# О поэтессе Елисавете Кульман. Очерки. 2-е издание

Григорий Ганзбург

Елисавета Кульман (Kulmann, 1808—1825) — почти забытая поэтесса немецкого происхождения, жившая в С.-Петербурге в пушкинские времена, писавшая стихи на трех языках (русском, немецком и итальянском) и умершая в 17-летнем возрасте. В книге исследована на архивных материалах история издания произведений Кульман, история восприятия ее личности и поэзии. Рассмотрены музыкальные произведения Роберта Шумана, написанные на ее стихи. Часть текста была ранее опубликована в «Хронологическом указателе литературы о поэтессе Елизавете Кульман».

# О поэтессе Елисавете Кульман. Очерки. 2-е издание. Григорий Ганзбург

> Светлой памяти

> пианистки Веры Павловны

> Мархашовой-Карпиловской,

> урожденной Розиной

> (1901—1993).

Рецензент Л. Г. Фризман, доктор филологических наук, профессор.


Рецензент Л. Г. Фризман


© Григорий Ганзбург, 2026


ISBN 978-5-0069-9007-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## ПРЕДИСЛОВИЕ

Cоставившие эту книгу очерки о Елисавете Кульман возникли как побочный эффект в ходе исследований в совершенно иной области.

В 1973 году, еще будучи студентом историко-теоретического факультета Харьковского государственного института искусств им. И. П. Котляревского[1], я начал изучать пóзднее вокальное творчество композитора Роберта Шумана (работа велась под руководством И. Н. Дубинина, известного специалиста в области музыкальной гармонии). Эта тема привела к петербургской поэтессе первой четверти XIX века Елисавете Кульман (1804—1825) — одной из авторов стихов, озвученных когда-то Шуманом. Желая понять ход мыслей композитора, я обратился к произведениям Кульман и к источникам, сообщающим ее биографию. Разумеется, увлекся. Мне было тогда почти столько же лет, сколько прожила поэтесса. Знакомясь с материалами, я был сперва несколько разочарован: стихи Кульман показались чересчур староманерными и даже как будто неумелыми. То была архаика допушкинского стиха. Однако со временем я стал всё лучше ощущать прелесть такой поэзии. (Первый вариант моей работы о Кульман, к счастью, не был напечатан: теперь мне было бы неловко за тот наивный тон и теплоту. Но правда и то, что в 18 лет я, конечно, счел бы мой сегодняшний тон сухим и скучным. Время не оставляет неизменной живую субстанцию: в ней всегда что-то грубеет, а что-то размягчается.)

Елисавета Кульман — поэтесса основательно забытая. Ее наследие не переиздавалось на русском языке уже более полутора столетий. О ценности ее произведений существует широкий спектр мнений, в том числе полярные. Однако бесспорным фактом, навсегда включившим петербургскую поэтессу в историю мирового искусства, остается музыка Роберта Шумана, сочиненная на ее стихи (и в память о ней), и та восторженная оценка, которую гениальный композитор давал ее поэзии. В ходе изучения истории создания этой музыки, понадобилось анализировать, в чем оригинальность мышления и эстетических воззрений автора в зрелый период жизни, для этого следовало сопоставить реакцию Шумана на творчество Кульман с мнениями его современников. Были просмотрены все статьи и книги, написанные о Кульман в России. Несколько лет ушло на работу в архивах, поиски рукописных документов и печатных источников, свидетельствующих о реакции разных людей (от ученых-энциклопедистов до лиц малообразованных) на творчество и личность Кульман.

Когда видишь по документам, как поэтическое наследие движется во времени и проходит сквозь сознание всё новых поколений читателей, ощущаешь, будто пульсирует жизнь поэта. На протяжении полутора веков пульс этот был исчезающе редок и временами могло казаться, что пульса нет совсем. Но он был: документы, если их расположить хронологически, показывают, что пульс бился всегда…

Интереснейшие материалы, прошедшие через мои руки, оказались более обширны, чем это требовалось для публикации по шумановедческой теме, с которой всё началось. Новая — кульмановедческая — проблематика ответвилась в самостоятельное исследование, результаты которого пришлось публиковать отдельно. Сделать это удалось не сразу: тема Кульман в литературоведении глухая (как выражались тогда литературные чиновники, «неактуальная», по другой терминологии — «недиссертабельная»). На фоне же тематики по тем временам актуальной и диссертабельной (например: народность и партийность искусства, теория социалистического реализма, диалектика национального и интернационального в художественном творчестве, отражение в искусстве героических свершений коммунистического строительства, высоких моральных качеств советского человека и т. д.) — то, чем занимался я, выглядело просто вздорным. С другой стороны, не спорю, что на фоне исследований о Пушкине, Толстом, Достоевском — масштабы предмета, о котором здесь идет речь, действительно, микроскопические. Так или иначе, но материалы о Кульман (а заодно и о Шумане) печатать никто не спешил. Статья, содержавшая публикацию важнейших архивных документов, законченная еще в начале 80-х, смогла выйти в свет лишь в 1990 году (правда, в самом авторитетном для фолологов-русистов академическом журнале «Русская литература», издаваемом Пушкинским Домом в С. — Петербурге). Другие работы ждали публикации больше двадцати лет и собраны в первом издании этой книги в 1998 году (текст первого издания полностью перепечатан в Германии в 2005 году, его перевела на немецкий язык Helga Häuser). Наиболее объемная часть подготовленных материалов появится в печати, вероятно, еще не скоро.

В мае 1997 года отдельной брошюрой вышли материалы к библиографии Е. Кульман, где учтены все случаи упоминания ее имени в печати и в архивных документах, находящихся на государственном хранении. Это была распечатка моей рабочей картотеки, сложившейся за 23 года.

К настоящему изданию приложен дополненный библиографический указатель, впервые изданный в 2021 году, который составлен по иному принципу, — источники расположены не в алфавитном порядке, как это было в указателе 1997 года, а в хронологическом, в ряде случаев учтены переиздания текстов, показывающие историю распространения сведений о поэтессе и частоту упоминаний о ней в печати. Хронологическая библиография как бы «ведет по следу», оставленному человеком в памяти культуры.


Публикуя в настоящем издании статьи, написанные в разные годы, я с благодарностью вспоминаю старших коллег, помогавших советом, консультациями, знакомившихся со статьями в рукописи, дававших рецензии и отзывы на мои работы, помогавших их обнародованию. Среди этих людей И. Н. Дубинин, Д. В. Житомирский, Д. Л. Клебанов, Г. А. Тюменева, Т. С. Кравцов, Г. А. Бортновская, Л. Н. Булгаков, З. Б. Юферова, О. В. Гусарова, Н. А. Пирогова, Л. Г. Фризман, М. Р. Черкашина-Губаренко, А. Д. Алексеев, Б. Ф. Егоров, Т. Б. Веркина, Irene Gramlich, Anton Bosch, Helga Häuser. Благодарю также Е. Б. Белодубровского, В. И. Глоцера, А. А. Гозенпуда, С. А. Фомичева, М. Ш. Файнштейна, любезно указавших не известные мне ранее источники; радио-журналистов С. С. Хивоянц, И. В. Долганову (Лобанову); издателшй Г. А. Дубовиса и Е. М. Берковича.

## ИСТОРИЯ ИЗДАНИЯ И ВОСПРИЯТИЯ. СОЧИНЕНИЙ ЕЛИСАВЕТЫ КУЛЬМАН

О Елисавете Борисовне Кульман известно, что родилась она в 1808 году в немецкой семье потомственных офицеров, состоявших на службе в русской армии; в раннем детстве проявила выдающиеся дарования в различных областях творчества, по силе сравнимые, пожалуй, только с детскими проявлениями гениальности у Моцарта. В частности, биографы сообщают, что Е. Кульман знала одиннадцать языков и сочиняла оригинальные стихи на четырех из них: русском, немецком, итальянском и французском. Имеются одобрительные отзывы И.-В. Гете и Жан-Поля о ее ранней лирике. Гете: «Я пророчу ей со временем почетное место в литературе, на каком бы из известных ей языков она ни вздумала писать».[2] Жан-Поль: «Мы, жители Юга, досель мало заботились о северных литературах, но я предчувствую, что эта северная звездочка рано или поздно принудит нас обратить на нее взоры».[3] Авторитетный в Европе знаток античности, переводчик Гомера, поэт И. — Г. Фосс так отозвался о кульмановских подражаниях древнегреческим авторам: «Эти стихотворения можно почесть мастерским переводом творений какого-нибудь поэта блистательных времен греческой литературы, о которых мы до сих пор не знали: до такой степени писательница умела вникнуть в свой предмет. Нет слова, которое могло бы нас разубедить, что мы читаем творение древности […]».[4]

Е. Кульман умерла в 1825 году в возрасте 17 лет, по-видимому, от скоротечной чахотки, развившейся после простуды во время знаменитого петербургского наводнения 1824 года (описанного в «Медном всаднике» А. С. Пушкина). Подробные биографические сведения о ней сосредоточены в книгах литературного критика Александра Никитенко (1804—1877) и Карла-Фридриха Гросгейнриха (1783—1860) — педагога, руководившего образованием Кульман, а впоследствии ставшего инициатором издания ее произведений.[5]

Изучение творчества Кульман на нынешнем этапе должно происходить на двух уровнях, которые, впрочем, не всегда удается разграничить. Первый из них, условно говоря, — фактология, второй — проблематика.

Фактологическое направление включает три больших раздела: 1) биография; 2) издательская история и 3) история восприятия наследия Кульман читающей публикой и пишущими людьми (поэтами, композиторами, учеными). Проблематика состоит в решении ряда филологических, историко-педагогических и искусствоведческих вопросов, например, о ценности поэтического наследия Е. Кульман, о творческом формировании Кульман как факте истории педагогики, о музыкальной интерпретации произведений Кульман и т. д. — с течением времени проблематика может расшириться или, наоборот, исчерпаться. Особую задачу составляет подготовка современного научного издания сочинений Кульман, что потребует серьезной текстологической работы.

Настоящая статья посвящена в основном одному из перечисленных выше пунктов, а именно издательской истории. Часть представленных здесь материалов впервые извлечена из архивов.

История публикации сочинений Е. Кульман сама по себе чрезвычайно интересна и поучительна. В ней отразилась физиономия времени, проявились в действии характеры людей, запечатлелись приметы культурного контекста эпохи.

После смерти Е. Кульман у Гросгейнриха сложилось убеждение, что творчество его ученицы представляет ценность для читательской аудитории России и Европы. Он предпринимает настойчивые многолетние усилия к тому, чтобы опубликовать наследие Кульман и привлечь к нему внимание литературного мира. Это, однако, вовсе не означало, что Гросгейнрих не видел уязвимых сторон в сочинениях своей воспитанницы. Напротив, он остро сознавал и трагичность ранней оборванности творчества Кульман, и все несовершенства ее произведений, связанные с неполнотой развития и раскрытия ее потенциальных возможностей. Как человек весьма искушенный в истории литературы, он в состоянии был заранее предвидеть те сомнения и упреки, которые выскажут просвещенные читатели. Но его трезвый взгляд ученого и педагога в том именно и проявился, что он оценил явление всесторонне, как сказали бы теперь, комплексно. Гросгейнрих полагал, что Кульман сможет существовать в сознании читателей и в памяти культуры благодаря совокупному воздействию на читателя ее сочинений, личности и судьбы. То есть он признавал эстетическую и этическую значимость образа Елисаветы Кульман — поэтессы и человека.

Предвидя опасность скороспелых выводов, основанных на первом, поверхностном впечатлении, Гросгейнрих в переписке с издателями и влиятельными журналистами стремился упредить и смягчить возможное раздражение, склонить потенциальных критиков к снисходительности. Например, в письме А. А. Краевскому по поводу «Сказок» он замечает: «Елисавета Кульман умерла на осмьнадцатом году; Вы слишком справедливы, чтоб требовать от нее совершенства».[6] В письме С. П. Шевыреву от 12 апреля 1841 года: « […] я осмеливаюсь просить Вас удостоить […] произведения Елисаветы Кульман нескольких слов в Вашем Журнале. Большая часть сих сказок писана ею среди мучений той болезни, которая привела смерть ея; она же умерла на осмьнадцатом году от роду. Я уверен наперед, что Вы от таких лет не будете требовать совершенства».[7] Цитированные обращения к Краевскому и Шевыреву Гросгейнрих писал уже после повторного выхода в свет сочинений Е. Кульман в 1841 году. Основная издательская программа была к этому времени выполнена, оставалось позаботиться о том, чтобы уже поступившие в продажу издания не прошли мимо внимания критики и читающей публики. Но этому завершающему этапу всего предприятия предшествовало около десяти лет борьбы за опубликование наследия Кульман. За эти годы Гросгейнрих обращался ко многим влиятельным людям и получил реальную помощь от президента Российской Академии адмирала А. С. Шишкова, санкционировавшего издания книг Кульман на средства Российской Академии, и от адъюнкта Петербургского университета А. В. Никитенко, написавшего развернутый биографический очерк, который предварил издание «Пиитических опытов» Е. Кульман. Поддержку оказали также члены Российской Академии И. И. Мартынов (1771—1833), А. Х. Востоков (1781—1864), П. А. Ширинский-Шихматов (1790—1853), ряд издателей, поместивших сочувственные отклики на выход из печати книг Кульман.

Начиная с июня 1832 года мы можем документально проследить развитие событий, Что касается предшествовавшего семилетия с 1825 по 1832 год, то можно лишь догадываться о тех действиях, которые предпринимал Гросгейнрих. Очевидно, тогда была проделана текстологическая обработка огромного массива бумаг, оставшихся после смерти Кульман, и изготовлено несколько рукописных экземпляров собрания ее сочинений («Пиитических опытов), которые потом могли бы быть предложены для ознакомления ведущим писателям и ученым. В июне 1832 года Гросгейнрих обращается к президенту Российской Академии адмиралу А. С. Шишкову и представляет на рассмотрение Академии текст «Пиитических опытов» Кульман. В первом письме Шишкову он пишет:

«Ваши справедливость и доброта так хорошо и повсеместно известны, что, будучи иностранцем и едва имея счастье быть с Вами знакомым, я осмеливаюсь с верой взывать к ним.

Во время пребывания в этой столице в течение двадцати пяти лет я имел удовольствие обучить пять отменных учеников, среди которых была молодая особа, коей природа в высокой степени дала способности к языкам и поэзии. Наблюдая ее большие успехи, я посвятил ей свои часы досуга; другие педагоги, замечая ее большие дарования и учитывая бедность ее родных, также совершенно бесплатно посвятили себя тому, чтобы способствовать, насколько это от них зависело, быстрому развитию таких редкостных талантов. Она ответила на все проявления заботы даже большим, чем можно было ожидать при ее молодости. Я оказался свидетелем сцены, которая никогда не исчезнет из моей памяти. Ее учитель русского языка, изложив ей принципы русского стихосложения, попросил ее попытаться сложить четыре или восемь стихов, чтобы увидеть, усвоила ли она то, о нем шла речь; она ему сложила небольшую пьесу в стихах, после чтения которой он ей сказал: «Я отдам в ваше распоряжение все, что имею из русских поэтов; вы их прочтете и попытаетесь им подражать, но вы, вы больше не нуждаетесь в моих уроках». Он ее познакомил с Ломоносовым, Херасковым, Озеровым, Державиным и некоторое время спустя с Вашим переводом в поэтической прозе «Освобожденного Иерусалима». Это были ее образцы, к которым она прибавила Гомера, которого не переставала читать и перечитывать. Переводя Оды Анакреона русским свободным стихом, она избрала для них стих, имевший редкий размер, говоря, что у нее будет свой особый стих для себя и что, избавившись от рифмы, она сумеет писать, как ей нравится.

Пользуясь с четырнадцатилетнего возраста расположением и благосклонностью Ее Императорского Величества Императрицы Елисаветы и услышав, что говорят, будто дочь некоего господина Либерехта, если я не ошибаюсь, члена Академии изящных искусств, была названа членом этой Академии, она поддалась захватывающей мысли суметь когда-нибудь сделаться членом Российской Академии, эта мысль властно завладела ее воображением и склонила ее приложить самые большие усилия, чтобы со временем достичь этой цели. Но ей не суждено было этого добиться. Однако она оставила после себя редкий пример того, что может талант при содействии упорного труда. Нельзя оспаривать ее заслугу писать с одинаковой легкостью на трех языках: стихотворения, существующие на всех трех, дают тому подтверждение. Она оставила, кроме того, полный перевод в стихах трагедий Озерова, труд, предпринятый с намерением немного улучшить тяжелое положение своей матери, не разъезжаясь с ней. Прошло одиннадцать месяцев, как эта обездоленная мать, изнемогая под тяжестью своих сетований, закончила свои дни и на смертном одре завещала мне заботу о сохранении от забытья работ своей дочери. Обремененный многочисленной семьей, по отношению к которой я осознаю свои обязанности, я не смог бы на свои собственные средства напечатать ее русские стихотворения, удостоенные чести быть признанными наиизвестнейшими литераторами, гг. Жуковским, Булгариным, Воейковым. Поэтому, дерзнув прибегнуть к помощи Главы, Судьи и Законодателя русского языка, известного как своим огромным запасом знаний, так и постоянным старанием поддержать все ветви литературы, я осмеливаюсь молить Ваше Высокопревосходительство, если Вы найдете эти произведения достойными своего одобрения, соблаговолите употребить преимущества своей выдающейся должности и отдайте распоряжение об их напечатании за счет Российской Академии в пользу семьи этого молодого автора, которая доведена до крайней нужды. Тем самым новое благодеяние было бы добавлено ко всем тем, которые Ваше Высокопревосходительство сделало для литературы, и направлено в то же время в сторону облегчения участи страдающих людей.

Соблаговолите принять выражение моего глубоко прочувствованного почтения, с которым имею честь оставаться Вашего Высокопревосходительства

покорнейший слуга

Карл Гросгейнрих, семейный учитель графов Апраксиных».[8]

В ответ на это обращение А. С. Шишков пожелал узнать дополнительные сведения о поэтессе, на что во втором письме от 29 июня 1832 года Гросгейнрих сообщает: « […] Сия фамилия происхождения из Эстляндии и военного звания, [передаваемого] от отца к сыну почти в продолжение ста лет.

Отец сей молодой особы в царствование Императрицы Екатерины провел всю свою молодость в военной службе и сделался известным по своей храбрости и приверженности. Дослужив в Кирасирах до Капитанского чина, он, за ранами, вышел в отставку и перешел в Гражданскую службу, где он окончил свое поприще в чине Коллежского Советника. У него было семь сыновей и две дочери. Хотя отец и мать Протестанты, они воспитывали всех своих детей в Греческой религии, к которой они перешли оба за несколько лет перед своею смертию. Семь их сыновей сражались все под победоносными знаменами Императора Александра. Три старшие, Маиоры и Кавалеры, умерли от своих ран; четвертый и пятый, из коих последний, быв в сорока двух сражениях и всегда в Аванпостах, умерли от недугов, в кои впали они в продолжение кампании 1812 года и в последующие; шестой, едва вышедший из Первого Кадетского корпуса, лишился жизни в Лейпцигском сражении. Седьмой, лишась руки от падения с лошади, перешел в Гражданскую службу. Имущество их ничтожно, или, лучше сказать, они находились в весьма бедном состоянии. Остались от двух сыновей и старшей дочери восемь сирот в малолетстве, из коих двое в Павловском Кадетском корпусе и двое в Горном Кадетском корпусе. Сколько для облегчения своей больной матери, столько и для избавления всех сих сирот от бедности, моя юная и добродетельная ученица вознамерилась употребить в пользу свои таланты.

Я не смел в первом письме к Вашему Высокопревосходительству сказать мои мысли. Но я имел случай, по званию своему, коему я себя посвятил, заметить, что самое сильное действие производит на юность и возбуждает наиболее соревнование пример, поданный другими юными питомцами и почти равнолетними. Я мог бы привести в пример молодых людей, которые, прочитав некоторые стихотворения моей ученицы, пристрастились сами к поэзии. Когда сии стихотворения, напечатанныя, будут находиться в руках многих, очень могут произвести такое же впечатление на большее число людей и чрез то некоторым образом соделаться средством возбуждения и распространения любви к словесности и к наукам между юношеством. […] Карл Гросгейнрих».[9]

Рукопись «Пиитических опытов» Е. Кульман, представленная Гросгейнрихом в Российскую Академию, была отрецензирована членами так называемого Рассматривательного Комитета. Вот их заключения:

Князь П. А. Ширинский-Шихматов: «Я прочитал, по поручению Императорской Российской Академии, Пиитические Опыты Елисаветы Кульман, и могу сказать, что прочитал их с удовольствием. Переводы и стихотворения ея показывают решительный, хотя и не совсем еще усовершенствованный, дар для поэзии. Искусство изобретения, плодовитое воображение, заманчивость рассказа заметны особенно в собственных трудах ея, и нельзя не пожалеть, что смерть так ранно[10] похитила сию Писательницу, долженствовавшую быть украшением Российского Парнасса. Бесполезным почитаю обращать внимание сочленов моих на некоторыя вольности в стихах девицы Кульман, состоящия наипаче в сокращении имен и в неправильном переносе ударения с одного слога на другой: неважные сего рода погрешности могут быть легко исправлены при печатании или оговорены в примечаниях. А потому и полагаю с своей стороны, что издание в свет трудов ея сделает честь Академии. […]».[11]

И. И. Мартынов « […] Не входя в подробный разбор сей книги, можно сказать вообще, что издание оной в свет немалым послужит украшением нашей Cловесности. И переводы, и сочинения имеют одинакое почти достоинство занимательности по содержанию своему, плавности слога, многия по новости вымысла, по Греческому древнему колориту, по благородству чувствований, так что если бы Академия и не имела великодушного побуждения напечатанием сей книги принести жертву человечеству, то обязана была бы принести оную необыкновенному дару Стихотворицы.

Есть несколько неправильностей против Грамматики или смелых словосокращений; напр [имер], вместо Аполлон Аполл, Аполла, -у, подбородка вместо подбородок, лилье вместо лилие или лилея, стелю'тся вместо сте'лются и пр. Но их или легко поправить, или можно и оставить без поправки, с оговоркою в примечаниях.»[12] Приписка: «Нижеподписавшийся совершенно согласен с мнением Ивана Ивановича Мартынова о стихотворениях Девицы Кульман. Александр Востоков».

На заседании Академии 10 сентября 1832 года А. С. Шишков излагает суть дела и вносит следующее предложение:

«[…] Наставник графов Апраксиных Карл Гросгейнрих представил мне в минувшем Июне месяце рукопись под названием: Пиитические Опыты Елисаветы Кульман с просьбою, ежели сии опыты найдены будут достойными одобрения, напечатать их иждивением Императорской Российской Академии в пользу семейства покойной Елисаветы Кульман, находящегося в крайней бедности. Вследствие сего поручено было трем гг. Членам Академии Сии Пиитические Опыты рассмотреть и о достоинстве оных сообщить письменное мнение.

Гг. Члены, рассматривавшие сии стихотворения, единогласно отзываются об оных с отличною похвалою и, заметив в них отменное искусство изобретения, плодовитость воображения, заманчивость рассказа, плавность слога, искусное и верное подражание древним Греческим Стихотворцам и благородство чувств, изъявляют желание, чтобы Стихотворения Сии, могущия послужить немалым украшением Российской Словесности, изданы были в свет, дабы не оставались Они в совершенном забвении.

Прочитав несколько статей из сих Стихотворений, я и с своей стороны совершенно согласен с мнением гг. Членов.

А потому, отдавая полную справедливость отличному Стихотворческому дару сочинительницы и приняв во уважение весьма скудное состояние оставшегося после нея Семейства, приятным долгом себе поставляю предложить Императорской российской Академии, обязанной наблюдать, чтобы хороших и полезных книг время не истребляло, не благоугодно ли будет вышепомянутые пиитические опыты напечатать иждивением Академии в числе осмясот экземпляров в пользу Семейства Елисаветы Кульман.

Президент Академии Адмирал А. Шишков».[13]

[Приписка: ] «С сим предложением согласны» [20 подписей].

«Пиитические опыты» вышли в свет в 1833 году тиражом 800 экземпляров; часть из них, по обыкновению, роздана была членам Академии,[14] остальные распроданы в пользу семейства Кульман через магазин книгопродавца А. Ф. Смирдина (по 10 руб. за книгу). В 1839 году «Пиитические опыты» были переизданы и в 1841 вошли в состав «Полного собрания русских, немецких и итальянских стихотворений» общим объемом 1016 страниц..

Отзывы на первое издание «Пиитических опытов» дали «Московский телеграф» (без подписи), Литературное прибавление к «Русскому инвалиду» (за подписью J. de S. P.) и «Одесский вестник» (в статье И. В. Киреевского). Привожу некоторые выдержки.

И. В. Киреевский, 10 декабря 1833 года: «Недавно Российская Академия — и это делает честь Российской Академии — издала стихотворения одной русской писательницы, которой труды займут одно из первых мест между произведениями наших дам-поэтов и которая до сих пор оставалась совершенно неизвестной».[15]

В письме к В. И. Далю от 13 ноября 1833 года его двоюродный брат Алексей Реймерс сообщал: «Недавно вышли Стихотворения девицы Елисаветы Кульман. Она… скончалась 17-ти лет. Какая потеря для нашей литературы! Прочти несколько ее стихотворений, ты увидишь, сколько она обещала. Жаль, что предметы всех стих [отворений] ее мифологические. Она перевела на немецкий все трагедии Озерова; я читал отрывки из „Эдипа“ и „Фингала“, и мне очень понравилось. Перевод весьма близок. Е. Кульман была очень хороша собой (я видел портрет ее — греческое лице), играла и пела превосходно… Какое необыкновенное существо!»[16]

Дневниковая запись поэта-декабриста Вильгельма Кюхельбекера от 28 января 1835 года: «Елисавета Кульман — что за необыкновенное восхитительное существо! — Стихи ее лучше всех дамских стихов, какие мне случалось читать на русском языке, но сама она еще не в пример лучше своих стихов… Не остав*лю и я без приношения священной, девственной тени Элизы! Как жаль, что я ее не знал! Нет сомнения, что я в нее бы влюбился. Сколько дарований, сколько души, какое воображение […]»[17]. Приношение, о котором говорит здесь Кюхельбекер, — его большое стихотворение «Елисавета Кульман», сочиненное 29—30 января 1835 года (на десятом году одиночного тюремного заточения в Свеаборгской крепости) и впервые опубликованное лишь в 1884 году в журнале «Русская старина».

Среди откликов на первое издание «Пиитических опытов» также «Фантазия» в стихах «Елисавета Кульман» А. В. Тимофеева (СПб., 1835), вскоре переведенная К. Гросгейнрихом на немецкий язык и резко раскритикованная В. Г. Белинским.[18]

Ободренный удачей первого издания, К. Гросгейнрих развернул подготовку к публикации остальных частей наследия Кульман. Его деловые связи с Академией укрепились, А. С. Шишков в этот период привлекал Гросгейнриха к подготовке других академических изданий, не связанных с Кульман. Президент даже прочил Гросгейнриха в почетные члены Российской Академии, о чем свидетельствует следующий документ:

«В Российскую императорскую Академию от президента оной предложение. Весьма нужно для Академии нашей в числе почетных членов своих иметь таких иностранцев, которые, зная основательно русский и другие языки, могли бы академические сочинения переводить; ибо без сего средства, труды наши чужеземным ученым обществам, мало язык наш знающим, не могут быть известны. Доселе едва имели ли они о нашей Академии какое понятие… Господин почетный член Гетце сделал уже некоторые академическим сочинениям переводы. Я на тот же конец предлагаю к избранию в почетные члены господина Гросге [й] нриха, также оказавшего уже услугу Академии переводом на немецкой язык первой части Сравнительного словаря и притом человека, имеющего обширные познания как во многих языках, так и науках. Александр Шишков, декабря 8 дня 1834 года».[19]

В 1835 году Гросгейнрих издал в академической типографии немецкую часть наследия Кульман. На этот раз рукопись не проходила экспертизу Рассматривательного комитета, и Академия лишь post factum взяла на себя материальные расходы по изданию. Вопрос об этом А. С. Шишков предложил для обсуждения на заседании 19 октября 1835 года: «Императорская Российская Академия по предложению моему в собрании 10 сентября 1832 года изъявила согласие на издание сочинений девицы Кульман в пользу ее наследников, приняв все издержки по сему изданию на свой счет. Академии известно, что покойная девица Кульман занимает не последнее место между нашими стихотворцами. Кроме русского языка, она писала еще на немецком и италианском. Стихотворения ее и на сих языках, не менее русского, достойны замечания. Один любитель словесности, получив от наследников сочинения ее на немецком языке, напечатал их в числе 280 экз. в типографии Российской Академии в 4 частях, употребив собственную свою бумагу. В память покойной, украсившей отечественную словесность прелестнейшим венком, имею честь предложить: не благоугодно ли будет Академии принять и сие издание на свой счет, предоставив все экз [емпляры] в пользу ее наследников».[20] Выписка из журнала Российской Академии: «Слушали предложение г. президента […] Собрание согласилось на сие предложение, а потому определено: издание сказанной книги, т. е. ту сумму, которая следовала типографии за набор и печатание оной, принять на счет Академии и напечатанные экземпляры, за исключением 60, кои удержать для раздачи членам, отдать издателю».[21]

Издатели газеты «Северная пчела», с самого начала оценив поэзию Кульман как явление европейского масштаба, рекомендовали развернуть пропаганду ее за рубежом. В отклике на первое немецкоязычное издание 1835 года они писали: « […] по нашему мнению, наружность издания сочинений необыкновенной талантами и умом Елисаветы Кульман могла б быть приличнее внутреннему его достоинству. Пусть печатают наши русские книги на оберточной бумаге, пряничными буквами: это дело наше, домашнее. Но издать книгу для Германии, и издать ее так безвкусно и неопрятно, как изданы эти стихотворения, — право, неизвинительно! Сверх того, должно заметить, что в Германии не любят иностранных изданий. Для введения нашей писательницы в немецкую литературу надлежало бы напечатать ее сочинения в Лейпциге или в Берлине, сообразуясь со вкусом и с требованиями германской публики… Издержки непременно окупятся. Просвещенный мир узнает о том, какие таланты возникают у нас на Севере».[22] (Что могли знать эти люди в 1835 году о последующей судьбе книги Кульман?! Р. Шуман, по другому поводу, однажды написал: « […] из будущего до нас не доходит ни один голос, поручиться нельзя ни за что»[23]. )

Немецкие издания, за которые ратовала газета (и которыми впоследствии мог воспользоваться Р. Шуман), с годами действительно вышли в свет: они были осуществлены К. Гросгейнрихом в Лейпциге и во Франкфурте-на-Майне на протяжении 40-50-х годов. При жизни Шумана вышло 7 изданий (8-е, более полное, появилось только в 1857 г., уже после смерти композитора).

То обстоятельство, что книга Кульман попала в руки Роберта Шумана и увлекла его, — главное событие в посмертной истории наследия поэтессы. Как писал ученый-библиограф М. Н. Куфаев, «у книги своя жизнь, своя судьба, своя борьба за жизнь и свое счастье»[24]. Об этом эпизоде известно следующее. Книга Кульман попала к Шуману 28 мая 1851 года, сочинение музыки на ее стихи завершено 1 июня того же года[25] (два вокальных цикла, Ор. 103, 104), письмо Шумана в издательство «Фр. Кистнер» с предложением напечатать эту музыку датировано 10 июня[26]. Издание состоялось в том же году, после чего композитор послал экземпляр нот К. Гросгейнриху и в ответ получил от него новое издание книги Кульман и ее портрет[27]. Рихард Поль, посетивший Шумана в 1851 году а Дюссельдорфе, дал интересное для нашей темы описание его рабочего кабинета: «У окна — бюро, на котором лежали рукописи; кроме того имелся шкаф с книгами и нотами, домашняя библиотека в превосходных переплетах была расставлена там в образцовом порядке. Бегло осмотрев ее, я заметил собственные сочинения Шумана, а кроме того партитуры Баха, Генделя и Бетховена. Портреты знаменитых композиторов украшали стены. Прямо над письменным столом висел портрет — Елизаветы Кульман»[28]. (По сведениям О. Лосевой, это литография Г. Ф. Шмидта по картине К. фон Крети, которая теперь хранится в Доме-музее Р. Шумана в Цвиккау[29].) Тексты из собрания сочинений Е. Кульман вошли в составленную Шуманом антологию «Поэтический сад музыки», при его жизни не изданную, но сохранившуюся в рукописи. Герд Наухауз в статье 2006 года, делая обзор содержания материалов антологии по рукописи, в числе обширного массива произведений (от античности до середины XIX века) упоминает «довольно много из почитаемой им [Шуманом] Елизаветы Кульман»[30].

Но на этом история не закончилась и имеет печальное продолжение. Шуман, как известно, в последние годы жизни страдал прогрессирующим мозговым заболеванием, во время приступов которого терял самоконтроль. В 1854 году после попытки самоубийства он сам настоял на необходимости госпитализации (утрачивая временами способность контролировать свои действиям, он, по-видимому, опасался находиться вместе с семьей и предпочел быть изолированным). В психиатрической лечебнице в Энденихе (в окрестностях Бонна) Шуман прожил последние два с половиной года. Там в периоды просветлений сознания работал над новой фортепианной аранжировкой Каприсов Паганини, правил корректуру своей Праздничной увертюры для боннского издательства. В письмах к близким он время от времени просил о присылке разного рода литературы, в основном для работы. В частности, он просил присылать для прочтения ноты новых сочинений Брамса и некоторые книги из своей домашней библиотеки в Дюссельдорфе. В марте 1855 года в последнем письме к Брамсу Шуман попросил две книги (ставшие последними в его жизни)[31], это были стихи Элизабет Кульман и Атлас мира… (Если композитор заказывает книгу стихов, ранее уже им читанную и дважды послужившую источником текстов для музыки, это может косвенно свидетельствовать о планах создать на тексты из этой книги новые вокальные сочинения. Поэтому с большой вероятностью можем предположить, что в последние месяцы жизни Шуман намеревался продолжить сочинение музыки на стихи Кульман.)


Следующий этап деятельности Гросгейнриха связан с изданием «Сказок» — наиболее уязвимой и спорной части наследия Кульман. Сохранились письма Гросгейнриха по этому поводу, обращенные к А. Х. Востокову,[32] А. А. Краевскому, К. С. Сербиновичу[33], С. П. Шевыреву и Д. И. Языкову. Привожу письмо последнему от 22 октября 1836 г.:

«Милостивый государь Димитрий Иванович! В течение одиннадцати лет похвалы необыкновенному таланту Елисаветы Кульман не только не уменьшились, но со дня на день умножаются. Еще при жизни своей она получила лестное одобрение знаменитых Гете, Жан Поля и Фосса; посредством издания ее немецких сочинений имя ее теперь уже начинает делаться известным и в разных странах Германии. Но одни Пиитические Опыты этой столь редким поэтическим талантом одаренной девицы не могут дать свету полного понятия об ее достоинствах и о чрезвычайной гибкости и многосторонности ее гения. Мы в них, ежели я могу так выразиться, лишь только видим соперницу греческих певцов; дабы узнать ее вполне, надобно познакомиться и с ее Сказками, разделенными на заморские, или западные, русские, или восточные. В них видно ясно, сколь она умела приноравляться к потребностям разных стран и разных народов, где поставлена сцена сих фанта [с] тических произведений; в них мы видим ее, идущую смелою стопою по сим новым путям; в них видим то важность и таинственность сказок западных, то роскошь восточных, то веселость, причудливость и удальство русских.

Императорская Российская Академия была первая, которая сему юному гению, слишком рано для собственной своей и отечественной славы исчезшему, отдала дань похвал, извещая литературный свет о существовании Стихотворений сей девицы. Сия благосклонность почтеннейшего ученого Общества внушила мне доверенность, что оно не отвергнет покорнейшей моей просьбы: удостоить напечатать в своей типографии и остальные творения сей необыкновенной девицы, т. е. Сказки ее и Пиитические Опыты на италианском языке, которым она владела едва ли не больше еще, нежели всеми другими, ей известными. Я, по поручению Его Высокопревосходительства Александра Семеновича Шишкова, перевел и второй том Сравнительного словаря, и другое сочинение Его Высокопревосходительства под заглавием «Разговоры старца с юною девицею»; я почел бы себя счастливым, ежели бы Императорская Российская Академия в награждение, сих моих трудов согласилась на покорнейшую мою просьбу: напечатать сии остальные сочинения бывшей моей ученицы. Меня к сему поступку побуждают не какие-либо корыстолюбивые виды; сколько ни было бы ограничено число экземпляров сего издания, мое желание было бы исполнено; ибо мне грустно было бы лишь то, что сии произведения юного таланта, делавшего честь русскому имени, остались бы в забвении; ибо я сам не в состоянии издать их собственным иждивением.

Осмелюсь при сем случае предложить Императорской Российской Академии, в знак искренней моей благодарности, покорнейшие мои услуги во всякое время и во всем, к чему почтеннейшее сие общество найдет меня способным.

Зная, сколько Ваше Превосходительство склонны к содеянию всякого добра, осмеливаюсь просить Вас покорнейше подкрепить сию мою просьбу благосклонным прибавлением и Ваших слов… Карл Гросгейнрих».[34]

Относительно «Сказок» Е. Кульман мнение Рассматривательного комитета было отрицательным. Предлагалось вместо издания «Сказок» поощрить полезную деятельность Гросгейнриха выдачей ему денег. Из отчета Рассматривательного комитета за подписями М. Е. Лобанова, А. Х. Востокова, В. И. Панаева, В. М. Перевощикова, Б. М. Федорова: «При всем разнообразии предметов рассказа размер в стихотворениях девицы Кульман, всегда однообразный, делает чтение сих сказок несколько утомительным. Приятно видеть начитанность, воображение и дарование юной писательницы, но заметно, что ей недоставало еще опытности для очищения слога и обработанности ее произведений. В сказках ее найдут приятные описания, игривость, простосердечие и местами живость рассказа, но неразборчивое соединение слов возвышенных с простыми, многие ошибки против словоударения, неправильность в отношении к языку и другие недостатки, к сожалению, часто встречаются в них. Издание их в свет требовало бы многих поправок и внимательного очищения; но жизнь сочинительницы угасла к общему прискорбию еще в цвете лет, а издание сказок ее без поправок не будет соответствовать ее известности и мнению о ее достоинствах, обнаруживая неопытность ее дарования в том роде, в каком мы много имеем превосходных образцов в стихотворениях Дмитриева, Жуковского, Пушкина и других писателей. Лучшим убеждением может послужить сличение ее переложения старинной сказки „Василий Богуслаевич“ с сохранившеюся в „Русских сказках“ Чулкова и удивительно выражающею дух Русской старины. Сказка сия представляет такой верный отпечаток Русской древней речи и богатырских времен, что обратила на себя внимание Императрицы Екатерины Второй, сделавшей из ней оперу, и еще недавно во французском переводе […] заслужила удивление европейских писателей. Такая известность тем более может обратить внимание на переложение сей самой сказки девицею Кульман, но, сличая это переложение с подлинником, помещенным в „Русских сказках“ Чулкова, напечатанных первым изданием за полвека пред сим, нельзя не видеть преимущества старинной прозы пред новыми стихами, слабо выражающими превосходные красоты подлинника».[35]

Выписка из журнала Российской Академии 16 октября 1837 года: «Определено: Поелику преложение, сделанно [е] девицею Кульман, слабо и далеко [нрзб.] с подлинником, то Академия находит, что ни издание оных [„Сказок“. — Г. Г.], ни […] выдача г-ну Гросгейнриху какой либо суммы в пособие на сие издание не соответствовали бы достоинству Академии и цели, с которою Уставом ее положено делать поощрения».[36]

Издание «Сказок» все же было осуществлено в 1839 году. Можно предположить, что авторские тексты при этом пришлось подвергнуть значительной правке. Через два года издание «Сказок» 1839 года было включено в состав собрания сочинений Кульман[37] под одной обложкой с повторным изданием «Пиитических опытов», немецкоязычных стихотворений и с первой публикацией италоязычных. Впоследствии итальянская часть наследия Кульман неоднократно переиздавалась в Италии.[38] После выхода в свет «Полного собрания…» Гросгейнрих обращался с письмами к ряду критиков. Привожу фрагмент его письма к С. П. Шевыреву от 10 апреля 1841 года:

«Милостивый Государь Степан Петрович!

По смерти всех мне известных членов семейства Елисаветы Кульман, бывшей ученицы моей, счел я долгом издать все ее стихотворения. Ежели я их соединил в одной книге, то это по примеру некоторых английских изданий, которые нам сообщают все сочинения автора в одном томе, несмотря на то что они написаны в разных языках.

Елисавета Кульман в последнее время жизни своей часто изъявила желание быть некоим образом писательницей народною. «Мои Опыты, — сказала она однажды, — хоть и встретят благосклонный прием от публики, все-таки читаны будут одними учеными, которые сами обратили некоторое внимание на Грецию и на ее древнюю словесность. А я бы желала писать кое-что, которое могло занимать и не ученых: я желала бы писать Басни.»

Басни, я ей отвечал, сделаться могут народными лишь посредством рифмы. А рифма всегда вам показалась не стоющей того труда и самоотвержения, которых она требует. Вы не думайте, что я сомневаюсь в вашем успехе, если вы приметесь писать басни; я отнюдь не сомневаюсь, но боюсь, чтоб они вам не наскучились в обработке, в мелочной отделке, которой они требуют. Вы привыкли к вольности белого стиха, и посему я вам предлагал бы другой род сочинений, [к] которому вы не только весьма способны, но даже и склонны, род весьма близкий басням, столь же приятный и еще народнее, чем самые басни.

«Я отгадываю, что вы хотите сказать; вы советуете мне писать Сказки». — Точно так. Тут любимый ваш белый стих останется во всех своих правах; тут откроется для вас поле свободное, пространное, необъятное для взора; тут явится собрание слушателей всякого рода: дети, юношество, зрелые, пожилые и старые люди: сказку всякий с охотою слушает. Вы себе творите слог особенный, сколь можно проще, понятный для всякого. А материала у вас множество.

«Правда ваша, я буду писать Сказки»…»[39]


Выход в свет «Полного собрания…» обратил на себя внимание критики не только тем, что это был новый для российской читающей публики тип издания, но прежде всего впервые открывшимся реальным масштабом творческой деятельности поэтессы. Последовали весьма разноречивые отклики в прессе, в частности два отзыва В. Г. Белинского, из которых видно, как его мнение о Кульман за несколько недель сменилось на противоположное.[40] За истекшие почти полтора века взаимоисключающие суждения читателей этой книги продолжали и продолжают высказываться. Заметную вспышку интереса к ней вызвала публикация в 1849 году русского перевода биографической книги К. Гросгейнриха, содержавшей образцы лирики поэтессы.[41] В рамках настоящей статьи нет возможности проанализировать накопившиеся мнения о личности и о поэзии Е. Кульман — этой теме я посвятил специальную работу, которая готовится к печати.

Завершая изложение фактов издательской истории, остается заметить, что осуществленная в свое время К. Гросгейнрихом публикация сочинений Елиcаветы Кульман — это культурное событие, имевшее многочисленные последствия в интеллектуальной жизни России и других стран. Возможно, не все последствия уже выявились. Мы сейчас не знаем, какой резонанс будут иметь сочинения Кульман среди читателей следующих за нами поколений. Поэтому важно сделать так, чтобы ее тексты были достаточно известны и доступны, а для этого необходимы переиздания.

## ПОЭТЕССА, ЗАБЫТАЯ НЕ ВСЕМИ

Отношение к женскому литературному творчеству во все времена складывалось неоднозначно и приводило к поляризации мнений. Распространены две одинаково ложные позиции: первая состоит в отрицании ценности женского творчества, вторая — в отрицании различий между творчеством женским и мужским.

Самую четкую афористичную формулировку первой позиции дал в начале нынешнего века литературный критик Аркадий Горнфельд: «Умных женщин много, творящие — миф»[42]. Разумеется, после того как мир посетили и покинули Анна Ахматова и Марина Цветаева, такое мнение уже не требует теоретического оспаривания. Хотя на бытовом уровне подобную позицию все еще продолжают иногда высказывать (правда, с меньшим блеском, но что поделаешь!) и даже находятся люди, готовые с этим эмоционально спорить. Памятный всплеск спора на эту тему произошел, как известно, после появления статьи Юрия Кузнецова в «Книжном обозрении»[43], где он взялся отрицать ценность поэзии Ахматовой (хотя в этом случае спорить и сердиться было совсем не обязательно: даровитый поэт, как любимое дитя, безусловно, пользуется правом на подобного рода невинные чудачества). Споры о том, возможно ли проявление женщинами гениальности в творчестве, заканчивались бы, не начинаясь, если бы участники этих споров помнили о произведениях, дошедших из древности. Например, о том, что ценнейшую часть русского фольклора составляют так называемые протяжные песни, а большинство образцов этого жанра — песни женские. Мы не знаем имен их авторов, но понятно, что песни женского фольклорного репертуара (протяжные, колыбельные, обрядовые, плачи и т. д.) — не могли же быть сочинены мужчинами… (Поскольку в устном творчестве нет отдельно автора, который не был бы и первым исполнителем своей музыки.[44])

Другая ложная точка зрения состоит в отрицании сколько-нибудь существенного типологического различия между творчеством женщин и мужчин. Спорить с этим распространенным заблуждением значительно сложнее: его поддерживает даже авторитет Марины Цветаевой, которая, как известно, возражала против термина «поэтесса», настаивая на своем праве именоваться поэтом. Я намеренно использую по отношению к Елисавете Кульман слово «поэтесса», а не «поэт», признавая справедливость замечания Платона о различии женской и мужской интонации в поэзии: «Ведь Музы никогда не ошиблись бы настолько, чтобы словам мужчин придавать женский оттенок и напев […]»[45]. Р. Шуман, посвящая музыку памяти Кульман, употребил немецкое слово Dichterin (поэтесса). Та истина, что женская поэзия — явление существенно иное, чем мужская, — становится очевидной, если вникнуть в рассуждение Н. Бердяева, который писал: «Я думаю, что не только человеческая плоть, но и человеческий дух имеет свой пол, что половой характер духовной индивидуальности, символизирующейся в плоти, существует не только в этом мире, но и в других мирах»[46]. Вероятно, интуитивное знание этой истины — причина тому, что издавна стали появляться труды, трактующие женское литературное творчество отдельно. Таковы и «Библиографический словарь русских писательниц» Н. Н. Голицына[47], и неопубликованная магистерская диссертация А. И. Белецкого «Эпизод из истории русского романтизма. Русские писательницы 1830 — 1860 гг.» (Харьков, 1919)[48], и некоторые другие работы, где женское творчество изучается как особая область художественного процесса.

В русле этой традиции возникла и новая книга петербургского исследователя Михаила Файнштейна «Писательницы пушкинской поры»[49]. Благородный смысл работы автора в том, что книга привлекает внимание современного читателя к неправедно забытым именам и произведениям. В каждой главе, посвящена ли она фигурам ныне почти никому не известным (Е. Кульман, А. Зражевская, Л. Ярцова, А. Готовцева, М. Лисицына) или же более популярным (З. Волконская, Е. Растопчина) — автор книги наряду с печатными материалами, рассредоточенными в периодике прошлого столетия, опирается также на неопубликованные источники и вводит в научный и читательский оборот новые тексты и факты. Невозможно было бы в этих кратких заметках сказать обо всех сюжетах книги Файнштейна. Хочу сосредоточить внимание читателя лишь на главе, посвященной поэтессе Елисавете Кульман. Уверен, что к этой, пока еще «глухой» теме литературоведение и публицистика в будущем станут не раз возвращаться и упомянутая публикация Файнштейна — важная веха на трудном, более чем полуторавековом пути поэтессы к заслуженной широкой известности.

За полтора века в литературе успел накопиться и устояться целый комплекс ошибочных представлений и произвольных толкований, касающихся биографии и творчества Кульман. Причина — незнание важнейших источников из-за их труднодоступности. М. Файнштейн, который хорошо знаком с материалами петербургских архивов, то и дело вынужден вступать в явную и скрытую полемику с некоторыми предшественниками, когда он дает корректное изложение фактов и высказывает мнения, согласующиеся с имеющимися документами.

Чтобы оценить концепцию, принятую М. Файнштейном, читателю необходимо хотя бы в общих чертах представлять ситуацию, сложившуюся в «кульмановедении». А ситуация в деле изучения творчества любого писателя определяется тем, насколько изучены 1) источники, 2) факты и 3) проблемы, с ним связанные. Начну по порядку.

Первое. Печатные источники включают два издания «Пиитических опытов» на русском языке (СПб., 1833, 1839), восемь изданий «Стихотворений» на немецком языке (первое: СПб., 1835, восьмое: Франкфурт-на-Майне, 1857), четыре издания «Пиитических опытов» на итальянском языке (СПб., 1839, Милан, 1845—1847), одно издание «Сказок» на русском языке (СПб., 1839). О гигантском рукописном наследии Кульман известно только то, что при жизни ее учителя и первого публикатора К. Гросгейнриха оно хранилось в Германии, а в России находились (за единичными исключениями) лишь копии. Поэтому приходится учитывать. что всё (или почти всё), что в наших архивохранилищах значится как автографы Е. Кульман, в действительности — копии, выполненные рукой К. Гросгейнриха. Не исключено, что оригиналы отыщутся в немецких архивах. Впрочем, и копии могут послужить материалом для текстологических исследований, поскольку на них виден ход редакторской правки. К сожалению, до сих пор текстологией произведений Кульман никто не занимался. Из имеющихся рукописей остаются неопубликованными письма Кульман к Гросгейнриху. В 1915 году Е. Лёве сообщал, что им осуществлен русский перевод этих писем и подготовка их к печати.[50] Однако, издание не состоялось и материалы Лёве разыскать не удается. Сами же письма Кульман на иностранных языках сохранились и находятся в ЦГАЛИ и РГБ.

Сведения о рукописных источниках, приведенные в книге М. Файнштейна (С. 23—24) хотя и неполны, но важны для читателя, поскольку о судьбе рукописей Кульман здесь написано впервые после 1915 года.

Второй пункт, по которому определяется основательность изучения творчества любого писателя — фактология. Сюда входят три раздела: 1) биография, 2) издательская история и 3) история восприятия наследия писателя читающей публикой и пишущими людьми (поэтами, композиторами, учеными и т. д.).

Если говорить о биографии Кульман, то все публикации, выходившие после 1849 года, то есть после опубликования русского перевода книги К. Гросгейнриха «Елисавета Кульман и ее стихотворения» (в журнале «Библиотека для чтения», потом — отдельным изданием), — основаны на пересказе этой книги. Новых фактов никто после Гросгейнриха не описал (исключением является мемуарный фрагмент «За чайным столом», опубликованный А. Озеровым, где приведены правдоподобные сведения об отношении императора Александра I к Е. Кульман и о посещении ею германского посла)[51]. Таким образом, парадокс состоит в том, что большая часть публикаций, появившихся за полтора столетия, посвящены специально изложению биографии

# Примечания

1

Нынешнее название: Харьковский национальный университет искусств им. И. П. Котляревского.

2

Цит. по: Гросгейнрих К. Елисавета Кульман и ея стихотворения // Библиотека для чтения. 1849. Т. 95. Отд. III. С. 10.

3

Там же. С. 85.

4

Цит. по: Некрасова Е. С. Елизавета Кульман // Исторический вестник. 1886. Т. 26. №12. С. 571.

5

Никитенко А. В. Жизнеописание девицы Елисаветы Кульман. СПб., 1835; Гросгейнрих К. Елисавета Кульман и ея стихотворения / Пер. с нем. Е. и М. Бурнашевых. СПб., 1849.

6

ГПБ. Ф. 391. Ед. хр. 307. Л. 2.

7

ГПБ. Ф. 850. Ед. хр. 218.

8

ЛО ААН. Ф. 8. Оп. 1. 1832. Ед. хр. 37. Л. 300 — 301, об. (Перевод с французского В. И. Рябошапко).

9

ЛО ААН. Ф. 8. Оп. 1. 1832. Ед. хр. 37. Л. 329 — 330.

10

Так в подлиннике. Рука не поднимается исправить написание слова рано, которое с удвоением буквы становится одновременно производным от раны.

11

Там же. Л. 396 — 396, об.

12

ЛО ААН. Ф. 8. Оп. 1. 1832. Ед. хр. 37. Л. 396 — 396, об.

13

Там же. Л. 394 — 394, об.

14

Среди членов Российской Академии в этот период был и А. С. Пушкин. В его личной библиотеке сохранился экземпляр «Пиитических опытов» Е. Кульман.

15

Киреевский И. В. О русских писательницах // Киреевский И. В. Полн. собр. соч. М., 1911. Т. 2. С. 70.

16

ИРЛИ. Архив В. И. Даля. 27271/СХСVI б 3. Л. 2, об. (Источник указан С. А. Фомичевым).

17

Кюхельбекер В. К. Путешествие; Дневник; Статьи. Л., 1979. С. 352.

18

Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1953. Т. 2. С. 80 — 82.

19

ЛО ААН. Ф. 8. Оп. 1. Ед. хр. 39. Л. 553.

20

Там же. Оп. 3. 1835. Ед. хр. 17. Л. 4.

21

ЛО ААН. Оп. 3. 1835. Ед. хр. 17. Л. 5.

22

Северная пчела. 1835. 23 сент. №213. С. 851.

23

Шуман Р. Письма. — М., 1982. — Т. 2. — С. 239.

24

Куфаев М. Н. Проблемы философии книги. (Опыт введения в историю книги) // Куфаев М. Н. Избранное: Труды по книговедению и библиографоведению. — М., 1981. — С. 21.

25

Эти даты приведены О. Лосевой со ссылкой на Дневники Р. Шумана. См.: Лосева О. Памятник поэтессе // Русско-немецкие музыкальные связи. — М., 1996. — С. 88.

26

Шуман Р. Письма. — М., 1982. — Т. 2. — С. 282.

27

См.: Лосева О. Памятник поэтессе // Русско-немецкие музыкальные связи. — М., 1996. — С. 104, примечание 10.

28

Воспоминания о Роберте Шумане / Составление, комментарии, предисловие О. В. Лосевой. Пер. А. В. Михайлова и О. В. Лосевой. — М.: Композитор, 2000. — С. 418.

29

Там же. — С. 434.

30

Наухауз Г. Возвращение к слову: Поздние литературные труды [Р. Шумана] // Муз. академия [Москва]. — 2006. — №4. — С. 169.

31

См.: Шуман Р. Письма. Т. 2. — М., 1982. — С. 387.

32

См.: Сборник статей, читанных в Отделении русского языка и сло¬вес¬но¬сти имп. Академии наук.. СПб., 1868. Т. 5. Вып. 2. С. 334—336.

33

ЦГИА, ф. 1661, оп. 1, №1024.

34

ЛО ААН. Ф. 8. Оп. 3. 1836. Ед. хр. 89. Л. 2—3.

35

ЛО ААН. Ф. 8. Оп. 3. 1836. Ед. хр. 89. Л. 4—5.

36

Там же. Л. 7.

37

Кульман Е. Полн. собр. русских, немецких и итальянских стихотв. Пиитические опыты. 2-е изд. СПб., 1841.

38

В ГПБ сохранился экземпляр третьего издания: Saggi Poetici di Eli¬za¬bet¬ta Kulmann. Milano, 1847.

39

ГПБ Ф. 850. Ед. хр. 218. Л. 1 — 2.

40

См.: Белинский В. Г. Полн. собр. соч. — M., 1954. Т. 4. — С. 570 — 571; Т. 5. — С. 174.

41

См.: Гросгейнрих К. Елисавета Кульман и ея стихотворения / Пер. с немецкого Е. и М. Бурнашевых. СПб., 1849.

42

РНБ, ф. 211, ед. хр. 163, л. 7 об.

43

См.: Кузнецов Ю. Мир мой неуютный // Книжное обозрение. — 1987. — №40 и отклики в последующих номерах газеты.

44

Помимо безымянных авторов-исполнителей есть носители фольклора, то есть исполнители, получившие репериуар путем устной передачи от предыдущего поколения.

45

Цит. по: Лосев А. Ф. История античной эстетики. [Т. III.] Высокая классика. — М.: Искусство, 1974. — С. 155.

46

Бердяев Н. А. Эрос и личность. — М.: Прометей, 1989. — С. 16.

47

Голицин Н. Н. Библиографический словарь русских писательниц. — СПб., 1889.

48

РО ИРЛИ, ф. РI, оп. 2, №44. Объективность требует привести здесь также и хронологически более позднее высказывание на эту тему академика А. И. Белецкого, который в письме к М. О. Габель признается: «Помню, как я писал о женщинал-писательницах. Писал-писал, убедился попутно в ложности основной идеи (насчет „специфики“ женского творчества)». (ХГПБК. — Архив Габель. — К4 82/259. — Л. 15 об.)

49

Л.: Наука, 1989.

50

См.: Лёве Е. Первая в России неофилологичка // Записки Неофилологического общества при Императорском Петроградском университете. — Вып. 8. — П., 1915. — С. 211—257.

51

См.: Озеров А. П. За чайным столом. (Воспоминания об императоре Александре I.) // Русская старина. — 1893. — №6. — С. 512, 517—518.