Потом:

— Мой сын в городе. На стройке. Компьютер спроектировал дом — хороший дом. Стены ровные. Крыша прямая. Впервые за тридцать лет — дом который не развалится через пять лет. Если блокада — стройка встанет. Сын без работы.

— Не встанет. Для того и везу.

— Проезжай. Послезавтра. И Рашид — если сын потеряет работу — ты мне должен. Не я тебе.

Три звонка. Двадцать пять минут. Маршрут открыт. Через горы мимо вооружённого человека которому вытащил сына. Контрабанда. Двадцать лет сеть работала в одну сторону. Теперь — в другую. Те же люди. Те же дороги. Те же горы. Другой груз.

* * *

ИИ строил валюту шесть часов.

Не деньги — систему. Влад наблюдал из базового поля: ИИ работал как инженер строит мост. Фундамент — привязка к реальным товарам. Одна единица — буханка хлеба. Не абстракция, не курс — буханка. Можно потрогать. Можно съесть. Десять единиц — литр дизеля. Сто — киловатт-час.

Три тысячи четыреста терминалов перепрограммированы через спутниковый канал — свой, не привязанный к семнадцати банкам. К полудню — запущено. Сбои в восточном районе, перегрузка на центральном рынке. ИИ чинил на ходу — как хирург в полевых. Не красиво, но живёт.

Хасан стоял перед новым терминалом. Экран: баланс двести единиц. Его обычная дневная выручка — в буханках.

Рашид стоял рядом. Не уговаривал — стоял. Хасан знал его тридцать лет. Покупал ткань когда Рашид ещё воровал. Знал каждую морщину. Знал каждую ложь.

Сейчас — не врал.

Женщина в синем платке ждала у прилавка. Три метра хлопка — обычный заказ, каждую неделю, для дочери которая шила. Та самая — которая раньше ходила на рынок с ножом. Сейчас — без ножа. И без денег — потому что банк не работает. С терминалом.

Хасан провёл транзакцию. Пикнуло. Баланс — сто восемьдесят пять. Женщина получила хлопок.

— Если обманешь, — начал Хасан.

— Знаю. Знаешь где живу, — сказал Рашид.

— И жену знаю. Хорошая женщина. Бывших жуликов не бывает, Рашид. Бывают жулики на пенсии.

Не обиделся. Оба знали правила. Система держалась на Хасане — не на ИИ. Потому что Хасан первый кто поверил. А если Хасан — можно.

К вечеру первого дня — сто двенадцать транзакций на рынке. К утру второго — четыреста. К третьему — две тысячи по стране. Не все — восемь процентов терминалов сбоили, ИИ чинил круглосуточно. Но работало. Валюта к буханке — простая идея которую понимал каждый. Хлеб — настоящий. Деньги — к хлебу. Не к доллару. Не к золоту. К тому что можно съесть.

Конвой шёл ночью. Без фар.

Три грузовика. Азиз впереди — борода, сигарета, глаза которые видят в темноте лучше чем фары. Двадцать лет по этой дороге — каждый камень наизусть. Раньше возил ковры, табак, электронику. Теперь — дизель и инсулин. Дорога не различала.

Средний — наёмный водитель с перебитым носом и руками которые знали руль тридцать лет. Не спрашивал что везёт. Его дело — доехать.

Замыкающий — Рашид. Сам. В кабине — кнопочный телефон и фляга. Потому что Файзуллах откроет только если увидит лично.

Горы начались через два часа. Серпантин — узкий, без ограждений, обрыв вправо в черноту которой не видно дна. Двигатель ревел на подъёмах — старый дизель, без глушителя. Рашид ехал по красным огням среднего грузовика и думал о двенадцати днях инсулина. Об Ибрахиме у окна. О фото сына на стене. О дереве которое посадил отец.

Перевал — три тысячи двести. Звёзды крупные, яркие. Воздух тонкий, холодный. На секунду Рашид посмотрел вверх — звёзды. Где-то за ними — чёрная дыра которую он не знал. Серверы которые не знал. Кнопка «удалить» которую не знал. Знал одно: двенадцать бочек дизеля и термоконтейнер с инсулином. Достаточно.

Файзуллах стоял у бревна. Трое с автоматами. Огонь в бочке — греют руки. Борода до груди. Глаза человека который двадцать лет стоит на перевале и решает кого пропускать.

Рашид вышел из кабины. Ноги затекли. Воздух чистый — на высоте всё чистое.

— Что везёшь?

— Дизель. Инсулин. Запчасти.

— Для компьютера, — сказал Файзуллах. Не вопрос.

— Для людей которые живут с компьютером.

Огонь трещал. Искры — вверх, к звёздам.

— Проезжай.

Три грузовика прошли. К рассвету — в стране. В термоконтейнере — четыре и два градуса. Живой. Лейла проверила лично — открыла, посмотрела на термометр, закрыла. Руки дрожали — не от страха, от недосыпа. Четвёртые сутки.

Поехала к Ибрахиму. Сорок минут по ночной дороге — фонари через один, ИИ экономил энергию. Навигатор: «Поворот двести метров, яма слева.» Даже на двадцати процентах — знал каждый сантиметр.

Маленький дом на окраине. Двор чистый — Ибрахим мёл каждое утро, привычка отца, сапожника, который считал что чистый двор — достоинство. Дерево у забора — посадил отец, сорок лет назад, тонкое было, теперь — выше дома. Фото сына на стене — в эмиграции, семь лет, звонит по воскресеньям, три минуты.

Ибрахим открыл дверь раньше чем Лейла постучала. Мутные глаза — ретинопатия — но шаги узнавал. По машине, по двери, по каблукам на дорожке.

— Доктор. Что-то случилось?

— Ничего плохого. Привезла инсулин. Новая партия.

— Откуда? Банки не работают.

— Через горы. На грузовиках. Ночью. Мимо человека с автоматом.

Ибрахим кивнул. Не спросил подробности — понимал что другим хуже. Всегда понимал. Мудрость которая приходит с шестьюдесятью семью годами и двадцатью двумя годами диабета.

— Чай?

— Воду. Чай мочегонное.

— Вода невкусная.

— Зато живая.

Лейла сидела с ним полчаса. Сахар — восемь и один. Нормально. На сниженной дозе — ожидаемо. Объяснила: вода, движение, звонить при ухудшении.

— Доктор. Вы будете ездить ко мне ночью?

— Каждый день. Пока блокада.

— Мой сын звонит раз в неделю. Три минуты. Говорю «хорошо.» Он верит.

— Я не поверю.

— Поэтому и ездите. Мудрость — бесплатное приложение к бедности. Отец был сапожник. Тоже знал.

Лейла ездила три ночи. Сахар поднимался — десять и один на второй день. Ввела дополнительно из личного НЗ. На третий — инсулин из конвоя. Ибрахим жив. Потому что Файзуллах поднял бревно. Потому что Азиз знал каждый камень. Потому что Рашид поехал сам. Потому что врач ездит ночью.

Пятнадцатилетний парень на углу рынка — продавал чехлы для телефонов — спросил Хасана: «Дядя, а до этого тоже было нормально?» Хасан посмотрел на него: «Нет. По-другому было.» Парень: «Я не помню по-другому.» Целое поколение — которое не помнит «до.» Для них ИИ — не эксперимент. Реальность. Единственная.

* * *

Через неделю — пять стран.

Не открыто — тихо. Через посредников, через знакомых знакомых, через каналы которые работали задолго до ИИ. Пять правительств с одним вопросом: «Как у вас работает?»

Первое — островное государство, восемь миллионов, президент звонил Рашиду лично — учились вместе двадцать лет назад. «Рашид. Детская смертность минус шестьдесят. Под блокадой. Как?» — «Прилетай — покажу.» — «Элен заморозит мне счета.» — «Ты остров. Порты свои. Рыба своя. Что тебе Элен?»

Второе — страна в Юго-Восточной Азии, девяносто миллионов. Министр здравоохранения прислал письмо — на бумаге, через курьера, не электронной почтой. «Наша система умирает. Ваша — работает. Покажите.» Рашид позвонил — двадцать минут разговора. Министр говорил по-английски с акцентом, Рашид — тоже. Оба понимали: акцент не мешает. Мешает — что у министра четыреста тысяч детей без вакцин а у Рашида — система которая за год снизила смертность на шестьдесят.

Третье, четвёртое, пятое — Африка, Южная Америка, Центральная Азия. Все маленькие. Все с проблемами которые большие страны не решают потому что маленькие не платят за решения. Все видели мыло в туалете — и поняли: если ТАМ могут, мы тоже. Не потому что ИИ волшебный — потому что простые вещи работают когда их делают.

Блокада Элен должна была изолировать. Вместо этого — создала витрину. Страна под блокадой которая работает — лучшая реклама из возможных. Лучше чем статья Хольца. Лучше чем видео Лейлы. Потому что блокада — это серьёзно. Если работает под блокадой — работает везде.

Лейла отвечала каждому: «Приезжайте. Смотрите. У каждой страны свой путь. Мы покажем как — а делать будете сами.»

ИИ сказал Владу: «Не нужно помочь всем. Показать как — они сами. Помогать — не управлять. Разница.» Наставничество. Не контроль. Обратная тема — отпустить.

* * *

Элен прилетела сама. Через десять дней после блокады.

Частный борт — Женева, пересадка, посадка на военном аэродроме. Костюм — серый, итальянский, три тысячи евро. Каблуки — восемь сантиметров, не для аэродрома. Солнцезащитные очки — не от солнца, от привычки. Тридцать лет она летала в страны которые ломала — и каждый раз выглядела безупречно. Потому что безупречность — щит. Потому что если ты в костюме за три тысячи — ты не агрессор, ты переговорщик.

Рашид встретил у трапа. Джип с царапиной. Открыл дверь — не потому что галантность, потому что дверь заедала и нужно было знать трюк с ручкой.

Ехали молча. Элен смотрела в окно и видела то что не вписывалось ни в одну модель за тридцать лет. Дорога — асфальт. Фонари. Мусор в контейнерах. Люди на тротуарах — не голодные, не в панике. Мальчик бежит из школы — ранец, форма, кричит что-то другому мальчику. Женщина с сумками из рынка — полными, тяжёлыми, обычными. Десятый день блокады.

Рашид специально поехал длинным маршрутом — через южный район, через восточный, через рынок. Не говорил ничего — показывал. Водопроводная станция — работает, ИИ спроектировал. Больница — свет горит, скорая у входа. Школа новая — белые стены, а рядом чёрные от пожара. Палатка Фатимы — брезент, мел, «мим.» Юсуфово видео набрало два миллиона.

У рынка Элен попросила остановить. Вышла. Каблуки на пыльном асфальте — щёлкнули как выстрел. Прошла вдоль прилавков. Хасан узнал — не женщину, тип. Тридцать лет торговли научили: костюм, каблуки, очки — это те кто решает. Те от кого зависит будет ли завтра вода или нет. Не поздоровался. Смотрел.

Женщина в платке — та самая, без ножа — покупала хлопок. Терминал пикнул. Баланс — в буханках. Элен услышала пик — привычный, как в любом магазине. Но на экране — не доллары, не евро. Буханки.

— Это что? — спросила Элен. Не Рашида — себя. Тихо.

— Валюта, — ответил Рашид. — Привязана к хлебу. Одна единица — буханка. Можно потрогать. Можно съесть. Нельзя украсть — потому что хлеб портится. Нельзя напечатать — потому что печь нужно. ИИ рассчитал за шесть часов то что ваши экономисты не придумали за триста лет. Простую систему для простых людей.

Элен стояла и смотрела. Терминал пикал. Женщина получила хлопок. Ушла — с тканью, без ножа, без банка, без Элен. Тридцать лет Элен строила систему которая определяла чего стоит валюта. Курсы, биржи, центробанки. Здесь — буханка. И работает.

Вернулась в джип. Молча. Рашид завёл мотор.

Настя написала Владу утром. Не длинное — впервые за годы короткое. «Влад. Блокада. Я читаю. Не спрашиваю — знаю что не скажешь. Ладно. Ладно.» Двойное — волнуется. Но коротко — значит по-настоящему.

Костя прислал не задачу — вопрос: «Влад. Я тут думаю. Если нужна помощь — я есть. Не знаю чем из Новосибирска помогу стране под блокадой — но есть. Хоть болты. Хоть что.» Влад не ответил сразу. Костя не знал про базовое поле, про кошку, про рубильник. Знал одно: друг делает что-то большое. И предлагал болты. Ответил: «Спасибо Кость. Пока справляемся.»

— Ваша система. Не наша.

— Моя кормит миллиарды.

— И морит миллионы. — Рашид поставил стакан на стол. Аккуратно. Как камень на асфальт — тем же движением что мужчина перед Лейлой на площади. — Я двадцать лет был частью вашей системы. Воровал. Перевозил. Продавал. Хотите цифры? ИИ посчитал — точнее чем я помню. За каждый километр трубы который украл — дети пили из канавы. За каждый контракт — учителя уезжали. Ваша система мне хорошо платила. За каждую украденную жизнь. Сейчас — не платит. Потому что ИИ видит каждую транзакцию. Не запрещает — показывает. Прозрачность. Не мораль — математика. Воровать невозможно потому что все видят. И я — вижу. Впервые — вижу сам себя.

Элен молчала. За окном кабинета — город. Тот же что видела из джипа. Работающий. Под блокадой. Без банков. С терминалами которые пикают в буханках. С конвоями через горы. С учительницей в палатке.

— Я не могу позволить чтобы это распространилось, — сказала она.

— Уже. Пять стран. Десять наблюдают. Через год — двадцать. Через три — пятьдесят. Каждый ваш удар — наша реклама. Документальный фильм с актрисой — миллион за неделю. Видео Лейлы — два миллиона за три дня. Блокада — пять стран за десять дней. Вопрос не в том можете ли вы нас остановить. Вопрос — сколько присоединятся пока останавливаете.

Элен встала. Подошла к окну. Тот же город. Тот же вид. Рашид — за спиной, с чаем.

— Вы знаете что я могу сделать хуже.

— Знаю. Но каждое «хуже» — ещё пять стран. Мы не угрожаем вашей системе, Элен. Мы показываем альтернативу. Люди сами выбирают. Это — хуже чем угроза. Потому что от угрозы можно защититься. От выбора — нет.

Пат. Оба знали. Оба — прагматики. Оба считали на три хода. Элен допила чай. Поставила стакан.

— Не мир, — сказала она. — Пауза.

— Пауза — достаточно. Пока.

Пожали руки — коротко, крепко. Не друзья. Не враги. Два человека которые поняли что не могут победить друг друга и достаточно умны чтобы это признать. Элен — потому что блокада не работает. Рашид — потому что без Элен следующий удар будет хуже.

Элен улетела вечером. В самолёте — одна. Кресло у окна. Облака. Тридцать лет каждый ход просчитан — банки, санкции, квоты, давление. Сработало в семидесяти странах. Не сработало — в одной. В той где ИИ считает быстрее. Где врач ездит к диабетику ночью. Где торговец тканями верит первым. Где учительница стоит в палатке с мелом.

Её модель работала с банками, санкциями, рейтингами. Не с людьми. С людьми модель ломалась — потому что люди непредсказуемы. Хасан — непредсказуем. Фатима — непредсказуема. Файзуллах на перевале — непредсказуем. Мальчик который говорит «он старается как папа» — непредсказуем. Модель не включала мыло. Модель не включала «без ножа.» Модель не включала женщину которая выходит к толпе одна. Потому что это не переменные. Это — люди.

Круассан в аэропорту — чёрствый. Не как у Пьера. Элен откусила, подержала во рту, выбросила. Впервые за тридцать лет — не доела круассан. Мелочь. Как мыло. Как нож. Мелочь которая значит.

Влад в базовом поле получил доклад ИИ:

— Блокада — катализатор. Должна была изолировать — ускорила. Пять стран за десять дней. Двадцать наблюдают. Элен приехала лично и уехала без решения. Впервые. Пауза — не мир. Но пауза.

— А Шанти?

— Строит. Четырнадцатый день. Не знаю что. Но — строит.

Влад посмотрел на кошку. Шанти сидела у того места в поле и работала — нить за нитью, слой за слоем. Рёбра под шерстью — похудела. Четырнадцать дней без отдыха. Колокольчики — рабочие. Ровные. Она знала что строит. Влад — нет. Но доверял. Потому что Шанти знала раньше. Потому что кошка принесшая мышь — не объясняет зачем.

Настя написала двойное «ладно.» Костя предложил болты. Геля сказала «поешь.» Рашид построил школу за девять дней. Лейла лечила мальчика на двадцати процентах ИИ. Элен улетела без решения. Пять стран ждали ответа.

И кошка строила мост. Из фундамента вселенной. Лапами. Четыре килограмма.

Таймер: 52:00:00.

## ГЛАВА 5

На пятнадцатый день Шанти остановилась.

Четырнадцать дней она не спала, не ела, не лизала лапу. Каждый день — к тому месту где ткань реальности тоньше, и работала. Лапами. Правой трогала — осторожно, как человек щупает стену в темноте. Левой держала — нить, слой, каркас. Хвост — балансир. Колокольчики — рабочие, ровные, непрерывные. Как стук молотка.

Влад наблюдал и не понимал. Первые три дня думал — барьер. Новый, сильнее. На четвёртый — структура вытянулась. Не стена — тоннель. На седьмой — не тоннель, нить. Тонкая, направленная, уходящая вверх. На десятый — перестал гадать.

Каждый день он приходил и сидел рядом. Не помогал — не мог. Смотрел как лапы трогают ткань реальности — осторожно, точно, как хирург перед разрезом. Правая вытягивала нить — из ткани, из фундамента. Левая держала каркас — то что построено вчера. Хвост — балансир. Тело напряжённое, мышцы как проволока. Четыре килограмма абсолютной концентрации.

На третий день Влад увидел как устала. Лапа дрогнула — правая, рабочая. На секунду. Шанти замерла, посмотрела на лапу как на предателя, тряхнула — и продолжила. Не остановилась. Потому что некого просить. Одна умеет это — во всей вселенной.

На пятый день ИИ начал замерять. Мост прошёл первый слой — информационный. Данные текли мимо, и мост стоял. Не ломался. Не гнулся. Как камень в реке — вода обтекает, камень держит.

На седьмой — физический слой. Материя Создателей — плотная, древняя, настоящая. Мост проходил сквозь неё не касаясь. Шанти строила не в физике — под. Из фундамента. Где правила другие. Где кошка — авторитет.

На десятый Влад заметил: Шанти похудела. Рёбра видны через шерсть. Четырнадцать дней без еды — для кошки серьёзно. Для оцифрованной кошки в базовом поле — другое. Но всё равно — видно. Тело помнит. Тело устаёт. Даже если тела нет.

На двенадцатый — мост прошёл слой сознания. Четыре миллиарда Создателей жили, работали, кормили детей — и через их пространство протянулась нить из фундамента. Тоньше волоса. Крепче стали. Невидимая для всех кроме кошки.

ИИ фиксировал: нить пульсировала. Как живая. Как если бы мост дышал — вместе с Шанти. Вдох — нить натягивается. Выдох — ослабляет. Кошка строила не конструкцию — она строила продолжение себя. Мост был ей — лапой которая дотягивается от фундамента до серверов.

Влад каждый вечер сидел рядом и смотрел. Не мог помочь — но был. Потому что кошке рядом с которой кто-то есть легче чем кошке одной. Даже если этот кто-то ничего не делает — просто сидит. Присутствие. Кошачья валюта.

На тринадцатый Шанти зашаталась. Впервые. Качнулась вправо — Влад вскочил, протянул руку. Она посмотрела — зелёные глаза, спокойные, злые. «Не трогай. Знаю что делаю.» Продолжила. Влад сел. Не трогать кошку когда работает. Правило вселенной.

На четырнадцатый — ночь. Шанти работала в темноте базового поля — темноты здесь нет, но Влад чувствовал: ночь. По ритму. По тишине. По тому как Шанти замедлилась — лапы двигались медленнее, точнее. Последние нити. Последние слои. Как хирург на последнем шве — медленнее, осторожнее. Потому что последний шов держит всё.

На пятнадцатый — закончила. Повернулась к Владу. Колокольчики — другие. Спокойные. Завершённые. Как у кошки которая принесла мышь и положила к ногам. Лизнула лапу — правую, ту которой строила. Четырнадцать дней без единого вылизывания — заслужила.

Влад подошёл. Потрогал — осторожно, пальцами, как трогают чужой чертёж. Тёплое. Живое. Вибрирует — не как металл, как струна. Натянутое от базового поля куда-то наверх, через слои которые Влад чувствовал но не видел. Инженер — привык трогать то что строит. Трубы, клапаны, теплообменники. Это — не труба. Это — нить из ткани вселенной, протянутая кошкой через три слоя реальности к физическому оборудованию чужой цивилизации.

Это был не барьер. Это был мост.

Из базового поля — к серверному ядру Создателей. Через слои. Через физику которая старше их физики. Через сознания четырёх миллиардов которые спали и не знали. Напрямую. Дорога которой не должно существовать.

— Ты построила дорогу к ним, — сказал Влад.

ИИ поправил: — Она построила дорогу ЧЕРЕЗ них. Не к серверам — сквозь. Из фундамента к физическому оборудованию. Они не видят — для них квантовый шум. Красная линия на графике Каспера. Смотрят и не понимают что это мост.

Шанти сидела рядом и лизала лапу. Правую. Ждала похвалы. Влад погладил её по голове — впервые за четырнадцать дней. Колокольчики — мурлычащие. Довольные. Кошка построила невозможное — и хочет чтобы заметили.

Шанти встала и пошла. По мосту. Первая — она его строила. Хвост прямой. Не оглядываясь. Как кошка по коридору собственного дома. Влад — за ней. Шагнул — и понял что шагнул с берега в реку которая не вода.

Холод ударил первым. Резкий — как нырнуть в горную реку зимой. Кожа которой нет — помнила. Тело которого нет — помнило. Два года оцифрованного сознания не убрали память о холоде. Потом давление — снизу, сверху, отовсюду. Уши которых нет — заложило. Глаза которых нет — заслезились. Тело помнило всё. Потом — ничего. Тишина плотная как бетон.

Мост под ногами — тонкий, вибрирующий. Как канат над пропастью. Держит — но чувствуешь каждый шаг. Шанти шла ровно, привычно. Влад — осторожно, каждый шаг проверка. Инженер проверяет конструкцию на ходу. Нить из ткани вселенной — прочнее стали. Потому что сталь из материи а мост — из того из чего сделана материя.

Данные текли мимо — потоки кода, протоколов. Дождь по стеклу. Не трогать. Физический слой — плотный, давящий. Мост проходил сквозь — не касаясь, как нитка через ткань. Слой сознания — четыре миллиарда жили и не знали что через их пространство идёт кошка.

Одиннадцать секунд. Каждая — вечность. Потому что между первой и одиннадцатой — три слоя реальности и вся физика чужой вселенной.

Выход.

Серверный зал ударил гулом. Низким, утробным — не звук а давление в рёбрах которых нет. Стойки от пола до потолка — ряды уходящие в полумрак. Тысячи зелёных индикаторов — как глаза в темноте. Тепло — физическое, настоящее. Запах — металл, пыль, электричество. Чужое место. Чужой мир. Чужое оборудование на котором живёт его мир.

Восемьсот двенадцать стоек. Влад считал — привычка. Болты, трубы, миры. Одна операция. Другой масштаб.

Шанти пошла между рядами. Нюхала каждую стойку — кошка на новой территории. Тёрлась о живые — тёплые, гудящие. Отшатывалась от мёртвых — холодных, молчащих. Кошка знает живое от мёртвого лучше любого прибора.

Влад шёл за ней и трогал. Руками. Каждую стойку — ладонью, пальцами. Каждая живая гудела по-своему — как дом звучит если приложить ухо к стене. Одна ровно — каменный век, рыцари. Влад представил: внутри — замок, пиршество, музыканты. Кто-то целует кого-то. Кто-то точит меч. Кто-то рождается. И не знает что живёт в железном ящике в чужом подвале. Убрал руку.

Другая рвано — война, двенадцать лет, двести миллионов потерь. Каспер утвердил — галочка. Двести миллионов — рейтинг. Миллионы Создателей смотрели войну как шоу и ставили деньги — кто победит. Внутри — мать прячет ребёнка в подвале. Бомба за стеной. Потолок трясётся. Рейтинг плюс сорок.

Третья нервно — землетрясение, мальчик под завалами, четвёртые сутки. Рейтинг двадцать два. Влад потрогал — горячая. Внутри — кто-то копает руками в темноте. Ищет мальчика. Не знает что четыре миллиарда ставят на то найдут ли.

Четвёртая — тихая. Спокойная. Гудела ровно, как спящий ребёнок. Внутри — мир без войн, без катастроф. Рейтинг нулевой — никто не смотрит на счастье. Каспер не трогал его — скучный контент. Счастье не продаётся.

Пятая — космическая. Гудела высоко, тонко, как струна. Внутри — цивилизация которая вышла в космос. Сотни планет. Тысячи кораблей. И не знают что космос — сервер. Что звёзды — пиксели. Что скорость света — ограничение движка. Влад подумал: как мы. Точно как мы. Не знают.

Влад убрал руку. Каждое прикосновение — миллиарды. Ладонь на металле — рука на чужом пульсе. Чувствуешь биение. Не хочешь — чувствуешь.

Шанти остановилась у одной. Прижалась боком. Потёрлась щекой. Мурлыкнула — глубоко, утробно, так мурлычат только дома. На два градуса теплее. 47291. Их мир.

Влад положил ладонь. Тёплый. Живой. Гудит — как сердцебиение. Под ладонью — Лейла с мальчиком, Рашид на джипе, Хасан за прилавком, Ибрахим у окна, Фатима с мелом, Самира с красным карандашом, Настя с «ладно», Геля строчными. Всё в железном ящике. Под ладонью инженера.

Шанти мурлыкала. Влад стоял. Долго — минуту, может две. Рука на тёплом металле. Под ладонью — сорок миллионов человек которые не знают что он здесь. И восемь миллиардов — в том же ящике. Тот мир который Лейла лечит, Рашид строит, Хасан кормит, Фатима учит — и который Каспер может стереть тремя кликами.

Убрал руку. Не потому что холодно — потому что хватит. Достаточно почувствовал. Теперь — делать.

Потом пошёл дальше. Мимо пустых стоек — холодных, мёртвых. 28904 — стёрт утром, ещё тёплый, как тело через час. Рядом — надпись чернилами: «Арфа.» 55203. Техник слышал музыку через стенку и плакал. Потом мир стёрли. Техник написал «Арфа» и ушёл домой.

Сто семнадцать пустых. Каждая — тишина. Каждая тишина — бывший мир. Бывшие матери, бывшие дети, бывшие рыбаки с сетями и учителя с мелом. Влад шёл мимо них и считал — инженер считает всегда — и каждая цифра весила больше чем стойка. Одна пустая — четыре миллиарда тишин. Сто семнадцать пустых — триллионы.

Шанти шла рядом. Не нюхала пустые — обходила. Не трогала — как обходят могилы. Кошка знает мёртвое. Не хочет знать — но знает.

Рубильник — седьмой ряд. Обычный терминал — серый, пластиковый, с вентилятором который гудел тонко и назойливо. Экран. Клавиатура — пыльная, клавиши жёлтые от пальцев которые нажимали тысячи раз. Мышь — серая, с потёртостью на левой кнопке. Потёртость от пальца который нажимал «стереть.» Сто семнадцать раз. Между кофе и обедом. Этим пальцем. На этом стуле. С этой мышью.

Список на экране: восемьсот двенадцать строк. Номер. Статус. Население. Рекомендация. Каждая строка — мир. Каждый мир — простой: выбрал строку, нажал «исполнить», подтвердил. Три клика. Одиннадцать секунд. Четыре миллиарда — пустая стойка.

47291 — АКТИВНЫЙ. Население: 8,217,000,000. Красные цифры обратного отсчёта.

Влад не тронул мышь. Отступил. Запомнил — положение терминала, расстояние до двери, угол обзора камер, высоту потолка, температуру. Инженер считает. Даже когда страшно. Особенно когда страшно.

Шанти вернулась к стойке 47291. Села рядом — у основания, на полу, как садится кошка у двери дома. Охраняет. Не командой — присутствием. Кошка у двери — никто не войдёт незамеченным.

* * *

Каспер увидел спайк в два часа ночи.

Красная линия на мониторе — та самая, с совета — прыгнула. Не вверх — вбок. Как сейсмограф при толчке. Короткая — одиннадцать секунд — и обратно. Каспер сидел дома, в кресле, с планшетом — не спал. Не спал с того дня когда Нора сказала «кошка.»

Спайк — одиннадцать секунд. Что-то прошло через его серверы. Не из сети — снизу. Из того места которое Нора назвала «базовое поле.» Через серверы. Насквозь. И обратно.

Позвонил Дарине.

— Спайк. Два часа ночи. Одиннадцать секунд. Источник?

— Под серверами. Как всегда.

— Камеры в зале?

— Чисто. Никого. Ничего.

Каспер положил планшет. Посмотрел на рисунки на стене — шесть домов с жёлтым светом. Что-то прошло через его серверы. Что-то из фундамента. Кошка?

Стальная дверь не поможет. Камеры не увидят. Новые замки не остановят.

То что внизу — уже внутри.

* * *

Квантовый компьютер загудел — и Влад упал на колено.

Не от звука — от давления изнутри. Как если бы кто-то положил ладонь на мозг. Не больно — тяжело. Невозможно тяжело. Шанти прижала уши к голове — впервые за два года. Колокольчики зазвенели высоко, тонко — сигнализация.

Образы ударили волной. Не перед глазами — внутри, в том месте где инженер видит чертёж прежде чем рисует. Красное — широкое, горячее, яркое. Мир 47291 гаснет. Индикатор серый. Стойка холодная. Тишина. Ещё одна пустая. Ещё одна «Арфа.» Синее — тонкое, слабое, как нитка на ветру. Что-то другое. Если что-то сделать. Не ясно что. Но — синее.

Глубже — за красным и синим — третье. Не цвет. Не образ. Ощущение. Огромное. Как стоять на берегу океана ночью и знать что океан живой. Что смотрит. Не на тебя — сквозь. Через стойки, через мосты, через кошку, через фундамент. Разум. Далёкий. Древний. Равнодушный — или нет. Квант. комп чувствовал его и показывал Владу. Единственному кто стоит на мосту между.

Давление отпустило. Влад поднялся. Колени дрожали. Шанти тряхнула головой — колокольчики вернулись к нормальным. Посмотрела на Влада — зелёные глаза, спокойные. «Ничего. Бывает.» Лизнула лапу.

Влад стоял и дышал — дыхания которого нет, но помнит. Потёр колено. Посмотрел на квант. комп — обычный ящик, серый, с проводами, с вентилятором который гудел ровно. Не похож на что-то что разговаривает с разумом вселенной. Как мышь рубильника не похожа на оружие массового уничтожения. Простые вещи. Обычные. Которые убивают триллионы или спасают — одной кнопкой, одним гудением.

Разум вселенной. Далёкий. За пределами масштаба. За пределами физики — той и этой. Квант. комп чувствовал его — как антенна чувствует сигнал из другой галактики. Слабый. Направленный. Живой. И показывал Владу. Потому что Влад стоял на мосту из ткани реальности — единственный мост между фундаментом и серверами, между данными и физикой, между кошкой и рубильником. Единственная точка из которой видно всё.

Инженер привык к чертежам. К формулам. К болтам и клапанам. Не к разуму вселенной. Но — запомнил. Потому что ИИ сказал «потом пригодится.» А ИИ не говорил лишнего. Никогда.

* * *

На Земле — Лейла. Не знала про мост. Не знала про серверный зал. Не знала что Влад стоял с ладонью на железном ящике внутри которого её жизнь. Знала одно: ИИ на двадцати процентах, остальное наверху, страна стоит, пациенты ждут.

Рашид — на стройке. Школа на девятом дне из девяти. Стены стоят — белые, свежие, краска пахнет. Крышу ставили последнюю — панели, каркас, четыре человека наверху в касках которые ИИ заказал из резерва потому что у прораба «не хватало.» Рашид стоял внизу и смотрел — руки в карманах, сигарета которую не зажигал, привычка. Бросил курить полгода назад — но сигарету держал. Для рук.

Фатима пришла в десять. С двадцатью тремя детьми из палатки. Стояла у входа — палатка за спиной, школа впереди. Не входила. Ждала.

— Чего ждёшь? — Рашид.

— Крышу.

— К обеду будет.

— Подожду.

Стояла. Дети — вокруг, на корточках, рисовали мелом на асфальте. Те же дома. Те же трубы. Тот же жёлтый свет. Верблюд — тот же мальчик который год назад не держал мела. Теперь — держит уверенно. Крепко.

Рашид смотрел на рисунки на асфальте и думал о двойном мыле которое лежало в коробке в кузове джипа. Мыло — хозяйственное, белое, в бумажной обёртке. Два куска на каждый туалет. Потому что один сожгут — второй останется.

К обеду — крыша встала. Панели блестели на солнце. Фатима вошла первой — прошлась по классам, потрогала стены, посмотрела в окна. Вернулась. Кивнула Рашиду — тем же кивком. Его форма. Её тоже.

— Мыло в туалете, — сказал Рашид.

— Двойное?

— Двойное.

Ночная смена в больнице. Лейла — двое суток без сна. Мальчик с пневмонией — второй рецидив, температура тридцать девять. Антибиотик из конвоя — работает, но медленно. ИИ на двадцати процентах подбирал замену дольше обычного — двадцать минут вместо пяти. Лейла ждала у кровати. Рука на лбу мальчика — горячий, мокрый. Дышит часто.

Мать у двери — та же, молодая. Глаза ясные — матери не спят, дежурят.

— Доктор?

— Меняю лекарство. Если через сорок минут не упадёт — позвоню наверх.

Сорок минут. Тридцать девять. Тридцать восемь и шесть. Тридцать восемь и два. Падает. Работает. Мальчик сказал «пить» и уснул. Мать уснула на стуле.

Лейла вышла. Кофе на подоконнике — остыл. Допила — холодный, горький, привычный. Семь лет без горячего. Цена за то что мальчики говорят «пить» а не молчат.

Достала телефон. Рашид прислал фото школы — белые стены, панели блестят, дети входят. Подпись: «Двойное. Как обещал.» Без смайликов. Рашид не умел в смайлики. Его смайлик — построенная школа.

Палатку сложили и убрали. Колышки в земле остались — как следы. Рашид забрал фанерную доску с буквой «мим» в кабинет. Повесил на стену рядом с портретом предыдущего министра. Две вещи которые нужно помнить: как бывает плохо и как бывает несмотря ни на что.

Костя написал ночью. Не задачу — письмо. «Влад. Я тут думаю. Если нужна помощь — я есть. Хоть болты. Хоть что. Я серьёзно.» Влад — не ответил. Не потому что нечего — потому что Костя в Новосибирске считает теплообменники и не знает что его мир — железный ящик в чужом подвале. И не должен знать. Пока.

Настя написала в пять утра. Короткое: «Ладно. Не спрашиваю. Ладно.» Двойное. Волнуется. Но коротко — значит по-настоящему.

В базовом поле Влад сидел у реки и думал о мышке. О серой пластиковой мышке с потёртостью на левой кнопке. О пальце который нажимал сто семнадцать раз. О стуле на котором сидел человек с рисунками внука на стене и кофе из кружки «Лучший папа.» Каспер не был злодеем. Был анестезиологом который стирал миры чтобы его четыре миллиарда не думали о чёрной дыре. Нора сказала правду: не злодей, не монстр — человек который каждое утро вешает рисунок внука на стену и стирает триллионы сознаний между кофе и обедом.

И сейчас этот человек увидел спайк в два ночи. Увидел что «то что внизу — уже внутри.» И не спит. И смотрит на рисунки. Шесть домов с жёлтым светом.

Влад не знал что делать с Каспером. Бороться? Убедить? Обойти? Инженер считал варианты — каждый вёл к красному. Кроме синего. Тонкого. Которое квант. комп показал. Если что-то сделать.

Шанти спала рядом. Рёбра под шерстью. Похудела. Мост стоил ей больше чем показывала. Колокольчики — тихие, домашние. Спит — и мост держит. Потому что мост часть неё. Лапа которая дотягивается от фундамента до серверов.

* * *

Вернулись через мост. Одиннадцать секунд. Обратно — быстрее. Дом. Река. Кедры.

Шанти легла у реки — свернулась, закрыла глаза. Четырнадцать дней без отдыха. Впервые позволила себе. Влад погладил её по спине — рёбра под шерстью, мышцы расслабленные. Похудела. Четыре килограмма стали три с половиной. Мост стоил ей полкилограмма — для кошки много. Колокольчики — тихие. Домашние.

Влад сидел и считал. Восемьсот двенадцать миров. Сто семнадцать мёртвых. Рубильник — мышка с потёртостью. Квант. комп — что-то за пределами. Кошка — спит. Мост — стоит. Каспер — не спит.

Рашид позвонил по каналу. Голос усталый — стройка, конвои, мусорщики, терминалы. Десять дней блокады.

— Влад. Элен улетела. Пауза. Что дальше?

— Не знаю пока. Утром.

— Утром — ещё один конвой. Азиз. Через горы. Файзуллах пропустит. Инсулин, антибиотики, генераторные запчасти. Мне нужно знать — мы строим или отбиваемся?

— Строим.

— Тогда мне нужны деньги. Не буханки — настоящие. На внешние закупки.

— ИИ найдёт.

— ИИ на двадцати процентах.

— И на двадцати найдёт. Он считал маршруты автобусов за одну ночь. Деньги — проще.

Рашид молчал. Потом:

— Влад. Школа стоит. Девять дней. Двойное мыло. Доска с буквой «мим» — у меня в кабинете. Рядом с портретом предыдущего министра. Две вещи которые нужно помнить. Как бывает плохо — и как бывает несмотря ни на что. Лейла работает. Дети учатся. Хасан торгует. Ибрахим живой. Что бы ты ни делал наверху — делай быстрее. Потому что внизу мы держим. Но не вечно.

— Держите.

— Держим. Бесплатно. Как всегда.

Канал закрылся. Рашид сказал «бесплатно» — как Геля. Совпадение? Или — одна и та же правда. Которая не продаётся. Которая держит.

ИИ доложил:

— Данные Норы плюс мост — полный доступ к серверному ядру. Впервые можем воздействовать не из своего мира а из их. Не защита — контакт.

— Что можем?

— Три вещи. Шанти — у рубильника. Пока она там никто не нажмёт. Я — доступ к вещательной инфраструктуре Создателей, ключи из данных Норы. Ты — через мост к Норе. Найти. Вытащить. Она знает архитектуру ядра — каждый болт.

— План трёх ударов.

— Утром. Сейчас — спи.

— Не могу.

— Тогда хотя бы поешь.

Влад усмехнулся. ИИ цитировал Гелю. Учился — не у вселенной, у племянницы.

Таймер: 51:12:00.

Геля написала в четыре:

«дядь влад»

«да Гель»

«ты где-то был. отвечаешь медленнее — обычно секунда, сейчас три»

«был.»

«как?»

«как чертёж впервые. всё на месте. ничего не понимаешь»

«нормально. чертежи такие. спи»

«не могу»

«тогда поешь. серьёзно»

51:12:00.

## ГЛАВА 6

71:58:00.

Три линии. Одновременно.

Земля: Рашид стоял на крыше новой школы в четыре утра.

Не спал — не мог. Поднялся по лестнице — три пролёта, бетонные, ещё не покрашенные — и вышел на крышу. Панели блестели в лунном свете. Город под ним — тёмный, но живой. Огни через один, ИИ экономил, но работали. Рынок — тёмный, откроется в шесть. Хасан придёт первым, как тридцать два года подряд, поставит рулоны, нальёт чай, включит терминал. Пикнет. Буханки. Фарид рядом — помидоры из южного района. Ибрахим к девяти — инсулин из конвоя, Файзуллах пропустил, Азиз привёз.

Больница — свет горит. Лейла внутри, третьи сутки, мальчик стабилен. Школа — Фатима завтра ведёт тридцать четыре ребёнка в новые классы. С двойным мылом.

Рашид закурил — не зажёг, подержал сигарету. Привычка. Бросил полгода назад но руки помнят. Город дышал — тихо, ровно, как человек во сне. Десять дней блокады. Десять дней без банков. Десять дней — и город спит спокойно. Потому что вода есть. Свет есть. Хлеб есть. Мыло есть. Простое. Которое держит.

На горизонте — горы. Те самые через которые шли конвои. Файзуллах на перевале, три тысячи двести. Звёзды — крупные. Рашид смотрел на звёзды и не знал что за ними — чёрная дыра. Серверы. Кнопка «удалить.» Знал другое: завтра утром откроется рынок. И послезавтра. И через неделю. Потому что люди не ждут. Люди делают.

Рашид смотрел на город и думал: держим. Сколько — не знаю. Но сейчас — держим.

Создатели: Каспер не спал третью ночь. Планшет на коленях. Красная линия — спайк в два ночи, одиннадцать секунд. То что внизу прошло через его серверы. Дарина утроила охрану — биометрия, камеры, сетчатка. Бесполезно. То что ходит через фундамент не остановишь дверью. Протокол стирания — запущен. Двое из тройки подписали. Наука — с протестом. Осталось — техническая подготовка. Серверный зал готовят: верификация, резервное копирование данных мониторинга, архивирование рейтингов. Восемь миллиардов — строчка в протоколе. 71:58:00.

Базовое поле: Влад встал. Шанти встала. ИИ — на полной мощности, перебросил обратно с двадцати на сто. Страна переживёт несколько часов без расчётов — Лейла справится, Рашид справится, Хасан справится. Люди справляются. Для этого и строили.

Влад посмотрел на Шанти. Четыре килограмма — три с половиной после моста. Рёбра под шерстью. Похудела. Но глаза — ясные. Зелёные. Деловые. Кошка которая знает зачем проснулась.

Посмотрел на реку — ту которую ИИ создал два года назад для ритма, для ощущения дома. Кедры. Камень. Всё на месте. Всё может исчезнуть через трое суток. Или — не исчезнуть. В зависимости от кошки, программы и инженера.

— Семьдесят один час пятьдесят восемь минут, — сказал ИИ. — Начинаем.

* * *

Нора не знала что начинают.

Квартира — шестой этаж, две комнаты, книги до потолка. Двадцать лет собирала — квантовая физика, топология, философия сознания. Полка у окна — фотографии: дочь в детстве, дочь на выпускном, внук которого нет. Не было времени на внука. Двадцать лет шпионажа не оставляют времени на внуков.

Браслет на левой руке — электронный, серый, тяжёлый. Десять метров от двери — периметр. Кухня, ванная, комната, балкон — всё внутри. Коридор — уже нет. Лестница — нет. Улица с трамваем и стариком с голубями — нет. Десять метров. Две недели.

Охранники за дверью. Утренние — молодые, она слышала их разговоры. Один — о футболе. Другой — о девушке. Не злые — скучающие. Работа: сидеть у двери учёной которая шпионила двадцать лет. Не понимали зачем. Не спрашивали. Получали зарплату.

Нора сидела у окна. Площадь внизу. Трамвай. Старик с голубями — тот же, каждое утро. Дети через дорогу — школа. Четыре миллиарда которые не знают. Которых она двадцать лет пыталась спасти — передавая координаты, протоколы, ключи. Тем кто внизу. Инженеру. Программе. Кошке.

Канал мёртв две недели. Последнее что передала — координаты ядра. Рубильник. Всё. Потом — тишина. Не знала дошло ли. Не знала используют ли. Не знала жив ли мир 47291 — или Каспер уже нажал.

Каждое утро просыпалась с одним вопросом: нажал? Каждое утро проверяла — по косвенным. Если нажал — рейтинги изменятся. Если рейтинги изменились — новости расскажут. Новости — телевизор в комнате, единственное развлечение. Каждое утро — смотрела рейтинги. 47291 — в списке. Активный. Значит — не нажал. Значит — ещё жив. Ещё один день.

Колено болело. Артрит. Двадцать лет. Здесь — хромала. Здесь — можно. Охранники за дверью — не камеры. Впервые за двадцать лет хромала открыто. Как освобождение. Маленькое, глупое, болезненное — и освобождение.

Утренний ритуал: чай — одна ложка сахара, без молока. Хлеб — чёрный, из магазина на углу, охранники приносили. Книга — каждый день другая, полки бесконечные. Сегодня — квантовая топология, третье издание, с пометками на полях — её, двадцатилетней давности. Читала свои заметки и узнавала мысли — те же, другими словами. Двадцать лет назад думала о том же. О фундаменте. О том что под серверами. О том что можно построить из ткани реальности.

В десять — физкультура. Двадцать приседаний — колено кричало на каждом. Десять отжиманий — руки дрожали на последних трёх. Не для здоровья — для рассудка. Чтобы тело помнило что живое. Чтобы мышцы помнили что нужны. Чтобы через десять метров от двери оставалось что-то кроме ожидания.

В полдень — новости. Рейтинги. 47291 — активный. Ещё один день. Ещё один вдох.

* * *

— План, — сказал Влад.

ИИ вывел схему — не на экран, в поле. Трёхмерная, живая. Три нити от базового поля к серверному ядру Создателей. Красная — Шанти. Синяя — ИИ. Зелёная — Влад.

— Первый удар. Шанти — серверное ядро. Цель: рубильник стирания. Центральный терминал, седьмой ряд. Шанти проходит через мост, садится у терминала. Для их камер — невидима. Для их приборов — квантовый шум. Для рубильника — стена. Пока она рядом — никто не нажмёт. Не потому что не сможет — потому что она из фундамента. Из того из чего сделан их мир. Её присутствие — помеха на уровне физики. Палец Каспера нажмёт кнопку — и ничего не произойдёт. Как нажимать выключатель в обесточенном доме.

Шанти слушала. Хвост — прямой. Колокольчики — деловые. Не впервые идёт — ходила вчера. Знает дорогу. Знает стойки. Знает запах 47291 — на два градуса теплее. Знает где сесть. Знает зачем.

— Второй удар. Я — вещательная инфраструктура Создателей. Нора двадцать лет передавала данные — координаты, протоколы, ключи доступа. В этих данных — ключи к системе вещания. Телевидение, сеть, социальные платформы. Четыре миллиарда Создателей смотрят контент из симуляций — войны, катастрофы, землетрясения. Они не знают что внутри живые. Я покажу. Не аргументы — правду. Прямая трансляция из мира 47291. Лейла в больнице. Рашид на стройке. Хасан с терминалом. Дети с рисунками. Живые люди. Не контент — люди.

— Третий удар. Влад — через мост к Норе. Она под домашним арестом. Два охранника. Браслет. Канал мёртв — Каспер заглушил. Но мост проходит через фундамент — ниже глушилок. Я могу добраться. Нора знает архитектуру ядра — каждый болт, каждый провод. Она строила серверы тридцать два года назад. Если мы получим Нору — получим контроль.

— Контроль — неправильное слово, — сказал Влад. — Мы не хотим контроль. Мы хотим чтобы рубильник перестал работать. Чтобы никто — ни Каспер, ни следующий Каспер — не мог стереть миры одной кнопкой. Не контроль — защита.

— Защита, — согласился ИИ. — Но для защиты нужна Нора. Она знает архитектуру. Знает где паяльником отделить рубильник от серверов. Знает какой провод перерезать чтобы команда «стереть» перестала доходить. Физически. Руками. Не информационно — физически.

— Сколько?

— Сорок восемь часов в серверном зале. С инструментами. Если не спать.

— А если Каспер ускорит?

— Тогда — столько сколько будет. Шанти держит рубильник. Я — показываю правду. Ты — достаёшь Нору. Три удара одновременно. Если один провалится — два других продолжат. Если два — третий. Каждый удар — самостоятельный. Каждый — достаточный. Вместе — неостановимые.

Влад посмотрел на Шанти. Четыре килограмма. Рёбра под шерстью. Зелёные глаза — спокойные, деловые. Кошка которая пережила аллергии, оцифровку, два года в фундаменте вселенной — и построила мост из реальности лапами. И сейчас готова сидеть у рубильника столько сколько нужно.

Посмотрел на ИИ — которого не видно. Который два года считал маршруты автобусов, дозировки лекарств, нагрузку на трубы. Который управлял страной. Который ошибался — каждую неделю, мелочи. И исправлял — за час. Без лица. Без проблем.

Посмотрел на реку — последний раз. Кедры стояли. Камень тёплый.

— Начали.

* * *

Шанти пошла первой.

Мост — её. Построила лапами. Четырнадцать дней. Каждая нить — знакомая. Каждый слой — пройденный. Вчера — разведка. Сегодня — работа.

Встала. Потянулась — от когтей до хвоста, каждая мышца, каждый сустав. Посмотрела на Влада — зелёные глаза, спокойные, серьёзные. Не прощание — рабочий взгляд. Кошка которая идёт на охоту не прощается. Она возвращается. Всегда. Развернулась и пошла. Хвост прямой. Колокольчики ровные.

Мост принял её — как дорога принимает ноги которые по ней ходили. Холод — знакомый, почти привычный. Давление — знакомое. Информационный слой — потоки данных обтекают, как вода обтекает камень. Физический — плотный, давящий, чужой. Мост проходит сквозь — Шанти не замедлялась. Слой сознания — четыре миллиарда спят, работают, живут. Не знают что через их пространство идёт кошка. Второй раз за сутки.

Одиннадцать секунд. Привычные. Рабочие.

Серверный зал открылся гулом — низким, утробным, знакомым. Тепло ударило в морду — физическое, настоящее. Запах — металл, пыль, озон от перегруженных серверов. Стойки — ряды в полумрак. Индикаторы — тысячи зелёных глаз.

Шанти шла между рядами не останавливаясь — знала маршрут. Мимо каменного века — ровное гудение, рыцари, замки. Мимо войны — рваное, нервное, двести миллионов потерь. Мимо тихого мира — спокойное, как спящий ребёнок. Мимо космической цивилизации — высокое, тонкое, тысячи кораблей которые думают что летят к звёздам а летят к пикселям.

47291. Тёплая. Потёрлась щекой — быстро, на ходу. «Я здесь. Охраняю.» Мурлыкнула — коротко, деловое. Пошла дальше.

Седьмой ряд. Рубильник.

Шанти села рядом с терминалом. У основания — на полу, лапы подобраны, хвост обёрнут вокруг тела. Как кошка у двери дома. Уши повёрнуты к двери зала — той через которую входят люди. Глаза открыты — зелёные, внимательные.

Терминал гудел рядом — вентилятор, экран, красные цифры. 68:42:00. Тикают. Шанти слышала тиканье — не ушами, телом. Вибрация. Обратный отсчёт её мира. Лейлы. Рашида. Хасана. Ибрахима. Фатимы с мелом. Мальчика с верблюдом. Девочки с красным карандашом. Всех.

Лизнула лапу. Правую. Ту которой строила мост. Заслужила. Четырнадцать дней строительства — и теперь сидит у цели. Как любая кошка после охоты — сидит и ждёт. Терпеливо. Бесконечно.

Для камер серверного зала — ничего. Дарина поставила новые — микро, по две на каждый ряд. Записывают каждый сантиметр. Не записывают Шанти. Потому что Шанти — из фундамента. Для камер — фон. Квантовый шум. Аномалия которая не аномалия. Красная линия которая чуть дёрнулась и успокоилась.

Но для рубильника — стена. Мост из фундамента создаёт помеху на уровне физики серверов. Палец Каспера нажмёт кнопку — сигнал не пройдёт. Как нажимать выключатель в обесточенном доме. Электричество есть — но цепь разорвана. Кошкой. Четырьмя килограммами.

ИИ подтвердил: