# Бриллиантовый снег

Artemio Manchini

Это история света, разбивающегося на сотни лучей в призме пытливости ума читателя. Автор предлагает взглянуть на цвет каждого луча по отдельности и отправиться в путешествие, где добро путается со злом, где любовь ищет выход в лабиринте быта, где искусство блуждает в комнате навязанных стандартов и абсурд принимается за истину.

# Бриллиантовый снег. Artemio Manchini

© Artemio Manchini, 2026


ISBN 978-5-0069-8789-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## 1

февраль, не лучший месяц для похода.
Но когда тебя изгнали, без права вернуться,
остается только идти, куда глаза глядят, и это замечательно!

Обычное было у меня поселение. Практически ничем не отличающееся от других. Здесь ценились традиции, хотя изначального происхождения и исконного смысла их никто уже не помнил. Люди очень злились на меня, когда я хотел раскрыть им смысл некоторых традиций что я узнал от деда. Они же боялись узнать значения традиций, чтобы не разочароваться в их актуальности. Больше всего им нравилось праздновать.

В этот яркий день, солнце слепило, отражаясь в нежном зеркале хрустального снега. Такое ослепительное сияние не приобретают даже алмазы, за тысячи лет. Но перерожденный снег, излучает свежесть, он еще не накопил пыли этого мира, и он растает по весне чтобы отчистится и вернуться в мир с новым сиянием. Его ценность для меня больше чем ценность алмаза, потому что она учит меня гармонии в простоте.

Снег хрустел под ногами, я жмурился уголками морщинистых глаз, и мне вспомнился мой мудрый дед. Он говорил мне, когда я еще ходил в школу: «В твоей школе, тебя ничему не научат, потому что твои учителя сами ничего не знают. Они ничего не хотят узнавать сами, они листают книги, и ценят слова написанные в них, дороже собственных измышлений. Их знания, не собственный источник, а лишь кувшин воды, зачерпнутый неведомо откуда, и разливаемый в остывающие от этой уже мутной воды, теплые умы. Но если ты захочешь, я покажу тебе, как узнать то — чему никто не может научить.»

И дед воспламенил мой ум. Он рано ушел, но ему нечему было учить меня, он показал главное — как можно учится самому. И это оказалось намного важнее миллиона слов, которые он бы мог произнести, и мне ничего бы это не дало. Он говорил мне: «Сходи посмотреть, как журавли разрезают небесную дорогу единым клином. Они раньше нас знают что теплых дней уже не будет, потому что земля уже коченеет. И ты поймешь что знанию не учат, знание наблюдают.» — Еще он говорил мне: «Сходи посмотреть как истязает себя муж церкви веригами, он верит что в страданиях тела есть искупление души. Такому знанию его научил авторитет церкви. А маленькая девочка приносит домой ослабшего голубя с перебитым крылом, выхаживает его и отпускает в небо. И ее глаза наполнены самым сокровенным смыслом на земле. Но и ее научат страдать. Потому что любви нельзя научить, а страданию можно.»

Любви нельзя научить, ее не растопить в ледяном сердце и тысячам солнц. Но бывает так, что небрежно брошенный обломок кремния, выбьет искорку и от нее поднимется пламя поглощающее всю твою вселенную. А люди ходят к семейным докторам, с верой в то что обретут там, молнию. Но все что им предлагают — лишь искусственный огонь свечи, контролируемый и упорядоченный. Что ты разожжешь одной свечей? В ее свете, разглядишь лишь фальшивые улыбки и фразы для искусственного общения. Страсть не рождается в порядке, ее суть взрывать упорядоченное и рождать сверх-новые звезды. Любовь, не рождается в лабораториях, ее не увидеть в формулах и философских учениях, она рождается во взгляде смотрящего сердцем. Любить по истине искренне может лишь тот кто проникся любовью ко всему окружающему, ведь любовь нельзя вырвать из контекста, нельзя ненавидеть вселенную но искать при этом любимого человека, со временем возненавидишь и его, втоптав и его в свою грязь вечного недовольства. Лишь когда видишь зрелые цветы, пчелу летящую от цветка к цветку, а потом сочные плоды дарованные деревом во имя блага, а не прибыли проникаешься любовью. Ведь наблюдение за летящей стрелой прошивающей всю природу единой нитью до самой зимы, и есть любовь. И даже сейчас, в этот морозный поход, я наблюдаю эту нить. Укрытые снегом спящие яблони, покоятся под теплым одеялом до прихода весны.

И оттого мне не страшен путь, ведь я вижу эту стрелу, она пронизывает все вокруг включая меня, так чего же мне бояться — собственного отражения? Страшат лишь глупые люди их фанатизм и слепая привязанность к ложным идеям. Мир прекрасен, как персиковое дерево, сам по себе. Человек не нужен этому миру, но убедив себя в обратном он уничтожает его под флагами прогресса и абсурдной веры в своё превосходство и веры в несомненную гибель этого мира без его мудрого управления им. Мир дает свои плоды безвозмездно, человек лишь пользуется ими, но не даёт ему совершенно ничего взамен. Защита природы, через вмешательство в естественные процессы жизни похожа на защитников животных обсуждающих проект нового питомника для собак за обедом из сочной говяжьей отбивной и хрустящими бутербродом с гусиным паштетом. Спасая одних, мы поедаем других не замечая при этом мощнейшего диссонанса разрушающего гармонию сущности. Что это, как не лицемерная помощь во благо успокоения собственного эго? Или всё совсем не так, ведь мы же боги играющие судьбами бездушных тварей.

Давно потеряв надежду встретить хоть одного свободомыслящего человека, моё изгнание становилось для меня освобождением от липкой паутины праздности мышления. Мой путь стал направлением из глухого тупика человеческого развития обратно к источнику мироздания. Возможно это поселение и выйдет из своего тупикового состояния когда нибудь, в чем я сильно сомневаюсь, ведь они так усердно давят своими лбами в нерушимую стену своего тупика, но это случится в том столетии где уже не будет меня. Так чего же мне ждать в этом поселении лишенном надежды — смерти?

Я вырос в этом поселении, но смог научиться у них только негативному пониманию окружающего мира. Я был так разочарован этими людьми, что для понимания мира мне приходилось выворачивать все их знания наизнанку. Они же не видя своих заблуждений, лишь усердно подтверждали их новыми и новыми доказательствами, которые в свою очередь тоже являлись заблуждениями ведь они были основаны на изначальной ошибке. Но они усердно плели свою паутину лжи, ведь она являлась их домом, и они не могли позволить своим детям, говорящим правду уничтожить его. Они обучали их своим сложным премудростям, не принимая их возражений и не слушая их доводов. Они видели в своих детях лишь надменных насмешников и насильно взращивали в них такие же тупиковые умы какие уже имели сами. Мне же почему-то всегда хотелось понять всё самому, и стоило мне уже повзрослевшему, лишь приподнять свою голову указывая им на их ошибки, попытаться заставить их задуматься и переосмыслить их веками устоявшиеся догматы, они тут же изгнали меня. Эти люди так жадно впивались в свою липкую паутину, так боялись отпустить её, что им пришлось яростно защищать своё право висеть на ней. Я понимаю почему они видели в моих словах угрозу, ведь у меня были спички способные уничтожить их мир, а они, ни за что на свете не отпустили бы его, сгорев с ним вместе. Только так они готовы были попрощаться со своими иллюзорными догматами. Что ж хорошо было уже то, что они сами не спалили меня за покушение на свои устои, а лишь прогнали прочь от себя.

Жители моего поселения никогда не покидали его пределов. Лишь мой дед водил меня в лес к золотистым холмам и далёким озёрам. Он не боялся духов леса, которые заманивали и высасывали жизнь из любого кто входил в него. Лишь охотники, вооруженные острыми ножами ходили в ближний лес, где им позволено было убивать так называемую дичь, ибо бог охранял их там, так говорил нам пастырь нашей церкви. Все молились за охотников, потому что те приносили им мясо. Мы же с дедом ходили за пределы леса, мой дед не верил в духов, поэтому их для него и не существовало, а потом, со временем они исчезли и для меня. Потом умер и бог в котором больше не было нужды, и остался лишь мир, чистый и понятный, лишенный деспотизма верховных сил и страхов сдерживающих разум. Странно было потерять тех кого никогда не видел, странно было перестать говорить с теми кто никогда не говорил со мной, странно было стать свободным при этом не умерев. Ещё жители моего поселения твёрдо верили в то что за пределами внешних лесов обитают боги. Что ж мне предстояло с ними встретиться, или же убедиться в их отсутствии. Но я шел не к ним, я шел познать себя.

## 2

Хорошо, когда мысли чисты.
Когда медленно падает снег.
Смерть, любя собирала цветы
До весны, на уютный ночлег.

В моем поселении жили охотники. Они считали что лишь оказавшись в критической ситуации между жизнью и смертью, познается сущность человека. Что оказавшись в чаще леса, окруженным стаей голодных волков, которые взяли тебя в кольцо, и громко рыча оскаленными мордами сужают его, как петлю обхватывающую шею смертника в минуту падения, в тебе пробуждается особая сила. И с этой силой ты бросишь вызов стае, и будешь сражаться за свою жизнь, до последнего вздоха. И если стая все же вонзит в твое горло мокрые клыки, ты будешь горд перед лицом смерти за то, что ушел сражаясь, и унес с собой, жизни нескольких врагов.

Знавал я и одного охотника, выжившего после встречи со стаей. Он успел зарезать двух волков прежде чем к нему пришли на выручку товарищи. Он гордо носил на шее два клыка этих волков. Однако его тщеславие завершило нападение волков — он перестал быть человеком. Он не познал своей сущности. Он так же не познал сути происходящего, сути мира, гармонии и просветления.

Во время схватки он стал таким же зверем, стал частью природы, но так и не понял этого. Вера в то, что он венец творения, затмила его мысли, и он видел в стае своих врагов — ничтожных рабов, восставших против своего господина. Он так и не понял что стал частью этой стаи, сплотил и укрепил ее своим присутствием. Но вместо этого он ослабил эту стаю, отняв жизни. Нет ничего великого в убийстве. Но есть величие в просветлении перед уходом.

Охотники ошибались считая что он познал себя. Он стал зверем, стал много пьянствовать, избивал женщин, и лаял на стариков. Его авторитет, дал ему право остаться зверем. Но люди закрывали глаза на бесчинства своего героя, а охотники так и продолжали веровать в то, что перед смертью человек познает себя. Людям нужны герои, им непременно нужно равняться на кого-то, ведь они так не любят быть собой. А ещё людям важно верить в свои догматы, они бояться разочаровываться, они так любят свои иллюзии, что даже воюют за них.

Смерть приходит ко всем живым, и ты прожил зря если к этому дню так и не познал себя. Люди хватаются за любое пророчество, лишь бы узнать что будет после смерти. Они готовы отречься от самой жизни, во имя жизни после смерти. Они воистину рождены чтобы жить в ожидании смерти. Они не понимают что им дарована жизнь бесконечного разнообразия, для познания и просветления через счастье ощутить себя частью этого бесконечного разнообразия. Но им так хочется жить вечно… что они забывают жить сегодня.

Мудрецы любят объяснять сокрытое и неизведанное, а я сажусь летней ночью на берегу тихого озера, погружаю в него ноги и любуюсь звездами. Ученые измеряют скорость звука, а я слушаю сверчков и сов. Церковь учит не воровать, во имя возможности попасть в некий лучший мир, но это порождает в людях зависть. Я не ворую, потому что мне просто достаточно того что у меня есть. В великой книге написано не убивать, а люди начинают перебирать, кого можно убивать и есть, а кого нельзя. Я просто не ем мертвых, поэтому мне незачем убивать. Ведь это забота падальщиков — чистить мир. А у меня даже нет необходимости рассуждать об убийстве живых.

После смерти, к тебе приходят поклонники смерти. Нет величия в поедании остатков, но и это часть гармонии мира. Их называют падальщиками — поедающих плоть в которой уже нет пульсации крови. Но они — необходимость, живущая для поддержания чистоты земли. Так же как и черви — они нужны там, где не справились падальщики.

«Посмотри на абрикосовое дерево, — говорил мне дед, — оно никуда не ходит и ничего не просит. Но с первым теплом, оно уже дарит нам великолепную нежность и сладкий аромат цветков. К нему слетаются первые пчелы за нектаром. Потом оно дарит нам мякоть своих плодов. Оно часть этого мира, ему ничего не нужно взамен его даров. Только солнце, вода и пчелы, которые есть всегда и по всюду и тоже являются частью этого мира. Посмотри на человека, он столько всего берет у мира, а сам ничего не дарует ему. Не будь человеком, будь частью этого мира — заботой о нем».

Еще он говорил мне: — не познавай сокрытое от тебя, тебе не нужен микроскоп, чтобы увидеть микромир. У тебя есть глаза чтобы видеть твой мир, и всей жизни тебе не хватит чтобы увидеть все его великолепие. Не будь как все, не трать свою жизнь на доказательства существования иных миров, они есть! Не думай о том откуда ты пришел и что будет после смерти, будет то — чему должно быть. Это сокрыто от нас туманом, ты лишь заблудишься в нем навсегда и так ничего и не узнаешь, но увидеть этот мир ты уже не сможешь никогда. Годы проведенные в тумане сами превращаются в туман. Видишь пчел — они суть правители этого мира, пусть их бескорыстность станет для тебя примером. Учись у мира, ответы на все твои вопросы есть у природы вокруг тебя. Не обижай пчел, ешь абрикосы, они помогали создавать их для тебя, а еда пчел — мед.

Люди нашего поселения всегда хотели найти лишь собственную значимость, для этого они стремились победить природу, для этого они хотели стать героями или хотя бы боролись за возможность подражать им. При этом все они хотели быть неподражаемыми и уникальными. Все стремления, основанные на заблуждениях, всегда парадоксальны и нелепы. Я никогда не ощущал с ними гармонии общения. Даже те немногие знакомые что были у меня в поселении всегда строили лишь свои собственные миры, и никогда не строили общества. Все создавали свои ячейки и тащили всё нажитое туда и сравнивая себя с другими хвастались тем — чем могли. Частная жизнь, говорили они — что за странное выражение направляющее людей от общности к частности. Словно маленькие хитрые воришки, выбирались они в общество, чтобы максимально изворотливо попользоваться им и как можно больше забрать себе. Единственное что они делали сообща — обворовывали природу, а иногда и друг друга. И чем хитрее они были, тем больше могли наворовать и спрятать чтобы потом пользоваться этим самостоятельно. Вместо движения к общему благу, а через него к общности, природе и миру, они двигались по пути от природы в собственные норы. Их целью стало самообогащение, после чего они просто умирали. Я был не интересен им как собеседник, я ничем не хвастался и им не с кем было меня сравнивать, однако они продолжали дружить со мной до поры, ведь я всё равно был тем кому можно было чем-то похвастаться.

Эти люди никогда не взбирались на деревья ради того чтобы увидеть мир по другому и услышать шелест листвы вблизи, их интересовали только плоды этих деревьев, потому что они несли им прибыль. Эти люди никогда не ныряли в озеро, чтобы посмотреть на красоту его обитателей, их интересовало лишь то что можно оттуда выловить, потому что это приносило им прибыль. Они не водили детей послушать вечерних птиц на закате дня, они запирались по своим домам и учили детей как получать прибыль. Их старики, превращались в вечерних птиц.

Когда мы отправлялись в поход, мой дед рассказывал мне о гармонии которой мы со временем лишились. Мы садились у берега спокойной реки и слушали лес. Шум воды незаметно перебивали порывы ветерка шуршащего мягкой листвой деревьев. Лес всегда был наполнен щебетаниями различных птиц и хрустом сухого валежника на который неуклюже наступали дикие звери. Переливающиеся изумрудом листья, на фоне синего неба несли спокойствие и уют.

— Почему люди устраивают праздники? — спрашивал он меня — Они ведь совершенно не понимают уже их смысла, но из года в год продолжают собираться в определённые дни чтобы отметить их особым образом. Они воспринимают эти праздники как отвлечение от рутины и отдых, но на самом деле это лишь последнее окно в их бункере, через которое можно заглянуть в прошлое. Туда где и они жили в гармонии, где праздники были повседневностью, а слова рутина не существовало. Туда, где их предки чтили природу и общность и всё являлось единством. Туда где все жили друг для друга, среди деревьев и диких птиц. Туда где смерть являлась частью мира. Но со временем именно смерть стала пугать людей, они стали беречь свои шкуры, признали себя главнее того, частью чего они были всегда и отделились от него. Потом их собственная жизнь приобрела статус святости и неприкосновенности. Звери, следящие за популяцией людей стали их врагами. Посмотри на воронов расхищающих гнёзда птиц, на волков охотящихся на оленей и овец, на шершней разоряющих ульи священных пчёл — не от злости они делают это, и не ради уничтожения других особей, не забавы ради и уж конечно не ради выгоды. Они следят за их популяциями, чтобы количество их было идеальным в нашем мире. Они следят за гармонией. Люди же нашего поселения испугавшись смерти отгородились от природы неприступными домами, затем высокими заборами, и в конечном итоге выстроили целое поселение непригодное для жизни зверей. И теперь их праздники, не имеющие уже никакого отношения к их быту, приобрели оттенок комичности превращаясь в тотальный абсурд. Но отказавшись от них люди окончательно потеряют себя в своём искусственном мире, превратившись в ходящих но пустых внутри кукол. Изначально люди были созидательны и мудры жизнью. Они наблюдали за гармонией и питались плодами растений, люди не убивали зверей, ведь мир сам заботился о гармонии, а разнообразие плодов в пищу было огромным. Ты должен снова научиться созидать! Ты должен перестать боятся смерти чтобы быть живым, ибо зачем прятаться от смерти в городе ходячих мертвецов. Смерть приходит ко всем нам, и если до этой встречи ты жил, ты встретишь её с улыбкой от счастья прожитых дней, а если ты был уже мёртв, то будешь драться с ней, и разочарованию твоему от потерянных дней не будет утешения ибо в схватке с ней у тебя не будет и шанса на победу. Поэтому я говорю тебе, слушай птиц, их пение великолепно. Я не знаю названий этих птиц, но мне это не нужно чтобы наслаждаться ими. Цени этот день, его солнце, его тень и прохладу в которой мы есть. Не гонись за большим, за тем чего у тебя нет, то что у тебя есть — вот что ценно! Не гоняйся за призрачной перспективой это гонка за несчастьем, но иногда представляй себе что ты потерял то что имеешь и ты научишься ценить малое, счастье в том что у тебя есть сейчас.

Что ж, теперь у меня воистину было лишь то что было — теплая одежда и собственное тело в ней. Я лишился всего — поселения в котором жил, своего дома и жены. Но не хватало мне лишь одного, того чего у меня в принципе никогда и не было, близкого человека с кем было бы так интересно разделить впечатления от этого прекрасного мира. Человека, который бы видел этот мир так же как я. Моё поселение было переполнено людьми понимающими друг друга, но среди них не было никого понимающего меня. У меня какое-то время был мой дед, но он пропал в одном из своих походов, по сути же он тоже не был тем самым человеком, являясь для меня скорей учителем чем собеседником. Было очень болезненным свыкаться с мыслью о том что мне так и не суждено будет встретить этого человека, но я со временем свыкся с ней и очень погрустнел. И всё же помимо мня и моей одежды, я ощущал где-то глубоко внутри своего грустного сердца умирающую надежду на возможность встретить этого человека там куда я направлялся. Встретить его там где по поверьям моих поселенцев не было людей. Это выглядело абсурдной авантюрой, но моя надежда основывалась на том, что жители моего поселения всегда ошибались. Мне стало смешно от этой мысли и я громко рассмеялся. Впервые за долгое время я смеялся, смеялся от души, смеялся не от смешной шутки, а просто так, будто-бы без особой на то причины как умалишенный. Просто от того, что мне за долгое время было так легко на душе. Что ж я был не против прихватить с собой ещё и немного радости.

## 3

> Мертвый учитель, учит мертвецов.

> Живой учитель учит созидать.

Единственный плод, даруемый человеком этому миру, это его дети — познавшие пчел. Не каждое дерево цветет, и не каждый цветок становится плодом. Есть плоды несущие жизнь, и есть те — что приносят яд. Но все плоды полезны, потому что пчелы благословили их. Бесполезны лишь цветы не давшие плода. Их красота эфемерна. Они лишь красивые образы, фантомы, так и не ставшие телами.

Садовник никогда не взращивает плоды. Ему нужны лишь овощи и фрукты. Он выхаживает цветы, чтобы срезать их. Его продукты получаются такими как необходимо ему, для собственной выгоды. Он не умеет созидать жизнь плодов, потому что он хочет создавать сам. Плод не нуждается в садовнике. Его взращивает природа, безвозмездно, и он становится полезным сам по себе.

Пчелы приходящие к детям, это их мечты. Сны, которые прилетают к ним и дарят фантазии. Только они пробуждают веру в отсутствие границ. Кажется невероятным, что цветок преображается в плод совершенно не похожий на него. И эта метаморфоза, случается благодаря пчелам.

Однажды я встретил грустного архитектора. Он мечтал быть архитектором с детства, и положил всю свою жизнь на изучение этой профессии. Но его мечта не сбылась.

— Почему ты грустишь? — спросил его я.

— Они разучили меня мечтать! — ответил он. — Стандарты убивают искусство. Меня научили чертить под линейку и отобрали кисти. А что можно создать под линейку? Идеальные квадраты и углы. Муза не посещает поклонников правил, она ходит в развивающихся одеждах и шепчет на ухо летним утренним бризом. Она целует туманом, спустившимся с вечерних гор. Течет слезами из глаз, которые невозможно отвести от солнца идущего на закат в горящие от него облака. Муза не ходит по ровным коридорам пыльных библиотек, она боится стеклянных взглядов умирающих детских умов, которые сами превращаются в библиотеки.

И я понял, этого архитектора вырастили садовники. Они научили его проектировать отдельные здания и ровные улицы. Но отогнали пчел, которые бы смогли научить его создавать мир. Он стал хорошо продаваемым продуктом. Но так и не стал плодом приносящим пользу.

Сложнее всего тем, кто видел пчел, кто чувствовал всю мощь вдохновения, и ушел к садовникам. Они научили его видеть границы. Они научили его видеть мертвое. Жизнь не имеет границ. Но кто задумывается о смерти — создает границы жизни, ограничивает скобками свое существование.

Садовники всегда подрезают ветки, которые пытаются вырваться из упорядоченного. Они стандартизировали все; деревья, время полива, размеры овощей, фруктов и цветов. И всему назначили свою цену. И они не понимают детей, которые не знают цен, им нравятся сами цветы и фрукты. Им не интересны стандартные яблоки. Они бегают за садовником в саду и кричат, — покажи нам необычное яблоко, то что больше других, — а он сердито смотрит на них, и велит замолчать. Он говорит им что они еще маленькие и ничего не понимают. Но на самом деле он просто боится вспомнить что и сам был таким. Он не хочет вспоминать свои сны. Он просто хочет разложить все яблоки по коробкам, и его цель вырастить все их одного размера, соответствующего стандарту коробки и цвета необходимого заказчику.

Он думает что он так живет, хотя он просто ждет своей смерти, и ходит в храм для того что бы удостоиться жизни в новом мире. Ведь эта жизнь для него уже потеряна, каждый день его превратился в один и тот же день, они стали соответствовать стандарту расписания его работы. Его дни кропотливо уложены в коробку, бок о бок, похожие друг на друга как один. Можно легко сократить его жизнь, до одного единственного яблока не причинив никакого вреда разнообразию его жизни. Измениться лишь масса дней, количество однообразных дней жизни превращающихся в такие же однообразные яблоки. А по выходным он ходит в храм, где его совершенно точно уверили в том, что настоящая жизнь будет потом, после смерти. Но он уже — мертв, его не интересует ничего кроме урожая и дня, когда ангелы сопроводят его в его невероятную, новую жизнь.

В моем поселении был такой храм. Я любил приходить туда на вечернюю службу. Там красиво пели, голоса разносились по всем уголкам с магическим тембром, пробирающим до мурашек. А еще мне нравился свет солнца проходившего внутрь через главную розетку. Лучи преломлялись в разноцветных витражах и заливали храм сверхъестественным радужным светом. Храм наполнялся таинством. Это происходило на закате, и все вечерние службы назначались на это время. А в выходные, службы проходили строго в то самое время, когда с рассветом солнце проникало в храм через круглое окошко над входом в него. Окно было прозрачным, без цветных витражей, и свет, освещающий спины людей девственно белым светом, будто приходил к ним из того самого, нового мира. Он украдкой, сзади подглядывал за ними создавая совершенно блаженное ощущение присутствия нового царства и взгляда бога, ожидающего их смерти. Это был самый величественный сад из всех мне знакомых. Его главный садовник выращивал особые цветы. Звук и свет храма очень помогали ему в этом.

Этот храм, так гениально построенный по сторонам света, храм способный улавливать неуловимое солнце, храм который оживал, отражая собой звуки нот и голосов — построил не садовник, а архитектор которого воспитали пчелы. Но заказал этот храм, садовник, для выращивания в нем красивых цветов, и пчелы обучившие однажды садовника, не допускались в сей сад превращая это творение в парадоксальный обман нашего поселения. Теперь садовник мог выращивать в нем прекрасные цветы, а я приходил туда, чтобы видеть преображение мира в глазах мастера. Архитектор нарисовал свои сны, и храм стал его метаморфозой. Но этим плодом владели черви и он медленно гнил не давая миру той пользы для которой был создан. Садовник плотно скрывал метаморфозу храма, за ширмой пренебрежения к человеческому развитию. Он учил кротости и страху перед невидимым величием, показывая величие храма. Он учил людей становиться на колени и приклонять молчаливые головы. Словно голубые колокольчики засыпающие на закате в ухоженной клумбе, сидели они, покачиваясь из стороны в сторону под монотонную молитву их садовника, заменившего им настоящее солнце.


Однажды я спросил садовника. — Для чего вы собираете пожертвования? Вы будете строить на эти деньги новый эдем, облагораживать наше поселение, освещая и показывая пастве красоту нашего мира?

— Нет! — Возмущённо ответил мне пастырь — Наш мир уродлив и скуп и цель этого грешного мира — оставаться таковым. Мы должны заслужить возможность попасть в эдем перенося страдания этого мира, а не наслаждаясь им, и работая сложно жертвовать свои деньги на нашу просветительскую деятельность, на книги и оплату труда наших учителей.

— И вашего труда тоже?

Он почему-то сильно покраснел и слегка раздулся от напыщенности. Я вовсе не хотел его пристыдить, но видимо мой вопрос задел его за остатки совести. Он выдавил из себя тихое да, садясь в роскошную карету и пара ухоженных лошадей с вычесанными, атласными гривами потянула её прочь. Он жил в огромном доме, самом большом в нашем поселении. Его дом не выглядел домом тяжело работающего мученика, наверное он решил что уже заслужил жизни в райских кущах и не стал ждать смерти чтобы попасть туда. Личный пример точно не являлся частью его просвещения.

Великая книга, учила жителей поселения о давнем пошлом, и о грядущем будущем, в настоящем же не было ни малейшего смысла. Словно в длинной очереди к странной двери, стояли люди неподвижно ожидая своего часа войти в неё, никому было не известно что за ней, но раз очередь была большой, стало быть за ней было нечто стоящее. В очереди ходили слухи что там новая, светлая жизнь, несравнимая с нынешней — скучной и убогой, ведь все кто проходил в эту заветную дверь, оставались там и не возвращались обратно. Каждый раз когда кто-то входил в неё, вся очередь продвигалась на шаг вперёд и их нетерпение возрастало. И чем дольше люди пробыли в этой очереди, тем сильнее они убеждали остальных в ожидаемых благах, тем ярче описывали они свет исходящий из двери стоящим за ними людям, и конечно же никто и не подумывал о том, чтобы выйти из этой благословенной всеми очереди. В этом смысле, книга всегда казалась мне странной и бессмысленной, она отвечала на все вопросы прошлого и будущего, и не отвечала ни на один о настоящем. Но людей она завораживала этой своей загадочностью и невнятностью. Я не понимал, зачем мне знать кто и зачем сотворил вселенную. Для меня этот вопрос был так же нелеп как вопрос о том, где рождается ветер или где рождается волна и зачем нужны ветер, волна и пролетающие надо мной облака. Я просто жил с сердцем полным счастья от красоты этого мира, я любил то — что меня окружало, и мне дела не было до того что мне было неведомо. Остальные же люди, были ослеплены светом той самой двери, они не хотели видеть красоту настоящего, им было неинтересно смотреть в том направлении куда указывала моя рука, они лишь хватали меня за неё и всё время пытались поставить меня в свою очередь, им было интересно лишь ожидание получения обещаного. Я был жив сейчас, они же умертвили себя для того, чтобы жить после смерти.

## 4

> Молния бьет в сердце города, и уютные деревянные дома превращаются в крематории. Город входит в историю пеплом. Центральный храм укрыл свою паству, чревом питона. Их Бог, обезглавил свой же храм, но никто не видит в этом противоречия.

Однажды вечером, после службы, когда вся паства уже разошлась, ко мне подошел главный садовник. Он не любил видеть меня в храме. Я приходил чтобы насладиться красотой воссоединения — величия природы с величием человека. А он хотел чтобы я приходил слушать его проповеди. Он боялся моих взглядов на жизнь. Он боялся смуты в его цветнике. Он боялся лишиться своего хлеба. Главным его догматом было убеждение в том, что люди не должны сомневаться. Это давало ему возможность пестовать свои красивые цветы. А я хотел переродиться в плод. Ему нравилось видеть свет глаз, влюбленных в него людей. Они несли ему радость и подати. Он хотел растить эти цветы в чистоте, а я был сорняком в его глазах. Мои лепестки уже опали. Я позволил пчелам прилетать к себе, и теперь превращался в плод. Меня нужно было срочно прополоть и выбросить вон, пока другие цветы не узнали о метаморфозе и не начали сомневаться.

— Никто не имеет права сомневаться в писании, ибо оно от Бога и пророков. Слишком много черепов лежит у паперти просвещения. Слишком много войн провели мы с неверующими в нашего Бога. В пепле и руинах предки похоронили сомнения, чтобы наша вера была непоколебима! — учил он.

— Веруешь ли ты? — спросил он меня тем вечером.

— Я не понимаю сути вопроса… — ответил я.

— Веруешь ли ты в спасителя, вечную жизнь на небесах и в Господа нашего? — пояснил он.

— Нужно ли спасение лотосу, выросшему в чистой воде горного озера. Или волку, рожденному в заботливой стае в глубоких недрах животворящего леса. Я живу в прекрасном мире, отчего мне спасаться? Верить в другой мир, для меня то же самое, как жить с одной женой, а мечтать о другой.

— Значит, и в Бога не веруешь? — нахмурившись переспросил он меня. Ибо сказано — По вере вашей да будет вам!

— Я прочел всю святую книгу, старик! И пожалел что не слышал птиц, поющих для меня все это время, ибо в них было больше смысла чем в этих книгах. Ты читаешь эти страницы каждый день, и учишь других, а сам не понимаешь главного — все главное вначале!

— Почему вначале?

— Потому что утром самый свежий воздух! Если бы ты знал это, то увидел бы, что Бог не требует веры.

— Начало, это прах и образы для нас, истинно верующих. Пророки пришли, дабы дать нам новый закон и дополнить старый.

— Они пришли, чтобы научить вас приспособиться к жизни в изгнании, а не научить самой жизни.

— Я не понимаю тебя? — теперь уже он сказал мне.

— Целью твоего учения является, научить людей жить в этом мире так, что бы они имели возможность попасть в рай. Но лучше было бы уже поселить их в раю. А для этого нужно просто жить по закону, который Бог дал человеку, находясь с ним в Эдеме. Все что после — это и есть прах и образы которые нужно понять и отвергнуть. Но вы все перевернули с ног на голову.

— Ты Богохульничаешь! — повысил голос старый садовник храма.

— Я просто отвечаю на твои вопросы, старик.

— Я не старик! — взвизгнул он разлетевшимся по пустому храму эхом. — Я наместник Бога на этой грешной земле! Я есть свет на тропе Господа, ведущей в райские кущи!

— Ты ведешь людей в противоположном направлении. Как и твоя книга, написанная задом наперед. Ведущая всех от зарождения жизни к жуткой смерти. Ее следовало бы переписать наоборот. Тогда бы она вела людей в райские кущи вечного эдема.

Меня не забрасывали помидорами или камнями. Мне просто повелели покинуть поселение. Весь город, вышел проводить меня осуждающими взглядами. Их садовник запретил им избивать меня. Он боялся сделать из меня мученика какой-то новой веры. Он все время чего-то боялся. Можно ли жить вот так, в постоянном страхе что-то потерять..?

По вере вашей да будет вам… Стало быть, если никто не будет верить в Бога, то Бог просто исчезнет. Тогда не понятно другое… кто появился раньше, Бог сотворивший людей, или люди, верой своей сотворившие Бога..?

Я перестал думать обо всем этом, когда впервые увидел рожающую кобылицу. Ее чадо, просто вывалилось в этот мир. Это была та граница, где начинается мир для каждого из нас. Я так отчетливо увидел эту границу, и понял что вторая граница — смерть. Мы живем в этом промежутке лет. А все что за гранью, сокрыто от нас. И на это есть причины. И если это сокрыто, то не просто так. Не просто так Бог не появляется здесь, в этом отрезке времени. И если Он скрывается от нас, значит так надо. Значит не нужно его искать. Может быть Он просто хочет побыть один, может быть ему нет дела до нас, а может быть и Его нет…

Все это больше не важно для меня. Все что за гранью не важно. Важно лишь солнце дающее тепло и жизнь, красота его закатов и свежесть рассветов. Важны растения, красота разнообразия их форм, их запахи, цвета и вкусы. Важны животные, которым человек дал имена, и я не ем тех кого назвал по имени, они мне как дети теперь. Мне очень важно их доверие и тепло с которым они смотрят на меня. Все великолепие этого мира, вот что имеет значение и наполняет меня, а все что мне не видно, мне и ненужно.

## 5

В многогранности любви — блеск её.
В простоте её свобода и сила.
Люди упорядочивают грани
и сводами правил превращают её в обыденность.

Первый день моего пути завершался морозным, безветренным вечером. Солнце быстрей меня добралось до горизонта и украсив сугробы и острые верхушки деревьев апельсиновым оттенком, медленно улетало вдаль. Свежий снег громко хрустел под ногами на пустынной дороге. Когда же россыпь звезд заполнила черное небо сказочным мерцанием, навстречу мне вышла белая, пушистая волчица. Она медленно шла навстречу мне, пригнув морду и глядя мне прямо в глаза. Я сел на корточки, как ни странно, не ощущая никакой опасности и даже наоборот, необычайное умиротворение переполняло меня от её спокойной поступи. Глубокая синева её глаз, гипнотизировала меня, как прежде это делало темное звездное небо, своей необъятностью и тайной. Когда же мы сблизились нос к носу и только пар из наших ноздрей был между нами, она обнюхала моё лицо и отпрыгнув в сторону, похрустывая мягкими лапами по серебристому снегу, неспеша скрылась в лесу.

Поднявшись на ноги я продолжил свой путь в ночь, который вывел меня к заброшенной лачуге. Растопив камин, я улегся в одежде прямо на полу у огня и сразу же уснул…


***


— Просыпайся, просыпайся, просни-ись.

Услышал я сквозь утренний сон.

Очень тихий, ласковый женский голос пробуждал меня ото сна. Несмотря на неожиданное появление постороннего человека, я не испытал ни малейшего страха или тревоги. Даже напротив, её голос дарил спокойствие и негу. Открыв глаза, я приподнялся на локте подперев голову ладонью и посмотрел в направлении голоса. Сквозь окно пробивались утренние лучи розовой зари, в свете которых сидела обаятельная девушка с голубыми глазами. Она улыбнулась тёплой улыбкой и сказала.

— Просыпайся, я хочу поговорить с тобой о любви!

Я будто бы знал её уже раньше. Конечно сейчас, в таинстве зарождающегося рассвета, казалось она и сама была соткана из лучей восходящего солнца. Но если откинуть прочь, отсечь эту сказочную мишуру… ах как знакомо было её лицо, глаза и эта улыбка.

— Я следую за тобой из нашего поселения. — Пояснила она. — Я была в толпе людей изгоняющих тебя. В том поселении не было любви и я ушла из него вслед за тобой.

— И ты хочешь говорить о любви, с человеком из поселения в котором нет любви?

— Ты был чужд для них из-за любви в тебе. Как яркий цветок, неблагоразумно высаженный глупцом в долине песков. Пустыня укроет его иссохший стебель еще до полудня. Но ты выжил благодаря изгнанию, расскажи мне как ты любил?

В мыслях сразу же появился жалостливый но ни сколь не сочувствующий мне взгляд моей супруги. В день моего исхода из города она стояла на улице держа за руку городского пекаря. То и дело, она поглядывала на него глазами исполненными кротости и восхищения и затем снова смотрела на меня брезгливо и презрительно. Но не этот взгляд отвращения беспокоил мои мысли, а понимание того что она никогда в жизни не смотрела на меня так, как сейчас смотрит на пекаря. Как заблуждался я думая что она любит меня, но просто не умеет правильно выражать свои чувства. — Я люблю тебя! — Часто слышал я от неё, но лишь теперь наконец-то видел это в её искреннем взгляде, обращенном к другому.

В день нашего с ней знакомства она изнемогала от несчастной любви и неудавшихся попыток отыскать своё счастье. И потом, еще много лет я безудержно старался дать ей так много тепла и любви, для того чтобы она почувствовала себя любимой. Но не любви как оказалось ждала от меня она, а финансового успеха.

И вот наконец, она стояла на площади в модном платье на зависть подруг, сочувствуя мне, но лишь как не сбывшемуся проекту. Я же открыл для себя очередную мудрость. Человек, всегда счастлив или несчастлив сам по себе. И если ты счастлив, то никогда не выбирай себе в пару несчастливого человека, потому что счастливым его ты не сделаешь, а вот он непременно испортит тебе всю твою жизнь. Счастливыми же как и несчастными можем сделать себя только мы сами. Счастье зарождается глубоко внутри сердца как перламутровая жемчужина в волнистой раковине, а не насаждается извне.

— Невозможно любить в городе, где нет любви. — Грустно ответил я наконец. — Ведь не пишут же музыку для глухих и не танцуют перед слепыми.

— Любовь не требует доказательств, усилий и завоеваний. Это три звезды путающие следы на пути к любви. Так записано в моем дневнике.

— Да, любовь — она похожа на плод взращенный бережливой природой. Зарожденный в кружевном бутоне, выросший в колыбели шелестящей листвы он наливается сладким соком и становится вкусным сам по себе, не требуя ни приправ ни термической обработки. — Задумчиво проговорил я ей в ответ и тут же спросил. — А почему не требует завоеваний?

— Потому что любовь, это не война, а союз. Завоёванная любовь, как город на который напали с желанием обладания его богатствами. Город взяли в осаду, окружив его неприступные стены, чтобы задушить и заставить сдаться. Затем долгое время вели переговоры, предлагая крохотные уступки. Но когда город падет и откроет свои ворота сдаваясь победителю, это будет насилием, а не любовью. И город непременно будет пытаться заключить договор с любым иным союзником, лишь бы избавиться от узурпатора, все его жители будут учтиво кланяться завоевавшим их солдатам, но любые попытки освободиться от их власти или переговорить с кем-то извне, будут жесточайше пресечены. И не будет никакой любви к завоеванному городу, потому что он во власти завоевателя и потому ему предписано любить новоиспеченными законами, а в ответ его любить никто не обязан. И особо извращенным завоеванием является то, в котором сам город желает быть завоеванным. Чтобы потом, будучи осажденным пытаться выторговать для себя наиболее комфортные условия собственной капитуляции, за хранившиеся в своих ларцах сокровища. Безудержно преувеличивая их натуральную ценность.

— Какие интересные наблюдения, несомненно не в моём поселении ты познала эти мудрости. Я знаю многое о людях, но о любви пожалуй не знаю ничего. Ты будто бы слепцу рассказываешь о солнце.

— И слепцы порой прозревают. Я странствую и прожила в твоём поселении недолго. Только в тебе одном я видела любовь, и она была похожа на белоснежную балерину, выступающую в безобразном свинарнике.

Меня сразили её слова о странствии. И что значит — недолго прожила в моём поселении? Есть ещё поселения? Она — одна из тех самых богов, живущих в лесу? Страх от незнания овладевал мной, но вместе с ним сердце заколотилось как бешеное от возможности узнать ответы на эти вопросы. В любом случае, я не мог пошевелить парализованными губами, чтобы задать ей хотя бы один из интересующих меня вопросов. Осторожно присев, обхватив руками свои колени я ещё какое-то время просто всматривался в её нежное, молодое лицо, с глупым выражением лица. И спустя какое-то время она задала мне вопрос.

— Ты любил однажды? — вопрос прозвучал не совсем вопросительно, она будто утверждала это задавая его.

— Любил — ответил я неуверенно. Потому что и ощущение было неоднозначным. Я понимал что говорю о своей бывшей жене, и в то же время сердце билось иначе. Где-то внутри оно словно подсказывало мне что в сравнении с тем чувством которое я начинал ощущать сейчас, которое было уже откуда-то в его глубинах, любовь к своей бывшей жене не шла с ним ни в какое сравнение. Откуда во мне всплыло это чувство?

— Что для тебя значит — любить? — снова спросила она меня, тихим вкрадчивым голосом.

Хруст тлеющих в камине дров заполнял собой всю тишину хижины, и я — когда-то способный ответить на этот вопрос легко, обдумывал его сейчас словно изучая заново, словно переосмысливая все свои познания о ней сызнова. В моём поселении я знал что любить — значит жить ради другого человека и быть готовым умереть за него, делать подарки не требуя ничего в замен, делать жизнь любимого человека прекрасней… Но и эту идею любви мне нужно было переработать по новому, как и те другие — привитые мне моим поселением. И тут я вдруг ответил совершенно противоположно своим познаниям.

— Любить целостно можно лишь когда ты любим!

— То есть ты говоришь, что любовь, это не когда любишь ты, а когда любят тебя? — она усмехнулась, но почему-то сразу же замолчала и призадумалась.

— Наверное это было тем самым единственным, чего мне недоставало в своей любви. Ох как бы воспламенилось моё сердце тогда, когда бы она хоть раз взглянула на меня с такой же любовью, с какой я смотрел на неё. Как бы увеличилось оно в объёме от приумножения нежности. Но откуда я могу это знать, и в то же время я будто знаю это наверняка, как будто у меня уже когда-то случалась такая вот любовь?

— Может быть и случалась. — улыбаясь довольным взглядом ответила она — в любом случае такого описания я еще ни от кого не слышала.

Она открыла блокнот и стала судорожно в него что-то записывать прикусив свой розовый язычок как ребенок. Я словил себя на мысли что любуюсь ей. Мне вообще нравились женщины во время работы, их сосредоточенные лица приобретали естественность и теряли маски. Она резко закончила писать, захлопнула блокнот одной рукой и сразу же взглянула на меня серьёзным лицом. Улыбнулась.

— Ну что, идём? — позвала она меня, вставая на ноги.

Я поднялся с теплого пола, лишенный уверенности в том, пойдёт ли она со мной. Мне этого очень хотелось, но хотелось ли ей? Что она имела ввиду говоря мне идём? Мы вышли из тёплой хижины на мороз облаченные в тёплые шубы и остановились на пороге. Она словно ждала моего первого шага. Я взглянул на неё и сделал свой первый шаг в направлении противоположном своему поселению. К моему счастью она последовала за мной. Мне было приятно продолжить путь вместе с ней. На душе стало светлей. Любой путь интересней проделывать в приятной компании. Она очень мило улыбалась, иногда поглядывая на меня с какой-то хитрецой во взгляде. Я был разбит и полностью пуст душей, она же светилась внутренним счастьем. Жемчуг в её душе был бережно выращен ей самой, и теперь казалось что и моя испачканная жемчужина сбрасывала свой груз и осторожно мерцала в пустой груди.

Даже человеку избравшему одиночество, нужен рядом человек избравший одиночество. Как бы парадоксально это не было, но и великолепием одиночества хочется иногда с кем-то поделиться. Снег за ночь напрочь стёр наши вчерашние следы. Он всё ещё падал крупными хлопьями в полном безветрии укрывая собой всё вокруг. Он словно хотел скрыть весь прошлый мир от меня чтобы потом, растаяв унести его в небытие. Он хотел смыть всех паразитов из моей головы. По пути я вспомнил сливовое дерево из своего прошлого. Оно было захвачено паразитом и его красивые доселе ветки опухли собирая влагу для ненасытного монстра. Плоды его из года в год становились все кислее и мельче, потом утратили синеву и в последствии исчезли вовсе. Паразит требовал всё больше и больше влаги, неустанно разрастаясь во все доступные стороны. Слива была дикой и никому не было до неё дела. Я срубил сливу и сжег паразита, чтобы он выпив сливу не перелез на соседние деревья. Спустя годы, у пенька я заметил старую сливовую косточку, она ощетинилась острыми краями обороняясь от хищников и беспомощно пыталась спрятаться в зеленой траве. Проделав глубокое отверстие в разбухшем от дождей пеньке, оставшемся от убитого дерева, я углубил в него острую и перепуганную косточку. Год спустя мертвый пенёк удивил меня свежим ростком торчащим из него. Каковым же было моё удивление, когда я потянув за росток вытащил его наружу и увидел лопнувшую косточку из которой проросла новая жизнь. Белые корни висели на кончике ростка в моей руке. Я посадил этот росток и годы спустя он убежал ввысь, став намного выше меня. Сейчас я был одновременно и мёртвым пеньком и лопающейся косточкой в его увядающем чреве.

## 6

Жизнь природы состоит в разрушении
ради перерождения в нечто лучшее.
Жизнь человека состоит в деградации
ради сохранения себя, ценой уничтожения природы.

Обугленные стены домов поросшие сочным мхом, мертвыми руинами торчали из земли густого леса. Мы забрели в павший город людей. Дорог и аллей ровно высаженных деревьев здесь уже не было. Столетиями, труд человеческих жизней обмениваемый на бесконечное упорядочивание природы, превратился в миф и оброс необъяснимыми тайнами. Лес вернулся на своё законное место и бережно убирая симметрии начерченные под линейки урбанистов разучившихся мечтать, спокойно разрастался и оживал новыми жизнями птиц и зверей.

Был полдень, однако день был тёмным, каким часто бывает зимний день в полумраке дневных серых тучь. Природа была наполнена холодным, молчаливым спокойствием стальных оттенков, хотя снега уже нигде не было видно, а лес тихо шелестел желтыми листьями. Наступала осень. С деревьев падали капли прошедшего недавно дождя, пахло свежестью и лёгкой прелью. Мы аккуратно ступали по промерзшей земле, хрустя сухими ветками под ногами. Всё вокруг было усеяно пятнистыми оранжевыми листьями.

Мы шли с пол часа, когда наконец вышли к центру уничтоженного города. Здесь пока не было деревьев, но широкое место, называемое раньше городской площадью уже во многих местах проросло юными стеблями пока еще неуверенных но смелых кленов, ещё так не похожих на деревья.

В дальнем от нас углу бывшей площади у тёплого костра сидел сгорбившийся мужчина. Он был такой же заросший как и лес, и пристально смотрел на нас. Было странно видеть его, совершенно одного в этом заброшенном месте. Он тоже явно давно не встречал здесь людей и с опаской смотрел на нас из под тяжелых, густых бровей. Он пощупал свой карман, словно проверяя на месте ли то что он ожидал там найти. Нащупав то что он искал, мужчина выразил спокойствие на своём лице и встал на ноги. Интересно, что было в его кармане — нож для защиты, кинжал для убийства или всего лишь яблоко..? Незнание сильно настораживало.

— Подходите, п-п-подходите ближе. — настойчиво и странно заикаясь позвал он. — идем, идем, идем, идите сюда.

Мы подчинились, и с напряженной недоверчивостью пошли навстречу странному человеку. Он руками указал нам на листья у костра предлагая присесть. Мы подчинились и только после этого, он тоже сел на красочные листья на земле и расслабился.

— Мы странники — начал разговор я.

Мне показалось правильным, начать разговор с такой фразы, она не выражала претензий на чью либо собственность и ясно давала понять что мы всего лишь проходим здесь мимо и скоро покинем это место.

— А я, я… я рожден в этом мире. Я хранитель. Я природа. — сбиваясь и судорожно подбирая слова ответил он нам. Было видно, что общения не было у него довольно давно и его уставшая голова, потея и тужась старалась справиться с построением напрочь забытых уже предложений.

— Что произошло с твоим городом? — спросила моя спутница.

— Мир погиб — ответил человек и на его губах вздогнула и сразу поникла неуловимая улыбка.

— Какая стихия могла уничтожить целый город?

— Мне было двадцать. И это не стихия, а один человек уничтожил весь мир и его людей. Потом он покончил с собой, заколол себя в сердце. А я не погиб с жителями мира и теперь я хранитель, я часть природы поглощающей кости города.

— Нам бы очень хотелось узнать о смерти города и…

— Города… что за города..? — задумчиво перебил он, спрашивая будто бы себя самого под нос. — мир, погиб весь наш мир, удивительно что кто-то еще выжил помимо меня.

Затем мечтательно помолчав он начал свой рассказ.

— Однажды, в мире родился мальчик. Он рос в обычной семье но имел необычайный дар наблюдателя. Он видел наш мир насквозь и чем взрослее он становился тем больше непонимания зарождалось в нем. Сплошные противоречия, искусственность и несправедливость виделись ему вокруг.

Он рассказывал, и грудь его наполнялась гордостью. Словно истинный фанат всемогущего дьявола он рассказывал о разрушителе этого мира, как о драконе прилетевшем из-за неприступных гор и сжегшем всех без исключения, за предательство их. Он рассказал о людях предавших природу, о том как они вырубали лес деревьев, уничтожая мир природы, ради леса каменного, мертвого, создаваемого исключительно для людей. Но не каменные коробки бездушных пустырей должно было строить, а вплетать свои дома в душу леса, в локоны роскошных деревьев, в шелестящие кроны их, поющие пестрыми птицами. В утробы мягких холмов могли аккуратно врезать они свои жилища. Они уничтожали гармонию леса во имя скудных и аккуратно подстриженных аллейных деревьев, прямых дорог и каменных тротуаров для которых нужно было покупать ботинки, а ведь как приятно ходить по мягкой траве босиком и чувствовать энергию прохладной земли. Но людям почему-то всегда нужно было спешить жить, и конечно же ровные дороги отлично этому способствовали. Люди ходили по ним из дома в дом или на работу, как бездушный механизм, монотонно работающий и выбрасываемый за ненадобностью по истечении своего срока службы.

Однако эти люди совсем позабыли для чего они живут — для удовольствия спокойно ходить в тени шелестящих яблонь и шелковиц, наслаждаясь их плодами и ягодами. Чтобы лежать на траве в тенистой прохладе и жмурится от пробивающихся лучей летнего солнца. А они высадили плодовые деревья за городом, лишь для потребления их плодов. Птицы и животные покинули такое неестественное место, но люди все равно насильно отлавливали их и сажали в клетки ради собственной забавы, и пропитания, а более покладистых животных одомашнили и стали держать в своих домах без клеток. Они возгордились своей победой над природой и назначили себя высшей расой, повелевающей и превосходящей все иные расы этого живого мира.

Они так зациклились на мире себя самих, что стали выдумывать правила общения и этикета, создали безграничные списки ограничений и организаций для слежки за соблюдениями этих правил, все больше углубляясь в свой собственный искусственный мир. Они перестали общаться и решать проблемы просто договариваясь между собой. Суды стали для них новой опорой. Но может ли судья никогда не спавший в промозглой подворотне, понять то чувство стыда с которым бездомный украдкой ворует подгнившие персики. Бездомный ведь тот же человек что и судья, но который по каким-то, никого не интересующим причинам, выпал из системы потребления на обочину их мертвого мира. И за это суд убирает его с улиц мира в ящик безнадежности, как ненужную игрушку, чтобы люди системы не раздражались видя очевидные недостатки этой самой системы. Они построили тюрьмы и посадили в них добровольных надсмотрщиков и стали кормить их всех: судей, надсмотрщиков, осужденных и ещё тысячу ртов, вместо того чтобы самим жить по человечески и просто накормить этого бездомного.

Для управления своей системы ценностей, основанных в калейдоскопе заблуждений и ложных верований, как квинтэссенция черного тупика были рождены деньги. Теперь люди могли вечно работать в своём мире обменивая их на ненужные ботинки для хождения по ненужным дорогам на свои глупые работы. На еду которую вывезли из мира и ввозили обратно за деньги в особые магазины. Всё больше придумывали они развлечений для того чтобы жизнь в их мире не была однообразной и все больше денег платили они за эти развлечения. Теперь не анархия мыслящих и умных людей правила миром, а количество денег. Смыслом их жизней стало обогащение деньгами вместо насыщения разумов, желание показать окружающим свой успех измеряемый деньгами, а не созидание природы и доброе общение в тенистых дубравах.

Не инженерные решения интеграции своей жизни в уже готовый мир природы создавали они, а полностью уничтожали живой мир для возведения своих мертвых конструкций напрочь отделенных от мира природы. Они придумали свет, чтобы нарушить гармонию сна, жалюзи что бы спать днем. Придумали музыку взамен улетевшим птицам и шелесту вырубленного леса. Они закрыли звезды крышами домов потому что у них не оставалось времени для наблюдения за их целомудренным мерцанием и наблюдением скольжения луны в их небесном царстве.

На этом он прервал свой рассказ и пристально уставился в бесконечное ночное небо. День незаметно превратился в ночь. Звезды на чистом небе и вправду были великолепны, как россыпь алмазов доступных всем. Как напоминание о том что весь мир принадлежит нам и не принадлежит никому в частности, что мы его часть, а не властелины. Костёр громко потрескивал в безветренной тишине разрастающегося заново леса, и разлетался мерцанием красных огоньков.

— Сто быть, ваш город был уничтожен из-за одного человека, который подверг критике его устройство? — аккуратно уточнила моя спутница.

— Что ж, легко обвинять кого-то со стороны, делать ему замечания и критиковать его поступки. Мы постоянно делаем замечания друг другу и ошибочно начинаем верить в то — что раз нам замечаний не делают, значит сами мы конечно же идеальны.

— Я далеко не идеальна, но мне кажется что как раз таки этот человек из вашего рассказа критиковал всё вокруг себя же при этом считая идеалом.

— А кто смог бы раскритиковать его в обществе, где не с кем было даже поговорить? Люди больше не говорили, не рассуждали меж собой о жизни. Если бы в этом мире вы бы выкинули все бесполезные разговоры людей о работе, бытовых вещах, отдыхе и учёбе то исчезло бы девяносто девять процентов всех разговоров. Люди бы просто замолчали. Все люди стали однообразны и скучны без исключения. Всем были интересны одни и те же вещи. Если бы я попросил вас показать мне того кому не интересны стабильность, деньги или семья, вы бы не отыскали таких среди них.

— Вы не боитесь зверей, один в диком лесу? — с опаской прошептал я.

— Нет, они приносят мне иногда своих детей что бы я их лечил. Прошло уже много зим с тех пор, и родилось не одно поколение животных не ведающих об ужасах людей творимых здесь. Это они уже перестали бояться. — он улыбнулся. — ложитесь спать, утром я покажу вам руины человечества.

Страх сцепил меня от того удовольствия с которым этот незнакомец не переставая посвящал нас в гибель людей.

— Не волнуйся, ты устал сегодня, отдыхай и спи крепко. Я буду наблюдать за ним всю ночь. — прошептала мне на ухо, моя спутница, чувствуя мой страх.

— А ты? Когда ты будешь спать? — прошептал я ей в ответ.

— Я не устала совсем, посплю днём если захочу.

И я тут же уснул, положив уставшую голову на её коленки.

Утро наступило с пением лесных птиц, они приветствовали первые лучи приближающегося солнца задолго до их появления. Я открыл глаза, чувствуя себя неожиданно бодрым и выспавшимся. Воздух был свеж. Я долго лежал так, просто смотря в просыпающееся небо. По светлеющей лазури медленно размазывались темно серые облака, и чем насыщенней становился цвет голубеющего неба, тем белей становились их нежные перья. Вскоре и первые лучи, искоса пробились сквозь лысеющие ветви осенних деревьев. Озаренные листья заблестели, переливаясь золотом и в утренней перекличке лесных птиц я увидел её лицо надо мной. Она не видела что я проснулся или просто не давала мне этого понять, позволяя наслаждаться просыпающимся миром. Девушка с удовольствием смотрела в сторону пришедших солнечных лучей, и тут я впервые увидел как она была красива. По отдельности можно было придраться к несовершенному, слегка длинному носу, слишком крупным глазам, и широким губам на довольно длинной форме лица. Однако в совокупности, все лицо целиком было совершенным, в его гармонии. Невозможно было изменить ни одну из его черт, ибо при этом вся целостность его потерялась бы. Её лицо являло собой отражение мира природы, его гармонию и целостность. Подумав об этом, я вынырнул из своих размышлений.

— Доброе утро! — тихо прошептала она.

Искренне улыбаясь, она с любовью смотрела на меня. Было удивительно так вот просто чувствовать любовь, и быть уверенным в ней. Раньше я никогда не видел любовь, просто во взгляде, в искренности синих глаз. Моё сердце билось спокойно, но в районе груди, стремительно распускался бутон пунцового счастья.

— Доброе утро! — ответил я, улыбаясь как беззаботный ребенок.

Бородатый человек позвал нас узреть руины человечества, и мы последовали за ним в глубь утреннего леса.

— И как же один человек смог уничтожить всё человечество? — снова поинтересовался я.

— Это уже не так важно, историю не для кого писать.

— И всё же..?

— Он был очень влиятельным человеком, частью правящих, и сначала уничтожил финансовую систему. Тюрьмы, полиция и суды не смогли работать без денег. Все заключенные были отпущены и мир захватила безнравственная анархия необразованных людей. Мир погряз в мести, убийствах и хаосе, а завершили всё заранее спланированные пожары, в которых сгорели все кто еще оставался жив.

Затем он замолк, и когда мы подошли к оврагу и остановились у его края, моя спутница спросила

— А как спасся ты?

— Вначале взгляните вниз — это всё что осталось от цивилизации людей.

Овраг был полон красочными листьями наступившей осени. Поначалу мы не видели ничего странного, но вскоре взгляд стал улавливать не вписывающиеся в пейзаж, то тут то там торчащие человеческие кости, белые черепа и тонкие пальцы скрюченных скелетов.

— Я не выживший, я тот кто запустил план очищения. — признался он наконец, с облегчением выдохнув — Его спланировал мой отец, но так и не набрался мужества исполнить. Думаю он был счастлив видеть свой план в действии, ощутить его величие и гениальность, шаг за шагом умирая вместе со всем этим миром. Все тела я снес в это место, тут же и тела моего отца и матери. Лишь одного я понять не могу, каким образом уцелели вы двое? Ведь весь мир был полностью уничтожен мной.

— Ты не уничтожил мир, ты уничтожил всего лишь одно поселение. Там за лесом есть еще множество таких поселений, они называются городами.

— Есть ещё миры, кроме этого? — искренне удивился человек. — Но как это возможно, ведь всем известно что мир окружен непроходимым лесом, который растет на вершине нерушимого холма, а холм падает с водопада бесконечности, посылающего нам дожди и туманы.

— Тебе стоит сходить за границы леса и увидеть всё самому!

— Но лес обвивает, никогда не спящий змей поедающий всё, даже улетающие за холм небесные светила. Вы врёте, вы всего лишь выжившие дети моего мира, вы прятались в лесу, и теперь обманываете меня что-бы снова возродить недостойное и уничтоженное людское племя недоумков!

Он полез рукой в карман и вытащил из него собачий свисток.

— Никто не должен выжить, людям не место в природе, они не являются частью гармонии. Наш вид обязан быть уничтожен. Бегите, вам не скрыться и на краю земли от стаи. Бегите, ведь они обожают догонять и выслеживать.

Свистнув в свисток, человек вдруг с немыслимой силой толкнул нас с края оврага, мы полетели вниз, а уничтожитель миров спокойно побрел обратно к месту костра. Падая, я удачно зацепился рукой за корень раскидистого дуба, а моя спутница кубарем скатилась по склону в море листьев и человеческих костей. Когда я выбрался, я посмотрел в овраг и увидел её. Она стояла, невредимая но перепуганная, по колено в осенних листьях. Спуститься к ней было невозможно не переломав конечностей. Нужно было её вытаскивать каким то образом, но шум леса разбавился ужасающим шелестом листвы, сминаемой стаей волчьих лап. Их ещё не было видно, но крадущийся шорох десятков лап уже сковывал страхом всё тело.

— Волки, там волки! — В ужасе крикнул ей я.

— Беги, — закричала она мне снизу — беги скорее и никуда не сворачивай, пока не выберешься из этого места. Я выйду через кладбище на окраину леса, там безопасно.

Раздумывать было некогда, воздух донес хрип угрожающего рычания до моих пяток. Сердце заколотилось в груди и ноги огромными шагами понесли меня прочь. Тело моментально взмокло от адреналина, кровяной кипяток пульсировал и гнал каменные мышцы вперед, но этого было недостаточно. Волки легкой рысцой преследовали меня. Справа впереди я увидел их игривые морды мелькающие между стволов деревьев. Посмотрев налево я увидел еще двух легко бегущих хищников. Стая легко окружала слабую добычу — особь человеческой рассы, когда-то беспрекословно правящей здесь и уничтожающей мир природы, мир предков этих самых волков. Но они не гнали меня из злопамятства, я лишь был звеном сплотившим волков в единый хищный организм, превратив свору собак в единого, гигантского зверя. Каждый из них знал свою роль в этой гонке и огромная незримая пасть медленно смыкалась, поглощая и облизывая меня дыханием смерти.

Я выбежал на светлую поляну. Волки снова собрались в стаю и бежали сзади, для них это было игрой в которой они заочно были победителями, а я легкой добычей. Они специально выгнали меня на открытую местность, чтобы сделать её своей финишной прямой перед последним ударом. Я задыхался теряя надежду и с каждым шагом ощущая их стремительное приближение. В центре поляны стояло гигантское дерево с широкой кроной чисто желтых листьев, трава в его тени была густо усыпана ими, а на них стояла огромная белая волчица с голубыми глазами. Это была та самая волчица, повстречавшаяся мне ранее на дороге, но она была теперь намного крупнее. Она была раза в три больше вожака стаи. Я добежал до дерева и остановился упав на корточки, задыхаясь и переводя дыхание. Волчица же не скалилась и не рычала, она прошла и медленно улеглась между мной и стаей остановившихся хищников, навострив уши и глядя в их сторону. Волки опустив морды, хаотично потоптались на месте и нехотя рыча побрели обратно в лесную чащу даже не думая вступать в заведомо неравный бой.

Волчица повалилась на бок, положила мягкую морду на листья и выгнула её назад смотря на меня. Я тоже рухнул на траву рядом с ней, лег на спину и затем обняв свою спасительницу стал гладить её мягкую шерсть. И только одна мысль сейчас, ярчайшей из всех звезд горела во вселенной моих мыслей, где моя спутница и как я могу ей помочь? Но все темнее становилась эта звезда, и мозг мой быстро отключался, видимо от пережитого ранее стресса.