# Человек, который видел пустоту. Пять опытов апокалиптического сознания: от Достоевского до кастрюли с двойным дном

Валерия Береснева, Вячеслав Кон

Эта книга – о том, что происходит с человеком, когда мир перестаёт быть фоном и становится вопросом. Когда стены начинают расступаться, потолок исчезает, а в очереди за колбасой вдруг открывается бездна. Это книга об апокалиптическом сознании – не как о наборе пророчеств и не как о психопатологии, но как о способе присутствия, который время от времени посещает каждого, кто слишком долго смотрел на заварку, раскручивающуюся в кипятке.

© Вячеслав Кон, 2026

© Валерия Береснева, 2026


ISBN 978-5-0069-8862-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Пролог у последней черты

Вместо вступления

Сцена представляет собой нечто вроде пространства. Трудно сказать, комната это или поле, кухня или небо. Стены есть – и их нет. Есть свет – но неясно, откуда он падает. Есть несколько стульев, табуретка, стол, на столе чайник. Немецкий. Дорогой. Или не немецкий – неважно.

Чайник молчит.

В пространстве – люди. Их пятеро. Они не сразу замечают друг друга. Кажется, каждый думал, что пришёл один.

Петяков (сидит на табуретке, ступни грязные, смотрит на них с интересом): – Ну вот. Опять.

Семочкин (стоит у стены, держится за голову): – Это не стена. Это… (трогает) Это стена. Или нет? Я запутался. У меня диссертация про апокалиптическое сознание, а я даже не могу понять, стена это или…

Подпольный человек (сидит в углу, не поднимая глаз): – Стена – она стена и есть. А то, что она расступается – так это всегда. Просто вы не замечали. Вы чай пьёте, колбасу покупаете, а стены – они уже давно… (замолкает)

Свидетель (стоит у воображаемого окна, смотрит вдаль): – Не стена расступается. Мир истончается. Сквозь него уже проступает… (пауза) София. Или бездна. Я ещё не решил.

Лирический герой (стоит в центре, не двигаясь): – А здесь – всё та же гладь реки, Всё та же девушка у брода, И та же в небе непогода, И те же в сердце холодки.

(Молчание. Петяков поднимает голову.)

Петяков: – Слушайте, а где ангел? Тут должен быть ангел. С трубой. Маленькой такой, медной. Похожей на…

Свидетель: – Ангел не придёт. Ангел – это когда ещё есть кому трубить. А сейчас… (оглядывается) Сейчас уже никто не придёт.

Подпольный человек: – Это вы так думаете. А может, он уже пришёл. И застрял. В дверях. Или в стене. Или в этой… (кивает на чайник) Или он сам – чайник. Кто знает.

Семочкин (оживляется): – Чайник – это важно. Чайник – это предмет. Предмет – это то, что остаётся, когда всё остальное… (запнулся) Я писал об этом. В «Кастрюле с двойным дном». Там двойное дно у всего. У апокалипсиса тоже.

Лирический герой: – Не двойное дно. Двойное зрение. Я вижу – и то, что есть, и то, что будет. Или уже было. Не различить.

Петяков (встаёт, подходит к чайнику, трогает): – Холодный. Надо поставить.

(Он ставит чайник на плиту. Плиты нет, но он ставит. Зажигает газ. Газ зажигается.)

Свидетель: – Вы думаете, это поможет?

Петяков: – Чайник должен закипеть. Если закипит – значит, ещё не конец.

Подпольный человек: – А если не закипит?

Петяков: – Тогда конец.

(Смотрят на чайник. Молчание.)

Семочкин: – Я читал у одного философа… или у себя в диссертации… что апокалиптическое сознание – это не когда ты боишься конца. Это когда ты не можешь сделать вид, что всё в порядке.

Подпольный человек: – Это я писал. Или не я. Не важно. Важно другое: когда ты это видишь – пустоту, которая под всем, – ты уже не можешь обратно. Даже если чайник закипит. Чай уже никогда не будет прежним.

Лирический герой: – Я знаю. Я выходил на шаткий мост. Под ним – ни зги. Одно дыханье. И чудилось: само Молчанье раскрыло тысячу зрачков.

Петяков (не оборачиваясь): – И что ты там видел?

Лирический герой: – Себя. Смотрящего.

(Чайник начинает шуметь. Не кипит ещё, но шумит.)

Свидетель: – А я видел другое. Я видел, что даже сквозь эту пустоту – или эту бездну, или этот хаос – проступает свет. Не от нас. Не в нас. Но сквозь нас.

Подпольный человек: – Свет? Какой свет? Я вижу только фальшь. Фальшь всего, что делает вид, будто оно есть.

Свидетель: – А вы видели, что делаете вид? Что вы – есть?

Подпольный человек (молчит, потом тихо): – Видел. И это – самое страшное.

Семочкин (достаёт блокнот, начинает записывать): – Надо записывать. Если записывать – значит, ещё есть кому записывать. Значит, я есть.

Петяков (оборачивается): – Или тебе только кажется. Но кажимость – она тоже есть. И это уже что-то.

(Чайник закипает. Пар идёт вверх, образует облачко, похожее на карту незнакомой страны.)

Свидетель (глядя на пар): – Может быть, это и есть апокалипсис.

Подпольный человек: – А может быть, просто чай.

Лирический герой (тихо, как бы про себя): – И только в памяти – провал, Как будто музыка звучала…

Петяков (разливает чай по кружкам. Кружек пять. Одна – с отбитой ручкой): – Кому с отбитой?

Семочкин: – Мне. Я привык.

(Все берут кружки. Пьют. Молчат.)

Подпольный человек: – Странно. Мы здесь. Вместе. Хотя каждый думал, что он один.

Свидетель: – Может быть, это и есть… не знаю, как назвать.

Семочкин: – Связь. Связь смотрящих в пустоту.

Петяков: – Или тех, кто ставит чайник, когда приходит ангел. Или не приходит.

(Пауза.)

Лирический герой: – А что дальше?

(Все смотрят на чайник. Чайник остывает. Пар рассеивается.)

Свидетель: – Не знаю.

Подпольный человек: – Никто не знает.

Семочкин: – Это и есть… (записывает в блокнот) Это и есть апокалиптическое сознание. Когда ты не знаешь, что дальше, но продолжаешь пить чай.

Петяков (отставляет кружку): – Ну вот. Апокалипсис.

(Пауза. Кто-то смеётся. Непонятно, кто.)

Голос из-за сцены (может быть, автора, может быть, чей-то ещё): – Разница, как вы понимаете, уже не имеет значения.

(Свет медленно гаснет. Остаётся только чайник на столе. Он стоит. Он есть. Потом гаснет и он.)

Конец пролога


## Предисловие от составителя: вместо манифеста

1. О чем эта книга

Эта книга – о том, что происходит с человеком, когда мир перестаёт быть фоном и становится вопросом. Когда стены начинают расступаться, потолок исчезает, а в очереди за колбасой вдруг открывается бездна. Это книга об апокалиптическом сознании – не как о наборе пророчеств и не как о психопатологии, но как о способе присутствия, который время от времени посещает каждого, кто слишком долго смотрел на заварку, раскручивающуюся в кипятке.

Но сразу предупрежу: здесь вы не найдёте ответа на вопрос «когда?». И даже «как?» – не вполне. Здесь – пять попыток удержать вопрос, пять голосов, которые говорят об одном, но так по-разному, что кажется – говорят о разном. И это не недостаток, а главное свойство апокалиптического сознания: оно не терпит монолога. Оно распадается на голоса, и только в их полифонии, возможно, проступает нечто похожее на правду.

2. Жанр: философская стилизация как метод

Читатель вправе спросить: что это за жанр? Не литературоведение, не чистая философия, не художественная проза в привычном смысле. Это – философская стилизация.

Под этим термином я понимаю особый способ письма, при котором автор не реконструирует стиль «вообще», но пытается уловить самую сердцевину мыслительного и языкового жеста конкретного писателя или философа, чтобы продолжить его – не имитируя, но отвечая ему на языке, который тот мог бы (или не мог бы) признать своим.

Методология этой книги строится на нескольких принципах.

Принцип 1: не имитация, но реконструкция оптики

Моя задача – не «написать, как Достоевский» или «как Булгаков». Это было бы филологическим подражательством, которое, как правило, заканчивается пародией. Вместо этого я пытаюсь восстановить оптику автора: его способ видеть апокалиптическое сознание, его ключевые антропологические фигуры, его аффективный тон, его отношение к быту и к трансцендентному. Стилизация здесь – не самоцель, но инструмент философского анализа, позволяющий прожить мысль в её интонационном и ритмическом теле.

Принцип 2: диалог голосов, а не монолог автора

Каждый раздел книги состоит из двух частей: художественной стилизации (где авторский голос звучит в первом лице) и методологической реконструкции (где этот голос анализируется уже в регистре философской антропологии). Между этими частями нет жёсткой границы: стилизация уже содержит в себе метод, метод возвращается в стилизацию. Так создаётся полифония, в которой голос автора-составителя (мой голос) не заглушает, но усиливает и связывает другие.

Принцип 3: соавторство как антропологический жест

Последний раздел книги (о Вячеславе Кон) выходит за рамки стилизации в привычном смысле. Здесь методология становится частью самого текста: автор объявляет себя «модулятором», а читателя – соавтором. Финальная чистая страница – не формальность, но последовательное проведение принципа: апокалиптическое сознание не может быть описано до конца, потому что оно всегда чьё-то. И если книга о нём, то последнее слово должно остаться за тем, кто её читает.

Принцип 4: единство сквозного мотива

Все пять разделов связаны сквозными образами, которые переходят от автора к автору, меняя свой регистр. Главный из них – чайник. У Достоевского он появляется в финале как знак возвращения к быту, но быту, уже изменившему свой вкус. У Булгакова он растворяется в «действовании» – молитве в убогой квартире, которая есть такой же бытовой жест, как заваривание чая. У Хармса чайник становится онтологическим центром: его ставят, когда приходит ангел, и он не исчезает, хотя должен исчезнуть. У Блока чайника нет, но есть «топор на конском шляхе» – бытовая деталь, которая оказывается знаком суда. У Кон чайник возвращается на первых же страницах, но уже как предмет философской рефлексии: «я пью чай или чай пьёт меня?». Этот сквозной образ – не просто игра, но методологический ключ: апокалиптическое сознание всегда разворачивается на кухне, даже когда кажется, что речь идёт о небесах.

Принцип 5: академическое и художественное как неразрывное

Книга написана на границе жанров, и это сознательный выбор. Апокалиптическое сознание, как показывают все пять авторов, не терпит чистого разделения. Оно не бывает только «философским» или только «художественным». Оно всегда – и то, и другое одновременно. Поэтому я отказался от привычной дистанции исследователя, пишущего «о» предмете, и попытался войти в пространство, где о предмете можно говорить только изнутри его интонации.

3. Почему именно эти пять?

Выбор авторов не случаен.

Достоевский задаёт исходную антропологическую матрицу: апокалиптическое сознание как обнажение бездны сквозь быт. Именно у него впервые в русской культуре «очередь за колбасой» становится местом метафизического откровения.

Булгаков (Сергей Николаевич, а не Михаил Афанасьевич) даёт богословскую огранку этой интуиции: апокалипсис – не конец, а воспоминание о начале, не катастрофа, а откровение. Его «софийная оптика» позволяет увидеть, что распад мира не есть последняя реальность.

Хармс совершает радикальный переворот: он снимает онтологическую серьёзность, превращая апокалипсис в абсурдный случай. Ангел у него застревает в дверях, труба засоряется, конец многократно объявляется, но не наступает. Это не обессмысливание темы, но обнажение её скрытой абсурдности.

Блок возвращает трагическое напряжение, но уже в символистском ключе: апокалипсис у него – ожидание, которое длится и не разрешается. Между бытом и бездной нет прорыва, но есть музыкальное напряжение, которое и есть форма присутствия.

Вячеслав Кон (современный автор, философ и прозаик) замыкает эту траекторию: он соединяет все предыдущие голоса в постмодернистской игре, где апокалипсис оказывается двойным дном, сингулярностью, пространством соавторства. У него – не конец, а бесконечная промежуточность, в которой остаётся только одно: ставить чайник и ждать, когда закипит вода.

Вместе эти пять голосов образуют не хаотический набор, но антропологическую траекторию: от экзистенциального надрыва через богословскую ответственность и трагический символизм к абсурдному приятию быта и, наконец, к постмодернистской игре соавторства. На каждом этапе апокалиптическое сознание не исчезает, но меняет свой регистр, способ презентации и отношение к тому, кто это сознание высказывает.

4. Несколько слов о границах

Эта книга – не филологическое исследование. Я не претендую на то, что эти тексты «в точности» воспроизводят стиль названных авторов. Это было бы невозможно и, возможно, не нужно. Это скорее диалог с их оптикой, попытка услышать, как звучала бы их интуиция, если бы они писали сегодня – или если бы они писали не то, что они написали, а нечто, что они могли бы написать, но не написали.

Я также не претендую на полноту. Каждый из пяти авторов мог бы стать предметом отдельного тома. Моя задача – не исчерпать их, а ввести в полифоническое поле, где они начинают слышать друг друга.

5. Приглашение

Особое место в этой книге занимает последний раздел, посвящённый Вячеславу Кон. Здесь автор (или, как он сам себя называет, «модулятор») приглашает вас к соавторству. Чистая страница в финале – не формальность. Это приглашение: написать свой собственный апокалипсис. Или не писать. Или написать, а потом выйти на кухню, поставить чайник и решить, что это был просто чай.

Потому что разница, как вы понимаете, уже не имеет значения.

Автор-составитель

Март 2026

## Посвящаю Александру Викторовичу Маркову


## Раздел 1

### Ф. М. Достоевский: обнажение бездны

«Я думаю, что человек и должен быть несчастлив, иначе ему скучно будет»

– Из записок подпольного


«Человек, который видел пустоту»

Так мог видеть Ф. Достоевский

[Текст стилизации – см. ниже]


Метод Достоевского в исследовании апокалиптического сознания: опыт реконструкции

[Текст методологического анализа Достоевского – см. ниже

## Раздел 2

### С. Н. Булгаков: апокалипсис как воспоминание

«Мир есть София – не только по своему происхождению, но и по своей сущности»

– С. Н. Булгаков, «Свет Невечерний»


«Апокалипсис как воспоминание»

Так мог сказать С. Булгаков

[Текст стилизации – см. ниже]


Метод С. Н. Булгакова: апокалиптическое сознание как воспоминание и действование

[Текст методологического анализа Булгакова – см. ниже]

## Раздел 3

Д. И. Хармс: апокалипсис как абсурдный случай

«Меня интересует только „вздор“, только то, что не имеет практического смысла»

– Д. И. Хармс, из дневников


«Случай с апокалипсисом»

Так мог написать Д. Хармс

[Текст стилизации – см. ниже]


Метод Д. И. Хармса: апокалиптическое сознание как абсурдный «случай»

[Текст методологического анализа Хармса – см. ниже]

## Раздел 4

### А. А. Блок: апокалипсис как ожидание

«И вечный бой! Покой нам только снится»

– А. А. Блок, «На поле Куликовом»


«Глазами в бездну»

Так мог сказать А. Блок

[Текст стилизации – см. ниже]


Метод А. Блока: апокалиптическое сознание как ожидание Прекрасной Дамы, обернувшейся бездной

[Текст методологического анализа Блока – см. ниже]

## Раздел 5

Вячеслав Кон: апокалипсис как двойное дно

«Автор – не автор. Автор – модулятор. Читатель – соавтор»

– Вяч. Кон, из интервью


«Апокалипсис как двойное дно (фрагменты для соавтора)»

Так пишет В. Кон

[Текст стилизации – см. ниже]


Метод Вячеслава Кона: апокалиптическое сознание как сингулярность и соавторство

[Текст методологического анализа Кона и логической связи с предыдущими разделами – см. ниже]


### «Человек, который видел пустоту»

Так мог видеть Ф. Достоевский

Я вам скажу, может быть, страшную вещь. А впрочем, что же страшную? Вы все, пожалуй, сочтёте это за бред или за праздное умствование, от которого у вас заноет поясница и захочется чаю. А ведь это-то и есть самое страшное: что вы захотите чаю. В том-то и весь ужас, что вы непременно захотите чаю, когда нужно будет заглянуть в бездну.

Я говорю об апокалиптическом сознании. Не о тех книгах с нарисованными зверями, не о трубах и не о старцах, восхищённых на облака. Нет-с. Я о том состоянии, когда вдруг, ни с того ни с сего, среди самой, казалось бы, обыденной жизни, – например, когда вы чистите сапоги или ждете своей очереди к зубному врачу, – вдруг спадают все покровы, и вы видите: всё идёт к концу. И не в переносном, не в поэтическом смысле, а самым буквальным, арифметическим образом. Всё. И вы вместе со всем.

Это чувство, знаете ли, не похоже на страх. Страх – он животный, он заставляет вас бежать, прятаться, бить в набат. А это – тоска. Такая тоска, что стены начинают расступаться, потолок исчезает, и вместо неба вы видите какую-то чудовищную, равнодушную математику. Закон всемирного тяготения, например. Или энтропию. Я в этих науках, признаться, не силён, но суть понимаю: всё стремится к рассеянию, к нулю, к молчанию. И вот это молчание – оно обрушивается на вас не тогда, когда вы один в тёмной комнате, а тогда, когда вы стоите в очереди за колбасой, и слышите, как кто-то позади вас говорит: «А мне, пожалуйста, докторской, граммов триста».

И вы смотрите на этого человека, на его пальцы, перепачканные мелом или, может быть, чернилами, на его шею, и думаете: «Зачем? Зачем докторской, если завтра, может быть, – а может быть, и сегодня, сию минуту, – всё это, включая докторскую, включая прилавок, включая самую способность желать, перестанет существовать не потому даже, что кто-то злой пришёл и разрушил, а потому что само желание есть лишь временное, болезненное искривление этой самой великой пустоты?».

И знаете, что самое мучительное в этом сознании? Не сам конец. Конец – он даже облегчает, потому что когда уже нечего терять, то наступает этакое оцепенение, почти блаженство. Самое мучительное – это фальшь. Фальшь всего, что продолжает делать вид, будто оно есть. Вы идёте по улице, а навстречу вам девушка, весёлая, щеки румянцем горят, платок ветром раздувает. Она спешит на свидание. И она – есть. Она существует, она верит в это своё существование, как в каменную стену. А вы знаете, что она – не стена, а так, облачко, которое развеется от первого дуновения настоящего ветра. И вам хочется крикнуть ей: «Куда же ты? Остановись! Ведь ничего же нет!».

Но она не остановится. И это-то и есть апокалипсис – не гром среди ясного неба, а то, что никто не останавливается. Что даже перед лицом очевидной, математически доказанной гибели человечество будет чистить сапоги, покупать докторскую колбасу, влюбляться и ревновать. Будет писать умные книги о том, как нужно переустроить общество, чтобы жить лучше. Жить лучше! Когда жить-то, в сущности, нечем и негде, потому что места-то этого, которое мы называем «мир», по сути, и нет, а есть лишь временная рябь на поверхности той самой… ну, назовём её бездной.

Я думаю иногда: а может, я сумасшедший? Может, это оттого, что я слишком много думал, слишком много читал или, напротив, мало спал? И тогда я начинаю завидовать этому человеку с докторской. Ей-богу, завидую. У него, может быть, жена, дети, он ругается с женой из-за того, что она много тратит на шляпки, он злится, он кипит, он реален в своей злости. А я? Я смотрю на свою злость и вижу в ней тоже только рябь. Я даже любить не могу по-настоящему, потому что когда начинаю любить, то сейчас же вижу конец: её глаза, её губы, её смех – всё это будет поглощено, и поглощение это уже началось, прямо сейчас, сию секунду.

Но вот что ещё, может быть, самое главное, я вам скажу: в этом апокалиптическом сознании, в этой тоске до тошноты, вдруг, на самом донышке, является одна нелепая, невозможная мысль. Мысль о том, что если я чувствую эту пустоту так остро, если я мучаюсь ею до физической боли, – значит, я не пустота. Значит, во мне есть что-то, чему эта пустота – ненавистна. И если во мне есть это «что-то», то, может быть, оно есть и ещё в ком-то? Может быть, в той девушке с румянцем? Может быть, в раздражённой очереди за колбасой?

И тогда я начинаю всматриваться в лица. Ищу этот ответный ужас, ищу тех, кто тоже уже не может пить чай, потому что чашка, стена, сосед – всё это кажется призрачным. И когда я нахожу такого человека (а такие попадаются, о, они попадаются, особенно среди самых тихих, незаметных, тех, кто сидит на скамейке и кормит голубей), то между нами возникает связь, страшнее и крепче всякой любви. Связь двух людей, которые смотрят в одну и ту же пустоту и не отворачиваются.

И вот тут-то, господа, и таится главный соблазн. Потому что из этого смотрения можно сделать культ. Можно объявить себя пророками, а всех остальных – слепыми скотом. Можно начать презирать тех, кто покупает докторскую. Или, что ещё хуже, можно возомнить себя спасителями, взять на себя право – ведь правда, отчаяние даёт страшное право! – взять на себя право ускорить этот конец, чтобы, так сказать, прекратить эту мучительную фальшь бытия.

Но тут я вам скажу последнее, самое главное слово. Если уж я, человек апокалиптического сознания, решил, что мир – это фальшь, то ведь и я сам – часть этой фальши. И мое желание «ускорить» или «спасти» – такая же фальшь. И значит, единственное, что мне остаётся – это не отворачиваться от пустоты, но и не бежать от тех, кто ещё верит в докторскую колбасу. А просто быть рядом. Смотреть на пустоту и держать в голове эту нелепую, невозможную мысль: «А может быть, пустота эта и есть та самая великая полнота, только мы, по слабости нашей, не умеем её видеть, кроме как через ужас?».

Вот за эту мысль я и держусь. И когда она покидает меня, я иду на кухню, ставлю чайник и говорю себе: «Ничего, ничего. Сделаем вид, что мы есть. Сделаем вид, что всё имеет смысл. Может быть, эта наша игра – и есть единственное, что всерьёз противостоит… ну, тому, чему противостоит». И тогда я даже наливаю чай и, представьте, пью его, как самый обыкновенный человек. Но чай уже никогда не имеет прежнего вкуса. И это, может быть, и есть апокалипсис.

Метод Достоевского в исследовании апокалиптического сознания: опыт реконструкции

1. Онтологизация обыденного (или «метафизика очереди за колбасой»)

Достоевский принципиально отказывается от эзотерической или пророческой интонации в разговоре о конце. Апокалиптическое сознание у него раскрывается не в храме, не в пустыне и не в видениях старцев, а в предельно приземлённых, бытовых сценах: чистка сапог, очередь к зубному врачу, покупка докторской колбасы.