# Греческий скиф: вкус свободы

Роман Валентинов

Учитель истории бежит от кредитов в заброшенную деревню. Восстанавливает виноградники, гонит чачу, находит старинный рецепт и своё место в мире. История о свободе, которая не даётся — её выращивают. «Греческий скиф: вкус свободы» — современная проза для тех, кто мечтал бросить всё и начать сначала.

© Роман Валентинов, 2026


ISBN 978-5-0069-8652-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## ГРЕЧЕСКИЙ СКИФ: ВКУС СВОБОДЫ

Глава 1. Клетка для учителя истории
Глава 2. Исчезнувший: записка матери и эхо в школе
Глава 3. Забытая строчка в архиве
Глава 4. Дом, который пахнет полынью
Глава 5. Инвентаризация
Глава 6. Стихи на пепелище
Глава 7. Тайник в стене
Глава 8. Риск
Глава 9. Реставратор
Глава 10. Капиталовложения
Глава 11. Ночная атака кабанов
Глава 12. Дух перегонки
Глава 13. Дегустация
Глава 14. Чувство невесомости
Глава 15. Манифест
Глава 16. Новоселы
Глава 17. Визит власти
Глава 18. Когда горит небо
Глава 19. Греческий скиф

### Эпилог


## Глава 1. Клетка для учителя истории

Май в этом году выдался душным. Не по-московски тяжёлым, липким, будто кто-то накрыл город гигантской стеклянной банкой и поставил на медленный огонь. Окна хрущёвки на юго-западе выходили на шумную улицу, и даже глубокой ночью, когда Виталий наконец оставался один, тишина не наступала — за окном гудел, вздыхал, перекатывался резиной по асфальту бесконечный поток.

Он сидел за кухонным столом, который служил ему и письменным, и обеденным, и — если совсем честно — единственным островком порядка в этой съёмной однушке. Настольная лампа с жёлтым абажуром выхватывала из полумрака стопку тетрадей. Пятый класс, история Древнего мира. «Какую роль играл Нил в жизни египтян?» — крупным детским почерком, с ошибками в окончаниях. Виталий выводил красной ручкой на полях аккуратные «3» и «4», иногда «5», если ответ был написан с душой. Он старался быть честным. Справедливым. Не таким, какими были его собственные учителя.

За его спиной на древнем системном блоке ещё студенческих времён — еле слышно шумел кулер. Компьютер был включён, но монитор давно погас. Виталий знал, что стоит шевельнуть мышью, и экран засветится голубым светом уведомлений: «Вам одобрен новый кредитный лимит!», «Осталось 3 дня до просрочки по займу», «Коллекторское агентство «Финанс-защита» напоминает…». Он не шевелил мышью.

Было начало двенадцатого. Сосед сверху, как обычно по пятницам, включил музыку — негромко, но басы пробивали перекрытия, заставляя стеклянные стаканы на полке чуть слышно позвякивать. Виталий положил ручку, откинулся на спинку продавленного стула и закрыл глаза.

В ушах всё ещё стоял звон. Не физический — внутренний. Тот самый, который включался каждый раз, когда он открывал приложение банка и видел цифры. Кредит на машину. Микрозайм, который он взял в отчаянии полгода назад, когда сломался холодильник. Плюс аренда этой однушки — двадцать пять, коммуналка, проезд, маме переслать, да и еда. Он попытался прикинуть, сколько осталось в кошельке, и не стал прикидывать. И так знал.

И ведь он не один такой, размышлял Виталий. Он знал это точно. Весь класс, где он классный руководитель, — у родителей его учеников кредитные карты, ипотеки, автокредиты. Это стало нормой. В стране научили людей жить в долг. Сначала впарили потребительский кредит на телефон, потом — на машину, потом — на квартиру. А когда человек запутывался в этих нитях, появлялись коллекторы. Полулегальные структуры, которые выбивали долги методами, от которых в цивилизованных странах сажают. И государство? Государство делало вид, что ничего не происходит. Ну, может, раз в полгода какой-нибудь депутат скажет в новостях, что «надо защищать права заёмщиков», и все снова замолчат. А банки тем временем поднимали ставки, перекручивали условия, раздавали «одобрения» направо и налево, как конфеты, — зная, что половина не справится. Это была не финансовая система. Это был конвейер по производству должников.

И он, Виталий, с его педагогическим образованием, красным дипломом и любовью к истории, оказался на этом конвейере обычной деталью. Ему не угрожали коллекторы с битами — пока. Но уведомления приходили всё чаще. Голоса в трубке становились всё жёстче. Он чувствовал, как его жизнь постепенно превращается в собственность тех, кто держит его цифры в своих базах данных.

И самое страшное, что он давно перестал злиться. Не на банки, не на систему, даже на себя. Злость прошла. Осталась только глухая, тянущая усталость. Как будто он идёт по колено в вязкой глине и знает, что дороги нет. Есть только трясина.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Когда-то, ещё на втором курсе, он всерьёз занимался скалолазанием. Не чтобы стать чемпионом, а потому что нравилось чувство: есть только ты, камень и чистое физическое усилие. Пальцы тогда были цепкими, на подушечках — мозоли, а в груди жило глупое, мальчишеское ощущение, что он может взять любую высоту. Теперь руки были гладкие, бледные, с въевшимися чернилами от ручек. Пальцы, которые умели держать только красную ручку и смартфон.

Вот она, метаморфоза. Из человека, который лез вверх по скале, в человека, который ползёт вниз по кредитной яме.

Тетради по истории Древнего мира пахли типографской бумагой и пастой от шариковых ручек. Он открыл глаза, посмотрел на стопку и вдруг с острой, почти физической тоской вспомнил другой запах. Горячая пыль дороги, сухой полынный ветер, и — чуть сладковатый, терпкий, пьянящий даже на расстоянии — запах чачи. Первой чачи, которую он попробовал в восемнадцать лет, когда дядя Вано, двоюродный брат отца, налил ему в гранёный стакан едва мутноватой жидкости и сказал: «Пей, Виталик. Это настоящая жизнь».


Тогда, восемь лет назад, он приехал к дяде на Кубань сразу после первой сессии. Исторический факультет, первый курс, восторг от лекций о скифах и греческих колонистах, огромные планы — диссертация, учёная степень, может быть, преподавание в университете. А вместо этого — дядин двор в предгорьях, старые виноградные лозы, обвивающие беседку, и этот удивительный ритуал: сбор винограда, подготовка браги, перегонка, ожидание.

Дядя Вано был виноделом в третьем поколении. Когда-то его дед держал небольшую винодельню, потом пришли большевики, потом война, потом перестройка. От хозяйства остался полуразрушенный подвал и старый медный аламбик, который дядя хранил как зеницу ока. «Смотри, — говорил он Виталию, водя шершавой ладонью по прохладному металлу, — это не просто аппарат. Это память. Моя бабка говорила, у нас в роду были виноградари ещё при царе. А сорт какой — „Греческий скиф“, слышал? Его эллины сюда привезли, две с лишним тысячи лет назад. Понимаешь? Две тысячи лет! А мы с тобой сейчас будем гнать из него чачу».

Виталий тогда мало что понимал. Он просто впитывал — запахи, вкусы, чувство, что время течёт иначе, не как в Москве, не как в расписании пар и экзаменов. Здесь оно было густым, как виноградный сок, и тягучим, как молодое вино. Здесь не было торопливой суеты, не было этого вечного чувства, что ты должен, должен, должен — банку, работе, всем, кто почему-то решил, что ты обязан вписаться в чью-то систему координат.

В последний вечер перед отъездом дядя Вано, уже изрядно захмелевший, обнял его за плечи и сказал, глядя на звёзды: «Запомни, Виталик. Человек должен быть свободным. Если ты не свободен, ты не человек. Ты — функция. А функции не живут, они работают и умирают. Ты понял?»

Виталий кивнул. Ему было восемнадцать, и он был абсолютно свободен.


Телефон на столе завибрировал. Коротко, три толчка — смс. Виталий нехотя открыл глаза, взял смартфон. Экран горел ледяным светом, высвечивая текст: «Уважаемый Виталий Сергеевич! Напоминаем, что по вашему кредитному договору №4482-К образовалась просрочка. Сумма задолженности — 48 732 рубля. Просим погасить в течение 3 дней. С уважением, ООО „Долговые решения“».

Он смотрел на эти цифры и чувствовал, как внутри что-то медленно затягивается. Как петля. Каждый день — новая смс, каждую неделю — звонок. Сначала вежливые девушки, потом уже мужские голоса с металлическими нотками. «Виталий Сергеевич, мы понимаем, у всех бывают трудности. Но если вы не начнёте платить, мы будем вынуждены…» Дальше он не дослушивал. Клал трубку, выключал звук, но телефон всё равно вибрировал, вибрировал, вибрировал — как напоминание о том, что он больше себе не принадлежит.

Он отложил телефон, посмотрел на тетради. На верхней, ученицы Семелёвой Софьи, было крупно выведено: «Нил разливалса и египтяни были рады». Он взял ручку и хотел было исправить, но рука замерла.

А ведь правда. Когда Нил разливался, египтяне были рады. Потому что это означало жизнь. Плодородный ил, хороший урожай, сытые дети. А если Нил не разливался — был голод. Всё просто. Твоя жизнь зависит от одной большой реки, и ты строишь свою цивилизацию вокруг неё, молишься ей, боишься её.

Виталий вдруг подумал: а что у него? Его Нил — это кредиты. Кредит — это русло, по которому течёт его зарплата. Проценты — это пороги и водовороты. Коллекторы — это крокодилы на берегу. И он, учитель истории, которому через два месяца стукнет двадцать девять, сидит в своей однушке и ждёт, когда Нил разольётся и принесёт ил. Или не разольётся.

Он отложил ручку, подошёл к окну. Внизу, на стоянке, стояла его «Лада Гранта», купленная три года назад в кредит. Серая, пыльная, с потёртым бампером. Машина, которая давала иллюзию мобильности, свободы передвижения. Но на самом деле это был просто ещё один поводок. Ещё одна цепочка, приковывающая его к этому городу, к этой работе, к этой жизни.

Виталий посмотрел в окно, на бесконечную ленту фар, и вдруг с невероятной отчётливостью понял: он больше так не может.

Не то чтобы это было озарение — мысль зрела давно, как глухая зубная боль. Но именно сейчас, в душной кухне, под басы соседа сверху и стопкой тетрадей по истории Древнего мира, она сформировалась в слова. Чёткие, необратимые.

Я уеду.

Он не знал, куда именно. Но внутри уже всё щёлкнуло, переключилось на другой режим. Как будто в голове открылся люк, и в этот люк хлынул свежий воздух — горьковатый, полынный, с запахом пыльной дороги и далёких гор.

Виталий медленно вернулся к столу, сел, взял чистый лист бумаги. Ручка дрожала в пальцах — не от страха, от напряжения. Он написал: «Мама, не ищи меня. Я жив, всё хорошо. Мне нужно уехать. Когда смогу — позвоню. Ты ни в чём не виновата. Прости».

Остановился, перечитал. Слово «прости» вышло кривовато, буква «т» поплыла вверх. Он хотел переписать, но передумал. Пусть так. Пусть будет по-живому.

Он сложил лист вчетверо, сунул в конверт, надписал адрес матери в Саратове. Положил на тумбочку в прихожей — чтобы не забыть отправить.

Потом снова сел за стол, взял телефон. Открыл почту. Написал два письма.

Первое — директору школы, Ирине Павловне. Женщине суровой, но справедливой, которая два года назад взяла его на работу без опыта и закрывала глаза на опоздания, когда он задерживался из-за репетиторства.

«Ирина Павловна, прошу считать это заявлением об увольнении по собственному желанию с завтрашнего дня. Причина — семейные обстоятельства, требующие моего отъезда. Извините за внезапность. Классное руководство прошу передать Марине Алексеевне, у неё есть все материалы. Спасибо за всё. Виталий Сергеевич».

Он знал, что так нельзя. По трудовому кодексу — две недели отработки, сдача дел, обходные листы. Но он также знал, что Ирина Павловна — человек старой закалки и, прочитав это завтра утром, скорее всего, тяжело вздохнёт, снимет очки и скажет завучу: «Молодёжь поехала. Ничего не могу сделать». Она не станет его искать. У неё и так школа, отчётность, проверки.

Второе письмо — в классный чат, но не всем, а старосте, Лене Григорьевой. Той самой, чью тетрадь он проверяет в последнюю очередь. Девочке с живыми глазами и твёрдым характером, которая единственная из всего класса не боялась спорить с ним на уроках.

«Лена, скажи ребятам, что я уехал. Не бросайте историю, Египет мы почти прошли. Дальше — Греция. Очень интересный раздел. Если что — я верю в вас. Извините, что так. Виталий Сергеевич».

Он отправил оба письма. Поставил телефон на беззвучный. Убрал под подушку. Никто не позвонит — слишком поздно. А завтра он уже будет в поезде.

Потом посмотрел на время. Половина первого. Завтра суббота и он уедет на поезде. На поезде. Эта мысль вдруг показалась такой естественной, что он даже улыбнулся.

Он зашёл в спальню, достал из шкафа старый туристический рюкзак, купленный ещё в студенчестве для походов в Карелию. Поставил на пол, открыл. Подумал.

Секатор. Старый, дядин, который он забрал после его смерти два года назад. Всё лежал в ящике стола. Нож. Топор. Ножовка. Потом — книга по агрономии, «Виноградарство в любительских хозяйствах». И наконец, то, ради чего он, сам себе не признаваясь, всё это время не выбрасывал эти вещи.

Он открыл холодильник. На нижней полке, завёрнутые во влажную марлю и сложенные в полиэтиленовый пакет, лежали три черенка. Он привёз их из последней поездки к дяде, когда хоронил его. Срезал с той самой лозы, которая росла у беседки. С той, из которой дядя Вано делал свою лучшую чачу. Сорта, который, может быть, действительно помнили ещё греческих колонистов.

Он аккуратно, как бомбу, переложил черенки в рюкзак, обложив их рубашками и носками, чтобы не повредить. Потом замер, прислушиваясь к себе.

Страха не было. Было странное, давно забытое чувство. Как будто он скинул с плеч тяжёлый мешок с песком, который тащил так долго, что уже и не помнил, как это — дышать полной грудью.

Виталий закрыл рюкзак, надел его на одно плечо, прошёлся по комнате. Рюкзак тянул хорошо, привычно. Он подошёл к окну, ещё раз посмотрел на серую «Ладу» внизу. Завтра он продаст её перекупам. Не жалко.

Виталий окинул взглядом квартиру. Книги по истории, которые он когда-то любил. Гантели в углу — когда-то он следил за собой, бегал по вечерам, подтягивался на турнике во дворе. Потом сил хватало только на то, чтобы дойти от школы до дома и упасть на диван. На холодильнике — стикер с расписанием на понедельник: «5 „А“ — Древний Египет». Он подошёл, оторвал стикер, смял в пальцах и бросил в мусорное ведро.

Он выключил свет, лёг на диван в прихожей, положив рюкзак рядом, как верного пса. Сосед сверху наконец сменил музыку на заунывный бой курантов из какой-то старой игры. Потом и они стихли.. Стало тихо. За окном по-прежнему шумел город, но теперь этот шум казался далёким, почти не имеющим к нему отношения.

Он закрыл глаза и в темноте снова увидел дядин двор, заросшие террасы, полынный ветер, старый медный аламбик, поблёскивающий в солнечных лучах.

«Человек должен быть свободным», — сказал дядя Вано.

Он глубоко вдохнул — и впервые за долгое время в груди не было этого мерзкого чувства сжатости.

Будто кто-то ослабил удавку.

## Глава 2. Исчезнувший: записка матери и эхо в школе

Он проснулся до будильника. В комнате было серо, за окном ещё горели фонари, но с востока уже тянуло бледной полосой. Виталий лежал на диване, чувствуя спиной пружины, и с удивлением понял, что выспался. Впервые за много месяцев.

Будильник на телефоне должен был зазвенеть в семь. Он взял смартфон, отключил его совсем — не только будильник, но и звук, уведомления, всё. Экран погас, и на секунду он увидел в чёрном стекле своё отражение: небритое лицо, глубокие тени под глазами, но взгляд — какой-то новый, светлый.

Он встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Пока грелась вода, открыл шкаф и стал выбирать, что взять. Не много — рюкзак рассчитан на недельный поход, не больше. Три футболки, две пары носков, тёплая кофта, джинсы, лёгкие штаны. Всё — не новое, но крепкое, не вызывающее вопросов. Дождевик, аптечка. В отдельный карман — запасные зарядки и павербанк. Телефон, конечно, он оставит, но сим-карту вытащит. Не сразу, чуть позже.

Чайник закипел. Он заварил чай в кружку, достал из холодильника два бутерброда, съел стоя, глядя в окно. Внизу уже начали просыпаться машины — редкие, сонные. Дворники сгребали с лобовых стёкол ночную росу.

Потом он аккуратно, как хирург, разложил на столе содержимое ящиков. Вот что идёт с ним: нож с фиксатором, купленный когда-то для рыбалки. Топор — небольшой, туристический, с резиновой рукояткой. Ножовка по дереву. Секатор. Старая книга по агрономии — «Виноградарство в любительских хозяйствах», издание 1987 года, с потрёпанной обложкой и множеством пометок на полях, сделанных дядиным карандашом. И черенки.

Он достал их из холодильника, развернул марлю. Три веточки длиной с ладонь, каждая с двумя-тремя живыми почками. Он обернул их свежей влажной тканью, потом в полиэтилен, потом — в полотенце. Уложил в рюкзак так, чтобы они были в самом центре, защищённые со всех сторон мягким.

Всё остальное — документы, ноутбук, книги, зимние вещи — оставалось здесь. Квартира съёмная, договор истекает через два месяца. Хозяин получит предоплату за этот месяц — она уже была внесена. Пусть забирает залог, не жалко.

Он надел рюкзак, проверил вес. Кило двадцать, не больше. Вышел в прихожую, взял конверт с письмом матери. Сунул в карман куртки — опустит в почтовый ящик по дороге.

Потом открыл дверь и вышел, не оглядываясь.

Автомойка на Ленинском проспекте работала круглосуточно. Он припарковал «Ладу» с краю, достал из бардачка ПТС, договор купли-продажи — заранее распечатанный, незаполненный. Перекупы дежурили здесь всегда, особенно по субботам.

Он нашёл их быстро — трое мужчин в спортивных костюмах курили у чёрного «Камри», поглядывая на подъезжающие машины. Виталий подошёл, молча протянул ключи.

— Чего, продаёшь? — спросил старший, с перстнем на пальце и цепочкой из-под ворота.

— Да. Гранта, 2019, пробег шестьдесят две.

— Документы в порядке?

— В полном.

Старший, с перстнем на пальце, мельком глянул на него — странный продавец, не торгуется, не переживает. «Проблемная, что ли?» — спросил он, кивнув на машину. «Нет. Просто уезжаю», — ответил Виталий. Перекуп хмыкнул, но переспрашивать не стал. Таких клиентов он любил.

Осмотр был быстрым и деловым. Они открыли капот, заглянули под днище, прокатились по парковке. Торговались недолго — Виталий назвал цену на десять тысяч ниже рыночной, и это сразу закрыло все вопросы. Деньги — наличными, в пачке пятитысячными — перекочевали в карман куртки.

— На чём уедешь-то? — спросил перекуп, уже садясь в «Ладу» чтобы перегнать ее на свою стоянку.

— На электричке, — ответил Виталий и пошёл к метро.


На Повелецком вокзале было людно, но в кассе дальнего следования — очередь всего из трёх человек. Он купил билет на сегодняшний вечерний поезд «Москва — Краснодар». Плацкарт, верхняя полка у окна. Самое дешёвое, что было.

— Туда-обратно? — спросила кассирша, женщина с усталыми глазами.

— Только туда, — ответил Виталий.

Она глянула на него мельком — мужчина, рюкзак, небритость, но взгляд спокойный. Таких много. Пробила билет, подвинула через окошко.

Остаток дня он провёл в городе. Зашёл в спортивный магазин, купил фонарик на лоб и запасные батарейки. Потом — в хозяйственный: верёвку, несколько карабинов, складную миску и кружку. Всё это уместилось в рюкзак. Потом он долго сидел в сквере у Павелецкого вокзала, смотрел на фонтан и думал. Телефон лежал в кармане мёртвым кирпичом. Ни смс, ни звонков. Впервые за два года он не ждал уведомлений. Это было непривычно — и сладко.

Он вспомнил маму. Ей сейчас шестьдесят два, она работает регистратором в поликлинике, живёт в старой хрущёвке на окраине Саратова. Отец ушёл, когда Виталию было десять, — просто собрал вещи и уехал к другой женщине. С тех пор они были вдвоём. Мама тянула его, платила за репетиторов, радовалась, когда поступил на бюджет в Москву. Она гордилась им. Учитель истории в школе — это, конечно, не профессор МГУ, но всё же статус, стабильность, социальный пакет. Она не знала про кредиты. Он никогда ей не рассказывал.

«Мама, не ищи меня. Я жив, всё хорошо. Мне нужно уехать. Когда смогу — позвоню. Ты ни в чём не виновата. Прости».

Он перечитал письмо мысленно и вдруг понял, что слово «когда» — неопределённое. Может, через месяц. Может, через год. Может, никогда. Он постарался не думать об этом.

В почтовом ящике у метро он опустил конверт, проверил, что письмо провалилось, и пошёл на вокзал, на конверте Виталий не написал обратный адрес.

Поезд отошёл от Повелецкого ровно в 19:45. Виталий занял свою полку, забросил рюкзак на багажную, сел у окна. Напротив — молодая пара с ребёнком, рядом — пожилой мужчина с газетой, в проходе — проводница проверяет билеты.

Поезд качнулся, и город поплыл за окном. Сначала медленно — перроны, пути, кирпичные стены вокзальных построек. Потом быстрее, когда вышли за МКАД. Дома стали ниже, реже, между ними появились поля, леса, перелески.

Виталий смотрел, как утекают назад огни Москвы. Миллионы огней, сотни тысяч окон, в каждом из которых — чья-то жизнь. Чьи-то кредиты, ипотеки, планы на отпуск, разговоры на кухне, ссоры, примирения. Он больше не был частью этого. Мысль пришла неожиданно и не вызвала ни страха, ни сожаления. Только лёгкое, почти физическое облегчение, как будто с него сняли гипс, в котором он слишком долго пролежал.

— Молодой человек, вы будете ужинать? — проводница катила тележку с лотками.

— Нет, спасибо.

Он достал из рюкзака бутерброд, сделанный еще дома, и старую книгу по агрономии. Раскрыл на закладке — там были пометки дяди Вано о сорте «Греческий скиф». Дядя писал карандашом, мелко, торопливо: «Устойчив к милдью, но боится филлоксеры. Вкус — мускатный, с оттенком инжира. Созревает поздно, в конце сентября. Лоза живёт до ста лет. Считается, что завезён в Причерноморье греками в VI веке до н. э.»

VI век до нашей эры. Две с половиной тысячи лет. Виталий провёл пальцем по строчкам и подумал о том, как много нужно, чтобы сорт не исчез. Войны, революции, засухи, нашествия вредителей, человеческая лень и равнодушие — всё это прошло мимо, а лоза выжила. Где-то там, в предгорьях, в забытой деревне, которой почти нет на карте, она, возможно, всё ещё растёт. Одичавшая, запущенная, но живая.

Потом он достал из рюкзака старую студенческую тетрадь — полевой дневник с практики. На одной из страниц, заляпанной тогда ещё кофе, было выведено его собственным почерком: «Виноградная Балка. Упоминание в архивах — сорт „Греческий скиф“. Предположительно завезён эллинскими колонистами. Место почти не обозначено на картах». Он провёл пальцем по строчке. Туда. Он ехал туда.

Он закрыл глаза, и поездное покачивание убаюкало его. В полудрёме он снова видел дядин двор, террасы на склонах холмов, старый аламбик, поблёскивающий на солнце. И себя — мальчишку, который впервые пробует чачу и чувствует, как по телу разливается тепло, а в голове проясняется.

«Человек должен быть свободным».

Когда он проснулся, за окном было темно. Поезд шёл где-то под Воронежем, за окном мелькали чёрные силуэты деревьев и редкие огни дальних сёл. В купе все спали. Виталий повернулся к окну, прижался лбом к холодному стеклу и долго смотрел в темноту.

Он ехал на юг. К винограду. К свободе.

И впервые за долгое время ему не было страшно.

***

Понедельник, 7:30. Москва.

Лена Григорьева проснулась от будильника, как всегда, за час до выхода в школу. Пока завтракала — йогурт и бутерброд с сыром, — машинально взяла телефон. Проверила сообщения. И увидела письмо.

От Виталия Сергеевича.

Открыла, прочитала. Замерла с ложкой в руке.

«Лена, скажи ребятам, что я уехал. Не бросайте историю, Египет мы почти прошли. Дальше — Греция. Очень интересный раздел. Если что — я верю в вас. Извините, что так. Виталий Сергеевич».

Она перечитала три раза. Потом переслала в классный чат.

«Ребята, он уехал. Но он написал».

Ответы начали приходить, пока она собирала рюкзак. «Не может быть». «А как же контрольная?». «Он обещал рассказать про персидские войны».

Лена не стала отвечать. Она вышла из дома и пошла в школу быстрее обычного — не потому, что торопилась на уроки, а потому что хотела поскорее увидеть одноклассников. Обсудить. Понять. Просто побыть вместе.


Понедельник, 8:15. Москва, школа №124.

Ирина Павловна пришла в школу в седьмом часу, как всегда. Она любила это время — пустые коридоры, тишину в кабинетах, запах хлорки после утренней уборки. Свои шестьдесят два года она чувствовала только по утрам, когда боль в коленях напоминала о себе после подъёма на третий этаж. Но она никогда не жаловалась. Директор не должен жаловаться.

Она зашла в свой кабинет, включила компьютер, налила воды в электрический чайник. На столе, как всегда, лежала стопка бумаг — отчёты, планы, заявления, еще неразобранная почта. Ирина Павловна привычным жестом сдвинула их в сторону и открыла электронную почту.

Среди десятка сообщений от управления образования, рассылок и служебных записок она увидела письмо от Виталия Сергеевича. Отправитель был подписан, и она машинально открыла его, ожидая просьбу об отгуле или больничном. Молодые учителя часто болели по пятницам.

Она прочитала письмо раз. Потом — второй. Потом сняла очки и положила их на стол.

«Ирина Павловна, прошу считать это заявлением об увольнении по собственному желанию с завтрашнего дня…»

Она сидела неподвижно, глядя на монитор, и чувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, глухая волна. Не злость — нет, злиться она разучила за тридцать лет работы. Скорее усталость. Бесконечная усталость от того, что лучшие уходят, а худшие остаются.

Виталий был из лучших. Она взяла его два года назад, зелёного, с горящими глазами и кучей идей. Он возился с этими детьми, проводил дополнительные занятия, ездил с ними в музеи по выходным — за свои деньги, между прочим. Он не жаловался на зарплату, хотя Ирина Павловна знала, как мало он получает. Она закрывала глаза на его опоздания, на вечно уставший вид, на то, что он иногда забывал заполнить журнал. Потому что знала — он горит. Он делает то, что редко встретишь в школе: он учит детей думать.

А теперь — уходит. С завтрашнего дня. Без отработки, без объяснений. «Семейные обстоятельства». Ирина Павловна прожила долгую жизнь и знала, что за этой фразой обычно стоит что-то, о чём человек не хочет говорить. Долги. Болезни. Бегство. Или просто отчаяние, которое накопилось, как вода за плотиной, и однажды плотина рухнула.

Она набрала номер завуча. Татьяна Николаевна ответила сонным голосом.

— Таня, ты в школе? Зайди ко мне.

— Что-то случилось?

— Зайди, — повторила Ирина Павловна и положила трубку.

Через десять минут они сидели в кабинете, пили кофе из пластиковых стаканчиков, и Ирина Павловна молчала, глядя в окно на школьный двор, где уже собирались первые ученики.

— Он уволился, — наконец сказала она. — Виталий Сергеевич.

Татьяна Николаевна замерла с чашкой у губ.

— Как уволился? У него же классное руководство. Четверть через две недели заканчивается.

— Вот так. Написал письмо. С завтрашнего дня.

— Но он же не может… — начала было завуч, но Ирина Павловна перебила её жестом.

— Может. Мы ничего не сделаем. Не будем его искать, не будем подавать в суд. Человек уехал. Наверное, ему было хуже, чем мы думали.

Татьяна Николаевна хотела что-то сказать, но промолчала. Она знала, что, когда Ирина Павловна принимает такое решение, спорить бесполезно.

— Классное руководство передадим Марине Алексеевне, — сказала директор. — У неё уже есть нагрузка, но ничего не попишешь. А по истории… Найдём кого-нибудь. Может, пенсионерку. Все наши молодые разбежались.

Она помолчала, потом добавила тихо, скорее для себя:

— А жалко. Хороший был учитель. Детям нравился.


8:45. Первый урок. 5 «А».

В класс вошла Марина Алексеевна, пожилая учительница географии, которую попросили «побыть с детьми». Она была женщиной сухой, педантичной, не любила шума.

— Виталия Сергеевича сегодня не будет. Он уволился. Дальше историю у вас будет вести другой учитель.

Лена сидела за первой партой и смотрела прямо перед собой. Она уже знала. Но услышать это от учительницы вслух — было по-другому. Окончательно.

Она опустила глаза в парту и увидела, как Аня Семелёва, сидящая через ряд, вытирает щеку рукавом. Пашка Кузнецов, главный хулиган класса, который на истории всегда сидел тихо и слушал, раскрыв рот, молча сжал кулаки под партой.

Никто не открыл тетради. Никто не сказал ни слова.

Марина Алексеевна открыла журнал, поправила очки и начала:

— Откройте страницу сто сорок пять, параграф «Греческие полисы»…

Но никто не открыл.

И в этой тишине, в этом молчаливом сопротивлении десятилетних детей, было что-то большее, чем просто отсутствие домашнего задания. Было горе. Была обида. Было — «мы вам не верим, мы его не бросим, мы будем ждать».

А Виталий Сергеевич в это время был уже за тысячу километров от Москвы. Он стоял на крыльце заброшенного дома в Виноградной Балке, смотрел на холмы, заросшие диким виноградом, и не знал, что там, в городе, девятнадцать пар глаз смотрят на доску и не видят ничего, кроме его лица.

## Глава 3. Забытая строчка в архиве

Поезд пришёл в Краснодар рано утром, когда город только просыпался. Виталий вышел на перрон, и южный воздух ударил в лицо — влажный, тёплый, пахнущий акацией и чем-то неуловимо сладким. После московской духоты здесь дышалось иначе: тяжело, но не гнилостно, а сытно, как после хорошего обеда.

Он не стал задерживаться в городе. Перекусил в вокзальном кафе — кофе и два пирожка с картошкой, — потом нашёл автостанцию. Автобус до Апшеронска отправлялся через час, и Виталий провёл это время, сидя на лавке у здания, с телефоном в руке. Сим-карта была ещё вставлена, но он включил авиарежим, чтобы никто не мог его найти. Навигатор, карты, заметки — всё работало без сети, по загруженным заранее данным.

Он открыл приложение с заметками и нашёл нужный файл. «Краеведческая практика, 2014 год». Тогда, на третьем курсе, он приезжал на Кубань с научным руководителем — собирать материал по греческим колониям в Причерноморье. Две недели они ездили по маленьким сёлам, лазали по раскопам, сидели в местных архивах. Виталий тогда вёл дневник, записывая всё, что казалось важным. А потом защитил курсовую и забыл.

Теперь он перечитывал эти заметки, и каждая строчка казалась посланием из прошлого.

*«Село Виноградная Балка. Основано в 1880-х годах греческими переселенцами. По переписи 1912 года — 147 дворов, винодельня купца И. И. Ставриди, вина поставлялись в Санкт-Петербург и за границу. В 1920-х годах виноградники пришли в упадок. В 1930-х — коллективизация, большинство жителей переселено. В 1942-м — оккупация, почти все дома сожжены. После войны — частично восстановлены, но к 1970-м годам население сократилось до нескольких десятков человек. По данным на 2012 год — постоянное население отсутствует, используется под дачи и летние участки». *

Дальше шла приписка, сделанная уже от руки на полях распечатки: «В окрестностях сохранились одичавшие виноградники, предположительно — потомки сортов, завезённых греческими колонистами. Местные называют их „греческими скифами“. Вкус ягоды — мелкой, тёмно-синей, почти чёрной — необычайно терпкий, с долгим мускатным послевкусием. Старожилы рассказывают, что из него гнали чачу, которая „лечила все болезни и прогоняла тоску“. Требуется дальнейшее исследование».

Виталий тогда сделал эту запись со слов старого пастуха, который торговал на базаре в Апшеронске. Дед был уже совсем древний, с жёлтыми от никотина усами и руками в глубоких трещинах. Он долго смотрел на студента, который задавал какие-то странные вопросы про старые сорта, а потом сказал: «Ты, парень, поезжай в Виноградную Балку. Там ещё корни есть. Настоящие. Греческие. Только дороги туда нет, и людей нет. А корни — есть». Виталий тогда не поехал. Побоялся, что не успеет к сессии. Или просто не поверил. Сейчас он думал об этом и чувствовал глухую досаду — потерянные десять лет. Где сейчас этот дед, вдруг подумал он, — наверное уже умер..

Автобус до Апшеронска шёл три часа. Дорога петляла между холмами, поросшими акацией и диким виноградом. Виталий смотрел в окно, и постепенно равнина уступала место предгорьям. Воздух за окном становился чище, прозрачнее, и в нём уже явственно чувствовалась полынь.

В Апшеронске он сошёл на автостанции — маленькой, запылённой, с одним кассовым окошком и несколькими лавками, на которых сидели такие же, как он, — люди, едущие дальше, в сёла и хутора, которых нет на картах навигаторов.

Он не стал задерживаться в городе. Перекусил в вокзальном кафе — кофе и два пирожка с картошкой, — потом вышел на площадь перед автостанцией. До Апшеронска он уже добрался, но дальше — только попутки или пешком. Автобус до Горного, говорят, ходит раз в день, и тот уже ушёл утром.

Он осмотрелся. На другой стороне улицы, у магазина «Продукты», стояли несколько машин — «Нива», старенький УАЗ, пара «Жигулей». Рядом с ними курили мужики.

Виталий перешёл дорогу, подошёл к самому старшему — мужчине лет пятидесяти в выцветшей кепке и замасленной куртке.

— Здравствуйте. Мне нужно в Виноградную Балку. Не подбросите?

Мужик снял кепку, почесал затылок, внимательно оглядел Виталия — рюкзак, немодная одежда, небритость, спокойные глаза.

— В Балку? — переспросил он. — Там же никого нет. Зачем тебе?

— Виноград смотреть.

Мужик усмехнулся, показав щербатые зубы:

— Виноград? Там одни дички. Неурожайные. Давно за ними никто не ходит.

— Я знаю. Довезете? Я заплачу.

Мужик прищурился, видимо, оценивая — то ли дурак городской, то ли с приветом. Потом кивнул:

— Пятьсот рублей. До Горного. Дальше — сам.

— Поехали.

Машина оказалась «Нивой» — грязной, пахнущей соляркой и старой кожей. Виталий забрался на заднее сиденье, пристроил рюкзак рядом. Мужик сел за руль, завёл — двигатель чихнул, зарычал, но завёлся.

— Ты хоть знаешь, куда едешь? — спросил он, выруливая на грунтовку.

— Знаю.

— Ну, смотри. Дорога там — никакая. Дальше Горного моя «Нива» не пройдёт. А там ещё километров двенадцать, не меньше. И всё — пешком.

Виталий кивнул, не отвечая. Ехали молча. Дорога пошла вверх, петляя между холмами, покрытыми редким кустарником и высокой, выгоревшей на солнце травой. Запах полыни стал сильнее, к нему примешивался горьковатый аромат чабреца.

Примерно через час они въехали в Горное — десяток домов вдоль единственной улицы, колодец, заросший бурьяном, и магазин с облупившейся вывеской «Товары». Виталий расплатился, вышел из машины.

— Слушай, — сказал мужик, уже готовясь развернуться, — там, в Балке, хаты стоят, но они ветхие. Ночуешь — смотри, чтобы крыша не рухнула. И воду проверь — колодец, говорят, есть, но кто его чистил — неизвестно. И осторожнее. Там кабаны бродят.

— Спасибо, — сказал Виталий. — Учту.

Мужик уехал, оставив его одного посреди деревенской улицы. Было около трёх часов дня, солнце стояло в зените и пекло нещадно. Виталий снял куртку, закинул в рюкзак, надел кепку. Достал телефон — навигатор показывал, что до Виноградной Балки 11,7 километра. Пешком — часа три, если идти хорошим темпом.

Он пошёл.

Дорога была — или, скорее, то, что от неё осталось — разбитой грунтовкой, уходящей в холмы. Колея от колёс давно заросла травой, местами дорогу перегораживали упавшие ветки. Виталий шёл быстро, чувствуя, как рюкзак привычно тянет плечи, а ноги сами находят твёрдую землю среди кочек и рытвин.

Через час он остановился на привал. Сел на большой камень у дороги, достал флягу с водой. Пейзаж вокруг был почти инопланетным — холмы, поросшие редким кустарником, вдали — тёмная полоса леса, небо — высокое, синее, без единого облака. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался физическим. Ни машин, ни голосов, ни даже птиц — только ветер шевелил сухую траву.

Он закрыл глаза и вдруг почувствовал — остро, отчётливо, почти болезненно — что находится именно там, где должен быть. Не как беглец, не как неудачник, спрятавшийся от кредитов и коллекторов, а как тот, кто наконец-то пришёл. Будто его вела не случайная заметка в студенческом дневнике, а что-то более древнее — может быть, сам «Греческий скиф», тот самый, что две с лишним тысячи лет назад приплыл с эллинскими колонистами и пустил корни в этой земле.

Он усмехнулся своей пафосной мысли, встал и пошёл дальше.

Виноградная Балка открылась ему внезапно. Он поднялся на очередной холм — и увидел её внизу, в небольшой ложбине, окружённой пологими склонами. Дома стояли хаотично, вразброс, многие — с провалившимися крышами, с заколоченными окнами, с заборами, которые давно уже не держали никого, кроме дикого винограда. Виноград душил всё — заборы, стены, крыши, торчащие трубы. Он рос повсюду, образуя зелёные водопады, спускающиеся по склонам к низине.

Солнце клонилось к закату, и весь этот заброшенный мир был залит оранжевым светом, в котором тени домов казались длинными, а виноградные листья — золотыми.

Виталий медленно пошёл вниз. Тишина здесь была ещё плотнее, чем на дороге. Ни собак, ни петухов, ни голосов. Только ветер, шуршащий виноградными листьями, и где-то далеко — крик птицы.

Он прошёл мимо нескольких домов — все заперты, заколочены, заброшены. У одного из них забор рухнул, и дикий виноград заполз прямо на крыльцо, закрывая дверь плотной зелёной стеной. В другом — провалилась крыша, и сквозь дыру было видно небо. Третьи стояли ещё крепкими, с целыми стёклами, но пустыми, как скорлупа.

У старого пруда, наполовину заросшего ряской, он нашёл то, что искал. Крайняя хата, чуть поодаль от других, стояла на небольшом пригорке. Крыша — шиферная, местами пробитая, но в общем целая. Крыльцо покосилось, но не сгнило. Дверь — деревянная, тяжёлая — была прикрыта, но не заперта.

Он толкнул её, и она открылась с протяжным скрипом. Внутри пахло сыростью, мышами, старым деревом и — чуть сладковато, терпко — тем самым запахом, который он помнил с детства. Запахом старого вина, въевшегося в стены.

Виталий шагнул через порог.

И понял, что вернулся. Не в этот дом, конечно, — в доме он был впервые. Но в свою жизнь. Ту самую, которую потерял где-то между кредитами и стопкой тетрадей по истории Древнего мира.

Он скинул рюкзак, достал фонарик, прошёлся по комнатам. Две небольшие комнаты, кухня с русской печью, сени. Печь была разрушена, из трубы сыпалась сажа. Полы местами прогнили. Но стены — бревенчатые, толстые — стояли крепко. И потолок, кажется, не грозился рухнуть сегодня ночью.

Виталий вернулся в первую комнату, постелил на полу спальник, положил рюкзак в изголовье. Достал черенки, проверил — влажная ткань ещё не высохла. Хорошо.

Он вышел на крыльцо. Солнце уже почти село, склоны холмов горели багрянцем. Дикий виноград, обвивающий заборы, казался чёрным в сумерках. Где-то в темноте ухнула сова, и этот звук был таким естественным, таким правильным после московского шума, что Виталий улыбнулся.

Он достал телефон, вынул сим-карту, сунул её в карман. Нажал кнопку включения, ввёл пароль. Навигатор показывал маленькую точку посреди ничего. «Краснодарский край, Апшеронский район, урочище Виноградная Балка».

Он выключил телефон, убрал его в рюкзак.

Завтра начнётся новая жизнь. А сегодня — просто ночь. Первая ночь на свободе.

Виталий вернулся в дом, забрался в спальник, подтянул его до подбородка. Спать было страшновато — каждый шорох казался шагом, каждый скрип — голосом. Но это был хороший страх. Живой. Не тот, что давил в груди, когда звонили коллекторы, а настоящий, человеческий.

Он закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, как в детстве.

И ему снилось, что он идёт по винограднику, а между лоз — старик в белой рубахе, с живыми, смеющимися глазами. Дядя Вано. Он протягивает гранёный стакан, полный прозрачной, чуть мутноватой жидкости, и говорит: «Ну что, племянник, начинаем?»

## Глава 4. Дом, который пахнет полынью

Первый луч солнца пробился сквозь щель в ставне и упал прямо на лицо. Виталий открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Над ним — тёмные доски потолка, в углу — паутина, в воздухе — запах сырого дерева, мышиного помёта и ещё чего-то сладковато-терпкого, что он уже начал узнавать.

Виноградная Балка.

Он сел в спальнике, потянулся — спина затекла, все тело ныло после вчерашнего перехода. В доме было холодно, несмотря на то, что за окном уже вставало солнце. Толстые бревенчатые стены держали ночную прохладу, и воздух казался влажным, почти погребным.

Виталий выбрался из спальника, натянул кофту, вышел на крыльцо. Рассвет в предгорьях был не таким, как в городе. Не серо-розовым, туманным, а чистым, золотистым, с длинными тенями, которые тянулись от каждого камня и каждого куста. Небо над холмами горело оранжевым, и в этом свете Виноградная Балка казалась не заброшенной деревней, а спящей страной из детской сказки — заколдованной, ожидающей, когда её разбудят.

Он спустился с крыльца, прошёлся по двору. Трава здесь была по пояс, а местами — по грудь. Крапива, лопухи, какой-то высокий бурьян, и повсюду — виноград. Дикий, неухоженный, он лез отовсюду: из-под забора, из-под крыльца, из разбитых окон соседнего дома. Лозы были толстыми, в палец толщиной, а у оснований — и вовсе в руку. Они обвивали всё, что попадалось на пути, создавая зелёные арки и тоннели, в которых пряталась утренняя прохлада.

Виталий подошёл к одному из кустов, растущему прямо у стены. Пригляделся. Листья — пятилопастные, с глубокими вырезами, снизу — светлые, опушённые. Грозди — мелкие, ещё зелёные, но уже плотные. Он осторожно сорвал лист, растёр между пальцами, понюхал. Запах был резкий, травянистый, но в нём чувствовалось что-то знакомое — то самое, что помнил с детства, когда дядя Вано водил его по винограднику и учил определять сорта по листу.

«Греческий скиф», — подумал он. — Или то, что от него осталось.

Он вернулся в дом, чтобы начать осмотр. Вчера, в сумерках, он видел только общую картину: две комнаты, кухня, сени. Теперь, при дневном свете, можно было рассмотреть детали.

Первая комната, где он ночевал, была самой большой. Пол — из широких досок, местами прогнивших, местами — ещё крепких. Стены — бревенчатые, тёмные от времени, с глубокими трещинами между венцами. В углу — старый буфет, пустой, с выдвинутым ящиком. На стене — гвоздь, на котором когда-то висело что-то тяжёлое. На подоконнике — окаменевшая муха и засохший цветок герани в горшке.

Вторая комната была меньше, без окон, похожая на чулан. Там стояли какие-то ящики, старый матрас, свёрнутый рулоном, и груда тряпья. Пахло там сильнее, чем в первой, — мышами, сыростью и чем-то металлическим.

Кухня была сердцем дома. Русская печь занимала почти половину пространства — массивная, беленая когда-то, но теперь серо-жёлтая, с осыпавшейся штукатуркой. Устье печи было завалено битым кирпичом, из трубы сыпалась сажа, и на полу вокруг лежали чёрные хлопья. Рядом с печью — чугунная плита, заржавленная, но целая. Над ней — шесток, где когда-то стояли горшки. Виталий заглянул в подпечек — там было темно и сыро, пахло землёй и плесенью. В углу кухни, над дверью, висел старый электросчётчик с круглым диском. Виталий крутанул его пальцем — диск дёрнулся, замер. Проводка — алюминиевая, в потрескавшейся изоляции, кое-где скрученная синей изолентой. Лампочки в люстрах не было, но сам факт, что в деревню когда-то провели свет, внушал надежду. «Включать пока не буду, — решил он. — Мало ли замкнёт. Потом проверю».

Сени отделяли дом от улицы — небольшой тамбур, где когда-то хранили дрова и сбрую. Сейчас там валялись обломки досок, ржавая лопата и старый, проржавевший насквозь бидон.

Виталий обошёл дом снаружи. Стены — из толстого бревна, местами подгнившего снизу, но в целом — крепкие. Крыша — шиферная, с несколькими провалами, но основной скат держался. Крыльцо покосилось, но если подпереть — выдержит. За домом — небольшой огород, заросший бурьяном, и сарай, у которого рухнула крыша.

И повсюду — виноград. Он лез из земли, из стен, из-под фундамента. Он обвивал забор, полз по земле к колодцу, карабкался на крышу сарая. Казалось, деревня не умерла — её просто задушили эти зелёные щупальца, как питон душит свою жертву.

Колодец был во дворе, недалеко от крыльца. Виталий подошёл к нему с замиранием сердца. Сруб — из дуба, почерневшего от времени, но ещё крепкого. Крышка — из двух половинок, сбитых из досок, заросла мхом. Он поддел её лопатой, которую нашёл в сенях, и откинул в сторону.

Из колодца пахнуло сыростью, холодом и чем-то гнилостным. Он заглянул внутрь — темно, хоть глаз выколи. Схватил камень, бросил. Через секунду раздался глухой всплеск — вода была. Глубоко, метра четыре, но была.

— С водой, кажется, порядок, надеюсь — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, и ему стало немного не по себе от того, как странно он звучит в этой тишине.

Он вернулся в дом за фонариком, потом долго шарил лучом по стенам колодца, пытаясь оценить состояние. Брёвна сруба казались целыми, но на поверхности воды плавал какой-то мусор — листья, ветки, дохлая мышь. Воду нужно было чистить, а колодец — прочищать. Но это потом. Сейчас главное — вода есть, и это уже хорошо.

Следующие несколько часов он провёл в разведке. Деревня была не такой уж большой — три десятка домов, разбросанных по склону, и ещё несколько — в низине, у пересохшего ручья. Почти все они были в плачевном состоянии: провалившиеся крыши, выбитые окна, заросшие дворы. Но некоторые — как та, что он выбрал, — выглядели ещё пригодными для жизни. Видимо, их использовали как летние дачи до тех пор, пока последние жители не уехали окончательно.

На краю деревни, ближе к холмам, он нашёл то, что искал. Виноградник.

Террасы, вырубленные в склоне, спускались к речке. Когда-то здесь ровными рядами тянулись лозы, теперь же всё заросло диким кустарником и молодыми деревьями. Но сквозь эту зелёную стену Виталий видел старые, мощные стволы, в несколько обхватов, которые когда-то были основой виноградника.

Он осторожно спустился по склону, раздвигая ветки, продираясь сквозь крапиву и ежевику. Здесь, внизу, было сыро, темно, и пахло так, как пахнет только дикий лес — грибами, прелой листвой, влажной землёй.

И вдруг он увидел.

Лоза.

Она росла прямо из земли, мощная, тёмная, с корой, покрытой глубокими морщинами. Её ствол был толщиной чуть ли не с ногу, и от него в разные стороны отходили побеги, образуя зонтик, под которым можно было спрятаться от дождя. Листья — крупные, ярко-зелёные, с характерным пятилопастным рисунком. И грозди — маленькие, плотные, уже наливающиеся соком.

Виталий опустился на колени, провёл рукой по коре. Она была шершавой, тёплой от солнца, живой. Он сорвал лист, растёр между пальцами, понюхал. Запах был сильным, терпким, с отчётливыми мускатными нотками.

— Греческий скиф, — прошептал он. — Ты жив.

Сердце забилось быстрее. Он осмотрелся вокруг — таких лоз было несколько, может быть, десяток, разбросанных по склону. Они не были посажены рядами, как на культурном винограднике, а росли хаотично, как в лесу. Это были потомки тех самых кустов, которые когда-то возделывали греки, а потом — купцы, а потом — колхозники, а потом — никто. Они выжили сами, без человека, приспособились, одичали, но сохранили вкус и аромат своих предков.

Виталий сидел на корточках, смотрел на лозу, и ему казалось, что он смотрит вглубь веков. Две с половиной тысячи лет назад эллинские колонисты привезли с собой этот сорт на берега Чёрного моря. Они сажали его, ухаживали, собирали урожай и давили вино в честь своих богов. Потом пришли римляне, потом — византийцы, потом — турки, потом — казаки, потом — русские переселенцы. И всё это время лоза жила. Менялись империи, умирали люди, исчезали деревни, а она продолжала расти, цепляясь корнями за эту землю.

«И если я уйду, — подумал Виталий, — она будет расти дальше. Без меня. Сама по себе. Ей начхать на мои кредиты и стопку тетрадей по истории Древнего мира».

Он усмехнулся этой мысли, встал, отряхнул колени. Решил, что обойдёт все террасы, составит карту лоз, оценит их состояние. Это будет его первым делом. А потом — расчистка, обрезка, прививка черенками, которые он привёз. И, может быть, через год — первый урожай.

Он вернулся в дом уже под вечер, уставший, исцарапанный крапивой, но какой-то лёгкий, почти счастливый. За день он обошёл три террасы, нашёл около двадцати старых лоз, которые можно было восстановить, и ещё с десяток — совсем молодых, выросших из семян. Записал всё в блокнот, зарисовал расположение. Работы — на месяцы, если не на годы. Но это была хорошая работа. Та, ради которой стоило сюда приехать.

Он развёл костёр во дворе — благо сухих веток и досок было в избытке. Вскипятил воду во фляге, заварил чай из каких-то трав, которые нарвал по дороге — чабрец, душица, лист смородины. Достал из рюкзака консервы, хлеб, съел с огромным аппетитом, сидя у огня и глядя, как за холмами садится солнце.

Тишина вокруг была такая, что он слышал, как потрескивают угли, как где-то далеко, в лесу, кричит ночная птица, как ветер шевелит виноградные листья. Ни машин, ни музыки, ни голосов. Только он, костёр и этот огромный, заброшенный мир, который постепенно становился его.

Виталий достал телефон. На экране горело предупреждение: «Нет сети». Он смотрел на эту надпись, и она казалась ему не предупреждением, а благословением. Никто не сможет его найти. Ни коллекторы, ни банки, ни те, кто считал, что он им что-то должен. Он исчез. Растворился. Стал никем.