# Молчать нельзя говорить. Сборник рассказов

Анастасия Илюхина

Три истории. Три жизни. И одно общее – слова, которые так и не были сказаны. Эти рассказы – о страхе быть услышанным, о хрупкости момента и о той цене, которую приходится платить за молчание.

© Анастасия Илюхина, 2026


ISBN 978-5-0069-9305-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Сборник рассказов

«Молчать нельзя говорить»


Молчаливое согласие.

Глава 1.

В восьмом «Б» они сидели втроём за одной партой – точнее, за двумя сдвинутыми вплотную, потому что иначе просто не помещались. Деревянные поверхности были исписаны старыми надписями, царапинами и какими-то полустёртыми сердечками, и казалось, что их место в классе существовало задолго до них – но теперь принадлежало только им.

Илья – у окна. Он всегда выбирал это место первым, будто ему было важно видеть улицу: как ветер гоняет пыль по школьному двору, как редкие прохожие проходят мимо, как меняется небо от серого к бледно-голубому. Иногда он просто смотрел в стекло, не фокусируясь ни на чём, и в такие моменты казалось, что он где-то далеко.

Кирилл – посередине. Ему было всё равно, где сидеть, лишь бы между ними. Он постоянно вертелся, наклонялся то к одному, то к другому, что-то шептал, смеялся, толкал локтями. Центр, через который всё проходило.

Даня – ближе к проходу. Он сидел ровно, чуть отодвинув стул назад, чтобы не мешать никому проходить. Иногда он автоматически поджимал ноги, когда кто-то шёл мимо, будто извиняясь за то, что занимает место.

Они всегда сидели вместе. Это было негласное правило, о котором никто не говорил вслух. Если кто-то случайно занимал их парту, это воспринималось как ошибка, которую нужно тихо исправить. Как будто класс без них не складывался в правильную картинку, будто в ней не хватало трёх обязательных деталей.

Илья приносил на уроки наушники – чёрные, немного потёртые – и слушал музыку до самого звонка. Он включал её негромко, но так, чтобы отгородиться от шума класса: от голосов, смеха, скрипа стульев. Иногда он кивал в такт, иногда просто сидел, закрыв глаза на пару секунд, будто собираясь с мыслями.

Кирилл вечно забывал ручки. Не иногда – почти всегда. Он лез в рюкзак, шумно перебирал тетради, вздыхал с видом человека, которого предали, и в итоге тянулся к Дане:

– Дай ручку.

И даже не спрашивал, есть ли у него лишняя.

Даня аккуратно складывал учебники по высоте, выравнивая края так, чтобы стопка выглядела почти идеально. Он делал это медленно, с каким-то странным вниманием к мелочам, будто от этого зависел порядок не только на парте, но и внутри него самого. Это действительно его успокаивало.

На математике они списывали друг у друга по цепочке – слаженно, почти без слов, как отработанный механизм.

Илья решал первые два номера быстро и небрежно, иногда пропуская шаги, потому что и так всё было понятно.

Кирилл тут же подтягивал к себе тетрадь, переписывал, торопясь, иногда криво, иногда пропуская цифры, и затем толкал тетрадь Дане локтем, не глядя.


Даня аккуратно выводил решения, меняя формулировки, переставляя слова, иногда даже добавляя лишние пояснения, чтобы всё выглядело иначе – не как копия. Его почерк был ровным и спокойным, как будто каждая буква знала своё место.

– Братство уравнений, – шептал Кирилл, ухмыляясь.

– Криминальный синдикат, – добавлял Илья, не отрываясь от тетради.

И Даня улыбался – тихо, почти незаметно, но искренне.

После школы они шли через двор за стадионом. Там асфальт был потрескавшийся, с выбоинами, в которых после дождя стояла вода. Забор был местами погнут, а за ним – та самая железная конструкция, на которую нельзя было залезать. Именно поэтому они туда и залезали.

Металл был холодным в любое время года, немного шершавым на ощупь. Они подтягивались, цепляясь за перекладины, садились сверху, свесив ноги, и оттуда весь двор казался другим – как будто чуть выше, чем обычно.

Кирилл обычно рассказывал истории. Смешные, нелепые, иногда совершенно невозможные – и почти всегда с преувеличениями. Он жестикулировал, сбивался, начинал сначала, добавлял новые детали по ходу, и от этого становилось только смешнее.

Илья спорил со всеми. Даже когда соглашался, он находил, к чему придраться – к формулировке, к деталям, к логике. Иногда он сам путался в своих аргументах, но не сдавался, продолжая настаивать просто из принципа.

Даня слушал. Он смотрел то на одного, то на другого, иногда кивал, иногда тихо смеялся – чуть тише остальных, будто не хотел перебивать момент.

По вечерам они заходили в одну и ту же онлайн-игру. У каждого – свои наушники, свои микрофоны, но ощущение было такое, будто они всё равно сидят рядом.

– Ты куда пошёл?! – кричал Кирилл.

– Я прикрываю! – отвечал Илья.

– Ты не прикрываешь, ты умираешь, – спокойно говорил Даня.

Они спорили, перебивали друг друга, обвиняли в проигрыше, смеялись, начинали заново.

Иногда ругались – резко, громко, с паузами, в которых повисало напряжение. Но в этих ссорах не было настоящей злости. Это было по-своему, по-дружески – так, как бывает только между теми, кто всё равно останется рядом на следующий день.


Глава 2.

Всё начало меняться осенью.

Сначала – почти незаметно, как это обычно и бывает. Не в один день и не в одном разговоре, а будто понемногу, слоями, которые накладывались друг на друга, пока в какой-то момент всё не стало другим.

Кирилл стал другим.

Сначала это проявлялось в мелочах. В том, как он отвечал – чуть быстрее, чуть резче. В том, как он закатывал глаза, когда кто-то что-то говорил. В коротких паузах перед словами, в которых появлялось что-то новое – раздражение или усталость, которую он раньше не показывал.

Он чаще огрызался. Не всерьёз, не по-настоящему – будто в шутку. Но в этих «шутках» стало меньше тепла.

Шутки стали колючими.


– Даня, ты чё опять так медленно пишешь? Улитка с ручкой.

Он сказал это с привычной усмешкой, почти тем же тоном, что и раньше. В классе кто-то хмыкнул, кто-то тихо засмеялся.

Все засмеялись.

И Даня тоже.

Он даже чуть наклонился вперёд, будто принимая это за обычную подколку, как было раньше. Улыбка появилась сразу – автоматическая, отработанная. Только задержалась на лице чуть дольше, чем нужно, как будто он не сразу понял, когда её можно убрать.

Потом стало чаще.

– Ну конечно, если бы не я, ты бы вообще ничего не решил.

Слова прозвучали уже без той лёгкости, что раньше. Они были чуть тяжелее, будто в них вложили больше, чем просто шутку.

– Да ладно, – ответил Даня, поднимая глаза от тетради, – я просто…

Он не договорил сразу, как будто искал правильные слова, чтобы не звучать глупо или оправдывающимся.

– Просто тупишь.

Кирилл сказал это быстро, почти перебивая. Как будто не хотел, чтобы у Дани было время закончить мысль.

На секунду всё стало тише. Не в классе – там всё так же шумели, кто-то переговаривался, кто-то листал страницы. Но за их партой будто повисла короткая, незаметная пауза.

Илья почувствовал, что стало неловко.

Это было странное ощущение – как будто что-то сдвинулось, но никто не сказал об этом вслух. Он на секунду оторвался от тетради, посмотрел на Кирилла, потом на Даню.

Но это же Кирилл.

Они же друзья.

Такие вещи же не значат ничего, да?

Он усмехнулся вместе с ним – чуть позже, чем обычно, но всё-таки усмехнулся, будто поддерживая привычный ритм, в котором всё ещё должно было оставаться таким же, как раньше.

И Даня снова улыбнулся.

***

Позже Илья узнал, что у Кирилла дома всё плохо.

Это не было каким-то одним разговором или признанием. Скорее – обрывки фраз, случайно услышанные куски чужой жизни, которые постепенно складывались в неприятную, тяжёлую картину.

Отец ушёл. Просто собрал вещи и ушёл, без объяснений, без попытки что-то сгладить. Мать кричит – часто, громко, так, что, наверное, слышно даже через стены. Денег нет – это тоже звучало в разговорах, коротко и раздражённо, как факт, с которым уже устали спорить.

Однажды Илья случайно услышал, как Кирилл разговаривал по телефону в коридоре. Он стоял у окна, отвернувшись, и говорил быстро, будто хотел поскорее закончить разговор:

– Мне вообще пофиг.

Слова были резкими, почти вызывающими. Но голос… голос дрожал. Совсем чуть-чуть, почти незаметно – если не прислушиваться.

Илья тогда сделал вид, что ничего не слышал. Просто прошёл мимо.

На уроках Кирилл стал чаще толкать Даню плечом. Не сильно, но достаточно, чтобы тот сбивался, отрывался от тетради, моргал, пытаясь снова сосредоточиться.

Он забирал у него ручки – уже не спрашивая, как раньше. Просто тянулся, брал, и Даня не возражал.

Переписывал его ответы и потом, не задумываясь, говорил, что это он сам придумал. Легко, уверенно, как будто так и было.

Однажды на физике, когда в классе стоял привычный гул, Кирилл вдруг сказал громко, почти через весь ряд:

– Не списывайте у Дани, у него ошибки.

Голос был достаточно громким, чтобы его услышали не только те, кто сидел рядом.

Класс засмеялся.

Сначала несколько человек, потом больше – смех разошёлся, как волна, короткая, но заметная.

У Дани покраснели уши. Это было видно сразу – тонкая кожа быстро выдала его, даже раньше, чем он успел опустить голову.

Он сделал вид, что продолжает писать. Чуть быстрее, чем раньше, будто спешил закончить строку.

Илья смотрел в тетрадь.

Он знал, что это неправда.

Знал точно – он видел решения, видел, как Даня их аккуратно выводит, как проверяет. Но он не поднял голову. Не сказал ни слова.

После школы они шли молча.

Двор за стадионом был тем же самым – тот же потрескавшийся асфальт, те же камни под ногами, та же железная конструкция в стороне. Но что-то в этом маршруте будто исчезло. Или стало лишним.

Даня шёл чуть позади. Не специально – просто так получалось. Его шаги были тише, короче.

Кирилл шёл впереди, пинал камни, отправляя их вперёд по асфальту. Камни с сухим звуком отскакивали, катились, иногда останавливались, и он пинал следующий.

– Ты чего обиделся? – крикнул он через плечо, не оборачиваясь.

В его голосе не было настоящего интереса – скорее, привычный тон, будто вопрос задан просто потому, что так надо.

– Да нет, – ответил Даня. – Всё нормально.

Он сказал это спокойно, почти ровно. Без пауз, без колебаний. Как будто заранее знал, что именно скажет.

Но «нормально» уже не было.

Это ощущалось в паузах между словами, в том, как они шли – не рядом, а как будто каждый сам по себе.

Шутки становились жёстче.

Сначала – чуть резче, чуть неприятнее.

Потом – злыми.

Потом – унизительными.

– Ты без нас вообще кто?

– Да он как приложение. Бесплатное.

Слова звучали легко, почти играючи. Но в них уже не было прежнего «мы».

Илья смеялся. Тихо.

Иногда – потому что не знал, как иначе. Иногда – потому что казалось, что так проще, чем вмешаться.

Иногда просто молчал, делая вид, что занят тетрадью или телефоном.

Иногда менял тему – резко, неуклюже, хватаясь за первое, что приходило в голову.

Он убеждал себя:

Это временно.

Кирилл просто переживает.

Не моё дело.

Даня сам скажет, если что.

Мы же всё равно друзья.

Но Даня ничего не говорил.

Он стал сидеть на краю парты, как будто занимал меньше места, чем раньше. Реже тянулся за разговором, реже смотрел на них, когда они говорили.

Меньше играл по вечерам. Иногда просто не заходил в игру, и их общий чат оставался без его коротких, спокойных сообщений.

Чаще уходил сразу после звонка, быстро собирая вещи, не дожидаясь остальных.

Однажды его место оказалось пустым.

Парта выглядела странно без его аккуратно сложенных учебников, без ровной стопки тетрадей.

– Заболел, – сказала классная.

И это прозвучало слишком просто для того, как это ощущалось.


Глава 3.

Через неделю стало известно, что Даня переводится в другую школу.

Сказали об этом как-то буднично, между делом – кто-то услышал от классной, кто-то передал дальше, и новость быстро разошлась по классу. Но при этом никто толком не знал почему. Были только догадки, обрывки предположений, неуверенные «наверное» и «может быть».

Кто-то пожал плечами. Кто-то сказал: «Ну окей». И всё будто сразу улеглось, как пыль после короткого движения.

В тот день Илья сидел у окна один.

Парты уже не сдвигали. Они стояли как раньше – отдельно, аккуратно выровненные, как будто так было всегда. Пространства стало больше, но легче от этого не стало. Наоборот – пустота чувствовалась сильнее, чем теснота раньше.

Место рядом оставалось свободным. Без тетрадей, без рюкзака, без той самой аккуратной стопки учебников, в которой всё было разложено по высоте.

Кирилл молчал.

Слишком громко молчал.

Он не шутил, не толкал никого локтем, не вертелся на месте. Сидел, опустив взгляд, иногда что-то чертил в тетради, но быстро бросал. Его обычная энергия, которая раньше заполняла всё вокруг, куда-то исчезла, и от этого тишина становилась ещё заметнее.

Илья смотрел на свободное место.

Сначала просто так – взгляд цеплялся и не уходил. Потом дольше. Потом – уже не мог отвести глаза.

И вдруг понял простую вещь.

Она пришла не сразу, а как будто сложилась из всего, что было до этого. Из смеха, из слов, из пауз, из того, что он видел и не замечал.

Кирилл говорил слова.

Но он – разрешал.

Каждая насмешка, на которую он не ответил.

Каждый раз, когда он сделал вид, что не услышал.

Каждый смешок – даже тихий, почти незаметный – это был кивок. Маленький, почти невидимый, но достаточный.

Он не бил.

Не унижал.

Не придумывал обидных слов.

Он не был тем, кто начинал.

Но он создавал тишину, в которой это было можно.

Тишину без сопротивления. Без «перестань». Без «это не смешно». Без взгляда, который мог бы остановить.

И в этой тишине Даня остался один.

Это стало ясно сейчас – слишком поздно и слишком чётко. Как будто кто-то наконец убрал лишний шум, и осталась только правда, от которой нельзя отвернуться.

И самое тяжёлое в молчании – то, что его нельзя вернуть назад и перечеркнуть.

Нельзя сказать: «я тогда просто не подумал» – и всё исправится.

Нельзя отмотать момент, вставить нужные слова, встать на ту сторону, на которую нужно было встать.

Молчание не звучит.

Оно не оставляет фраз, которые можно было бы вспомнить и переписать.

Но иногда именно оно громче всего.


Глава 4.

Спустя годы.

Илье было двадцать шесть, когда он впервые снова увидел Даню.

Это случилось зимой, в родном городе, куда он приехал всего на пару дней – помочь матери с документами. Город встретил его привычной серостью: снег лежал рыхлыми, потемневшими кучами вдоль дорог, превращаясь в мокрую кашу у обочин. Под ногами скрипело и хлюпало одновременно. Воздух пах дымом – тяжёлым, въедающимся в одежду – и холодным металлом, как будто сам мороз имел свой вкус.

Он шёл по знакомой улице почти автоматически, не особенно вглядываясь в дома. Всё казалось одновременно знакомым и чужим – будто декорации, в которых когда-то жил, но уже не принадлежал им.

Он зашёл в небольшую кофейню напротив школы – ту самую, где раньше продавали дешёвые булочки в прозрачных пакетах и сладкий чай в пластиковых стаканах. Тогда там всегда было шумно, пахло выпечкой и чем-то приторным.

Теперь всё было иначе.

Кирпичные стены, аккуратно выложенные и подсвеченные тёплым светом. Лампы на длинных проводах, свисающие с потолка, мягко раскачивались от едва заметного движения воздуха. Тихая музыка – почти фоном, не отвлекающая, но создающая ощущение уюта.