# Последнее касание

Долен Дарина

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ. 2050 год. Новый Петербург задыхается в смоге и поделен между мафиозными кланами, а люди страдают от радиодерматоза. Доктор Александр Левин бросает вызов системе. Когда в его клинике появляется Люси, их случайное касание пробуждает память о прошлых жизнях. Теперь Левину предстоит смертельная игра с хозяевами города, чтобы защитить свое лекарство, выжить в войне группировок и спасти женщину, которую он любит сквозь века.

© Долен Дарина, 2026


ISBN 978-5-0069-8447-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero


## Последнее касание. Глава 1. Ковчег в Новом Петербурге

Декабрьское солнце 2050 года не всходило — оно просто делало серый петербургский туман чуть более светлым, наполняя его грязным, фосфоресцирующим оттенком. Над прикроватной тумбой вспыхнула проекция. Из черной пластины коммуникатора выпрыгнул голографический ведущий в малиновом пиджаке. Белые кудри, нелепый розовый бант — цифровая реинкарнация Безумного Шляпника.

— И теперь к мировым новостям! Как мы уже говорили ранее — странную находку обнаружили ученые на раскопках развалин на окраинах в Индии! И это вы не поверите! — парень выкатил глаза, словно мультяшка — Это письмо-о-о-! Написанное вручную, прикиньте, древность! Ха! — картинка на секунду сменилась на пейзаж. Несколько человек в масках, работали в реальном времени, тщательно обследуя руины — И наконец, один из работников экспедиции получил разрешение на демонстрацию общественности небольшого переведенного на современный язык отрывка!! Ученые предполагают, что это отрывок письма о разбитом сердце, плак, плак! — вокруг головы перевозбужденного шляпника появились плачущие смайлики — Итак давайте послушаем, что там за месседж!

На месте дерганного ведущего появилось скромное, лицо типичного ученого в больших очках, за его спиной красовались величественные остатки здания. На осколки стен и фасадов накладывалась голографическая проекция, эмитирующая предполагаемый вид дворца.

— Да, кажется, мы перевели отрывок, благодаря современным технологиям мы можем безопасно проникать сквозь слои земли и находить очень древние, уникальные сооружения, не причиняя вреда даже бумаге… Нам удалось найти предположительно письмо и звучит оно, конечно весьма странно — неуверенно сказал мужчина

— Не тяните! Рассказывайте! — в эфир снова ворвался неугомонный парень

— Хорошо… Звучит послание так :

«За сим проклинаю тебя на вечные одинокие скитания, поиски. И когда ты вновь найдешь меня я не признаю твоей родной души…

Рука руки не коснется, двери не отварятся. Глаза мои не увидят тебя, уши мои не услышат тебя, сердце мое не дрогнет пред тобой и будет так из века в век, из жизни в жизни, пока точит вода святые камни и ветер воет среди деревьев.

Встанет солнце и вновь зайдет, звезды на небе зажгутся и погаснут, забудутся старые песни, напишутся новые, но не порвется нить.

Лишь когда моя тоска истощится, мы встретимся снова и будь, что будет» — ученый зачитал слова дрожащим от волнения голосом и затих.

На мгновение повисла тишина.

— Ну ничего себе! Зловеще! Признавайтесь, сами написали, да?! Ха-ха!!

— Вы не понимаете… Это безусловно важнейшая реликвия!

Ученый хотел еще, что-то сказать, но даже не успел раскрыть рот, но парень ловко выкинул его из эфира.

— Хоп! Время! Ну, что, вот с такими новостями начинается новый день! А, какие сообщения ваши предки вешали на холодильник?! Ха-ха! Шучу, конечно! Весь этот бред из прошлого, да кому он нужен?! Если есть наше, прекрасное будущее!!


Александр Левин открыл глаза проворчал что-то невнятное и перевернул коммуникатор, затыкая тем самым весельчака с дурацким бантом. В его спальне на Московском проспекте не было умных штор, имитирующих рассвет на Марсе или в райском лесу. Только тяжелый советский изумрудный бархат, за которым угадывался гул просыпающегося мегаполиса.

Он сел на кровати, чувствуя привычную сухость в горле, достал сигарету и закурил. В воздухе пахло озоном и старой бумагой, какое-то время Левин не двигался, смакуя табак, он прислушивался и смотрел на старый, шерстяной ковер под ногами. Пришел еще один день, серый, как утренняя дымка вокруг пруда, Александр накинул тяжелый махровый халат — вещь из другого века, честную и осязаемую.

На кухне с трех метровыми потолками царил полумрак. Саша принципиально не пользовался нейрокухней, которую установили большинство состоятельных пациентов и приятелей. Он достал медную турку. Звук зерен, падающих в ручную кофемолку, был для него важнее, чем любой цифровой плейлист «Утренний дзен».

Левин подошел к старой, но сияющей от чистоты газовой плите — реликтовому механизму, сохранившемся в самых бедных кварталах и забегаловках, большинство квартир было переведено на стерильные индукционные панели и нейро-синтезаторы.

Саша замер, вода в турке начала дышать, темная корочка у краев дрогнула и зашевелилась. Кофе начал медленно, торжественно подниматься, увлекая за собой плотную, кремово-коричневую пенку, вздуваясь и грозя перелиться через край. В последний момент Саша ловко снял турку с огня и ритуально переливал в тонкую чашку из костяного фарфора ЛФЗ. Изящный предмет гордо носил тонкую золотую кайму и синюю печать с обратной стороны. Вещь, которая пережила три революции и две войны, теперь согревала его ладони, Левин подошел к окну.

Сталинский ампир сохранил свое величие, но теперь фасады зданий опутаны нитями живых коммуникаций. Между колоннами висели тончайшие лазерные сетки, на которых транслировалась реклама масок-фильтров. Петербург 2050-гогода являл собой город контрастов, где прошлое и будущее не спорят, а попросту игнорируют друг друга.

Левин с удовольствием отхлебнул кофе и ушел в ванную комнату, хранившую старинную узорчатую плитку, там он заглянул в зеркало, с тяжелой резной оправой висевшее в простенке.

На него смотрел человек тридцати лет с лицом, которое в этом мире стало совершенно обычным. Кожа на скулах и переносице носила ярко-алые, рубцы — следы радиационного фона и тяжелых металлов, которыми дышал город. Но в отличии от большинства, кожа доктора оставалась обычного, человеческого цвета, вместо сплошных покраснений и язв, а все потому, что Левин под конец медицинского университета унес не только красный диплом, но и массу знаний. Он редко спал ночами, постоянно сверяясь со справочниками и пожилыми профессорами, бесконечно топая по коридорам тяжелыми ботинками. Он советовался в лабораториях и скандалил на конференциях, совершил несколько вылазок в вымирающие деревни, скрупулёзно записывая все, что осталось от искусства врачевания и все для того, что бы создать целебную мазь, на основе растительных компонентов.

Все эксперименты, Левин проводил на собственном лице и не активировал маску, он хотел видеть всю полноту расплаты, которую заслуживал их хваленый вид homo sapiens.

Как только процесс раздражения остановился, а язвы стали рубцеваться, Левин провозгласил победу, но знали об этом лишь пара подопытных, коллег и лучший друг Тим.

— Ну что, доктор, — прошептал он своему отражению, — еще один день.

Одевался он долго и тщательно. Белая рубашка с жестким воротничком, классические брюки, тяжелые кожаные ботинки. Последним штрихом стало черное шерстяное пальто. Никаких вставок AIETHNO, никакой «умной» ткани, которая меняет узор в зависимости от расовой принадлежности.

Выйдя из парадной, открытая кожа ощутила едкий петербургский ветер. Мимо прошел сосед, чья маска имитировала лицо молодого Алена Делона.

— Здравствуй, Лева, — прогремел Левин и протянул руку.

«Ален Делон» вздрогнул. Его маска на мгновение подернулась дешевой цифровой рябью, обнажая на месте носа красную язву. Сосед неловко коснулся ладони Саши — прикосновение было сухим и испуганным.

Покинув тихий двор, Левин вышел на Московский проспект, застегнув свое черное шерстяное пальто на все пуговицы. Мимо проплыла женщина, чье лицо покрывал фильтр, а рядом на тонком поводке из света семенил прозрачный голографический корги. Внезапно её плечо вспыхнуло синими узорами — AIETHNO-ткань среагировала на холодный петербургский ветер, имитируя вологодское кружево.

Старый фонд Петербурга не просто ветшал — он медленно растворялся в цифровом шуме. За скелетами строительных лесов скрывались фасады, которые больше не принадлежали людям: за лепниной бывших доходных домов теперь гудели элитные серверные апартаменты. Город мутировал, стремясь вверх. Там, где раньше осыпалась штукатурка, теперь выстраивали глухие стеклянные монолиты, лишенные окон — машинам свет внутри был не нужен. Эти здания не хранили историй, они набирали терабайты и хранили инвестиции.

Статус жилплощади в новом Петербурге теперь определялся не близостью к Эрмитажу, а плотностью нового коммунального блага — AR-покрытия и чистотой фильтрации воздуха. Дворы-колодцы, когда-то пахнущие сыростью и пылью столетий, превратились в стерильные входные группы с биометрическими шлюзами.

Старый Петербург уступал место ритму новых секторов и кварталов, на смену граниту и кирпичу пришел мерцающий полимер, расположенный поверх серых панелек с тонкими стенами.

На Московском проспекте AR-покрытие было настолько плотным, что воздух казался густым от невидимых данных; здесь даже пылинки могли быть запрограммированы светиться. Но стоило свернуть в переулок к клинике Левина, как сигнал начинал рваться. Голограммы рекламных девиц заикались, их лица сползали набок, обнажая серый бетон, а виртуальные питомцы прохожих испуганно мигали, теряя связь с сервером.

Александр плотнее укутался в свое пальто, стараясь спрятать лицо в высоком воротнике, снаружи остались только глаза. Левин шел мимо ресторана «Юрский Пир». Весь его интерьер, видимый сквозь исполинское панорамное окно из непробиваемого стекла, был заполнен величественными голограммами динозавров. Древние ящеры лениво проплывали сквозь обеденные залы, задевая хвостами массивные люстры. Здесь подавали «дино-стейки», огромные сочные бургеры и ребрышки, чей размер должен был внушать благоговение перед мощью природы, пусть и воссозданной биопринтерами.

Саша на мгновение замедлил шаг. За стеклом, начинавшимся от самого тротуара, он видел семьи, собравшиеся за длинными столами. Это было похоже на странный ритуал: по сигналу системы дети и родители синхронно переключали свои человеческие маски на морды ящеров. Теперь за столом сидели тираннозавры и трицератопсы в дорогих костюмах. Они с азартом вгрызались в горы мяса, имитируя повадки хищников, пока их настоящие руки, скрытые цифровым слоем, совершали привычные движения ножом и вилкой.

Напротив сиял иными красками ресторан «Сахарное облако». Там всё было окутано розовым туманом и блестками, а вместо динозавров над головами посетителей парили единороги. Там подавали вафли и мороженое всех мыслимых цветов, украшенные мерцающими звездами.

Потребление перешло в абсолют, к бесконечному потоку онлайн заказов прибавились ряды терминалов с ноу-хау китайского рынка — лапши быстрого приготовления «МАННА» с любым вкусом, например маминых пирогов или лобстера с черной икрой, той самой румяной индейкой на день благодарения, ты ешь все ту же лапшу, но вкус настолько яркий, что мозг который привык верить любому обману, всеми рецепторами поглощал стейк рибай из дорого ресторана, оставаясь дома за компьютером. Популярная синтетическая развлекуха для молодежи и неблагополучных кварталов.

Но, несмотря на поглощающий стены и умы хаотичный прогресс, город хранил свои тайны. В глубоких подворотнях, куда не добивал неон, скрывались очереди к скромным вывескам «Здесь пекут настоящий хлеб». Там собирались консерваторы: обычные работяги и члены племени Рыб в своих многослойных смарт-плащах. Глава Рыб — никому невидимая женщина Оливия, прародительница моды AIETHNO — глобальный модный дом, объединивший наследие народов мира и высокие технологии.

Рыбы остановились на ветке «Smart Folk» — лосины или юбки в пол с золотистыми, прозрачными, вставками, разноплановые фактуры подчеркивали друг друга и переливались различными орнаментами, соответствуя выбору хозяина и его этнической группы. Смарт-рубахи — «Руна» из нано-льна. Ткань меняла узоры в зависимости от эмоций, вышивка создавалась светодиодными нитями, реагирующими на жесты, в воротник стойку вшивался микрофон для переговоров на секретной линии.

Оливия предложила человеку выбирать стиль согласно своему происхождению или внутреннему чувству принадлежности, объявив свою работу перезагрузкой корней. Поговаривали, что у Оливии хранились все ключи от старых библиотек и хранилищ с архивами.

Клиника Левина являла собой трехэтажное здание из красного кирпича, стараниями его отца Михаила Левина не поглощенное зеркальными наростами. Над входом не горела голограмма, только старая табличка: «Реабилитационный центр. Живой прием».

У входа его уже ждали, на скамье сидел старик в потрепанном пальто, прижимая к груди трясущимися руками, небольшой сверток. Рядом стоял молодой человек в маске Кибер-пупса, напоминавшего лицо советской неваляшки, парень нервно потирал раскрасневшуюся шею.

Александр остановился перед стариком и присел на корточки, игнорируя брызги грязи на дорогих брюках. Он посмотрел старику прямо в глаза — долго, не мигая, пока тот не перестал дрожать.

— Что с ним? — тихо спросил Александр.

— Лапа, доктор… лапа. Он наступил в лужу у Китайского квартала, там что-то разлили.

Александр осторожно отогнул край одеяла. На него смотрел небольшой белый песик, с большим коричневым пятном на спине — немного облезлый, но живой. Пес лизнул Александру палец, и тот почувствовал, как теплые мурашки табуном проскакали по телу, заставив его улыбнуться. Это тепло стоило дороже всех дино стейков.

— Проходите внутрь, — сказал Александр, поднимаясь. — Я сейчас приду.

Он так же глянул и на парня, только более строго, сделав жест головой в сторону двери.

— Как обычно?

— Угу

— Сначала пес и маску свою отключай

— Угу.

Саша был искренне предан этому месту и ласково называл его — Ковчег. Здесь лечили всех: собак и кошек, птиц, людей всех возрастов, из разных племен и кварталов, все кто оказывался на пороге, были приняты, несмотря на разные положения, верования и доход. Ковчег оказывал самые разные услуги от лечения зубов, до принятия родов, условием было только одно правило — снять маску. Многие не справлялись с этим пунктом, прикипев намертво к дополнительному цифровому эпителию.

За все время обучения Левин повидал все начальные и конечные стадии перемены человеческой кожи, а на пятый год написал и защитил диплом по новому виду кожной болезни «Радиодерматоз типа С (РД-40)». Эта форма, как выяснилось, всеми возможными опытными путями не несла угрозу для жизни, но постепенно меняла организм под себя — покраснения и повышенная температура стали обыденными показателями. Но человечество не было готово смириться с потерей лица и в игру вступили корпорации, так в жизнь человечества вошли АР-маски, созданные на основе «Дополненного эпителия».

Как и все вокруг, они делились на бюджетный вариант: Дрожащие, пиксельные фильтры, которые слетают при резких движениях, обнажая воспаленную кожу и премиум-класс: статичные, идеально прорисованные лица с гиперреалистичной мимикой. Богатые люди могли себе позволить дизайнерские лица, которые не меняются годами, создавая иллюзию вечной молодости.

В мире 2050 года болезни мутировали быстрее чем мог справится человеческий организм, например «сенсорный диссонанс»: когда человек забывает, как он выглядит на самом деле, и впадает в панику, если девайс разряжается. Ядерные отходы стали не просто экологией, а новой экономикой. Лекарства от красноты стояли дорого, а маска — дешево. Зато десну после удаления в новом мире ловко прижигал небольшой лазерный агрегат, похожий на многоцветную шариковую ручку, перемещая свечение крест на крест, в зависимости от выставленной интенсивности он чистил, шлифовал и запаивал любые кожные покровы, включая слизистую, крепко, оставляя лишь небольшие рубцы, а новые идеальные зубы печатал 3д принтер.

— Здравствуйте Александр Михайлович, для вас несколько сообщений и не забудьте сегодня…

— Обход! Да-да, я знаю, знаю, сегодня Китайский!

Левин проскочил мимо двух девушек на стойке регистрации, пропихнув впереди себя пожилого мужчину с собакой, направляясь к своему коллеге в седьмой кабинет. Сестры Рита и Ольга работали с Левиным уже пару лет, невысокие блондинки-близнецы, с вечно недовольными красными лицами и острыми зелеными глазами отучились в медицинском колледже и какое-то время работали фармацевтами в одной из захудалых аптек. Как-то раз Левин заскочил туда по дороге на работу, и разговорился с сестрами о том, какие бинты и с какой плотностью стоит накладывать пациенту во время обострения радиодерматоза. Сначала он спорил с ними, потом задавал каверзные вопросы, топал ногами, прикидывался дураком, смотря старшей на пару минут Ольге прямо в глаза, но сестры стояли на своем и никак не менялись в лице. Затем Левин заскочил еще раз и еще раз. Так, он узнал, что сестры дотошны, пунктуальны, любят свое дело и не носят маски. Этого было более чем достаточно, что бы предложить им работу. Вообще в свой драгоценный ковчег Левин отбирал весь персонал лично, в этом кирпичном трехэтажном здании не было лишних людей среди медицинских работников. Приходить туда могли все, а вот работать избранные единицы.

— Здарова Юрий!

— О! Александр Михайлович! С чем пожаловал? — молодой врач откинулся на спинку своего огромного кресла, заложив руки за голову, с интересом заглядывая за плечо Левина — Или с кем?

Юрий был талантливым ветеринаром и тоже никогда не носил маску, ростом не меньше 190 сантиметров, худой и сутулый не по годам, его, приветливое лицо раздолбая, носило несколько крупных, глубоких рубцов, больше чем у Левина, но выражало абсолютную открытость. Растрепанные рыжие локоны летали вокруг улыбающейся физиономии, с ясными зелеными глазами.

С ранних лет он подбирал всю подбитую живность и тащил домой к маме, очень терпеливой медсестре. Жили они впроголодь и болезни забрали женщину, когда Юре стукнуло пятнадцать, чтобы не улететь в приют парень с помощью тетки, быстро поступил в колледж биологии и нейро исследований, с отличием окончил ветеринарный факультет и вышел на работу в самую паршивую клинику. Волею судеб его занесло на вечеринку в медицинский университет, где учился Левин, они проговорили всю ночь, как это часто бывает, поначалу перебивая, и оскорбляя друг друга, но сошлись в одном — спасении жизни.

— Как тебя в эту клоаку занесло? Ты же не глупый парень! — Левин внимательно слушал рассказы о практике Юрика.

— Да, какая разница, где жизни спасать? К тому же… — Юра замялся

— Ну?

— Это все в память о маме… она спасала всех, кого могла.

Пара пьяных слез покатилась по щекам раскрасневшегося лица ветеринара, именно в тот момент Левин очень внимательно уставился на парня. Среди пьяной вечеринки мерцающей электрическими огоньками, всех на свете цветов, недоверчивый доктор искал подвох в красных глазах коллеги, а тот с легкостью выдержав долгий зрительный контакт, лишь натянул рукав покрепче на руку, вытер соплю и еще раз хорошенько пригубил водки. С тех пор, Левин дал себе слово, что вытащит парня из той дыры и, как только отец передал ему ключи от клиники, Саша тут же набрал номер Юрика.

— Расскажите доктору все, что знаете, он поможет — Левин обратился к пожилому мужчине, державший своего песика на трясущихся руках.

— У тебя есть еще? — Саша шепотом обратился к ветеринару

— Да, есть

— Если не справишься, зови! — Левин сделал мерзкий голосок, резкий поворот и направился к выходу

— Ага! На хрен ты мне здесь нужен!

— Ха-ха! Поговори мне еще! Живодер!

— От мясника слышу!!


После обычного утреннего обмена любезностями Левин с улыбкой поспешил в свой кабинет на третий этаж, где его уже ждал кибер-пупс Вовка.

Доктор бодро взлетел по лестнице, с удовольствием оглядываясь на большое количество раскинувшихся повсюду домашних, по-настоящему зеленых растений. Они стояли на разных подставках, мирно видели под потолком, весело толпились на подоконниках. Среди них по всем этажам висели клетки с живыми птицами, которых спас Юрик, покалеченные или ненужные они оставались в клинике, наполняя пространство своим чириканьем. Попугаи всех видов и расцветок, канарейки, голуби и воробьи, даже пара сов имелось в ковчеге, за всем пернатыми тщательно следили и ухаживали, все, особенно Юрий. Левин часто замечал, как коллега вместо обеда самолично чистит клетки и разговаривает с пернатыми пациентами, а они благодарно отвечали ему. В клинике находили приют покалеченные кошки, например слепой рыжий ветеран Бомбур жил в ковчеге уже третий год. Всеми животными занимался Юрик с напарниками, они имели связи с приютами и бывшими сотрудниками зоопарков. На пожертвования и собственные деньги коллектив клиники выстроил пристройку, где организовали передержку, Левин следил за этим лишь одним глазом, спокойно подписывая необходимые документы и чеки, но сам оставался, сосредоточен на людях и любимых растениях.

Мало кто из фито-жителей был куплен специально, в основном, растения были спасены, отданы или подарены. Ковчег напоминал оазис посреди пустыни и Саша Левин неустанно следил за тем, что бы искусственное освещение всегда работало, а корни пили свежую отфильтрованную воду. Иногда Левин оставался по ночам, замирая в тишине на секунду остывшего города, он бродил среди разного вида кашпо, баночек с отростками, отпаивал особенно крупные экземпляры, зная, что сестрам попросту их не поднять. Это было странно, но Саша всегда точно знал, слышал, если цветок хотел пить. Мужчину переполняла неподдельная радость от набухших зеленью гладких, здоровых листов и листиков, с перманентной тоской в душе Саша думал, что хоть кого-то он в силах спасти.

Вовка часто наведывался в ковчег, парень из обеспеченной семьи обычных людей, они не следовали за новым, но приспосабливались, благодаря находчивому главе семейства. Левин не спрашивал, но в ходе беседы понял, что отец и муж вовремя переквалифицировался и работал в современной инженерии. По началу парня приводила мать, Ирина Георгиевна, среди трех ее детей Вове досталась самая чувствительная кожа, в отличии от двух старших сестер. Они попробовали множество клиник и врачей, но потратив баснословные деньги, не добились должного результата. Парень силился скрывать и игнорировать недуг, но болезнь без должного ухода брала свое, а пара добротных затрещин от матери довели дело до врачебного кабинета.

Когда Левин вошел, парень тихо сидел в углу, небольшого дивана сжавшись в комок, пролистывая карусель разного вида контента. Маска на его лице — идеальная, фарфоровая, с холодными, неоновыми глазами — казалась чужеродным пятном в царстве Левина.

— Здравствуй, Владимир. — Голос Левина прозвучал сухо, с оттенком небольшого раздражения. Он указал на кушетку. — Снимай свое… лицо.

Парень дернулся. Он все же нервничал в клинике. Наконец, Вова, шумно выдохнул и коснулся виска. Фильтр моргнул и исчез, словно лопнувший мыльный пузырь.

Под ним было лицо. Не фарфоровое, а живое, измученное. Щеки пылали пунцовыми пятнами, на лбу проступала мелкая сыпь, болячка накладывалась на пубертат. Глаза парня, краснели от недосыпа и постоянного пребывания в сети.

Раздражение у Левина мгновенно поутихло, уступая позиции врачебному милосердию, в конце концов… Он просто ребенок, а мир в наследство, парень не выбирал.

— Спину покажи, — уже мягче сказал он.

Вова медленно развернулся, посмотрев Левин вздохнул, стоило погасить воспаление с одной стороны, как очаг вспыхивал в другом месте, пунцовые пятна покрывали кожу, словно отметки на карте, захватывая новые территории но, все-таки прогресс был.

— Со спиной лучше доктор, а вот с шеей и с лицом… — парень говорил тихо, опустив голову

— Ты никуда не денешься от своего лица Вова… и ты не должен его стыдиться — Левин уже открывал новую баночку с мазью

— Засмеют.

— За каждой такой маской, такой же, как и ты, понимаешь? Наши лица прямая связь с нашими ошибками.

— Я это понимаю — голос Вовы сделался серьезным, парень не был глуп, он прекрасно видел, что происходит — А они, засмеют

Левин вздохнул и провел обработку пораженных участков, наложил повязки, его мазь включающая в себя ментол моментально охлаждала зудящий эпителий.

— Держи — Левин протянул железную баночку парню — Мажь, как я тебя учил и старайся почаще быть без маски, хотя бы дома, понял?

— Да! — Вовка заулыбался, натянул шмотки, подскочил со стула и без лишних вопросов выскочил в дверь, уже пробегая между растениями, парень снова включил неваляшку.

Саша громко и четко произнес в воздух своего кабинета

— Ольга, направьте Вовкин счет его матери и пригласите следующего.

— Да Александр Михайлович — голос отозвался и повис под потолком.


По длинным коридором ковчега разносилось пение птиц.

Александр нажал кнопку вызова. Дверь медленно отворилась, и в кабинет вошел Петр Аркадьевич. Он был из тех «осколков прошлого», что до сих пор носили шерстяные кепки и застегивали пальто на все пуговицы, несмотря на одышку. От него пахло не озоном и не жженой пластмассой, а настоящим ржаным хлебом — тем самым, из подворотни, за которым нужно стоять в очереди три часа.

— Доктор, не поверите, — старик с трудом опустился в кресло, пристроив на коленях потертую авоську с буханкой в бумажном пакете. — Вчера в очереди в пекарню такую женщину встретил… Глаза — как небо над Финским до лета сорокового. Сказал ей: «Сударыня, если выпечка нас не погубит, я готов вести вас под венец». Она обещала подумать. Так что вы меня, Александр Игоревич, подлатайте к весне. Свадьба — дело серьезное, нельзя жениху с такой рожей в загс.

Петр Аркадьевич улыбнулся, и его лицо превратилось в карту изрезанных морщинами каньонов. Радиодерматоз у него проявлялся иначе — не пунцовыми пятнами, а сухой, серой коркой, которая делала его похожим на старое, потрескавшееся дерево.

Левин молча подошел к нему. Он знал, что «невеста» — это такая же защитная маска, как и те, что носила молодежь, только сделанная не из пикселей, а из слов. Жена Аркадьевича умерла десять лет назад, в самом начале «Заката». Дети, успешно оцифровав свою жизнь, переехали в район Нео-Токио и теперь присылали отцу лишь короткие видео-открытки, где их AR-аватары махали руками на фоне виртуальных сакур.

— Обязательно подлатаем, Аркадьич, — тихо ответил Александр, поднося лампу к его лицу. — Но невесте скажите, что жениху вредно дышать радиационной пылью на набережных.

— Эх, доктор… — старик прикрыл глаза, пока Левин осторожно очищал его кожу от ороговевших чешуек. — Кто ж теперь дышит? Все только имитируют. Внук вчера звонил… ну, то есть, проекция его звонила. Говорит: «Дед, купи подписку на „Вечное лето“, там у нас сейчас Крым, море шумит». А я ему говорю: «Миша, а чайки там пахнут рыбой, а рыба пахнет огурцом?». Он не понял.

Александр слушал этот неспешный монолог, чувствуя, как внутри закипает глухая тоска. Этот человек не хотел окунаться в красивый сон, который обещали новейшие дома престарелых, не искал спасения в общинах. Он просто тихо доживал свой век, оставаясь одним из последних часовых на посту уходящей цивилизации. Он покупал хлеб, шутил о свадьбе и бережно хранил в кармане старую, выцветшую фотографию женщины, у которой не было цифрового дубликата.

— Берегите себя Петр Аркадьевич…

— Нечего беречь сын, больше нечего.

Когда Аркадьевич ушел, тяжело опираясь на трость, его место заняла молодая женщина с ребенком. Малыш плакал, пытаясь содрать с лица дешевый, мерцающий фильтр зайчика, который постоянно сбоил, обнажая под собой горящую, воспаленную кожу младенца. Мать нервно теребила край AIETHNO-платья, узоры на котором хаотично метались, выдавая её панику.

— Он не спит, доктор… Он чешется во сне и плачет, — шептала она, боясь поднять глаза.

Левин взял ребенка на руки. В этом мире, несущемся с дикой скоростью в никуда, среди масок богов и запаха синтетической лапши, только эта боль в его кабинете была неоспоримым доказательством того, что они всё еще слабые люди.

Саша посмотрел в окно. Там, над Московским проспектом, плыл огромный голографический кит — реклама новой серии Манны. Кит был прекрасен, величественен и абсолютно пуст. Как и всё это будущее.


Саша принял еще пару человек, проигнорировал собственное время обеда и собирал походную сумку, как размеренную тишину кабинета нарушил звонок.

Этот звонок был единственной нитью, связывающей Александра с миром большого прогресса. На экране коммуникатора высветилось имя: Тим.

Тим был воплощением Москвы 2050-го года — стремительной, блестящей, полностью оцифрованной. Если Новый Петербург еще хранил свои тайны и традиции, New Moscow, поглотило глянцевое безумие и новые виды синтетических наркотиков. Конечно, стремительно ветшающих окраин города этот карнавал не касался.

Их общение было парадоксальным еще в университете. Пока Левин, вечно голодный и осунувшийся, засиживался в библиотеках, вдыхая пыль бумажных фолиантов и пытаясь вывести формулу мази, которая бы не просто скрывала, а лечила, Тим разрабатывал первые алгоритмы для AR-фильтров между вечеринками. Именно Тим приносил Левину контрабандные бутерброды, суп и свежие сплетни, вытаскивая друга из метафизической бездны.

— Ну что, питерский отшельник, всё еще лечишь плоть в эпоху пикселей? — Голос Тима в динамике звучал чисто, без единой помехи, защищенный корпоративными шифрами.

На экране появилось лицо Тима. Он выглядел безупречно — маска «Executive Elite» с легким загаром и ироничной улыбкой. Александр знал, что настоящий Тим, скорее всего, сидит сейчас в мятой футболке с красным лицом в своем пентхаусе на 102-м этаже, но корпоративный этикет Москвы не позволял показывать даже друзьям свое истинное, биологическое состояние.

— Ты же знаешь, Тим, мазь работает. Медленно, но работает, — Александр позволил себе слабую улыбку. Он ценил этого человека. Каждый месяц на счет клиники падал солидный транш от «Анонимного благотворителя», и Левин знал, что это Тим отстегивает часть своих баснословных гонораров за разработку масок, чтобы Александр мог закупать аппаратуру, редкие травы и содержать животных.

— Она работает, потому что ты упрямый как черт, Саша. Но мир не хочет лечиться, он хочет красиво выглядеть, — Тим вздохнул, и его маска идеально сымитировала это движение. — Слушай, я вот смотрю на тебя и тут не нужно быть врачом, что бы… Ты же скоро в камень превратишься. Тебе нужна женщина, Левин! Настоящая, из плоти и крови, или хотя бы с хорошим рейтингом в «Love-Нейро». Хватит быть таким хмурым. Одиночество в твоем возрасте — это патология, которую не вылечишь твоими примочками!

— У меня есть ты, Тим. Этого достаточно для моей социальной нормы, — отшутился Александр, глядя в окно на серый Московский проспект.

— Что ты там вздыхаешь?! Ты молод и красив тем более врач, а все без девки! — в этот момент Тим включал мамку и сводницу одновременно — Я тебе говорю, все проще, чем кажется, вот, взять хотя бы меня! Я знаю, что у меня под маской, что теперь?! Короче говоря, только скажи, они часто на твое болото гоняют! И почти все модели, актрисы, ну, творческие, так сказать личности ха-ха! Я могу тебя с кем-нибудь познакомить, направить, так сказать на профилактику! Ха-ха!

— Тим, я думал ты по делу…

— А это разве не дело?! Ты ж мой единственный друг с курса! Конечно, я думаю о твоем благополучии! — это была правда, Левин и Тим сдружились с первого курса, сначала они были просто соседями по комнате в общежитии. Закрытый, но пробивной Александр с прямой спиной и хмурым взглядом сразу дал понять, что он очень серьезно настроен, а смешливый, разболтанный Тим в поношенном пиджаке, составлял ему полную противоположность.

Поначалу Левин отнесся недоверчиво к открытой улыбке и постоянным шуткам, но со временем понял, что это просто черта характера, совершенно естественная и беззлобная.

— Я серьезно. Ты скоро начнешь здороваться за руку с привидениями. Найди себе кого-нибудь, кто заставит тебя включить дома свет.

— Спасибо за заботу, Тим. Но сейчас мне пора. У меня обход по секторам, люди ждут. Обычные люди, понимаешь? — подчеркнул Александр.

— Ладно, последний герой.. Купи себе хотя бы нормальный кофе, а не ту пыль, что ты варишь в своей медной кастрюле. Обнимаю, если надумаешь у меня полно дамочек в очереди! Ха!

Связь оборвалась, Александр еще минуту смотрел на погасший экран. Совет Тима вызвал у него странное чувство — легкое покалывание в районе груди, которое нельзя было списать на радиацию. Он надел свое черное пальто и закрыл глаза, в темноте он снова увидел лицо своей матери.

## Глава 2. Тени Китайского квартала

Александр Левин вызвал себе такси на антигравитационной подушке, миновал строгую тишину Московского проспекта, и вскоре ритм города сменился на лихорадочный пульс Китайского квартала. Здесь, за невидимой границей Сенной площади, воздух становился плотнее, пропитываясь запахом соевого соуса, жженого пластика и дешевого озона. Что бы всем было понятно куда их занесли ноги, сразу на входе гордо раскидывалась огромная голограмма Великой Китайской стены, изображение опоясывало практически весь квартал.

Весь район был залит густым красным светом. Если в остальном Петербурге багровый оттенок на коже считался клеймом болезни, то здесь его дерзко превратили в символ сопротивления жизни и силы. Красный неон вывесок, красные бумажные фонари и алые блики на стеклах создавали иллюзию всеобщего здоровья: в этом свете воспаленные лица прохожих не казались больными, органично сливаясь с окружающей средой.

Люди здесь двигались быстрее, напоминая суетливых насекомых. Работяги в промасленных куртках из грубой синтетики сталкивались плечами с модниками в куртках AIETHNO, чьи спины мерцали драконьей чешуей. Лица большинства были скрыты за масками — от дешевых, битых пикселями фильтров до гладких фарфоровых аватаров. Но стоило Александру войти в лабиринт переулков, как на него начали оглядываться. Во первых он был вдвое выше, а во вторых, его знали. Сарафанное радио — единственная сеть, которую не могла взломать даже мафия — разносило весть о «Докторе без маски» быстрее, чем работал нейроинтерфейс. Для местных он был почти легендой: белым человеком, который не боится касаться красной плоти голыми руками.

Квартал жил в состоянии острого социального раскола. Вдоль главной магистрали высились «Золотые Террасы» — зеркальные иглы элитных небоскребов. Здесь AR-покрытие было безупречным, как отполированный алмаз. Сквозь прозрачные стены верхних этажей можно было увидеть, как хозяева жизни медитируют в виртуальных бамбуковых рощах, пока их личные голографические драконы лениво рассекают пространство гостиных, рассыпая золотистые искры кода.

Но стоило Александру свернуть в сторону складов, как благополучие обрывалось, словно битая ссылка. Начинался «Лабиринт Красных Фонариков». Здесь старые доходные дома были изуродованы хаотичными наростами самостроя, опутаны гроздьями черных проводов и ржавых труб, похожих на вскрытые вены. В этих тесных щелях AR-сигнал постоянно давал сбои. Над головами грузчиков и подсобных рабочих, возвращавшихся со смен, маски-фильтры мерцали и гасли, как умирающие звезды. На долю секунды из-под ликов древних воинов проглядывала серая, изможденная кожа и настоящие, полные усталости глаза. В этом хаосе проекций и нищеты Александр чувствовал себя нужнее, чем где-либо еще: здесь ложь технологий была слишком тонкой, чтобы скрыть настоящую человеческую боль.

Узкий, грязный переулок в Лабиринте Красных Фонариков — здесь был слышен скрип старых деревянных лестниц, запах чисто выстиранного белья и свежего супа — маленькое чудо в этом хаосе. Александр остановился у обшарпанной двери многоквартирного дома. Он знал это место — здесь ютилась семья Линь, пять человек в крошечной квартире, где каждый квадратный метр использовался с умом.

Александр поднялся на четвертый этаж дома, фасад которого был до самого верха залеплен блоками внешних кондиционеров и спутниковыми тарелками. Дверь квартиры Линь открылась, и шумный, лихорадочный мир Китайского квартала остался позади.

Внутри царил идеальный, почти храмовый порядок. Квартирка была крошечной, но каждый предмет в ней занимал строго выверенное место согласно учению фэншуй, направляя потоки энергии «ци» вопреки давлению бетонных стен. У входа стояла массивная каменная статуэтка Бися — мифического существа, охраняющего дом от злых духов и цифрового шума. В «зоне богатства» на красной шелковой салфетке застыл Хотей, вырезанный из нефрита, а в углу мерно журчал миниатюрный фонтанчик: звук воды перекрывал гул серверов за стеной. Воздух был густым от аромата сандала и сушеных трав, которые Линь-по развешивала над притолокой, чтобы отгонять «болезненный ветер». Семья Линь, несмотря на бедность и болезнь, была невероятно гордой и чистоплотной. Они заботились друг о друге с трогательной нежностью.

Они все в разной степени страдали от радиодерматоза, но старались держаться друг за друга. Левин осмотрел маленькую дочку, спящую на руках у матери, проверил состояние отца, который только что вернулся с огромного склада товаров. Его руки и спина оставляли желать лучшего, но мужчина был совершенно спокоен на свой счет. На удивительно чистой маленькой кухне все кипело, Мама, Минь-по, варила что-то ароматное для соседей, обменивая домашнюю еду на услуги или продукты, многие попросту не успевали готовить.

Наконец, он подошел к кровати у самой стены, где лежала пожилая женщина.

— Ну как ты, бабушка? — спросил Александр, присаживаясь рядом.

Старуха слабо улыбнулась. Её глаза, глубокие и мудрые, смотрели без всякой цифровой мути. Она не хотела ничего кроме, как тихо умереть дома, среди своих.

— Ноги болят, доктор Саша, — прохрипела она по-русски с сильным акцентом. — Кости ломит. Кажется, скоро в землю пойду.

Александр достал из сумки шприц и ампулу с сильным обезболивающим. Он сделал укол в бедро старухи. Она вздрогнула, но боль в её глазах начала уходить, буквально через несколько минут.

Левин достал баночки с мазью. Он еще раз объяснил Минь-по и Чену, как правильно наносить её на спину отца, как часто менять повязки у малышки.

— Как твои выступления Чен?

— Все отлично мистер Левин! Мы с ребятами выступаем на улицах, где много туристов ходит, правда деньги, нужно много отдавать, за аренду места… вы же знаете, как это бывает. Но мы не жалуемся!

Старший сын обожал музыку, каждый день, после школы и помощи домашним, они вместе с одноклассниками, отправлялись на улицы для туристов и устраивали небольшие представления. Он был еще совсем мал, когда семья перебралась в новый Петербург, от перемены места парень совсем затих и погрузился в себя. Тогда бабуля Линь-по показала ему Эрху, древний инструмент переходивший по наследству. Линь-по самолично обучила его игре, передавая мелодии, которые не были записаны в цифре, но существовали в памяти поколений. Чен-по сразу влюбился в плачущие звуки инструмента, находя особенный отклик в своей душе.

Парни выступали на гудящей синтетическим битом улице вместе, играя популярный ai pop rock, разрывая воздух своими синтезаторами и гитарами нового века, в той музыке отчётливо слышалось победоносное шествие хаотичного будущего.

Но только когда Чен-по доставал свой низкий складной стульчик, среди неоновых вывесок и живой, вибрирующий звук струны из конского волоса начинал звучать, как нечто инопланетное, все вокруг замедлялось. Этот звук самой тонкой души, который невозможно подделать, проникал сквозь стены и время, в этом красивом плаче, люди обращались к своему человеческому сердцу, что-то внутри них возвращалось домой, тихий молодой парень на низком стульчике был желанным гостем из забытой эпохи.

Прибыль от выступлений приходилось делить с мафией Хун Ин, но парни были довольны.

Левин молча улыбнулся и стал собирать сумку, но перед тем, как уйти решил еще раз проведать старушку.

Лекарство вступило в полную силу: её лицо разгладилось, а в глазах, освобожденных от тисков боли, вспыхнул живой интерес. Она протянула руку под подушку и достала старую, потертую «Книгу Перемен» — И-Цзин. Рядом на бамбуковый столик легли три старинные медные монеты с квадратными отверстиями посередине.

В квартале знали: Линь-по видит нити судьбы. Люди относили ей разные подношения, а иногда и последние деньги, чтобы она бросила монеты, но Александру Левину она решила погадать сама, не задавая вопросов.

Бабушка трижды встряхнула монеты в сомкнутых ладонях и выронила их на стол. Один раз, второй, шестой… Она внимательно смотрела, как ложатся знаки — орлом или решкой, прерывистой линией «инь» или сплошной «ян», — выстраивая гексаграмму. Тонкие пальцы коснулись страницы книги.

— Ты не спрашивал, доктор Саша, но небо хочет сказать, — прохрипела она, указывая на получившийся символ. — Выпала гексаграмма «Пи». Девятая черта. Упадок близится к завершению. Сначала — крах, а затем — ликование.

Она подняла на него взгляд и добавила тише:

— Ты ищешь живое в мертвом, но скоро найдешь правду в великой лжи. Твой путь преградит золотая сеть, но за ней — чистая вода. Не бойся снимать чужие маски, но береги ту, что носишь внутри.

Александр внимательно смотрел на книгу, пока бабуля Линь говорила, его мысли остыли и притихли, словно на вечно горячую голову опустился прохладный туман. Он посмотрел в глаза пожилой женщине: в них отражались зеленые просторы старинного Китая, с деревушками, где каждая крыша стремилась в небо своими острыми уголками. Левин не найдя слов молча кивнул, он не верил в магию, но верил этой женщине, человеку которая в 2050 году, среди неонового безумия, сохранила связь с ритмами вселенной.

На прощание Чен, протянул ему сверток с драгоценным чаем и травами, оплаты с семьи Левин не брал. Саша попрощался, пообещав прийти через неделю. Выйдя на улицу, Александр вдохнул грязный, красный воздух Китайского квартала и направился дальше.

Левин миновал тесные жилые лабиринты и вышел на центральный проспект Китайского квартала — территорию «Золотых Террас». Здесь архитектура 2050 года не просто соседствовала с традициями, она возводила их в абсолют. Над городом возвышались исполинские стеклянные башни, чьи фасады были прорезаны огромными сквозными отверстиями — вратами дракона. По древнему обычаю фэншуй, они предназначались для того, чтобы мифические змеи могли беспрепятственно пролетать сквозь здания к воде. И они летали: огромные, золотисто-алые голограммы драконов с чешуей, мерцающей на 8K-разрешении, медленно ныряли в эти проемы, оставляя за собой шлейф цифровых искр, заменявших в этом районе уличные фонари.

Атмосфера здесь была иной — стерильной, напоенной запахом дорогого антисептика и искусственного жасмина.

Навстречу Левину высыпала стайка продвинутой молодежи. Эти ребята не так сильно замечали свою болезнь, в силу возраста и от того, что их маски никогда не гасли. Сегодня в моде был стиль «Кибер-Бестиарий»: лица подростков скрывали маски стилизованных неоновых волков, лис-кицунэ и механических соколов с глазами-линзами, напоминающими интерфейсы старых компьютерных игр. Они говорили на китайском, Левин из интереса, включил себе переводчик.

— Прикинь, вчера зашел в Манну под «Престолом Атлантиды», — возбужденно выкрикивал парень в маске снежного барса, чьи уши дергались в такт его речи. — Взял пасту со вкусом стейка из мамонта. Очки настроил на 4-й сезон, обедал прямо на совете кланов. Рядом сидел сам Кенджи — тот актер из главного каста! Он мне вино подливал, клянусь, я даже холод стекла почувствовал.

— Скучно! — отозвалась девушка-лисица, поправляя AIETHNO-рукав, который вспыхнул узором цветущей сакуры. — Я сегодня хочу «Рандеву с Идолом». Выберу вкус «Устрицы в шампанском» и ту реальность, где можно обедать с Чхве Мином. Говорят, в новой прошивке он даже комплименты делает, если у тебя маска из последней коллекции! Я слышала это в блоге у Люси! Она такая классная! Непонятно, как она везде успевает!

Они со смехом ввалились в одну из забегаловок Манна, и Александр, замедлив шаг, невольно заглянул в открытый дверной проем.

Вдоль стен тянулись индивидуальные капсулы-кресла, разделенные перегородками. В центре зала стояли терминалы самообслуживания, все пространство было решено в серых и металлических тонах.

Подростки подошли к автоматам, взяли по брикету самой простой безвкусной лапши и закинули в био контейнеры, с тихим шипением в них полилась горячая вода. Сев в кресла, ребята надели тяжелые обручи-очки прямо поверх своих масок. Это были не просто экраны, а нейровизоры, работающие в связке с рецепторами языка и обоняния. Как только они определились с выбором реальности, на контейнеры с лапшой сверху защелкнулись специальные крышки с арома-капсулами. Как только ребята поднесли первую вилку к губам, их реальный мир перестал существовать.

Внутри их сознания лапша превращалась в нежнейшего лобстера или сочный стейк. Окружающий мир — в палубу роскошной яхты или тронный зал. Рядом с ними садились цифровые призраки знаменитостей, запрограммированные на идеальный диалог. Молодежь ела, их челюсти двигались, а на лицах застыло выражение блаженной радости.

Александр отвел взгляд. Для него это выглядело как массовое кормление в психиатрической лечебнице. Он поправил сумку и пошел дальше. Ему нужно было спешить — в следующем квартале его ждали другие пациенты.


Левин продолжал свой путь по артериям Китайского квартала, где каждый шаг вглубь Лабиринта Фонариков отдалял его от стерильности будущего.

В первой семье, Ли, ютившейся в комнате с видом на стену соседнего склада, Саша обрабатывал плечи молодого грузчика. Тот обжегся, когда один из контейнеров с Манной разгерметизировался, обдав парня едким синтетическим паром. Вторая семья, Ван, ждала его из-за маленького сына — радиодерматоз у ребенка перешел в стадию зуда, который не давал спать всему дому. Александр привычно колол успокоительное, наносил холодную мазь и оставлял таблетки, не требуя взамен ничего, кроме обещания беречь кожу от неоновых ожогов.

Последним перед выходом к Золотым Террасам был старый господин Чжоу. Его антикварная лавка «Шелковый путь» пряталась в полуподвале, куда не пробивался ни один AR-сигнал. Здесь время замерло. Старик Чжоу, чья кожа напоминала потрескавшуюся глазурь древней керамики, корпел над пожелтевшими картами дореволюционного Китая и Петербурга.

— Смотри, доктор Саша, — прохрипел старик, бережно поправляя лупу. — Это пыль времен. Она настоящая. — Он коснулся пальцем серого налета на корешке книги с такой нежностью, словно это была драгоценная пыльца. Левин молча смазал его суставы мазью, вдыхая запах старой бумаги и настоящего, не оцифрованного прошлого.

Оставив детям старика Чжоу таблетки, уколы, мазь и указания, Левин направился к самому сердцу Китайского квартала, где нищета окончательно уступала место колоссальному богатству. Здесь возвышался Нефритовый Дворец — здание, которое в 2050 году считалось вершиной архитектурной мысли и древнего символизма.

На входе его встретили не просто охранники, а исполинские голограммы китайских львов Ши-цзы. Полупрозрачные звери, переливающиеся изумрудным светом, бесшумно рычали, сканируя каждого входящего лазерными сетчатками глаз. Настоящие секьюрити, затянутые в черные бронежилеты с тиснеными драконами, молча расступились, едва Александр предъявил свой старый врачебный пропуск. Его ждали. Левин в первый раз был удостоен такого уровня встречи, он сам до конца не понимал, почему вызвали именно его.

Внутри здание поражало своей тишиной и выверенной гармонией, огромный атриум был выполнен из матового стекла и светлого камня. Здесь не было случайных деталей: в нужных зонах мерно журчали фонтаны, чья вода была очищена до состояния жидкого хрусталя. Повсюду стояли подлинные артефакты: антикварные китайские доспехи династии Мин, чья сталь холодно поблескивала в лучах скрытых ламп, и ритуальные маски, застывшие в вечном безмолвии. Всё было расставлено по строгим законам фэншуй — каждый поток воздуха, каждый блик света был призван удерживать энергию процветания внутри этих стен.

Александр вошел в стеклянный лифт, который бесшумно скользнул вверх. На третьем этаже двери разошлись, и он оказался в офисе, который больше напоминал храм современного бизнеса.

Это было огромное, залитое мягким светом пространство. Здесь царила атмосфера абсолютного покоя и непоколебимой гордости. Белоснежные ковры поглощали звуки шагов, а панорамные окна открывали вид на багровый туман Петербурга, который отсюда, с высоты, казался лишь живописной дымкой. В воздухе пахло сандалом и очень дорогими медикаментами.

Левин шел по офису, чувствуя себя черным пятном на этом стерильном фоне. Его ждал клиент, чье влияние в квартале было сопоставимо с властью императора, и чье горе было так же глубоко, как и его кошелек.

Александр прошел через анфиладу светлых залов к массивному столу из черного лакированного дерева. За ним, неподвижный и сухой, как старый бамбук, сидел господин Ли Вэй. В свои семьдесят он выглядел безупречно: классический костюм-тройка, сшитый из тяжелого шелка, ни единой складки, ни единого лишнего движения. Его лицо, изборожденное морщинами, не знало масок — Ли Вэй был слишком горд и слишком богат, чтобы прятаться за пикселями. В его руках дымилась тонкая сигарилла, чей аромат — настоящий табак с нотками жасмина — перебивал запах стерильности.

— Присаживайтесь, доктор Левин, — голос старика был тихим, но в нем вибрировала сталь, державшая в узде весь Китайский квартал. — Мой сын, Цзянь, ждет в соседней комнате. Вы ведь знаете, зачем вы здесь.

Александр молча кивнул, История Цзяня была притчей во языцех среди тех, кто умел слушать. После смерти матери, которую Ли Вэй любил до безумия, парень сломался, он не просто ушел в виртуальность — он подсел на «сенсорный ноль», наркотик нового времени, этот препарат отключал биологические барьеры боли и страха, позволяя нейроинтерфейсам полностью поглощать психику.

— К сожалению, я не могу дать никаких гарантий, — спокойно произнес Александр, глядя прямо в глаза главе мафии. — Если я правильно понял, организм вашего сына истощен нейромодуляторами. Кожа почти потеряла способность к регенерации.

Ли Вэй медленно выпустил струю дыма, и его взгляд стал холодным, как лед.

— Если ваша мазь сработает как нужно, я вас озолочу. Если нет… я бы сказал, что ваши части тела будут мирно плыть по Новой Неве, — старик сделал паузу, и кончик его сигариллы ярко вспыхнул. — Но я понимаю и вижу состояние своего сына. Мои лекари поддерживают его состояние, и пока что я прошу вас сделать всё, что можете.

Ли Вэй нажал кнопку на столе, и стеклянная стена за его спиной стала прозрачной, в соседней комнате, залитой призрачным светом, в глубоком белом кресле лежал Цзянь. На его лице дрожала маска «Золотого Феникса», но она постоянно глючила, обнажая под собой ярко-пунцовую, воспаленную плоть. Саша взял сумку и направился к прозрачной двери, он чувствовал на себе тяжелый взгляд главы мафии.

Левин вошел в комнату, которая была зеркальным отражением кабинета отца — такое же необъятное, залитое мягким светом пространство, где стерильность граничила с храмовым величием. Здесь не было мрака или запутанных проводов. Вдоль стен низвергались водопады, чье мерное журчание должно было успокаивать, а воздух, прогнанный через мощнейшие фильтры, казался кристально чистым, почти звенящим.

Цзянь лежал в кресле нового времени — обтекаемом, белоснежном ложе, которое больше походило на скульптуру из жидкого камня. Никаких видимых кабелей, только мягкое сияние сенсоров, встроенных в подлокотники, парень выглядел мирно, словно античная статуя, случайно оказавшаяся в лаборатории будущего. Левин осторожно приподнял веко парня, зрачок, расширенный сенсорным нолем, почти не реагировал на свет фонарика, плавая в бездонной черноте. Пульс был редким и вязким, кровь превратилась в нефть, доктор перевел взгляд на шею и грудь Цзяня: в этом светлом, райском офисе радиодерматоз выглядел особенно кощунственно. Пятна не просто цвели пунцовым, они уходили вглубь, изъедая ткани, которые лишились нервных окончаний и больше не могли подать сигнал бедствия, организм парня не сопротивлялся — он просто не знал, что его убивают.

На контрольной панели, скрытой в боковой панели кресла, транслировалась картинка, там не было ни экзотических вечеринок, ни секса, ни лобстеров, там был бесконечно тянущийся берег залива, залитый неярким солнцем, и женщина в светлом платье, которая смеялась, подставляя лицо ветру. Она держала маленького Цзяня за руку, и шум волн в наушниках перекрывал гул реального города.

Александр замер, и его рука, державшая баночку с мазью, дрогнула. Эта, оцифрованная нежность среди водопадов и белого глянца ударила по нему сильнее, чем угрозы Ли Вэя.

Он вспомнил свою мать. Раю.

В его памяти она всегда пахла антисептиком и лавандовым мылом, она была врачом той старой закалки, когда белый халат казался рыцарскими доспехами. Рая часто брала маленького Сашу в клинику, и под её оптимистичным, уверенным взглядом даже самые страшные диагнозы казались просто временными трудностями. «Всё можно починить, Сашенька, — говорила она, — если видеть в человеке жизнь, а не поломку». Именно она научила его, искать там свет, даже когда всё вокруг гаснет.

Но потом пришла болезнь, она была быстрее и злее маминого оптимизма, Саша помнил похороны — самый сюрреалистичный и страшный день своей жизни. Маму кремировали в открытом гробу, но на её лицо, изуродованное радиодермией и истощением, наложили одну из первых ИИ-масок. Над телом, завернутым в саван, сияла голограмма её фотографии тридцатилетней давности: молодая, сияющая Рая с копной темных волос, не знавшая ни боли, ни фильтров.

Для Левина это было предательством. В тот день, когда тело матери превратилось в пепел, а её цифровой фантом продолжал улыбаться с постамента, его мир рухнул. Саше казалось, что маска украла у него право на честное прощание с её настоящим лицом, пусть даже измученным смертью. Внутри него зародилась пустота, которую он годами пытался заполнить, своим упрямым отрицанием прогресса.

Левин посмотрел на Цзяня, они оба были, запертыми, но в разных клетках, один пытался воскресить мать через галлюциногенный код, другой — через служение боли, которую она когда-то лечила.

— Ее там нет, Цзянь, — тихо прошептал Александр, впервые за день чувствуя, как в горле встает ком.

Он бережно, начал наносить мазь на воспаленную кожу парня.


Левин закончил перевязку, аккуратно закрепив края стерильного полотна на измученном теле Цзяня, и вышел обратно в главный кабинет. Просторное, светлое помещение встретило его звенящей тишиной. Господин Ли Вэй ждал его за тем же столом, в той же позе, но с новой сигариллой.

— Ну, что вы мне скажете, доктор?

Александр чувствовал, как воздух в комнате сгустился, он хорошо понимал, что этот человек может оборвать его жизнь одним коротким жестом, и охрана за дверью даже не вздрогнет. Но страха не было. Внутри Саши пульсировала лишь одна мысль: его клиника, он думал о деле, в которое верила Рая, он словно чувствовал присутствие матери за своим плечом в этом стерильном храме богатства.

— Я сделал всё, что мог, — голос Александра звучал спокойно и уверенно, хотя внутри него не было никакой твердой гарантии успеха. — Если мазь подействует так, как я на это надеюсь, я с вашего позволения продолжу лечение вашего сына, нам нужно время, чтобы кожа начала принимать лекарство, а не отторгать его вместе с радиацией.

Ли Вэй не шелохнулся, мужчина в шелковом костюме смотрел Левину прямо в глаза, не моргая. Казалось, он сканирует все его тело, пытаясь найти в нем след корысти или страха.

— Но есть одна важная деталь, о которой я обязан сказать вам, господин Ли Вэй, — Тишина в кабинете стала физически ощутимой. Левин глубоко вздохнул, — Ваш сын не хочет жить, а от этого у меня нет лекарства, — Ли Вэй прищурился и молча стиснул кулаки — Вы можете купить лучшие мази в мире, но если он сам не захочет вернуться в свое тело, мои усилия лишь отсрочат финал. Он выбрал цифровое забвение, потому что реальность для него невыносима.

Глава мафии впервые услышал подобное; обычно люди в этом здании говорили только о котировках, дозах и гарантиях. В глубине души Ли Вэй почувствовал благодарность к этому хмурому доктору за его безжалостную честность.

Не сводя глаз с Левина и не проронив ни слова, Ли Вэй медленно и тяжело кивнул. Это был жест признания — не как босса мафии, а как отца, который услышал приговор, но получил шанс.

С тяжелым сердцем Саша покинул Нефритовый замок, он быстро скользнул по улочкам и вызвал машину, оставляя Китайский квартал позади. 2050 год продолжал свой бег по улицам Петербурга, а Левину казалось, что он каждый раз заново ощущает суть своего времени — эпохи идеальных фасадов и разбитых сердец.

Александр возвращался домой, когда над Петербургом начали сгущаться сиреневые сумерки. Город не засыпал, он просто менял кожу, по ИИ-радио, чей голос доносился из динамиков пролетающих мимо дронов-курьеров, монотонно диктовали границы: Московский проспект официально входит в юрисдикцию Русского квартала через пару недель.

Несмотря на висящий в воздухе смог, атмосфера вечернего проспекта была уютной. Люди возвращались с работы, фонари, лишенные всяких опор, дрейфовали в воздухе на магнитных подушках, выстраиваясь в бесконечные золотистые гирлянды. В опускающемся тумане их свет становился мягким; лампочки мерцали в сером мареве, словно пытаясь разогнать дым и копоть надвигающейся ночи.

Саша замедлил шаг у высокой старой двери, над которой не было неона — только потрепанная вывеска «Пирожковая на Московском» и едва уловимый, сводящий с ума запах поджаристой корочки, это заведение, когда-то давно показала ему Рая. Левин зашел внутрь, здесь, в старинной пекарне, время теряло свою власть. Внутри время словно повернуло вспять, это было пространство, вырванное из цепких лап 2050 года. Вдоль стен стояли грубые, тесаные деревянные столы на длинных, устойчивых ножках, приглашая присесть и почувствовать вес настоящего дерева под ладонью. В углу, на старом буфете, блестели боками несколько начищенных до зеркального блеска самоваров — архаичные, но рабочие машины для кипячения воды. Единственное, что напоминало о новом времени — дешевый, парящий под потолком тонкий плазменный телевизор, в нем ии ведущий что-то бормотал себе под нос о пользе мирового прогресса.

Левин купил буханку ручной работы, еще хранившую тепло печи, и бережно спрятал её под пальто. Сталинка встретила его тишиной под высокими потолками, которые, все еще помнили голос его матери. Саша долго стоял под душем, смывая с себя запахи Китайского квартала, вода была горячей, она обжигала его красную, воспаленную кожу.

Накинув любимый халат, Левин плеснул газированной водки в бокал и вышел на балкон. Внизу мерцал Московский, переливаясь миллионами огней, Саша достал пачку крепких сигарет.


Прозрачный сигаретный дым смешался с плотным туманом, Левин на секунду закрыл глаза и все вокруг снова наполнилось светом красных фонариков. Саша стоял посреди Китайского квартала в самый разгар ночи. Вокруг, в багровом мареве, гудел открытый рынок — хаотичное нагромождение прилавков, где прямо в огромных чанах шипело масло, а воздух был пропитан едким дымом специй и жженого сахара. Левин шел сквозь толпу, пока не замер перед огромной, горой старых книг. Их страницы шелестели на ветру, словно тысячи крыльев, доктор потянулся к ним, чувствуя родной запах пыли и клея, но остановился. Левин краем глаза уловил несвойственное для этих мест движение — пронзив аморфную возню призраков, мелькнул силуэт напоминающий белую птицу.

Среди сутолоки и неона скользила девушка. Её длинные светлые волосы, уложенные мягкими волнами мерцали, напоминая о холодном, но чистом воздухе с горных вершин. Она шла легко, почти не касаясь земли, и доктор, сам того не понимая, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, последовал за ней.

Он ускорял шаг, но расстояние между ними не сокращалось, она всё время оставалась к нему спиной, мелькая между рядами красных фонариков. Левин не отрывал взгляда от мерцающего белого силуэта. Звуки рынка внезапно начали нарастать: крики торговцев превратились в нарастающий, агрессивный гул, шипение масла стало оглушительным, а свет от фонарей начал пульсировать, болезненно ударяя по глазам.

Александр сорвался на бег, сердце колотилось в горле, незнакомка была уже совсем близко, он видел, как её волосы переливаются алым в свете ламп. Саша протянул руку, пальцы уже были готовы коснуться её плеча… Но, всё вокруг вспыхнуло невыносимым белым светом, и Левин резко распахнул глаза.

Он лежал в своей постели, тяжело дыша. Пот градом катился по лбу, простыни прилипли к телу, в комнате царила тишина, перед глазами всё еще плыли белые круги, а в ушах стоял настойчивый, режущий звук. Только спустя несколько секунд Александр понял, что это не эхо сна, а реальный, требовательный звонок.


— Здравствуйте, Александр Михайлович, я знаю у вас сегодня небольшой прием и вы видимо задерживаетесь, — голос Ольги звучал непривычно высокими нотами, что тут же насторожило. Обычно она была сама невозмутимость.

— Да, Оль, я… скоро буду. Что-то случилось?

— Ну… Тут у нас пришла одна пациентка, ее не было в списке, некая Люси — Ольга сделала паузу, даже по цифровой связи чувствовалось, как она пытается подобрать слова. — Говорит вы знакомы, и хочет на прием именно к вам, Александр Михайлович. Мы пробовали с ней разговаривать, но она… Весьма необычная особа.


— Люси? — Левин повторил имя, нащупывая в воспоминаниях, что-то знакомое.

— Да, назвалась именно так.

В голосе девушки прозвучало недоумение, а чтобы Ольга чему-то удивилась, нужно было всерьез постараться. Левин, еще не до конца понимая, что происходит, почувствовал сначала волну раздражения от этого нахальства, а затем любопытства — никто еще так настойчиво не врывался в его жизнь.

Левин резко поднялся с кровати, голова у доктора пошла кругом, комната качнулась.

— Я скоро буду, пусть подождет…

— Да! Она уже у вас в кабинете, не меньше часа, — Ольга, кажется, тоже была искренне возмущена такой наглостью. — Прошла мимо всех правил и уселась на диван, и маска у нее… я таких не видела, сказала, что вы единственный, кто ей нужен.

Саша замер и уставился в стену.

— Хорошо. Никого больше не пускать, — бросил он и отключил связь.


Левин влетел в клинику спустя полчаса, злой и взвинченный. Времени хватило лишь на то, чтобы наспех почистить зубы и натянуть одежду, которая теперь казалась ему неудобной и тесной. Раздражение закипало в нем, как не выпитый, перегретый кофе в турке: его личное пространство, его утренний ритуал и профессиональный график были вероломно нарушены. На собственный прокол Левин решительно закрыл глаза.

Не сбавляя шага, он выхватил из рук онемевшей Ольги карту пациентки и, не удостоив её даже взглядом, взлетел по лестнице. Массивная дверь кабинета распахнулась с грохотом, ударившись об ограничитель.

— Кто вы и что себе позволяете?! — выкрикнул он, замирая посреди помещения.

На его старом диване, среди стеллажей с пыльными книгами и склянками, невозмутимо сидела девушка.

Длинные, пшеничного цвета волнистые волосы тяжелым шелком рассыпались по плечам. Левин застыл, так и не донеся бумаги до стола. Его профессиональный взгляд мгновенно зацепился за её лицо: кожа была невероятной — фарфоровой, бледной, с легким, едва уловимым натуральным румянцем. Она казалась ожившей нимфой из утраченных сказочных лесов, не знающей ни радиации, ни смога.

Девушка полностью проигнорировала появление Левина, не поднимая головы, она увлеченно листала ленту новостей на своем гаджете. Полупрозрачный гаджет, не толще листа бумаги, в её руках казался застывшим осколком льда. Она была одета в неземное, почти невесомое кружево — лимитированную серию платьев «Divine sky» от AIETHNO. Ткань жила своей жизнью, переливаясь нежными пастельными тонами, словно запечатленный в нитях самый красивый рассвет на море. Её тонкие пальцы с безупречным жемчужным маникюром ловко скользили по экрану. Наконец, она медленно подняла на доктора глаза.

В этот момент Левин понял — это всё-таки маска. Но покрытие было совершенно нового формата, запредельного уровня качества: оно сидело на лице так идеально, что мимика казалась абсолютно естественной. Выдавали её только глаза — слишком яркие, неестественно глубокого изумрудного цвета, лишенные той усталой мути, которая была свойственна практически каждому жителю Нового Петербурга в 2050 году.

— Доктор Левин, — произнесла девушка, и звук её голоса заставил сердце Саши пропустить удар. — Я уже начала думать, что вы не придете.


Сделав глубокий вдох, Александр заставил себя успокоиться. Он направился к столу, стараясь не смотреть на то, как рассветные тени её платья играют на стенах кабинета.

— Я повторяю свой вопрос, — произнес он, и его голос прозвучал твердо, обретая привычную врачебную сталь.

Девушка хитро прищурилась. Её изумрудные глаза на мгновение вспыхнули ярче, а тонкая рука ловко скользнула в невидимый, вшитый в кружево карман.

— Мое имя есть в документах, доктор. Я так долго ждала вас… Вы позволите, я закурю?

— Нет, — Левин насупился, демонстративно уткнувшись в бумаги, которые отдала Ольга. В графе «Имя» значилось короткое: Люси — Почему вы сказали, что мы знакомы?


— Все знают меня, я решила, что и вы знаете, разве это не так? — женщина расслаблено болтала ножкой под слоями кружева.

— Нет.

— Говорят, вы лучше всех разбираетесь в нашей всеобщей проблеме, — она проигнорировала его запрет. Щелкнула изящная зажигалка.

— Нет, — сухо отрезал Саша.

— Значит, все лгут?

— Нет.

Левин поднял голову и замер, тонкая сигарета уже дымилась в её пальцах, наполняя комнату дорогим ароматом вишневого табака. Люси смотрела на него с вызовом, медленно выпуская облако сизого дыма прямо в сторону его стеллажей с книгами.

— Послушайте, я не понимаю, зачем вам… — начал он, но его грубо прервали.

— Я надеялась, вы пригласите меня на свидание и расскажете всё о своей чудесной мази, слухи распространяются быстро — она улыбнулась, и эта улыбка, идеально просчитанная кодом маски, была обезоруживающе живой.

— Что?! Нет! О чем вы вообще…

— Мистер нет… Значит, вы отказываетесь меня лечить?

Левин пребывал в полном недоумении. Гнев снова начал закипать где-то под ребрами, смешиваясь с остатками похмельной тяжести. Он решил включить «профессионального дурака».

— Послушайте, во-первых, я даже не вижу проблемы, ваша кожа, — он обвел рукой её идеальный лик, — в прекрасном состоянии, во-вторых, я не до конца уверен, что вы пришли по адресу. У нас реабилитационный центр, а не салон красоты для элиты.

— М-м-м, как жаль, значит, я зря ждала вас. Ну что ж, бывает.

Люси поднялась с дивана, её плавные движения вторили невесомому полупрозрачному платью, слои кружева при ходьбе отозвались тихим шорохом, похожим на шепот прибоя. Она подошла к его рабочему столу вплотную, нависнув над кипой бумаг.

— Если вы вдруг передумаете, меня легко найти.

Не сводя глаз с Левина, женщина затушила сигарету в его серебряной антикварной пепельнице, подарок Тима — вещи, к которой Александр позволял прикасаться только себе. Развернувшись, Люси направилась к выходу. Она толкнула тяжелую дубовую створку и вышла, оставив дверь широко открытой.

Левин остался сидеть в кресле, негодующий и растерянный. Из коридора в его кабинет ворвались звуки клиники: чей-то кашель, шум шагов и пение птиц. В пепельнице всё еще вился тонкий локон дорогого дыма.

Через минуту после того, как эхо шагов Люси стихло, в дверном проеме появилось лицо Юрика. Оно выражало такую степень изумления, что казалось, его рыжие брови вот-вот улетят за линию роста волос.

— Это что еще за птица? — выдохнул он, не заходя внутрь.

Левин так и сидел за столом, неподвижный, словно статуя, не успевая соображать. Похмелье, временно отступившее под натиском адреналина, возвращалось тяжелой, тягучей волной.

— Эта девушка… Люси, она блогер из высшего интернета! — подала голос Алина, выныривая из-за худой и высокой фигуры Юрика.

Алина была врачом общей практики, молодой девушкой-акушером, которая успевала подрабатывать на всех отделениях сразу. В клинике её знали как самого доброго человека, чьими главными секретами владела «Мамо» — огромная старая черепаха в стеклянном террариуме, жившая в самом конце коридора на втором этаже. Маленькие уши Мамо знали, сколько детей Алина запланировала в своих мечтах и как часто в этих фантазиях она уезжала в отпуск вместе с доктором Левиным.

— Вы что?! Все слышали?! — Левин наконец обрел дар речи, обводя коллег тяжелым взглядом.

— Мы всё-всё слышали, Александр Михайлович, — голос Ольги, невидимой, но вездесущей, раздался из динамика под потолком. — Дива покинула нашу лачугу… и даже помахала мне ручкой на прощание. Очень странная женщина.

— Еще бы ей не быть странной! Её смотрят все кварталы! — Алина с жадностью впилась в экран своего гаджета, листая ленту. — Но что она забыла у нас? Она рекламирует топовые клиники, включая Московские! Её лицо стоит как годовой бюджет нашего района.

— Да, странно… а знаете, кого она мне напомнила? — Юрик выставил вперед указательный палец и смешно выпучил глаза, изображая озарение.

— М-м? — Алина не отрывалась от ленты.

— Белого павлина! Вот с таким хвостом! — Юрик широко развел руки, едва не задев стеллаж с инструментами.

— Ты всех, что ли, по птицам меришь? — Девушка на мгновение замерла и с искренним удивлением посмотрела на рыжего растрепу.

— Не… ну а чего? — Юрик расплылся в широкой, простодушной улыбке. — Ты вот, например… самая красивая птица. Птица счастья.

— Ой, да перестань! — Алина вспыхнула, и её AIETHNO-брошь на халате на секунду окрасилась в нежно-розовый цвет.

— Перестаньте вы все! — Левин с силой обхватил гудящую голову руками. — У нас приемный день! У нас люди с реальными проблемами, а не с этим, вот… всем!

Саша замялся, не зная, какими именно словами описать ситуацию, похмелье взялось за него с новой силой и все, что ему хотелось это горячий душ.


Алина сделала шаг вперед, мягко коснувшись края его стола. Левин, все еще сжимая виски, медленно поднял на нее тяжелый взгляд. Его глаза, налитые красными прожилками после бессонной ночи и визита Люси, казались в этот момент особенно воспаленными.

— Подменишь? — выдохнул он, и в тишине кабинета этот вопрос повис тяжелым грузом. — Ты всё знаешь, Оля поможет с картами… Народу сегодня не так много, как обычно.

Алина замерла, глядя на него со смесью сочувствия и лукавства.

— Только если вечером у нас будет свидание, — выпалила она. И без того розовые щеки девушки мгновенно стали пунцовыми. Радиодерматоз еще щадил ее юное лицо, а регулярное использование мази Левина — к которой у Алины был особый доступ — делало кожу почти неуязвимой для городского смога, она знала цену этой близости. — Что скажете, Александр Михайлович?

Их отношения нельзя было назвать романом. Это были редкие, почти механические вспышки эндорфинов, суррогат близости в мире, где всё становилось цифровым, Левин с самого начала жестко очертил границы, Алина соглашалась на любые условия, надеясь, что когда-нибудь его ледяное спокойствие даст трещину. Саша не любил ее, и они оба это знали, но их встречи вне работы притупляли боль одиночества.

Обычно они ходили в клуб «Грибыч» в Русском квартале. Граница этой территории проходила всего в одной улице от Московского проспекта, но по ИИ-радио уже вовсю трубили, что через пару недель и сам Московский по закону войдет в черту русского сектора.

— Хорошо, — коротко бросил Левин, закрывая глаза. — В восемь у входа.

Алина просияла и начала быстро натягивать халат, готовясь к приему. Александр же, не оборачиваясь, схватил пальто и вышел в коридор. Ему нужно было смыть с себя этот день прежде, чем он окончательно сойдет с ума.


Левин стремительно шагал по Московскому проспекту, стараясь не поднимать взгляда на небо. Над головой, жужжа сервоприводами, рабочие-дроны растягивали гигантские виртуальные полотна — цифровой гибрид китча и пропаганды. На полупрозрачных щитах смешались хохломские узоры, лики святых и строгие схемы нейросетей, а поверх всего этого кроваво-красным неоном пульсировала надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РУССКИЙ КВАРТАЛ! ТРАДИЦИИ. ЧЕСТЬ. БЕЗОПАСНОСТЬ». Саша недовольно пыхтел, пряча подбородок в воротник пальто. Весь этот сюрреализм — попытка натянуть прошлое на гниющий каркас будущего — вызывал у него физическую тошноту.


Как только Левин вошел в парадную и гул машин Московского проспекта остался за массивной дверью, доктор почувствовал почти физическое облегчение. В этих стенах время замедлялось, вязло в старой лепнине и высоких сводах. Саша медленно поднялся по широкой лестнице, звук его шагов эхом уходил в темные пролеты. Он тихо открыл свою дверь и, войдя, плотно прижал её спиной, поворачивая замок — отсекая себя от мира снаружи.

Доктор Левин чувствовал себя ужасно. Любимое черное пальто, сегодня казалось непомерно тяжелым, словно за день оно впитало в себя радиационную пыль со всех кварталов разом. Саша с болезненной радостью скинул одежду с раздраженных плеч. Сквозь ткань рубашки он чувствовал, как собственный организм бунтует против вчерашнего алкоголя и липкого пота.

Тело, ведомое инстинктом, само прошло на кухню. Горящая рука нырнула в нутро морозильной камеры и извлекла оттуда запотевшую бутылку. Пара стопок газированной водки провалились внутрь, мгновенно взрываясь в крови мириадами колючих пузырьков. Это немного привело его в чувства, тупая боль в висках на мгновение отступила.

— Что это вообще было? — неожиданно для самого себя задал вопрос Левин, обращаясь к обволакивающей тишине квартиры. — На свидание?..

Он пыхтел, как старый дед, чьи привычки были вероломно нарушены. Продолжая брюзжать себе под нос, Саша стянул остатки одежды и по пути закинул пропитанные днем вещи в новомодную прозрачную стиральную машину — единственный высокотехнологичный прибор, который он терпел в этом доме. Сам же, голый и беззащитный в своей настоящей, багровой коже, он направился в душ.

Доктор быстро принял душ, стараясь не задерживать струи воды на самых воспаленных участках. Выйдя из кабины, он аккуратно, едва касаясь тела, промакнул кожу мягким полотенцем и густо нанес мазь. Прохлада состава мгновенно отозвалась глубоким, облегчающим вздохом — жжение уступило место тупому, терпимому покою. Завернувшись в тяжелый махровый халат, Левин вышел на кухню.