# Перевал Дятлова — Наследие

Леонид Жарков

Перед вами вся правда о зиме 1959 года и хроника самого масштабного обмана СССР. Десятилетиями эта правда покоилась под слоями канцелярской пыли, тщательно оберегаемая «сильными мира сего». Но, сегодня, вы впервые прочтете обнародованные данные в их изначальном виде — именно так, как их успели рассказать сами погибшие ребята. Эта книга — мой способ вернуть им право быть услышанными.

# Перевал Дятлова — Наследие. Леонид Жарков

© Леонид Жарков, 2026


ISBN 978-5-0069-7993-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## От автора

В 1959 году, Игорь Васильевич Курчатов сказал: «Нужно обязательно написать обо всём, что было и как было, ничего не прибавляя и не выдумывая. Если теперь этого не сделаем, то потом всё переврут, запутают и растащат — себя не узнаем.»


Именно поэтому, эта книга написана как художественный роман. Не ради вымысла, а для того, чтобы превратить разрозненные свидетельства в живое повествование.

Только через призму прозы можно по-настоящему осознать масштаб произошедшего и прочувствовать ту ледяную атмосферу, в которой оказались наши герои.


Перед вами, вся правда о зиме 1959 года и хроника самого масштабного обмана СССР.


Десятилетиями эта правда покоилась под слоями канцелярской пыли, тщательно оберегаемая «сильными мира сего». Но, сегодня, вы впервые прочтете обнародованные данные в их изначальном виде — именно так, как их успели рассказать сами погибшие ребята.


И знаете! Самое страшное в этой истории, даже не то, как мастерски государство скрыло правду. Гораздо страшнее видеть, с каким окрыляющим воодушевлением эти молодые люди шли навстречу своему финалу. Они искренне верили, что своим трудом и отвагой строят великое будущее, не подозревая, что на самом деле шаг за шагом возводят собственный эшафот.


Сюжет книги не навязывает вам готовых ответов. Я лишь предлагаю вашему вниманию голые факты, которые слишком долго ждали своего часа.


И поскольку архивы по этому делу официально все еще остаются под грифом «Секретно. Особая папка», мне не остается ничего другого, кроме как назвать все изложенное своей авторской точкой зрения.


Однако я верю: когда вы увидите все своими глазами и услышите голоса тех, кто не вернулся, вы сами сможете сделать единственно правильные выводы.


Эта книга — мой способ вернуть им право быть услышанными.

## Глава первая. Принцип первый — Простота

> «Изучая вещь, спроси себя,

> в чем ее суть, в чем ее природа»

> Марк Аврелий

Сентябрь 1959 год


Тело не слушалось. Шатаясь, словно в тумане, Фёдоров пытался дойти до ванной, когда внезапный звонок вспорол ночную тишину.


Юра застыл у самого аппарата, чья черная трубка тускло поблескивала в полумраке. В груди нарастало глухое раздражение. Шел третий час, и после двух бессонных ночей этот звук казался физической пыткой.


Последствия аварии на ведомственной линии преследовали его уже три дня — связисты то и дело «прозванивали» сеть, совершенно не считаясь с его правом на сон.


Рука судорожно рванулась к аппарату. Юра ждал привычного издевательства, раздражающего шипения и электрического треска, за которым скрывался сонный голос диспетчера.


Он замер в темном коридоре, с трубкой в руках, но сегодня, сквозь затихающий гул помех, отчетливо пробилось живое: «Алло, алло! Меня слышно?»


Фёдоров нахмурился. Кожу на лбу стянуло гармошкой морщин не от испуга, а от крайнего замешательства. Этот голос был ему знаком.


— Алло, алло! — голос повторил настойчивее.


Оцепенение сошло, уступив место холодной сосредоточенности. Федоров мгновенно узнал эти интонации.


— Слушаю. Говорите, — наконец выдавил он.


— Юра? — голос на том конце из вопросительного стал властным. — Это Ефим Павлович. Заедь ко мне в министерство к девяти. Нужно поговорить.


Фёдоров молча откинул голову в сторону. Чиркнул зажигалкой, и прикурил папиросу, прищурившись от едкого дыма. До рассвета оставалось три часа. Самое тяжелое, и мертвое время.


— Хорошо. Буду, — бросил он и вернул трубку на рычаг.


В квартире снова воцарилась гробовая тишина, изредка нарушаемая сухим и монотонным тиканьем настенных часов.


Юра вернулся в спальню.


Стоило коснуться постели, как тут же навалилась смертельная усталость, тяжелая, словно надгробная плита.


Еще минуту Юра лежал в темноте, всматриваясь в пустоту над собой, а затем провалился в забытье. Туда, в мир призрачных образов и духов, где он надеялся отыскать ответы на все то, что не давало ему покоя.


Ему приснился бесконечный коридор министерства, стены которого были обиты черным, поблескивающим эбонитом. Он пытался идти вперед, но пол превращался в вязкую телефонную ленту, путавшуюся в ногах, а из-за закрытых дверей доносился не то гул, не то шепот сотен людей, похожий на шум неисправной линии.


В самом конце галереи, за массивным столом, сидел Славский. Его фигура тонула в густом мраке, но тяжелый взгляд ощущался физически, как холодный сквозняк. Министр медленно поднял руку и указал на телефонный аппарат, который вдруг начал плавится, растекаясь по столу черной лужей. Фёдоров хотел что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь электрический трррррррееееееск.


Этот треск внезапно стал невыносимо громким, превращаясь в настырное дребезжание будильника. Юра открыл глаза. В комнату ворвался серый, безрадостный утренний свет. Голова была тяжелой, а во рту остался горький привкус ночной папиросы.


Сон рассыпался, оставив после себя лишь внутреннее чувство тревоги и осознание: пора собираться к министру.


Фёдоров поднялся с кровати, двигаясь тяжело, словно пролежал без движения целую вечность. Холодная вода в ванной немного привела в чувство, но не смыла гнетущее предчувствие. Глядя на себя в зеркало, Юра увидел осунувшееся лицо человека, который не отдыхал целую вечность.


Брился он сосредоточенно, короткими и точными движениями. Все вокруг ему казалось серым и безжизненным и только блеск опасной бритвы был единственной яркой деталью в его бесцветном мире.


Открытые дверцы шкафа, пахнули запахом нафталина и чистого сукна. Он выбрал строгий серый костюм, тщательно затянул узел галстука. Каждое движение было выверено годами службы: застегнуть запонки, проверить документы, коснуться холодного метала ключей в кармане. Фёдоров знал, что эта рутина, дает ему ложное чувство контроля над ситуацией, но его это устраивало, и менять он ничего не хотел.


На кухне, вместо завтрака, он прикурил еще одну папиросу «Герцеговина Флор» и сделал пару глотков крепкого, остывшего за ночь чая.


Бросив взгляд на замолчавший телефонный аппарат, который теперь выглядел совершенно безобидно, Юра надел пальто и вышел в подъезд. Город, затянутый низким серым небом, только начинал просыпаться.


Массивное здание министерства встретило его привычным матовым блеском гранитных колонн. В вестибюле Фёдоров ощутил себя песчинкой в огромном отлаженном механизме, где эхо его шагов тонуло в высоком сводчатом потолке, а бледные лица дежурных казались высеченными из того же камня, что и стены.


Короткий кивок на посту, привычный жест предъявления пропуска, все это происходило в гнетущей тишине.


Поднимаясь по лестнице, он поймал себя на том, что ладонь, лежащая на лакированном дереве перил, слегка вспотела. Подсознание все еще прокручивало ночной сон. Длинный коридор, застеленный тяжелой ковровой дорожкой, скрывал звуки, делая реальность пугающе похожей на его недавнее видение. Фёдоров остановился перед высокой дубовой дверью с латунной табличкой. Секунду он просто стоял, выравнивая дыхание и стряхивая остатки сна, а затем коротко и уверенно постучал.


— Входите, — глухо донеслось из-за двери.


Настенные часы кабинета бесшумно отсчитали девять утра. Вопреки ночным кошмарам, кабинет Славского был залит мягким осенним солнцем, которое золотило корешки книг в шкафах и пылинки, танцующие в воздухе.


За огромным столом, заваленным папками, сидел сам Ефим Павлович Славский. Увидев вошедшего, он не просто кивнул, а приподнялся и на его лице проступила вполне искренняя, почти отеческая доброжелательность.


— Проходи, Юра, проходи, — Славский указал на массивное кресло напротив. — Рад, что ты так пунктуален, не смотря на наши…, так сказать, технические неурядицы со связью.


Министр выглядел бодрым, свежевыбритым и от него пахло хорошим одеколоном. Он сейчас был полной противоположностью измятому и невыспавшемуся Федорову.


Славский внимательно посмотрел на Юру, и в этом взгляде за внешней теплотой все-таки чувствовалась стальная хватка человека, привыкшего управлять судьбами.


Ефим Павлович пододвинул к нему коробку дорогих папирос, приглашая к разговору.


— Извини, Юра, что не дал выспаться, — Славский произнес это мягко, но его лицо оставалось неподвижным, словно каменная маска. Лишь пронзительно-синие глаза внимательно изучали гостя. — Плохо выглядишь. Тебе бы отдохнуть! Сменить обстановку! Развеяться…, а то совсем в четырех стенах закис на своей пенсии.


Фёдоров натянуто усмехнулся, понимая, что за такой «заботой» всегда следует подвох.


— Отдых — это хорошо, Ефим Павлович. Только у вас он обычно с нагрузкой.


Его лоб покрылся глубокими морщинами и сильно выделился на гладкой бархатной коже, из-за чего миролюбивое выражение лица обманчиво произвело впечатление некоторой болезненности.


Министр не ответил на иронию. Он медленно пододвинул через стол лист. Юра пробежал глазами сухие строки: «Сообщаю, что 1 февраля 1959 года, в районе горы с отметкой „1079“ в Ивдельском районе Свердловской области, группа из девяти туристов совершая лыжный поход, погибла в полном составе. Среди туристов сын генерал-майора Кривонищенко»…


— Я здесь из-за этой фамилии? — прямо спросил Фёдоров, возвращая бумагу.


— И да, и нет, — вздохнул Ефим Павлович. — Странная история. Порой мне кажется, что кто-то намеренно усложняет мне жизнь. Прокуратура дело закрыла, но боюсь, что шумихи по этому делу не избежать, скажу больше, думаю, что шумиха поднимется изрядная и очень противная.


— Если прокуратура поставила точку, зачем там я?


— Затем, что их «точка» слишком удобная, — отрезал министр. — Дело куда серьезнее, чем просто несчастный случай в горах. Ты ведь понимаешь, какое сейчас время? Пятьдесят девятый. Мы только начали диалог с Западом, объявлен мораторий, Хрущев собирается в Америку. А тут — гибель группы в закрытом районе, и среди них сын человека из «сталинской обоймы». Любая утечка, и западные голоса раздуют международный скандал. Им только дай повод усомниться в нашей стабильности.


Фёдоров почесал за ухом, прикидывая, до какой степени Славский с ним откровенен.


— Я еще что-то должен знать? Кто стоит за этим парнем?


— Его отец — генерал-майор. В свое время был близок к Сталину. — Славский сделал паузу. — Я и сам его знаю много лет как порядочного, железного коммуниста. Мы не можем оставить его в неведении. Нужно съездить в Свердловск. Посмотреть на все со стороны, поискать то, что другие предпочли не заметить. Вот тебе и смена обстановки.


— Ефим Павлович, мне уже сорок семь. Я на пенсии. Глаз уже не тот, да и хватка… Почему не отправить молодых?


— Потому что им не верят, Юра. А тебе — верю я, — министр подался вперед, и его голос обрел металлическую твердость. — Ты окажешь услугу не мне. Ты сделаешь это для страны, чтобы не дать повода «партнерам» за океаном тыкать в нас пальцем. Ты ведь понимаешь, что такие просьбы не отклоняют?


Вот уже два года, этот человек занимал пост министра среднего машиностроения и осуществлял функции по управлению атомной отраслью, обеспечивая разработку и производство ядерных боезарядов в стране будущего коммунизма.


— Разве я могу отказаться! — Юра инстинктивно понимал, что министр не сказал всего что знает, но решил не настаивать.


Ефим Павлович схватил толстыми пальцами черную папку с письменного стола и протянул ее Федорову.


Юра скривился и на его лице, на долю секунды проскользнула гримаса выраженного смирения.


— Тут докладные записки следователя прокуратуры, — сказал министр. — В деле этого не найдешь.


— Это все очень интересно, — заметил Фёдоров, — но, я еще не дал своего согласия.


— Прежде чем отправиться в Свердловск, ознакомься с содержимым этой папки. Она тебе расскажет гораздо больше, чем областная прокуратура.


— Хорошо! Посмотрю, подумаю. Как определюсь, перезвоню.


— Ты посмотри, посмотри! Внимательно посмотри, — с металлической ноткой в голосе, ответил министр.


Юра молча кивнул, взял папку и вышел. На улице было влажно. Дул сырой ветер, но мысли уже были далеко от серого здания с холодными колоннами.


Дом номер тринадцать по Большой Садовой, выделялся своей парадной с тяжелой дубовой дверью. Внутри четырехкомнатной квартиры царила та особенная, стерильная пустота, которая бывает только в жилищах одиноких и очень аккуратных людей. Просторные комнаты, залитые холодным сентябрьским светом, казались декорациями к спектаклю, который давно закончился. Солнечные лучи разливались в пыльной тишине гостиной, ложась ровной полосой на паркет, натертый до зеркального блеска, заставляя бликовать пустые графины в старом, резном серванте.


Вокруг пахло деревом, кожей и едва уловимо, вчерашним одиночеством.


Юра привычно расположился в глубоком кожаном кресле. Это был его личный уголок: здесь, под уютным абажуром, он привык смаковать и переваривать новости из газет, но сегодня на его коленях лежала папка Славского, с новостями совсем иного характера.


Фёдоров достал докладную записку свердловского следователя, и с большим интересом, медленно и очень внимательно стал читать:

«Докладная записка. Инв. №2 1959 год. О смерти 9 туристов, найденных в районе горы с отметкой „1079“. Сообщаю, что в настоящее время имеются реальные доказательства, достаточные для утверждения, что туристы, найденные в районе горы „1079“ погибли не здесь» ….


Юра вчитывался в каждое слово, заново переживая ночной сон. Перед глазами то и дело всплывало каменное лицо министра и пронзительная синева его глаз. Прочитав документ до конца, Фёдоров поднял глаза. Кожа на лбу снова собралась в морщинистый пучок, что бывало только в моменты глубокого раздумья.


Взвесив все «за» и «против», он понял, — остаться сейчас в стороне, значит предать самого себя.


Фёдоров тяжело поднялся с кресла и, шаркая ногами по паркету, побрел на кухню, где его ждал остывший утренний завтрак.


Тщательно пережевывая кусок резинового, безвкусного омлета, Юра окончательно утвердился в мысли, что нужно взяться за это дело. Решение пришло само собой, вместе с горечью холодного чая.


Уже через час на диване лежала раскрытая дорожная сумка. Фёдоров паковал ее быстро, но методично. В самую глубь, между стопками белья, он бережно уложил свою особую гордость — трофейный Вальтер. Следом отправилась картонная коробка с патронами 9 калибра. И, чтобы скрыть опасное содержимое, Юра накрыл все это хозяйство темно-синим спортивным костюмом с воротником на молнии и гордой надписью СССР на груди.


Подойдя к телефону, он снял трубку.


— Ефим Павлович? Это Фёдоров. Я согласен. Вылетаю вечерним.

### Глава вторая. Протокол вскрытия

> «Не знает тот, кто клевету плетет,

> Что клевета потом его убьет.

> Ты не злословь, злословия не слушай,

> Ведь говорят, что и у стен есть уши…»

> Сенека

Самолет тяжело коснулся бетонной полосы свердловского аэропорта «Кольцово». Фёдоров почувствовал, как железное брюхо лайнера вздрогнуло, сбавляя ход. Сентябрь в этих краях не баловал. Едва открылся люк, как тут же в салон ворвался колючий, пахнущий хвоей и мокрой взлетной полосой ветер. Небо над аэродромом висело низко, и производило впечатление словно было вымазано мазутом.


Спустившись по трапу, Фёдоров крепче сжал ручки сумки. У кромки летного поля, в стороне от гражданской толпы, застыла черная «Волга» ГАЗ-21. Возле нее, сложив руки на груди, стояли двое. Оба в одинаковых темно-серых плащах и фетровых шляпах, надвинутых на глаз. Классический силуэт, который ни с чем не перепутаешь.


— Юрий Сергеевич? — сухим голосом проговорил силуэт. — Мы от Ефима Павловича. Машина готова, вещи можно положить в багажник. Поедем сразу в управление или желаете сначала взглянуть на служебную квартиру?


— В прокуратуру, — отозвался Фёдоров.


Юра расположился на заднем сиденье. Всю дорогу его спутники хранили тяжелое, профессиональное молчание, прерываемое лишь шуршанием шин по грязному асфальту.


Черная «Волга» летела по улицам Свердловска с дерзкой уверенностью хозяина положения. Водитель не притормаживал и почти не замечал дорожные знаки, которые в этих рабочих кварталах и без того встречались довольно редко.


За окном мелькали серые фасады сталинок и заводские трубы, изрыгающие густой дым в серое уральское небо. Юра смотрел на этот индустриальный пейзаж, чувствуя, как город смыкается вокруг него. Наконец, машина резко затормозила у массивного крыльца областной прокуратуры. Тяжелое здание смотрело своими серыми окнами на приезжего из Москвы холодно и безучастно.


Один из сопровождающих молча вышел и придержал дверцу, жестом указывая на вход. Разговор был закончен, не успев начаться, что очень устраивало Фёдорова.


Юра вылез из машины. Толкнул большие деревянные двери и вошел внутрь.


Тяжелые створки захлопнулись за спиной, отсекая городской шум.


В коридоре прокуратуры стоял запах хлорки, исходивший от мокрых половых досок. Федоров замер перед нужной дверью, коротким движением смахнул дорожную пыль с плеч и тщательно обил туфли о коврик.


Внутри кабинета, его ожидал Николай Александрович.


Прокурор в синем мундире, идеально подогнанном по спортивной фигуре, поднялся навстречу. Он пригладил редкую седину и протянул руку.


Их ладони встретились в безупречно вертикальном положении. Никто не пытался доминировать, накрывая чужую кисть сверху, и никто не подставлял ладонь по-лакейски. Это было не просто приветствие, это был беззвучный договор двух профессионалов, понимающих вес личного поручения министра Славского.


— Юрий Сергеевич, — прокурор чуть сжал пальцы, — Москва звонила трижды. Похоже дело в горах пахнет не только снегом, но и большой политикой.


— Рад знакомству, Николай Александрович, — Фёдоров опустил руку и обвел взглядом кабинет. — Давайте к делу. У меня мало времени, а у мертвецов его совсем не осталось.


— Чаю? — Николай Александрович кивнул на пузатый самовар в углу.


— С большим удовольствием, — Фёдоров опустился в жесткое кресло.


— Не представляю, как бы мы тут выживали без горячего чая, — прокурор скупо улыбнулся, разливая напиток по стаканам в тяжелых подстаканниках.


На столе появилась тарелка с тонко нарезанным лимоном. Хозяин кабинета действовал уверенно, по-хозяйски, но взгляд его оставался цепким.


— Как долетели? — спросил он, не сводя глаз с гостя.


Николай Александрович привычным жестом пригладил седину и водрузил на переносицу очки в массивной костяной оправе. Линзы на мгновение скрыли его глаза, превратив их в два мутных пятна.


— Спасибо, вполне сносно, — сухо ответил Фёдоров, игнорируя светскую беседу. — Ознакомьте меня с подробностями дела.


Прокурор замер с ломтиком лимона в руке, затем медленно кивнул. Его голос стал на октаву ниже, приобретая характерную хрипотцу:


— Вот это по-нашему. С самолета — и сразу в карьер. Одобряю.


Он пододвинул к Фёдорову толстую папку, завязанную на пыльные тесемки. На обложке значилось: «Дело без номера. Гибель группы Дятлова».


Николай Александрович медленно развязал тесемки. На поцарапанную поверхность стола легла первая фотография — черно-белый снимок разрезанной палатки, занесенной снегом.


— Группа Дятлова, — прокурор произнёс фамилию так, будто она имела горький привкус. — Девять человек. Студенты и выпускники УПИ. Ребята крепкие, тертые, не новички.


Он пододвинул стакан чая ближе к Федорову, но тот даже не коснулся его. Взгляд Юрия приковал снимок тел, найденных у кедра.


— Официально — переохлаждение, — хрипло продолжил Николай Александрович, поправив очки. — Но вы сами посмотрите на снимки. Люди выскочили из палатки на мороз в чем были: без обуви, в одних носках, некоторые почти раздетые. Что-то напугало их так сильно, что смерть от холода показалась им меньшим злом.


Фёдоров взял в руки фотографии.


— Почему дело «без номера»? — Юрий поднял глаза на прокурора. — И почему Славский, министр среднего машиностроения, лично звонит мне из-за «замерших туристов»?


Прокурор тяжело вздохнул и придвинул вторую папку — с грифом «Секретно».


— Потому что в ту ночь в небе над горой, кто-то, увидел огненные шары. А на одежде двоих погибших нашли следы радиации.


— Я ознакомился с докладной запиской вашего следователя, — Фёдоров постучал пальцем по папке.


— Да, Евгений Никитич, человек старой закалки. Скрупулезный, аккуратный, исполнительный, и, что немаловажно, достойный человек. Вы читали его личные комментарии.


Николай Александрович снял очки, устало потирая переносицу.


— Он пишет, что Министерство обороны, могло действовать в обход Комитета, — Юрий прищурился. — Как это понимать?


— Давайте я сразу расставлю точки, чтобы вы не питали лишних иллюзий, — голос прокурора стал сухим. — Все предположения нашего следователя останутся его частным мнением. Официально — дело закрыто!


Фёдоров поднялся, и поправил пиджак.


— Я хочу переговорить с ним лично.


— Пожалуйста. Он уже в курсе вашего приезда и ждет.


— Тогда я к нему.


— Значит, все-таки решили остаться? — прокурор испытующе посмотрел на москвича.


— Министр хочет знать, как эта история может отразится на его «вотчине». А я привык доводить дела до конца.


Николай Александрович едва заметно усмехнулся:


— Что ж, если найдете что-то интересное — поделитесь.


Он выдвинул верхний ящик стола, достал ключи с тяжелым клеймом и положил их на край.


— Возьмите. В наших краях без машины вы как пешеход в ледяной пустыне. Гараж во дворе, Евгений Никитич проводит. На ней доберетесь до Ивделя, а оттуда, уже вертолетом.


В этот вечер дождь не знал границ. Он монотонно заливал Свердловск и Новую Землю, хлестал по склонам Молебного Камня и омывал Семь Мансийских Болванов. Древние идолы ведали не одну тайну, но в ту ночь они хранили молчание, растворяясь в серой мгле пятьдесят девятого года.


Коридор прокуратуры напоминал бетонную кишку, забитую спертым воздухом и казенным страхом. Фёдоров шел медленно, и звук его каблуков о деревянный пол отдавался в ушах ритмичными ударами метронома.


Девять человек, девять туристов, девять трупов в снегу. Мысли о них не давали покоя с самого вылета из Москвы. Славский просил «разобраться по-тихому» но в этом деле тишиной и не пахло — от него веяло мертвецким холодом и тайной, которую не замажешь канцелярским корректором. Фёдоров знал: сегодня правда, это роскошь, которую могут позволить себе либо покойники, либо сумасшедшие.


Он шел мимо бесконечных, абсолютно одинаковых дверей. За каждой из которых перемалывались жизни, потом подшивались в папки и сдавались в архив. Наконец, нужная табличка: «Следователь-криминалист Иванов Е. Н.»


Федоров толкнул дверь и замер на пороге.


Кабинет был похож на склеп, где вместо гробов стояли стеллажи с уголовными делами. Свет тусклой лампы едва пробивался сквозь сизый слой махорочного дыма. В центре этого бумажного хаоса сидел человек с лицом цвета старой газеты. Пепельница на его столе напоминала братскую могилу для окурков, чья гора самокруток и серого пепла угрожала рассыпаться от малейшего сквозняка.


Фёдоров молча достал пачку «Герцеговина Флор». Вытащил папиросу, надломил ее с характерным хрустом и чиркнул спичкой. Густой, благородный аромат табака разрезал дешевый запах самосада, как скальпель.


— Тяжело идет, Иванов? — голос Фёдорова прозвучал сухо, без сочувствия.


Иванов поднял глаза. В них не было страха, только бесконечная усталость человека, который увидел то, чего видеть не следовало.


— Манси, — выдохнул следователь, не дожидаясь вопроса. — Все кивают в их сторону. А я вам так скажу, товарищ из Москвы, если они и виноваты, то только в том, что оказались не в то время и не в том месте. Видели лишнее.


Он замолчал, глядя в угол кабинета, словно там пряталась тень.


— Я думаю, версия с военными — единственное, что тут пахнет правдой, — продолжил Иванов, понизив голос. — Травмы такие, будто их не люди били, а взрывная волна или что-то потяжелее ломало.


Федоров глубоко затянулся. Дым обжег легкие. Он понимал, о чем говорит следователь. Время сейчас было суровое, беспощадное. Страна строила монстров из стали и атома, и, если горстка студентов попала в шестерни этого механизма, их просто размазало по истории. В этой системе человек был лишь помехой на пути к великой цели.


— Соберите мне копии документов, — коротко бросил Фёдоров.


Иванов протянул ему папку. В ней были выписки, протоколы осмотров и фотографии — те самые, где тела, лежащие в морге, выглядели как тени в лунном свете. Федоров спрятал документы в портфель, и вышел из душного кабинета, оставив Иванова наедине с его переполненной пепельницей и витающими в спертом воздухе призраками.


Он миновал лабиринт коридоров, спустился по черной лестнице и толкнул тяжелую дверь во внутренний двор.


Сырой воздух ударил в лицо, сдувая запах старой бумаги и самосада. В глубине двора, у кирпичных боксов гаража, его ждала черная «Победа» — личное распоряжение прокурора области для московского гостя.


Водитель, заметив Фёдорова, вытянулся по струнке и быстро выбросив папиросу, открыл заднюю дверь. Лакированный борт машины тускло блеснул под серым небом, отражая низкие тучи.


— Свободен. — бросил Федоров, не глядя на парня. — Машина мне нужна для дела, ездить буду сам.


Он сел за руль, ощутив знакомый запах бензина и холодную поверхность рулевого колеса. Мотор «Победы» отозвался уверенным, сытым рокотом, который на мгновение заглушил шум ветра. Юра включил передачу и плавно вывел тяжелую машину со двора. Сейчас ему не нужны были лишние уши и досужие глаза в зеркале заднего вида. Ему нужно было одиночество и пустая дорога до служебной квартиры, чтобы в тишине еще раз перечитать то, что Иванов рискнул передать в этой папке.


Дорога на выезд из города была разбитой и мрачной. Свет фар «Победы» выхватывал из серого тумана жирные, блестящие кучи грязи по обочинам, похожие на хребты спящих зверей.


В какой-то момент Фёдоров затормозил у развилки. Впереди показались окна служебной квартиры, сулящие тепло и покой, но в портфеле, разжигая любопытство, лежали документы, переданные Ивановым. Версия о военных и «лишних глазах» требовала не кабинетного раздумья, а взгляда на место событий.


Он резко выкрутил руль влево. Машина качнулась, шины чавкнули в глубокой колее, и Фёдоров направил «Победу» на север — на тракт, ведущий в сторону Ивделя.


Впереди были сотни километров глухой тайги, ледяного ветра и ответов, которые могли стоить ему головы. Но просьба Славского и слова следователя-криминалиста не давали возможность повернуть назад.


Извилистая дорога петляла среди таежного леса, уральских равнин и подножий величественных гор с красивыми снежными вершинами. Изредка попадались березняки и еловые леса, но даже безумно прекрасная, окружающая его Уральская природа, не могла скрыть безнадежную запущенность здешних мест.


Вдали, по берегам реки показались обнажения окаменелых девонских известняков и вертикальные складки скал, торчащих над девственными заповедными лесами.


Спустя часы изнурительного пути в лобовом стекле наконец-то мелькнул заляпанный грязью дорожный знак, город был уже совсем близко. Ивдель встретил его ледяным спокойствием. На повороте Юра заметил массивное двухэтажное здание бирюзового цвета. В тусклом свете фар выцветшая краска казалась почти белой, но характерный оттенок угадывался безошибочно.


Притормозив, «Победа» резко свернула влево, подъехала к длинному дому и остановилась


Тишина здесь была звенящей, нарушаемой лишь далеким гулом ветра в кронах деревьев. Юра вытащил ключи из замка зажигания, наспех засунул их в карман пальто и вышел из машины, чувствуя, как холодный ветер мгновенно пробирает до костей.


Здесь, среди керосинового амбре и авиационных стоянок, версия Иванова о «военном следе» ощущалась каждой клеткой.


Со стороны дома повеяло густой, затхлой сыростью. Словно здание годами впитывало болотную влагу и холод. Фёдоров непроизвольно поежился и повернулся к пристроенным деревянным ступеням, ведущим на второй этаж.


В этот момент боковое зрение уловило движение. Из густой тени лиственниц отделился темный силуэт человека, беззвучно направлявшийся прямо к его «Победе».


Реакция была мгновенной. Фёдоров инстинктивно запустил руку под пальто, пальцы коснулись холодного металла «Вальтера», но в ту же секунду задели ключи от машины, которые предательски звякнули, заставив силуэт вздрогнуть и обернуться.


— Вот вы где! — воскликнул силуэт совсем рядом. — А я вас, признаться, заждался.


Перед ним стоял человек лет тридцати пяти. В его военной выправке, короткой стрижке и ясных серых глазах читалась та бодрость, которая раздражает людей утомленных.


— Старший лейтенант Сергей Потапов, — представился он, слегка козырнув. — Летчик и, по воле случая, альпинист. Поступил в ваше распоряжение.


Они остановились у невысокой, корявой лиственницы. Дерево выглядело заболевшим.


— А где же все? — тихо спросил Фёдоров, глядя по сторонам.


— Не имею чести знать, о ком вы, — Потапов равнодушно пожал плечами. — Моя задача вас встретить и проводить к точке «1079».


Федоров удивленно моргнул. Ему вдруг захотелось теплого чая из кабинета прокурора и тишины, а не этой бесконечной секретности.


— Впрочем, я вас сразу признал, — добавил лейтенант с мягкой полуулыбкой. — Новые люди здесь редкость, а уж на такой технике…


Он с уважением посмотрел на шестицилиндровую «Победу». Машина и правда была редкая, из тех ста штук, что собирали по особому заказу для больших чинов. Она стояла на обочине, блестящая и неуместная среди дикой природы, как театральный реквизит, забытый в лесу.


— Юрий Сергеевич, — отозвался Фёдоров, протягивая руку. Жест вышел каким-то чересчур официальным и лишним в этой глуши. — Скажите, вы учувствовали в поисках?


— С самого первого дня, — кивнул Потапов.


— И что вы об этом думаете?


— Да что тут думать! — Летчик горько усмехнулся и посмотрел на верхушки гор. — Как только палатку нашли, мне сразу показалось, люди просто сели ужинать. И вдруг — нечто. Что-то такое, понимаете, от чего бегут, забыв надеть сапоги. Всякое потом болтали… Про снежного человека, про манси, например. Что, дескать, их рук дело. Но я в эти сказки не верю.


— Отчего же? — Фёдоров старался придать голосу вежливое любопытство.


— Видите ли, — Потапов прищурился, — наш прокурор отыскал одного грамотного манси, то ли вождя, то ли депутата местного. Тот и объяснил, что место это для них не святое. А вот появление в тайге русского человека — это для них событие почти священное. Я и сам с местными говорил. Они ведь тихие, кроткие люди. Даже когда у них детей силой увозили в интернаты, они слова грубого не сказали. Чтобы они напали? Нет, это несерьезно.


— Интересно, — сухо обронил Фёдоров.


В воздухе повисла неловкая пауза, какая бывает между людьми, которые знают правду, но боятся ее озвучить. Потапов вдруг посмотрел на гостя с внезапной, почти болезненной подозрительностью.


— Нет, не интересно, — отрезал он. — Думаю, вы и без меня это знали. Большинство из наших так считают.


Фёдоров почувствовал, как к горлу подкатывает усталость. Ему не хотелось лукавить. Он мягко улыбнулся, как улыбаются человеку, который нечаянно угадал твою маленькую тайну.


— Ваша правда. Знаю. Час назад в прокуратуре об этом слышал.


— Уверен, про построенный иглу, в котором довольно долго горел костер, вам там не сказали ни слова, — добавил Потапов, и в его голосе послышалась какая-то болезненная насмешка.


— А вот это, признаться новость, — Фёдоров прищурился, вглядываясь в лицо лейтенанта, словно надеялся прочесть там то, чего не было в протоколах.


— Мы нашли снежные кирпичи. И спички, много горелых спичек и углей… И что странно! Они не были засыпаны снегом, лежали себе открыто, точно их только что бросили.


— Скверно, — вздохнул Фёдоров. Ему вдруг стало холодно, хотя ветер не усилился. — В этом деле все как-то удивительно скверно. Я читал о странных ранах, об ожогах…


— Я не большой любитель бумаг, — перебил Сергей, — но я видел тела своими глазами. Знаете, они выглядели… странно, если не сказать больше.


— Думаете, они умерли именно от этих ран?


— Не знаю, — Потапов потер озябшие руки. — Одно скажу! Крови не было. Ни капли. Мы все обыскали, но ее никто не видел. Странно это все!


Фёдоров молча посмотрел на вертолет. Смеркалось; тени от деревьев стали длинными и иссини черными, как в старом печальном сне.


— Если крови не было, может, было что-то еще? — спросил он тихо.


— В том-то и беда, что ничего! — воскликнул летчик. — Неделю копались, как кроты, и пусто. Знаете, под конец мне стало казаться, что их там и вовсе не было. Глупо, конечно, говорить такое без доказательств, но… будто их привезли туда позже. Просто разложили, чтобы когда-нибудь нашли.


Фёдоров снова взглянул на вертолет МИ — 1. Машина стояла поодаль, легкая и хищная, она могла одновременно достаточно легко и резво перепрыгивать препятствия, и прекрасно садиться на каменных россыпях скалистых гор.


— Что ж… тогда полетели, — решительно заявил Фёдоров.


— Куда? — не понял Сергей.


— Хочу сам взглянуть на это место. Сейчас.


— Сегодня уже поздно, — возразил лейтенант с мягкой настойчивостью человека, знающего горы. — Пока доберемся, совсем стемнеет. В потемках мы там ничего не увидим, только зря время потратим.


Фёдоров помедлил, глядя на угасающий горизонт.


— Хорошо. Тогда жду вас завтра, на рассвете.


— Принял, — коротко ответил Сергей.

## Глава третья. Изотоп молчания

> «Не все что вы знаете, существует…»

В это же время, в ста десяти километрах от Свердловска, на стыке двух областей, затаился «Челябинск-70» — точка на карте, которой официально не существовало.


К пропускному пункту подъехал капитан спецотдела МВД Геннадий Борзов.


Его карьера была прямой и жесткой. Сначала — авиаотряд погранвойск в годы войны, затем, в двадцать два года, переход в милицию. После пяти лет оперативной работы в захолустном отделении его перевели в уголовный розыск. Там, спустя семь лет, Борзов возглавил особый отдел, сформированный специально для работы на ядерных объектах. Это была служба для тех, кто умел сохранять рассудок в «нестандартных ситуациях».


За годы практики Борзов превратился в опасного противника: профессиональный стрелок, в совершенстве владеющий приемами самбо, он привык доверять фактам, а не эмоциям.


На КПП его встретил начальник охраны. Назаров Александр Петрович был заметно взволнован. В его взгляде читалось не просто служебное беспокойство, а настоящий, плохо скрытый испуг человека, который столкнулся с чем-то, что не укладывается в устав.


— Это в институте, — вместо приветствия выпалил начальник охраны, едва Борзов коснулся ногами земли.


Капитан не ответил. Он медленно оправил китель, фиксируя состояние собеседника: прерывистое дыхание, бегающий взгляд, испарина на лбу. Назаров был на грани срыва.


— Что там случилось? — голос Борзова прозвучал сухо и буднично, контрастируя с паникой майора.


— Сегодня ночью туда залезли. Ума не приложу, как такое могло случиться у нас на объекте, — Назаров на мгновение замолчал, подбирая слова, и добавил тише, — Вскрыли сейф.


Он заметно побледнел. В Челябинске-70 за вскрытый сейф в секретном секторе полагалась не просто отставка, а трибунал.


— Что украли? Деньги? — Борзов уже прикидывал в уме профиль взломщика. Чтобы пройти два контура охраны и вскрыть спец сейф, нужны были либо навыки профессионального медвежатника, либо свои люди внутри.


Назаров посмотрел на капитана с какой-то странной, почти болезненной улыбкой.


— В том-то и дело, денег там не было, — ответил охранник в форме песочного цвета.


Борзов вопросительно приподнял бровь.


— То есть ничего не пропало?


— Ничего! Просто залезли на второй этаж, минуя все посты охраны, отмычкой вскрыли сейф, все в нем перевернули и исчезли. Как и не было.


Борзов на секунду замер у зарешеченного окна КПП. В стекле отразился человек с угловатым лицом и аккуратной модельной стрижкой. Небольшая ленинская бородка дополняла образ настоящего московского интеллигента, присланного с особым заданием. Капитан едва заметно улыбнулся своему отражению — маскировка была безупречной.


— Меня что, из-за этого вызвали? — в его голосе проскользнуло легкое разочарование.


— Ну, в общем… да, — Назаров замялся, не зная куда деть руки. — Директор института сообщил, что в сейфе находились особо секретные документы. Решили, что вам необходимо взглянуть на это лично.


— Ладно, — Борзов коротким жестом поправил манжет. — Ведите.


«Челябинск 70» официальное название города-призрака, одного из самых закрытых образований в СССР. Все работы по установке границ запретной зоны в пределах отведенной территории были закончены еще в 1956 году. Тогда же под охрану были взяты КПП и весь периметр Зоны.


Здесь не было черного дыма и копоти рабочих окраин. Напротив, Челябинск — 70 пугал своей стерильностью.


Это был архитектурный оксюморон: идеальные кварталы классических сталинок, вписанные в дикую уральскую тайгу. Широкие бульвары, выложенные бетонными плитами с математической точностью, казались Борзову линиями на ладони великана, который в любой момент мог сжать кулак.


Для всех работающих и проживающих здесь, были установлены режимные ограничения и пропускная система.


Прогуливаясь по призрачным улицам закрытого города, Геннадий ловил себя на странном ощущении. Он не просто видел пустые окна, он чувствовал всеми фибрами души, что за ним постоянно кто-то из них наблюдает. Словно сам город был огромным живым организмом, следящим за каждым чужаком через тысячи невидимых зрачков.


Снежинск был храмом разума, возведенным на алтаре тотального уничтожения. Здесь не было случайных встреч, только санкционированные пересечения траекторий.


Институт, к которому они направлялись, был вторым в стране оружейным ядерным центром. Его существование оправдывала лишь одна, предельно жесткая цель: спасение высшего руководства страны, которое прилагало все усилия не дать Союзу проиграть в невидимой войне с США. Там, за океаном, такие центры работали парами уже давно. Здесь же все только начиналось.


Массивное здание института располагалось в самом сердце охраняемой зоны, надежно упакованное в несколько слоев колючей проволоки.


Борзов остановился у входа в НИИ. Здание из серого гранита напоминало саркофаг, в котором замурована истина, способная превратить планету в горсть пепла. Он понял — здесь убивают не ножом, а формулой. И взломанный сейф, был лишь первой цифрой в уравнении, которое ему предстояло решить.


На широких ступенях их ждал человек в темном строгом костюме.


— Капитан Борзов, — Геннадий представился первым, коротко кивнув.


Директор сдержанно улыбнулся в ответ. Его лицо — безмятежное, но пугающе строгое, с гладко зачесанными назад черными волосами и глубокими, на удивление грустными глазами, напомнило Борзову Железного Дровосека из сказки. В нем чувствовалась та же металлическая твердость и скрытая печаль существа, созданного для выполнения одной-единственной задачи.


— Наслышан о вашей хватке, капитан. Пойдемте, — голос директора был таким же ровным, ка и его прическа. — Время сейчас самый дорогой ресурс, который у нас воруют.


Внутри, здание института подавляло своим масштабом. Три этажа, бесконечные лестницы, коридоры с непривычно высокими потолками, под которыми застыл холодный, казенный воздух. Стены были плотно завешаны фотографиями: лица ученых в белых халатах чередовались со снимками громоздких агрегатов, предназначение которых обычному человеку лучше было не знать.


Дмитрий Ефимович, — так звали директора, — шел впереди, и эхо его шагов четко отбивало ритм по паркету. Они миновали несколько постов и остановились перед тяжелой дверью.


— Это здесь, — директор указал на помещение, больше всего похожее на технический архив.


Внутри пахло пылью и бумагой. В центре комнаты стоял вскрытый сейф. К нему намеренно не прикасались, оставив все в том виде, в каком обнаружил утренний дежурный.


Борзов привычно опустился на корточки. Он двигался расчетливо и плавно, как и подобает сыщику с его стажем. Взгляд капитана методично сканировал каждый сантиметр пола, стенки металла, петли. Никаких грубых следов, никакой спешки — работали ювелирно.


Геннадий заглянул внутрь. Папки с бессрочными грифами секретности лежали плотными рядами. Содержание формул и графиков мало что говорило его оперативному уму, пока взгляд не зацепился за одну обложку. «Отчет о расчетном обосновании изделия №49».


Надпись была сухой, но от нее веяло тем самым холодом, который Борзов чувствовал на улицах города. Это не были просто бумаги. Это были чертежи апокалипсиса.


— Изделие сорок девять, — негромко произнес Борзов, не оборачиваясь. — Звучит весомо. Дмитрий Ефимович, почему вор, имея доступ к таким бумагам, оставил их в сейфе?


Борзов поднялся, отряхивая колени, и подошел к окну. Второй этаж, приличная высота, но для человека с подготовкой — пустяк. Однако снаружи пролегала открытая зона, простреливаемая прожекторами и пулеметами часовых.


— Дмитрий Ефимович, — Геннадий обернулся, его взгляд стал жестким, как вороненая сталь. — Чтобы вскрыть этот сейф и не забрать эти бумаги, нужно быть либо сумасшедшим, либо… почтовым голубем.


Директор нахмурился, тень «железного дровосека» стала еще отчетливее.


— Что вы имеете ввиду, капитан?


— Пропасть — ничего не пропало. Но это не значит, что информацию не украли. В наше время документ не обязательно уносить в портфеле, его можно просто прочесть или сфотографировать.


Борзов снова подошел к сейфу, на этот раз его интересовала не папка, а сам механизм замка. Он достал из кармана тонкий фонарик и подсветил внутреннюю часть дверцы.


— Скажите, — тихо спросил он, не оборачиваясь к Назарову и директору. — А кто из ваших сотрудников проявлял излишний интерес к истории развития изделия? Кто — то, кто не должен был здесь находиться по штатному расписанию?


Назаров и Дмитрий Ефимович переглянулись. В архиве воцарилась мертвая тишина. Наконец директор заговорил:


— Был один лаборант… Соколов. Но он погиб три дня назад. Несчастный случай на производстве.


Борзов медленно выпрямился, и в его глазах блеснул холодный интерес.


— Несчастный случай? — Капитан переспросил почти шепотом. — А кто обнаружил вскрытый сейф?


Назаров кашлянул, поправляя ремень

.

— Смена караула. Дежурил Гуреев. Как раз тот парень в песочной форме, что стоял на КПП, когда вы приехали. Он делал обход, заметил приоткрытую дверь архива…


— Постойте, — Борзов поднял руку, обрывая начальника охраны. — Тот, что встретил меня у ворот? С поломанным ухом?


— Он самый, — подтвердил Дмитрий Ефимович, нахмурившись. — Гуреев у нас на хорошем счету, фронтовик. Но сегодня утром, сразу после доклада об инциденте, он сдал смену и ушел. Сказал, что прихватило сердце.


Борзов подошел к окну и посмотрел на пустынный двор института. В Голове выстраивалась неприятная схема. Охранник, который «первым нашел» взлом, а потом внезапно исчез с поста, сославшись на недомогание. Это классика из учебников МГБ.


— Значит, Гуреев уехал домой, — констатировал Борзов. — Дмитрий Ефимович, дайте его домашний адрес и распорядитесь, чтобы мне подготовили его личное дело.


Назаров засуетился, доставая блокнот.


— Свердловск, улица Коробковской дом 33, квартира 19. Но послушайте, капитан, Гуреев свой в доску. Неужели вы думаете…


— Я не думаю, Александр Петрович. Я сопоставляю факты, — Борзов направился к выходу из архива, его шаги по паркету звучали как выстрелы. — И пока факты говорят о том, что ваш «свой в доску», парень слишком вовремя почувствовал боль в сердце.


Борзов уже взялся за ручку двери, когда в коридоре раздался топот сапог. Молодой охранник, запыхавшийся и с перекошенным лицом, едва не сбил капитана с ног.


— Товарищ майор! Новое ЧП! На вокзале окно выбили — выпалил он, глотая воздух.


Назаров взревел так, что, казалось, со стен посыпалась штукатурка. Его лицо пошло багровыми пятнами. Не говоря ни слова, Борзов, Назаров и конвойный бросились к выходу.


Вокзал Челябинска-70 выглядел декорацией к дурному сну. Здание стояло в тупике, окруженное плотным кольцом сосен, но к нему не вели рельсы, и в округе не было слышно привычного перестука колес. Ни перронов, ни путей — просто монументальная коробка с тяжелыми дверями. «Что-то здесь не так», — мелькнуло в голове у Борзова, когда он подошел к разбитому окну. Осколки хрустели под подошвами, как битый лед.


— Я должен осмотреть помещение изнутри, — отрезал капитан, направляясь к входу.


— Стоять! — Назаров преградил ему путь, и в его голосе впервые прорезался настоящий металл. — Туда нельзя, Геннадий. Никому нельзя.


— Да вы в своем уме, майор? У вас диверсия на объекте! — Борзов сорвался на крик, его скулы заходили ходуном.


— Успокойтесь, капитан, — Назаров тяжело дышал, бледнея на глазах. — Это спецхранилище МИДа. У меня самого туда нет доступа, понимаете? Ноль. Даже если там сейчас пожар, я не имею права повернуть ключ без приказа из Москвы. Лично от Громыко.


Борзов замер. Стена секретности здесь оказалась толще, чем бетонные перекрытия института. Он еще раз посмотрел на черную дыру разбитого окна, за которой царила абсолютная, непроницаемая тьма. Спорить было бесполезно — система сожрет любого, кто нарушит этот протокол.


— Ладно, — процедил он сквозь зубы, поправляя промокший воротник. — Черт с вашим МИДом. Поеду навещу Гуреева. Если он причастен и к этому — из-под земли достану.

## Глава четвертая. Высшая мера тишины

> «Обрести драгоценный клад через,

> посредство зловещей эмблемы пиратов —

> в этом чувствуется некий поэтический замысел»

> Эдгар Алан По.

Сверху, места казались голыми и совсем безлюдными. Под лопастями вертолета расстилалась бесконечно зеленая тайга, покрытая серыми нитками извилистых ручьев.


Голые хребты, бурая щетина леса с его остроконечными кедрами и ни одного признака жизни.


Горы напоминали хребет гигантского ископаемого ящера, застывшего в вечном сне. Кое-где среди темно-зеленой хвойной массы вспыхивали первые пятна лиственниц, лихорадочно-желтые, как предсмертный румянец.


Сергей Потапов крепко сжимал рычаги, чувствуя вибрацию старой машины. Для него этот полет был продолжением затянувшегося кошмара, начавшегося еще зимой, когда он первым, увидел внизу пустую, разрезанную палатку.


Фёдоров смотрел в иллюминатор на проплывающие мимо скалы: Странное дело, — думал он, — человек строит города, расщепляет атом, пишет симфонии, а потом прилетает на этот кусок камня и понимает, что он здесь, — лишь случайная горсть пепла. Природа не злая, она просто равнодушная. И это равнодушие страшнее любой человеческой ненависти.


В тесной кабине пахло керосином и металлом. Юра перекрикивал гул двигателя, его голос звучал сухо и размеренно:


— Это не несчастный случай, Сергей! Это акция. Чистая работа. Слишком характерные увечья и слишком много суеты со стороны конторы, для простого обморожения. Знаешь, почему они все засекретили? Боятся. Грызутся между собой как тараканы в коробке, пытаясь понять, чья это была ошибка.


— Ошибка? — Сергей хмуро глянул на зазубренные пики. — Девять трупов с переломанными ребрами, это не ошибка. Это бойня. Я до сих пор не понимаю, почему они выбежали из палатки как будто за ними гналось что-то большое и ужасное?


— Не хочу тебя огорчать, но снежный человек — это миф, а вот гипотермия может запросто вызвать галлюцинации и спровоцировать нерациональное поведение. В теории, этим можно объяснить то, что они себя кусали, но выбежать на улицу черт знает куда, без одежды! Не понимаю, — зачем?


— Может медведь? Услышали рычание и испугались. Началась паника и побежали кто куда.


— Но они были полуголые. Почему на ногах разные носки, почему в чужой одежде?


— Парадоксальное раздевание. Вы же знаете, что при гипотермии людям кажется, что им жарко.


— Допустим! Но, одежда была.


— Даже не знаю!


— Просто мы пока не все понимаем, — серьезно заметил Фёдоров. — Задаем не те вопросы. Нужно поменять подход.


— Вы правда думаете, что там осталось хоть что-то? Прошел почти год. После снега, все смыли дожди.


Фёдоров усмехнулся так, что кожа на лбу опять собралась в морщинистый пучок.


— Дождь смывает только грязь. Для того, кто видит, земля всегда оставляет зацепку. Улики не исчезают, они просто меняют форму. «Как и наши грехи», — промелькнуло у него в голове. — Мы думаем, что время лечит, а оно просто присыпает гниль сухими листьями. Только стоит наступить посильнее, и все хлынет наружу…


Вертолет опустился и летел низко, прямо над самой землей, иногда даже казалось, что он вот-вот зацепит верхушки самых высоких из деревьев. Наконец, колеса коснулись каменистого плато.


Фёдоров вышел из кабины, вздохнул полной грудью и принюхался, словно старый охотник. Воздух здесь был другим, — сухим и колючим, пахнущим мокрым сланцем и старой хвоей. Низкое небо, затянутое серыми облаками, казалось, давило на макушку.


Сентябрь на Холатчахле был не временем года, а состоянием распада. Фёдоров стоял на склоне, и колючий ветер резал лицо, словно бритва булатной стали. Вокруг расстилалась анатомия кошмара, облеченная в строгую геометрию камня.


У подножия горы карликовые березы изгибались в судорогах, напоминая артритные пальцы, застигнутые смертью в попытке дотянуться до горла обидчика. Это была биология агонии, застывшая в ягеле. Каждый валун курумника, обросший лишайником цвета застарелой желчи, казался деталью гигантского палимпсеста, где поверх древних мансийских проклятий кто-то начертал формулы современной погибели. Рельеф хребта выстраивался в безупречную шахматную позицию, где гора была гроссмейстером, который уже объявил мат, но милостиво позволял Фёдорову рассмотреть фигуры перед финалом.


Юра достал пачку «Герцеговины Флор» и протянул папиросы Потапову.


— Куришь?


— Курю, — чиркнул спичкой Сергей. — Видите, какая территория? Разойдемся?


— Лучше вместе. Веди.


Фёдоров шел следом за Потаповым, той пружинистой походкой, которую не мог скрыть даже его возраст. Сергей не знал его прошлого: институт химмаша в 34-м, Дзержинск, разведка НКВД в Польше и атомная охота в Германии в 45-м. Мастер спорта по акробатике, официально списанный на пенсию в 57-м, он привык контролировать все вокруг, включая собственные мышцы.


— Здесь, около ствола, нашли Кривонищенко в рубашке и кальсонах, а вот тут, метрах в двух или трех за ним, следы большого костра, головешки от него были сантиметров по 10, и снежные кирпичи. Много поломанных, но были и целые припорошенные снегом.


Ствол кедра, обдираемый сентябрьским ветром, напоминал спину бичуемого, покрытую рваными шрамами и язвами лишайника. Юра смотрел на него и видел не случайную трагедию, а ритуальную топографию. Дятлов не выбирал это дерево — он его создал. Он превратил живую плоть леса в антенну, устремленную в черное небо, в громоотвод для сил, которые не терпят свидетелей.


Вокруг кедра земля просела, образовав идеальный, мертвый круг. Сентябрь высушил мох, и теперь тот выглядел как скальп, снятый с огромного черепа. Федоров понял: здесь не было борьбы со стихией. Здесь была хирургия пространства. Девять тел, разбросанных по склону, были лишь точками на чертеже, а кедр — его центром, иглой циркуля, вонзённой в вечность.


Воздух между его ветвями всё ещё вибрировал, сохраняя терпкий привкус катастрофы. Юра размышлял о том, что радиация на одежде погибших была не случайным загрязнением, а подписью. Это была лучевая стигма. Группа Дятлова не погибла от холода; они сгорели изнутри, став топливом для этого древесного тотема. Кедр стоял как безмолвный свидетель акта космической вивисекции, где человеческая плоть использовалась для заземления чего-то нечеловеческого.


В утреннем мареве дерево казалось огромным черным иероглифом, начертанным на фоне рассвета. Смысл этого знака был прост и страшен: здесь материя сдалась перед волей Дятлова, и природа совершила самоубийство, чтобы скрыть следы присутствия того, кто был на этом склоне полгода назад.


Фёдоров осмотрел место, потом подошел вплотную к этому биологическому распятию, взглянул сначала на ствол, затем на его верхушку и скептически хмыкнул. Встал на четвереньки и аккуратно начал двигаться вокруг кедра. Спустя пару минут, поднялся. Еще раз внимательно осмотрел ствол и ветки.


— Вот смотри, еще одна спичка, а ты говорил не найдем, — Федоров взобрался по стволу так, чтобы рукой дотянуться до нижних веток.


— Что вы делаете? — с нескрываемым интересом спросил Потапов, наблюдая как Фёдоров, согнул нижнюю ветку.


— Кора повреждена, — заметил он. — Думаю, здесь могли развертывать рацию и забрасывать проволочную антенну, а нижние ветки обломали, чтобы не мешали.


— Не факт!


— В мои годы люди больше полагаются на интуицию, чем на факты.


Фёдоров снова взглянул на ствол, на ветки и верхушку дерева. Было похоже, что работал опытный радист или знаток и любитель радио. Кое-что стало проясняться, но зацепится, пока было не за что. Юра понимал, что все это важно, но мало что дает. Фактов вроде бы много, а на деле, практически ничего существенного.


Здесь не было случайных линий, каждый изгиб рельефа подчинялся безжалостному замыслу, где красота замысла сопрягалась с физиологическим ужасом исполнения.


— В Свердловске болтают всякое, — Сергей выпустил струю ароматного дыма. — Кто про «огненные шары» шепчет, мол, испытания нового топлива, кто про то, что ребята случайно забрели на полигон и увидели лишнее.


— Огненные шары не заметают следы казенными вениками, — Юра внимательно смотрел под ноги. — Если там было испытание, то почему не оцепили район сразу? Зачем это спектакль с поисками? Слишком много театра для обычной утечки.


Они начали спускаться по сыпухе. Гравий хрустел под ботинками, срываясь вниз и исчезая в густых зарослях карликовой березы.


— Здесь, ниже по склону, в юго-западном направлении к ручью, военные плотину соорудили, — Сергей указал рукой путь. — Странная была суета. Я видел, как они что-то выносили в черном целлофане. Тяжелое. Предлагаю спуститься к воде.


— Армейские подразделения крайне редко отправляют на поиски гражданских туристов, — ответил, на секунду задумавшись Фёдоров.


— Следствие версию с лавиной толкало, — Сергей сплюнул табачную крошку. — Ерунда. Уклон не тот. Если бы их придавило в палатке, они бы из-под нее не вылезли, и уж тем-более не ушли строем.


— Лавина, это удобная ложь, — отозвался Фёдоров. — Человеку всегда легче поверить в слепую стихию, чем в осознанную подлость другого человека. Так спокойнее спать.


Они вышли к реке, которая извивалась между камнями, словно черная вена на теле умирающего бога. В сентябре она казалась желеобразной ртутью. Это была не просто река, это была жидкая граница между миром живых и краем духов, о котором шептались манси.


На берегу, среди обглоданных ветром зарослей карликовой березы, смешанных с величественной лиственницей, тишина стояла такая плотная, что слышно было, как лопаются капилляры в глазах. Первый снег здесь не был белым и пушистым, он отливал мертвенно-синим, скрывая под собой то, что Комитет Государственной Безопасности хотел бы вычеркнуть из истории.


Вода была похожа на ледяное, черное зеркало. Она облизывала серые валуны, поросшие склизким мхом, а кривые ветви лиственниц цеплялись за одежду, словно пальцы мертвецов пытаясь удержать от следующего шага.


У самой кромки, под вымытым корнем старой ивы, Фёдоров замер. Там зияло отверстие, похожее на рачью нору. Он сбросил куртку и присел на корточки, касаясь берега. Это был не просто ландшафт, это был чертёж ловушки, в которой полгода назад захлопнулись девять жизней. Их смерть не была актом природы, она была филигранным росчерком пера на полях секретного протокола.


Юра засунул руку по локоть в холодную жижу и тщательно, сантиметр за сантиметром ощупал углубление.


Вокруг было тихо, и только журчание воды нарушало безмятежный покой.


Сначала ничего. Он просунул руку еще глубже, провел пальцами по внутренней поверхности, которая создавала впечатление таявшего льда, и вдруг, его пальцы нащупали нечто мягкое и влажное. Он попытался ухватиться двумя пальцами за этот предмет и тут же потянул на себя. Не получилось. Юра сделал еще одну попытку, стараясь в этот раз просунуть руку немного глубже, он расположился удобнее, просунул руку и медленно вытащил сверток. Грубая военная портянка, а под ней — плотный черный целлофан.


— Такой целлофан ты видел? — Фёдоров аккуратно развернул край находки. Внутри лежала небольшая книжка в клеенчатом переплете. Некоторые страницы разбухли, но в целом, целлофан смог защитить ее от влаги.


— Вроде он. — ответил Сергей.


— На сегодня все, — Фёдоров сделал какой-то неопределенный жест. — Уходим к вертолету. Я чувствую, как лес смотрит на нас, и у него казенный взгляд…

## Глава пятая. Метастазы правды

> «Может быть, мы почерпнем новые силы в надежде.

> Если нет, нас вдохновит отчаяние» … Д. Мильтон

Дома они оказались уже вечером. Фёдоров чувствовал важность находки во внутреннем кармане, ставшей центром его размышлений.


С годами он приучил себя к фатализму. Это не было слабостью, скорее, накопленный опыт подсказывал, что лучше просто ждать следующего хода судьбы, чем пытаться ее переиграть. Эта тихая тактика работала безупречно. Ровно до того дня, пока на склоне «1079» не нашли замерзшие тела туристов.


В тусклом свете служебной квартиры Фёдоров выложил добычу на стол. Слева высились тома энциклопедий, перемешанные с копиями дневников, протоколами допросов и пожелтевшими записками из свердловской прокуратуры. Каждая бумага была выдана под расписку. Каждая приближала его к развязке, которой он одновременно ждал и опасался.


Юра откинулся на спинку, чувствуя, как дерево стула упирается в лопатки. Папироса вспыхнула в сумерках. Он затянулся — жадно, глубоко, впуская горький дым в самые легкие. Три короткие вспышки, и табак превратился в серый пепел, будто и не было. Очнувшись от этого мимолетного забытья, он раздавил окурок о дно стеклянной пепельницы и потянулся к свертку.


Движения были быстрыми, но хирургически точными, — привычка, выработанная годами. Сначала слой плотного черного целлофана. Затем, влажная армейская портянка, пахнущая холодом и сыростью. Когда ткань легла в сторону, в руках осталась небольшая бумажная трубка, стянутая обычной женской резинкой для волос.


Он разворачивал влажные листы так бережно, словно снимал кожу с раны. В глаза бросился заголовок: «Николай Огнев. Дневник Кости Рябцева».


Юрий на мгновение замер, оставив книгу в покое. Пальцы привычно потянулись к корешку Большой советской энциклопедии. Ему нужно было твердое основание, сухая справка, чтобы унять дрожь в руках.


Он нашел нужную страницу. Огнев Николай (настоящее имя — Михаил Григорьевич Розанов). Писатель, педагог, человек, чья биография была соткана из противоречий эпохи. В двадцатых годах он гремел как автор, вскрывающий гнойники школьного быта. Его «Дневник Кости Рябцева» стал манифестом нового времени — резким, честным, лишенным педагогического глянца. Огнев писал о беспризорниках, о хаосе в головах молодежи и о том, как старый мир болезненно переплавляется в новый.


Юра закрыл фолиант. Сухие строчки энциклопедии подтверждали, что перед ним не просто текст, а голос человека, знавшего цену правды в годы великого перелома. Но почему этот след всплыл здесь, в связи с мертвым склоном?


Он перевел взгляд на саму книгу. Перед ним лежало седьмое, дополненное издание «Молодой гвардии», выпущенное в 1932 году, когда Москва и Ленинград еще дышали общим литературным ритмом.


Обложка работы художника Бориса Дегтярева сохранила остатки былой графической строгости. Сквозь пятна сырости проступали четкие линии, характерные для довоенного оформления: в них чувствовался напор и какая-то неуютная прямота. Название — «Дневник Кости Рябцева» смотрело на Юрия шрифтом, который не просил, а требовал внимания.


Бумага за десятилетия пропиталась запахом пыли и влаги, края листов обтрепались, но переплет держал крепко. Это была вещь из другого мира, пережившая своего создателя и чудом избежавшая забвения в снегах. Теперь эта книга, изданная огромным тиражом для советских школьников, лежала в служебной квартире как главная улика в деле, где не было живых свидетелей.


Юра перевернул первую страницу и замер. В горле пересохло, а из груди вырвалось хриплое ругательство. То, что он увидел, не укладывалось в логику простого совпадения.


Герои повести Огнева оживали, обретая черты тех, кто остался на склоне. Белобрысая Сильва Дубинина была точной копией Люды. Ее подруга, черноволосая и коротко стриженная Зоя Травникова, до пугающего сходства напоминала Зину Колмогорову. Даже фамилии и типажи — Рябцев, Дятлов, их общий друг Сергей Блинов — все это сплеталось в какой-то дьявольский ребус. Литературный вымысел тридцатых годов прорастал в реальность пятьдесят девятого.


Пальцы Юры снова потянулись к папиросам. И когда плотная завеса желтоватого дыма немного рассеялась, он присмотрелся к тексту. Поверх типографской краски проступили искажения. Кто-то аккуратно, бритвенным лезвием, вырезал отдельные буквы и целые слова.


На полях, прямо поверх абзаца, чернела карандашная пометка, сделанная рукой: «Смотри сразу три. Один обо всем, другой о работе, третий — где и у кого были».


Эти слова превращали художественную книгу в шифровку. Федоров понял: перед ним не просто дневник вымышленного школьника, а карта, оставленная кем-то, кто знал финал этой истории еще до того, как она началась.


В памяти мгновенно всплыли уроки войны. Юра вспомнил про книжные шифры — ту невидимую математику смерти, которой пользовались разведки по обе стороны фронта. Основой всего был растр: лист с выверенными отверстиями, которые, накладывались на текст, оставляя лишь нужные буквы.


Символы и строки по краям такого листа назывались ключевыми заголовками. Они служили координатами в лабиринте знаков. Чтобы расшифровать послание, требовался 26-символьный алфавит для идентификации каждого поля. Но главное, нужен был фундамент, на который ляжет сетка.


Федоров посмотрел на «Дневник Кости Рябцева». Теперь он знал это наверняка. Книга в его руках не была литературой. Она была ключом. Единственным инструментом, способным превратить разрозненные записи погибших дятловцев из бреда замерзающих людей в четкое, ледяное донесение.


Судьба не просто подбросила ему улику, она вручила ему дешифратор к тайне, которую государство пыталось похоронить под уральским снегом.


Немыслимо. Юра покачал головой, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Какая тонкая, почти изящная техническая уловка. Он, видевший на своем веку сотни схем и обманных маневров, даже представить не мог, что эти ребята, почти дети, додумаются спрятать правду прямо под носом у следствия, зашифровав свои жизни страницами старой повести.


Это была высшая степень доверия судьбе: оставить ключ там, где его найдет только тот, кто знает, что искать.


Фёдоров еще раз взглянул на стол. Перед ним лежала гора документов из прокуратуры: оригиналы, копии, обрывки фраз. Все это время он читал их как обычные записи, а нужно было смотреть сквозь них. Но с чего начать? Какой из дневников первым пустить под «нож» этого бумажного ключа?


Юра вновь перечитал пометку: «Смотри сразу три». Он понял, поодиночке эти тетради немы. Нужно сопоставить их, наложить текст книги на личные записи так, чтобы буквы выстроились в ровный строй фактов.


За окном усилился ветер, бросая в стекла пригоршни пыльной дождевой взвеси. Деревья гнулись, и редкие птицы срывались с веток, торопливо ища укрытие. Улица опустела и лишь случайные прохожие, втянув головы в плечи, спешили исчезнуть в сумерках.


Фёдоров оглядел заваленный стол, чувствуя, как пульс тяжелыми толчками отдается в висках. Азарт охотника, дремавший в нем годами, проснулся с новой силой.


Его взгляд зацепился за верхний лист в стопке, копию письма Григория Кривонищенко, адресованную Николаю Тибо-Бриньолю.


— Начну с тебя, Юра, — тихо произнес он, обращаясь то ли к самому себе, то ли к тени погибшего.


Взял письмо и начал читать:

Коля здравствуй!
С 59-м!

Отвечаю на твое письмо по поводу похода. Весьма удачно для меня мне отказали в декабре в отпуске, и отпускают в первой половине января. Это — самое то, что нам нужно.

Что написал о снаряжении — спасибо. Лыжи у меня добрые, да я их к тому же недавно поновой просмолил, теперь — совсем как новые. Рюкзак у меня — мой старый — покупал за 114 рублей, крой тот же, что у альпинистского, но я к нему сделал длинные ремни на клепках, гораздо более тех, что у альпрюкзака, так что какой будет лучше, не знаю. Если есть возможность, то доставайте альпрюкзак и на меня, а когда приеду — посмотрим, что лучше подойдет.

Да! Где у вас база!? Если еще нет ее, и не будет до моего приезда — моя квартира Свердловская по Московской 29, в полном нашем распоряжении. Я думаю, появиться в Свердловске 12—15 января. Отпуск у меня будет большой — до 20 февраля — так что со сроками у меня свободно. Напиши точно, куда, кому и сколько слать грошей, и точно нужны ли будут ведра. А кто из молодежи идет? Не знаешь, может и мой братец в том числе? Он ведь тоже вроде — бы в туризм с этого лета влез, как мне известно.

Ну о походе вроде — бы все написал. Теперь не о походе. Как у тебя самого жизнь и работа? Где работаешь если не секрет? Кем? Какие деньги получаешь за работу? Справляешься ли? Извини, ладно. Все-таки интересно. У меня — идет все по порядку. Уже успел схватить строгий выговор с предупреждением за технику безопасности — одному парню на зимних работах куском стали поломало ногу.

А так вообще — порядок. Наряды — освоил уже на «ять», что говориться обращению с рабочими почти научился, (поначалу все никак не выходило «выкать» и требовать к себе обращения по имени отчеству, а теперь выходит уже). Авторитет даже не большой среди них заимел. С начальством тоже вроде бы мирно живем.

А у тебя как с этим делом? Какие трудности есть, пиши, может, что и дельное смогу посоветовать. Мы же оба — строители — родственные души. Ну, ладно, письмо кончаю. Поздно уже, второй час, а в полседьмого вставать на работу. Привет всем нашим!! Салют!».


Фёдоров работал медленно, с хирургической дотошностью. Он вчитывался в каждую строку письма Кривонищенко, пока последние сомнения не рассыпались в прах. Версия подтверждалась. Ритм фраз, странные интервалы, специфический подбор слов — все указывало на то, что текст письма был лишь оболочкой.


Он взял «Дневник Кости Рябцева» и начал сопоставлять его ключевые растры с письмом. Это был кропотливый процесс. Буква за буквой, слово за словом — Фёдоров накладывал сетку типографского шифра на текст письма, выуживая из него скрытые смыслы.


Он словно путешествовал по анатомическому атласу лжи. Решетка отсекала все человеческое — прилагательные, надежды, сомнения, — оставляя лишь голый скелет смысла. В этих прорезях пульсировала истина, которую невозможно было произнести вслух. В этих пустых квадратах, этих вырезанных «окнах в безумие», таилась геометрия заговора. Когда Фёдоров наложил ее на хаос невинного текста, буквы под ней начали корчится, складываясь в ледяной приговор.


В комнате воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только шелестом бумаги. Юрий понимал: если сейчас растр совпадет с ключевыми заголовками, у него в руках окажется не просто догадка, а фундамент. Основание, которое позволит перевести трагедию из разряда мистических случайностей в плоскость сухих и страшных фактов.


Он замер над страницей, чувствуя, как под пальцами оживает истинная история того, что на самом деле произошло в районе отметки «1079».

Коля здравствуй!
С 59-м!

Отвечаю на твое письмо по поводу похода. Весьма удачно для меня мне отказали в декабре в отпуске, и отпускают в первой половине января. Это — самое то, что нам нужно.

Что написал о снаряжении — спасибо. Лыжи у меня добрые, да я их к тому же недавно поновой просмолил, теперь — совсем как новые. Рюкзак у меня — мой старый — покупал за 114 рублей, крой тот же, что у альпинистского, но я к нему сделал длинные ремни на клепках, гораздо более тех, что у альпрюкзака, так что какой будет лучше, не знаю. Если есть возможность, то доставайте альпрюкзак и на меня, а когда приеду — посмотрим, что лучше подойдет.

Да! Где у вас база!? Если еще нет ее, и не будет до моего приезда — моя квартира Свердловская по Московской 29, в полном нашем распоряжении. Я думаю, появиться в Свердловске 12—15 января. Отпуск у меня будет большой — до 20 февраля — так что со сроками у меня свободно. Напиши точно, куда, кому и сколько слать грошей, и точно нужны ли будут ведра. А кто из молодежи идет? Не знаешь, может и мой братец в том числе? Он ведь тоже вроде — бы в туризм с этого лета влез, как мне известно.

Ну о походе вроде — бы все написал. Теперь не о походе. Как у тебя самого жизнь и работа? Где работаешь если не секрет? Кем? Какие деньги получаешь за работу? Справляешься ли? Извини, ладно. Все-таки интересно. У меня — идет все по порядку. Уже успел схватить строгий выговор с предупреждением за технику безопасности — одному парню на зимних работах куском стали поломало ногу.

А так вообще — порядок. Наряды — освоил уже на «ять», что говориться обращению с рабочими почти научился, (поначалу все никак не выходило «выкать» и требовать к себе обращения по имени отчеству, а теперь выходит уже). Авторитет даже не большой среди них заимел. С начальством тоже вроде бы мирно живем.

А у тебя как с этим делом? Какие трудности есть, пиши, может, что и дельное смогу посоветовать. Мы же оба — строители — родственные души. Ну, ладно, письмо кончаю. Поздно уже, второй час, а в полседьмого вставать на работу. Привет всем нашим!! Салют!».

Послание обрело смысл. Мелькавшие в голове образы постепенно обрели четкую форму. Хаос в голове уступил место сухой, выверенной схеме. Ключ-книга сработала безотказно. Секретность рухнула. Письмо перестало быть загадкой:


«Коля здравствуй! Поход в первой половине января.

Что нам нужно? — Лыжи новые, длинные ремни, альпрюкзак.

База будет Свердловская в полном нашем распоряжении

с 12 января до 20 февраля. Куда и кто идет, мне известно.

Теперь не о походе: Жизнь и работа секрет. Все с предупреждением

за технику безопасности на зимних работах. Авторитет большой

«С» жив. Письмо всем нашим».


Фёдоров прикрыл глаза, чувствуя, как тяжелая серебряная крышка портсигара привычно холодит ладонь. Внутри, ровным строем, лежали легендарные папиросы «Герцеговина Флор». Те самые, что пересыпал в трубку «Хозяин», но Федоров предпочитал их в первозданном виде.

Он достал одну, с почти религиозным трепетом размял плотную гильзу и зажал ее между зубами. Вспышка трофейной зажигалки, которая всегда лежала на письменном столе, на мгновение выхватила из темноты его лицо: крупные морщины на лбу, собранные в пучок, мелкие у глаз, и сосредоточенный взгляд человека, видевшего слишком много.

Первая затяжка была подобна удару в гонг. Густой, пряный дым заполнил легкие, принося с собой обманчивое спокойствие. Юра медленно выпустил сизую струю в спертый воздух служебной квартиры и перед глазами тут же всплыла картинна: Георгий Кривонищенко, инженер секретного комбината «Маяк», сидел в своей комнате в общежитии. Перед ним лежал чистый лист бумаги, но мысли его были в кабинете отца, Алексея Филипповича, «генерала атомных строек». Георгий помнил последний разговор с отцом, когда тот глухо произнёс: «Славскому нужны люди. Те, кто не дрогнет на секретной работе. Я дам тебе рекомендацию, Юра. Но ты должен собрать своих. Тех, кому веришь, как самому себе»…

«Авторитет большой „С“ жив» … Это короткая, как удар ножом фраза, не просто обожгла его, она имела запах. Запах формалина, дорогого табака и застоявшейся крови в кремлёвских коридорах.

Это уже была не политика. Это была патология. Фёдоров кожей почувствовал, как метастазы этого присутствия пронзают пространство. Неужели смерть в 1953-м, была лишь грандиозной хирургической операцией по пересадке тирана в подсознание нации. Письмо покойного Кривонищенко пульсировало в его руках, словно кусок живой ткани, извлеченный из опухоли истории. Если «Хозяин» жив, то всё, во что верил Фёдоров — хрущёвская оттепель, реабилитации, право на надежду — было лишь анестезией перед финальным вскрытием.

Фёдоров снова затянулся. Дым «Герцеговины» не мог заглушить холод перевала и запах ненайденной крови, который, казалось, пропитал его пальцы навсегда. Юра понял: это не просто трагедия в горах. Это был ритуал — вывернутая наизнанку «Золотая симфония», симфония безумия, которую ему предстояло дослушать до конца.