# Джонни Вэнс. Битва за реальность

Johnny Vance

Создатель вырвался. Девять замков пали. Закулисье содрогается, а над всем звучит Голос: «Игра началась». Искатели получают последнее задание: найти древних Мертвецов и Первых, разбросанных по уровням. Жизнь и Смерть. Знания и Память. Пустота и Путь. Все они нужны для одной битвы. Смогут ли смертные и бессмертные объединиться против Создателя? И какой ценой дастся победа? Финальная книга цикла «Записки Джонни Вэнса» — о поиске, потерях и последней надежде.

# Джонни Вэнс. Битва за реальность. Johnny Vance

Составитель Insomnia

Составитель Max Lesnoy


© Johnny Vance, 2026

© Insomnia, составитель, 2026

© Max Lesnoy, составитель, 2026


ISBN 978-5-0069-7850-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Записки Джонни Вэнса. Дирижер взял палочку

Решение было принято — идти вперёд. Куда угодно, лишь бы не стоять на месте под эхом той фразы, что врезалась в сознание: «ИТАК ДАМЫ И ГОСПОДА, ИГРА НАЧАЛАСЬ.»


Мы сделали шаг. Всего один шаг. И мир исчез.


Не затемнел, не распался на части. Просто… перестал быть. Асфальт под ногами, ржавые цеха, серое небо — всё растворилось в абсолютной пустоте. Не в темноте. В ничто. Не было ни верха, ни низа, ни света, ни звука. Даже собственное тело казалось призрачным, неосязаемым. Мы парили в вакууме смысла.


Рыжик заскулил — тихо, испуганно. Но и этот звук был призрачным, будто приходил из другого измерения. Вика схватила меня за руку. Её пальцы были такими же нереальными, как всё вокруг.


Десять секунд. По часам Макса, который каким-то чудом сумел поднести руку к лицу в этом небытии, прошло десять секунд. Но каждая из них тянулась вечностью. В этой пустоте не было времени. Было только ожидание. И страх. Не страх смерти — страх стирания. Что мы уже стёрты, и это — то, что остаётся после.


А потом пустота схлопнулась.


Не с грохотом, а с тихим, бархатным всхлопом, будто кто-то захлопнул гигантскую книгу реальности.


Мы стояли на твёрдом полу. Вернее, на идеально ровной, тёплой поверхности, напоминающей отполированный камень цвета старого пергамента. Воздух был нейтральным, без запаха. И вокруг…


Хаб.


Я узнал его мгновенно. Тот самый бесконечный туннель под невидимыми в вышине сводами. По обе стороны уходили в перспективу стены, испещрённые дверьми. Стальные, деревянные, хрустальные, ржавые. Над каждой — тусклая неоновая табличка с цифрами и символами: 94, 11.3, A-2, 707… Карта всего Закулисья в одном коридоре. Гул здесь был другим — не вселенским рокотом, а ровным, спокойным, как дыхание спящего гиганта.


Мы стояли в полной прострации. Рыжик, оказавшись на твёрдой поверхности, отряхнулся, но не залаял. Он прижался к моей ноге, уставившись в одну точку впереди.


Там, в двадцати метрах от нас, перед одной из дверей — массивной, бронзовой, с рельефным изображением спирали, — стояли они.


И.К.М.


Хельм, Мрак, Вершитель и ещё несколько ребят. Они не появились — они были здесь, как будто ждали. Их позы были не боевыми, а скорее… устало-торжественными. На их лицах не было ни насмешки, ни угрозы. Была странная смесь обречённости и решимости.


Хельм сделал шаг вперёд. Его голос прозвучал в гулкой тишине Хаба чётко, без эха.


«Искатели. Ровно вовремя.»


Мы не смогли ничего сказать. Мы просто смотрели на них, пытаясь понять, сон это, ловушка или что-то третье.


«Вы слышали Его голос, — сказал Хельм. Это не был вопрос. — Это был не Сдвиг. Это был сигнал к началу. Его игра — это не метафора. Это протокол распада. И он уже не в цепях. Он на свободе.»


Слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как гильотина.


«Как?..» — начал Макс, но Хельм поднял руку.

«Чтобы понять, что произошло, нужно знать, с чего всё началось. Вы слышали легенды? О Создателе?»


Мы молчали. Слухи, обрывки, мифы — да. Но не больше.


«Он реален, — просто сказал Вершитель, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме холодной уверенности — почти религиозный трепет. — Не бог в человеческом понимании. Архитектор. Демиург. Он породил Закулисье. И Сцену — ваш мир, Джонни — тоже. Всё это было… его произведением. Его бесконечным, меняющимся Концертом. Он творил не для жизни или смысла. Только для эстетики. Красоты узоров, трагедий сюжетов, ужаса и благодати — всё было для Его удовольствия.»


История лилась из его уст, странная и жуткая, как древний эпос.


«Первыми Его творениями были Мертвецы, — продолжил Хельм. — Не живые и не мёртвые. Полубоги из плоти, памяти и концепций. Они были Его палитрой. Но со временем они осознали своё положение. Они увидели, что их Отец — безумный художник, готовый ради красивой картины сжечь весь холст. Идея, сюжет, красивый жесть значили для Него больше, чем сами творения.»


«Потом появились Первые, — вступил Мрак. Его низкий голос звучал, будто доносясь из глубины веков. — Смертные, как вы. Те, кого Закулисье затянуло в самом начале. Они прошли все круги ада, которые Он для них приготовил. И в этой борьбе они обрели силу, сравнимую с божественной. Они поняли то же, что и Мертвецы. Что они — лишь мазки на полотне сумасшедшего гения.»


«Мертвецы и Первые объединились, — голос Хельма стал тише, почти шепотом. — Подняли великий бунт против своего Творца. Это была война не за власть, а за право на существование. И им удалось невозможное. Они сковали Его. Восемью… нет, девятью нерушимыми замками, созданными из самой сути их воли. Запечатали в бетонной комнате на уровне, которого нет ни на одной карте, на самом дне реальности.»


Он сделал паузу, и в тишине Хаба стало слышно наше дыхание.


«Но они были частью Его системы, — сказал Вершитель. — Его сила питала их. Когда они запечатали источник… их физические формы не выдержали. Они рассыпались, не в силах существовать без Его прямого влияния. Но они не умерли. Они стали… призраками. Духами памяти, воли и силы, вынужденными вселяться в носителей — в таких, как мы, — чтобы не раствориться окончательно. Делиться силой и знанием в обмен на пристанище.»


Хельм и Мрак обменялись взглядом. В этом взгляде было что-то древнее, чужое.

«Некоторые из нас… предоставили кров таким духам, — тихо признал Мрак. — Это дало нам доступ к инструментам управления. К знанию о замках и ключах. Но мы — лишь сосуды. Отголоски.»


«А теперь… Он вырвался, — Хельм снова заговорил, и в его голосе вернулась сталь. — Первый замок пал неделю назад. Второй — три дня спустя. Остальные Он снёс одним махом несколько часов назад. Тот взрыв, тот рёв — это был крик торжества. Создатель свободен.»


Он сделал паузу, чтобы следующий удар прозвучал ещё весомее.

«И есть ещё одна проблема. Когда Он освободился… Его сила снова хлынула в систему. Она восстановила то, что было от неё отрезано. Мертвецы и Первые… они снова обрели свои физические тела. Они больше не призраки в чужих головах. Они — сами. И они помнят всё.»


В воздухе повисло напряжение нового качества.

«Они тоже знают, что случилось, — продолжил Вершитель. — И они, наверняка, хотят сделать то же, что и мы — снова заковать Его. Более того… они знают, где Хаб. Они могут быть здесь по щелчку пальцев. Но их нет.»


«Почему?» — вырвалось у Вики.


«Потому что они не единое целое, — сказал Хельм. — Они разобщены. Проснулись кто где, в разных концах Закулисья, в телах, к которым не привыкли за тысячелетия скитаний. Они сильны, но дезориентированы. И, возможно, не все из них… всё ещё хотят того же. Некоторые могли сойти с ума за время изгнания. Другие… могли передумать. Решили, что теперь, когда Он свободен, можно договориться. Или переметнуться на Его сторону, чтобы выжить. Мы не знаем, кто из них друг, а кто враг. Мы не знаем, где они. Но они, несомненно, уже ищут друг друга. И Хаб — естественная точка сбора. Когда они соберутся… они либо помогут нам, либо станут нашей главной проблемой.»


«И что вы предлагаете? — спросил Макс. Его лицо было каменным. — Ждать, пока они появятся на пороге?»


«Нет, — резко ответил Хельм. — Мы не можем ждать. Им нужны новые ключи, новые замки. Старые сломаны. Но нельзя выковывать их под огнём, когда Он уже свободен и яростно переделывает всё вокруг. Нам нужно чистое поле. Время. И сосредоточенность.»


Он выдохнул, прежде чем обрушить на нас суть.

«Мы активируем протокол „Сокращение“. Мы временно схлопнем всё Закущиеся. Каждый уровень, каждую локацию, кроме двух: Хаба и Уровня Создателя. Мы сожмём реальность до поля битвы и лаборатории. Хаб — наша крепость и кузница, Его уровень — наша цель и источник материала для новых цепей. Всё остальное будет временно деактивировано, сохранено в спящем, защищённом режиме. И это не даст и самим Мертвецам и Первым просто так портить нам все карты, появляясь где вздумается.»


«А люди? — голос Макса прозвучал как удар топора. — Зануды? Все, кто на других уровнях?»


«Все живые существа, — тихо, но чётко сказал Хельм, — будут экстренно эвакуированы. Их паттерны сознания будут временно помещены на Уровень „Могила“ — в стазис, глубокий, лишённый сновидений сон. Это единственный способ сохранить их в целости и неизменности, пока реальность будет сжата, а мы будем работать. Когда мы выкуем новые ключи и снова запечатаем Его, мы вернём всё как было. Все уровни, всех людей. Это наша клятва.»


«Вы хотите стереть всё! — вскричала Вика. — Посадить всех в цифровой склеп!»


«Мы хотим дать всем шанс на будущее! — рявкнул Мрак. — „Могила“ — это ковчег! А мы… мы кузнецы, которые должны выковать новые цепи для разъярённого титана, пока он не разнёс всю мастерскую и пока древние герои не передрались между собой из-за того, как именно его сковывать!»


Он посмотрел прямо на нас.

«Но для создания новых ключей нужна не просто изоляция. Нужна сила и знание Мертвецов и Первых. Мы не можем ждать, пока они все сами соберутся здесь — кто знает, что они натворят за это время? Кто-то должен найти их первым. Установить контакт. Узнать, на чьей они стороне. И привести сюда тех, кто ещё помнит долг. Вы — Искатели. Ваши паттерны уникальны, хаотичны. Вы — аномалия в Его системе. Для древних духов вы будете… интересны. Вы можете привлечь их внимание там, где мы, наследники их же силы, будем слишком очевидны, слишком „свои“. Пока мы готовим „Сокращение“, вы должны начать эту охоту. Найти древних бунтарей, вернувшихся в плоть, и привести их к союзу. Или, по крайней мере, понять, кто из них враг.»


Мы стояли, оглушённые. Не просто бог на свободе. А ещё и воскресшие титаны, разбросанные по руинам, с непредсказуемыми намерениями. И план по усыплению миров, чтобы спокойно выковать оковы и собрать разрозненную команду богоборцев.


Рыжик ткнулся носом мне в ладонь. Его тёплый, влажный нос был единственной реальной точкой в этом кошмаре.


Я посмотрел на Макса. На Вику. В их глазах читался ужас, отторжение… и безжалостная логика отчаяния. Третьего пути не было. Бежать было некуда.


«Что… что нужно делать в первую очередь?» — спросил я. Мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо.


Хельм слабо улыбнулся. В его улыбке не было радости. Была только решимость.

«Для начала — заглянуть в архив. В самое сердце Хаба. Туда, где карта Закулисья — это диагностический отчёт умирающей системы. Он покажет нам искажения, вызванные Его освобождением… и, возможно, аномалии, оставленные пробуждением древних тел. Энергетические всплески, разрывы в логике уровней — следы, которые могли оставить Мертвецы или Первые, впервые за эоны ступающие по миру в своей истинной форме. Это укажет, где искать. Готовы?»


Мы переглянулись. Рыжик вильнул хвостом, один раз, решительно.


Мы кивнули.


Хельм повернулся к бронзовой двери со спиралью и положил на неё ладонь. Металл засветился изнутри мягким золотым светом. Дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая лифт.


«Входите. Архив ждёт. А вместе с ним… и наша первая цель.»


Мы шагнули в лифт. Рыжик прошёл последним. Дверь закрылась. Тихий гул двигателей. Мы ехали вглубь. Вглубь плана, который был равноценен святотатству. Вглубь симфонии, где мы были нотами, решившими найти разрозненных музыкантов и снова надеть намордник на дирижёра, пока он не свёл с ума весь оркестр.


И я понял, что мои записи только что перешли из хроники выживания в свидетельство. Свидетельство начала гонки: кто первым найдёт воскресших титанов — мы, или они сами друг друга, или… Он.


Лифт мягко остановился. Дверь открылась.

— —


Записки Джонни Вэнса. Архив, где спят концепции


Дверь лифта открылась, и мы оказались не в комнате, а в пространстве, которое заставило мозг содрогнуться от масштаба.


Это не было бесконечным, как Хаб, но его границы терялись в мягкой, рассеянной синеве, напоминавшей сумеречное небо. Мы стояли на прозрачной платформе, висящей в этой пустоте. Под ногами, на невообразимой глубине, медленно вращалась и переливалась огнями гигантская конструкция — не машина, а скорее кристаллическое дерево, чьи ветви были сплетены из света, символов и мерцающих голограмм. Это был чертеж реальности. Архив.


Вокруг платформы по дугам парили тихие экраны, на которых сменялись карты уровней, диаграммы энергетических потоков, столбцы бегущего кода. Воздух был наполнен тихим, полифоничным гудением — шепотом самих данных.


«Система все еще стабильна, — сказал Вершитель, подходя к одному из терминалов. Его пальцы замерли над невидимой клавиатурой. — Но вот диагностика целостности…»


Он коснулся воздуха, и в центре платформы возникла трехмерная проекция Закулисья. Это была сложная, фрактальная сфера, испещренная тысячами мерцающих точек — уровней. От нее, как щупальца, тянулись нити к другой, гораздо меньшей и темной сфере — Уровню Создателя. От темной сферы во все стороны расходились черные, пульсирующие трещины. Они уже достигли ближайших уровней, и те на проекции медленно меняли цвет, искажали форму.


«Он уже начал, — прошептал Макс. — Переписывать.»


«Да, — подтвердил Мрак. — Но смотрите сюда.»


Он выделил несколько точек на периферии сферы. Они не темнели, а вспыхивали ярким, чистым светом — белым, золотым, глубоким синим. «Энергетические аномалии. Не искажение. Чистые выбросы концептуальной силы. Ничего в Закулисье не светится так. Только они.»


«Мертвецы, — поняла Вика. — Или Первые.»


Хельм кивнул. «Их пробуждение оставляет шрам на ткани реальности. Отпечаток. Архив фиксирует это как аномалию высшего порядка.» Он приблизил одну из точек. Голограмма показала фрагмент какого-то уровня — бесконечный, залитый вечным тусклым светом лес, пронизанный гигантскими корнями и светящимися пещерами. Воздух вокруг них на записи Архива мерцал странным, узнаваемым узором, похожим на плетущиеся корни и спирали ДНК одновременно. «Это… Жизнь. Вита. В чистейшем, неконтролируемом виде. Уровень 23. „Окаменелый Сад“. Судя по показаниям, вся экосистема там сейчас мутирует с невероятной скоростью. Деревья растут, закрывая туннели, светящиеся комнаты пульсируют как сердца, а местные сущности… эволюционируют на глазах.»


Вершитель подошёл к краю платформы и провёл рукой по воздуху. Перед ним возникли три голографические проекции, каждая — с картой уровня и свёркающей в её центре аномалией.


«Смотрите, — сказал он. — Архив фиксирует выбросы концептуальной силы. Вспышки, где проснувшаяся сущность Мертвеца нарушает ткань реальности.»


Он выделил первую точку. На экране замерцала голограмма бесконечного леса, пронизанного светящимися корнями. Воздух вокруг на записи пульсировал живым, органическим узором, похожим на спирали ДНК.

«Уровень 23. „Окаменелый Сад“. Здесь проявляется Вита — сама Жизнь в её чистейшей, неконтролируемой форме. Вся экосистема мутирует с чудовищной скоростью: деревья срастаются, светящиеся грибы расползаются как чума, местные сущности… эволюционируют, становясь чем-то новым.»


Затем он переключился на вторую проекцию. Вместо леса — лабиринт из кирпичных коридоров, заполненных трубами и рёвом машин. Но в самом его сердце была зона неестественной, абсолютной тишины, будто звуковая волна на диаграмме обрезалась по линейке.

«Уровень 3. „Электрическая станция“. Здесь осела Силенциум — Побочный аспект Смерти, Тишина. В самом шумном уровне Закулисья появилось место, где грохот машин не слышен. Там, в эпицентре, странники забывают, как дышать. Не из-за удушья. Просто… тело забывает процесс.»


Наконец, он показал третью точку. Она была не яркой, а размытой, мерцающей, словно плохой приём сигнала. Карта под ней была нестабильной — то показывала ночной пригород с мокрыми дорогами, то распадалась на несколько наслоившихся друг на друга версий одного и того же места.

«И вот наша цель — Уровень 9. „Бесконечный Пригород“. Здесь аномалия тоньше, сложнее. Это не вспышка силы, а… разлом в восприятии. Судя по всему, здесь очнулся кто-то, связанный с Памятью — Мементо. Возможно, через него — с самими Знаниями и Временем. Его присутствие заставляет реальность расслаиваться, накладывать прошлое на настоящее. Ваше собственное прошлое там может стать ловушкой или оружием.»


Хельм сделал шаг вперёд.

«Ваша задача — попасть в эпицентр этой аномалии на Уровне 9, найти носителя и установить контакт. Время ограничено. Сокращение будет активировано через 72 часа по вашему субъективному времени на уровне.»


Вершитель достал три небольших устройства, похожих на рации старого образца, но со странными, мерцающими инкрустациями.

«Это ваша связь с нами, — сказал он, вручая по одной Максу, Вике и мне. — Они работают на принципе концептуального резонанса, а не радиоволн. Дистанция для них не имеет значения. Вы сможете связаться с Хабом из любой точки Закулисья, даже из глубин самого Уровня 9. Я буду вашим оператором. Я отслеживаю вас, направляю и передаю данные из Архива, пока остальные», — он кивнул на Хельма и Мрака, — «готовят протокол Сокращения. Если наткнётесь на что-то, что не вписывается в логику уровня — выходите на связь. Если почувствуете, что память начинает вас подводить или реальность вокруг „плывёт“ — выходите на связь. Всё понятно?»


Мы взяли рации. Они были тёплыми на ощупь и чуть слышно гудели, словно живыми.


«Портал откроется здесь, — сказал Хельм, указывая на пустоту перед платформой. — Удачи. Найдите нашего первого союзника.»


Через мгновение в синеве Архива разверзлось окно в ночной мир мокрых асфальтовых дорог и безмолвных домов. Рыжик, почуяв запах сырости и опасности, насторожился.


Я взглянул на компас, стрелка которого теперь билась, указывая прямо в портал, на рацию в моей руке и на лица друзей. Охота началась.


Записки Джонни Вэнса. Книга третья: Взгляды Призраков. Песня в статике


Портал схлопнулся за спиной с тихим вздохом, оставив нас в абсолютно ином мире. Давление Архива, тот гул данных, сменилось давящей, влажной тишиной. Мы стояли на обочине мокрого асфальта, под небом без звёзд, которое было не чёрным, а густо-лиловым, как синяк. По обе стороны уходили в бесконечность ряды одинаковых, но в деталях разных домов с тёмными окнами. Воздух пах сырой землёй, прелыми листьями и чем-то химическим, сладковатым — как дезодорант в общественном туалете. Тишину нарушал только далёкий, ненастоящий шум машин, которого никогда не приближался.


Компас в моей руке дёрнулся, стрелка замерла, упрямо указывая вглубь одного из переулков. Рыжик прижался к ноге, шерсть дыбом, но молчал.


«Ну что, красота, — сдавленно выдохнул Макс, оглядываясь. — Прямо как в моём родном спальном районе. Только без алкоголиков у подъезда. Пока что.»


Он потянулся к рации на груди, будто проверяя, на месте ли она. Потом его лицо озарила знакомая озорная ухмылка.

«Кстати, о рациях. У нас их три, да? — сказал он, уже настраивая частоту большим пальцем. — Одна — для паники, вторая — для срочных дел. А третью… можно и поэкспериментировать. Вдруг они ловят не только скучные голоса Вершителя?»


«Макс, не надо, — автоматически сказала Вика, но было поздно.**


Макс покрутил регулятор, в его рации захрипела и зашипела мощная статика, будто он ловил волну сквозь слои самой реальности. И вдруг… шипение расчистилось.


Из маленького динамика, громко и чётко, нарушая гнетущую тишину пригорода, полилась музыка. Чёткий бит, меланхоличный семпл — я не узнавал мелодию, но стиль был знаком по старому, допапочному интернету. Это была песня «Ты» от группы KSB Muzic.


Мы замерли в полном ступоре. Макс вскинул брови, сам не веря своему успеху. «Опа! Видишь, Вик? Искал приключений — и нашёл!»


Музыка играла, абсурдная и живая в этом мёртвом месте. Когда начался припев, Макс, ухмыляясь, поднёс рацию ко рту, как микрофон, и вторил вполголоса: «Ты пи-»


Он не успел договорить. Вика молниеносно приложила ладонь ему ко рту, зажимая слово на самом краю.

«Вот и всё, Шаляй-Валяй, — строго сказала она, но в уголках её глаз танцевали смешинки. — Наш уважаемый летописец, — она кивнула в мою сторону, — пока что не объявлял здесь наркоманию матерных речитативов образца чего-нибудь. Так что свою музыкальную карьеру ты продолжишь в другой раз. И выключи это, пока какая-нибудь Искорёженная не пришла на танцы.»


Макс, всё ещё с зажатым ртом, беззвучно загоготал. Он выключил рацию, и тишина нахлынула с новой силой, теперь ещё более зловещей после этого всплеска жизни. Вика отпустила его, и они оба тихо захихикали, снимая напряжение абсурдом.


Я сделал вид, что понял прикол, и криво усмехнулся. Но внутри был полный ступор. Не из-за шутки. А из-за музыки. Откуда здесь, в самом сердце аномалии памяти и забвения, в месте, отрезанном от всех наших миров, ловится сигнал? Настоящая, узнаваемая песня? Это было невозможно. Это нарушало все правила Закулисья, которые я успел понять.


Внезапно рация на моей груди шипнула, и из неё раздался сухой, ровный голос Вершителя:

«Интересный выбор звукового сопровождения, Искатели. Я зафиксировал всплеск концептуальной активности на вашей частоте. Похоже, музыкальный фон… привлёк внимание. Компас всё ещё ведёт вас в том же направлении?»


Я взглянул на прибор. Стрелка теперь дрожала, но показывала всё туда же — в тёмный переулок.

«Ведёт, — хрипло ответил я. — А что значит „привлёк внимание“?»


«На Уровне 9 всё, что выделяется, — мишень, — без эмоций констатировал Вершитель. — Рекомендую двигаться быстрее. И, Макс… оставь частоты для экстренной связи. Архив не одобряет плейлисты.»


Связь прервалась. Веселье как рукой сняло. Мы переглянулись. Шутка Макса внезапно обрела другой, неприятный вес.


«Ладно, — первым нарушил тишину Макс, похлопывая по стволу карабина. — Значит, пойдём на зов рок-н-ролла. Только тише.»


Мы двинулись в указанном направлении, вглубь лиловых сумерек, оставляя за спиной призрачную мелодию, растворившуюся в эфире, и чувство, что за нами теперь наблюдают не только тени в окнах.

## Записки Джонни Вэнса. Встреча с Архивариусом

Первый шаг в провал двери оказался шагом в иную физику. Пол под ногами был не просто наклонен — он нарушал перспективу, заставляя внутреннее ухо сходить с ума. Мы не спускались, а будто скользили по застывшему катку времени в огромный зал, которого не могло быть внутри этого скромного дома. Пространство вокруг нас дышало, жило не светом и тенью, а самими воспоминаниями.


Мы оказались в бесконечной библиотеке, чьи стены были сложены не из книг, а из светящихся, пульсирующих свитков памяти. Они висели в воздухе, медленно вращались, и в их мерцании проступали лица, пейзажи, мимолетные вспышки эмоций — целые жизни, сжатые до мгновения. Воздух был густым и тихим, но в этой тишине стоял непрерывный, едва уловимый шепот — голосовой гул миллионов когда-то прожитых моментов. В центре этого хранилища душ, спиной к нам, парила фигура.


Она не стояла на полу. Она пребывала. Это было нечто, не подчинявшееся земным понятиям о форме и веществе. Контуры её светились мягким, золотисто-серебристым сиянием, напоминающим лунный свет на воде, и постоянно менялись — то напоминая крылатую статую из древнего храма, то растворяясь в абстрактном вихре спиралей и символов. Это была не угроза, не монстр из кошмаров Закулисья. Это была концепция, обретшая наблюдаемое воплощение. Сущность памяти — Мементо — в своей первозданной, божественной форме. Она излучала не мощь, а бесконечную, печальную глубину, мудрость хранителя, видевшего начало и конец бесчисленных историй.


Но хранитель был болен. Или дезориентирован. Волны этой божественной, но неконтролируемой силы бились о стены зала, и каждая такая волна обрушивалась на нас. Это была не физическая атака. Это был потоп чужого прошлого.


Первой закричала Вика — не от боли, а от ужаса. Она прижала руки к вискам, её глаза расширились, увидев не руины библиотеки, а что-то своё, сокровенное и, судя по её выражению лица, мучительное. Макс зарычал, упав на одно колено, сжимая карабин так, что кости пальцев побелели. По его лицу текли слёзы — не его собственные, а реакция на лавину чужих, нахлынувших эмоций. Я почувствовал, как мои собственные воспоминания начали выцветать, замещаться обрывками жизней, которых я не жил: вкус незнакомого вина на губах, боль от давно забытой раны, восторг от первой любви к незнакомке. Рыжик завыл, зарывшись мордой в пол, будто пытаясь спрятаться от этого псионического шторма.


Мы тонули. Нас стирали.


И тут парящая сущность вздрогнула. Медленно, с величавым, но смущённым движением, она развернулась. Её «лицо», если это можно было так назвать, было полихромной маской из света, на которой проступали и исчезали черты всех человеческих эмоций. Из неё исшёпот, который был не звуком, а возник прямо в сознании, мягкий, бархатистый и полный искреннего, почти человеческого смущения.


Ох, черт. Прошу прощения. Совсем не контролирую свои силы после обретения физической оболочки. Тысячелетия в виде эха… и вот — форма. Она всё излучает, всё проецирует наружу. Сейчас… сейчас всё будет хорошо.


Свет вокруг существа сконцентрировался, сжался. Давящий поток воспоминаний ослаб, превратившись в лёгкий, но всё ещё ощутимый туман чужих мыслей. Мы смогли подняться, переводя дух, ощущая, как наши собственные истории медленно возвращаются на свои места, влажные и потрёпанные, как письма после потопа.


Надеюсь, из-за этого… недоразумения, вы не будете считать нас злодеями, — продолжил голос в наших головах, и в его тоне читалась философская грусть. Мы — не тираны и не разрушители. Мы — фундамент. И иногда фундамент, долго бывший невидимым, проседает, когда на него вновь ставят тяжесть мира. Для того чтобы вам — с вашим текущим восприятием — было проще, я изменю облик. Не суть, лишь оболочка.


Сияющая божественная форма начала таять, как туман на утреннем солнце. Свет сгущался, уплотнялся, принимая человеческие пропорции. Через несколько мгновений перед нами стоял человек. Высокий, стройный, в простых одеждах, напоминающих одеяния античного философа или монаха-переписчика. Его лицо было одновременно молодым и невероятно старым, с глазами цвета старого пергамента, в которых мерцали отсветы миллионов прочитанных жизней. Он улыбнулся — улыбкой, полной печали и понимания.


Макс, всё ещё опираясь на карабин, первым пришёл в себя. Он вытер лицо, смахнув остатки чужих слёз.

— Погоди-ка, ты… — начал он, голос был хриплым.


Но существо — Архивариус — мягко подняло руку. Его губы не двигались, но его мысленный голос перебил Макса с вежливой, но не терпящей возражений прямотой.

Я знаю, зачем вы здесь. Искатели. Посланники тех, кто носит в себе эхо моих… собратьев. Вы пришли за помощью, за ключом, за силой для новых оков. Я это вижу в паттернах ваших собственных недавних воспоминаний. Они у меня сейчас перед глазами, извините, привыкнуть сложно.


Он сделал паузу, его человеческий облик казался теперь твёрже.

Я думаю, нам стоит пойти вместе. Чтобы найти остальных. И чтобы я мог вас защитить. В крайнем случае. Моя природа — охранять, а не разрушать. Кроме того, — в его мысленном голосе прозвучала лёгкая, самоироничная нота, — у каждого из нас, как вы называете, «Первых и Мертвецов», есть побочная способность. Если рядом находится кто-то из нашего… рода, в радиусе примерно двадцати метров, то мы это чувствуем. Для такого, простите за высокопарность, божества — двадцать метров. Абсурдно, не правда ли? Но такова наша природа в этом новом, тесном для нас мире. Мы — фундаментальные концепции, сжатые до точки личного присутствия.


Макс усмехнулся — коротко, по-своему. Он оценивающе посмотрел на Архивариуса в его человеческом облике.

— Рад, что у нас получилось найти общий язык почти без нашего словарного вмешательства, — сказал он, и в его тоне была странная смесь сарказма и уважения. — Учитывая, что пару минут назад ты чуть не вымыл нам мозги прахом веков, это неплохой старт. Значит, ты — наш живой детектор? Наш компас на других тва… на других таких же, как ты?


Архивариус кивнул.

Метафора точна. Я — компас, указывающий на ближайший источник сходной концептуальной гравитации. И ваш проводник по лабиринтам, которые я, в силу своей природы, помню. Сейчас самая сильная «тяга» исходит отсюда, с этого уровня. Остальные… рассеяны. Некоторые спят. Некоторые боятся. Некоторые могут быть опасны в своей дезориентации. Время дорого, как вам сообщили ваши… союзники. Поэтому, — он обвёл нас всех своим старым, мудрым взглядом, — я предлагаю выдвигаться. У нас есть общая цель: не дать Художнику сжечь холст, на котором мы все существуем. И для этого мне нужно найти своих потерянных братьев и сестёр. А вам — убедить их помочь.


Он посмотрел на дверь, ведущую обратно в руины пригорода, и его человеческое лицо на мгновение стало строгим, снова напомнив о его истинной природе.

Они близко. Я чувствую смутный отклик. Но будьте готовы. Следующая встреча может быть не такой… философской.

## Записки Джонни Вэнса. Братья во плоти

Архивариус — наш новый проводник — вышел из дома-архива последним. Когда его нога в простой сандалии коснулась разбитого асфальта площади, сама структура руин вокруг слегка дрогнула. Трещины на зданиях чуть сгладились, а призрачный пепел в воздухе осел. В его присутствии хаос памяти обретал подобие порядка.


Он молча указал направление — не на север или юг, а в сторону определённого ощущения. Мы двинулись, и на этот раз наша группа была больше на одного вечного странника. Компас в моей руке был теперь бесполезен, его заменило тихое, уверенное знание, исходившее от него. Мы шли обратно через зону руин, и под его ногами они будто стыдились своего разрушения.


— Кстати, — вдруг произнёс он своим тихим, но теперь уже вполне осязаемым голосом (он решил пользоваться речью, «чтобы не перегружать ваши нейронные связи»). — Если вам удобнее… у меня есть имя. Вернее, было. До всего этого.


Он сделал паузу, глядя на удивлённые лица.

— Среди… нашей братии, до Заточения, меня звали Лэм. От «lament» — плач, элегия, и от «lamb» — агнец. Плачущий агнец. Или хранитель элегий. Мне всегда нравилась двойственность. Так проще, чем «Мементо». Зовите меня так.


— Лэм, — попробовала Вика, и имя странным образом легло на язык. Оно подходило ему — этой тихой, немного печальной фигуре с глазами старого пергамента.


Наш путь лежал к одному из выходов с Уровня 9. Лэм повёл нас к полуразрушенному каменному колодцу.

— Здесь дыра в мире. Она ведёт к зелёному сердцу. Там бьётся Вита, Жизнь. Но её ритм сбит. И рядом… я чувствую другой пульс. Близкий. Родной.


Он обернулся к нам, и в его глазах вспыхнула немыслимая тоска.

— Подготовьтесь. Мир, в который мы войдём, не терпит слабости. Он либо примет вас, либо переварит.


С этими словами он шагнул в чёрное жерло колодца. Мы последовали.


Падение было прорастанием сквозь слои реальности. Давящая тишина пригорода сменилась оглушительным гулом жизни. Мы вывалились из щели в гигантском корне на мягкий ковёр из мха.


Уровень 23. Окаменелый Сад.


Воздух был тёплым, влажным бульоном из запахов. Свет исходил от самих стен, от светящихся грибов и парящих «Извинений Садовода», шепчущих «простите…». Мы стояли в гигантской светящейся комнате. Жизнь здесь бушевала в состоянии белой горячки. Лианы росли на глазах, грибы пульсировали, как сердца, воздух дрожал от густой пыльцы. Сад сошёл с ума от избытка силы.


Лэм стоял неподвижно, закрыв глаза.

— Он здесь. Близко. Его мысль… это ураган неструктурированной информации. Он в панике.


Мы пробирались сквозь буйство флоры. И вот мы вышли на берег подземного озера со светящейся водой. Напротив, на каменном островке среди древних руин, стоял Он.


Знания. Ноус.


В его естественном состоянии он был подобен человекообразной туманности из мерцающих звёзд, бегущих строк и геометрических теорем, которые доказывались и распадались в воздухе. Лучи-щупы сканировали всё вокруг с безумной скоростью. Он был красив, безумен и ужасающе одинок.


Лэм замер. Его тело задрожало. В его глазах появилась влага. Он сделал шаг вперёд.

— Лекс… — это было не имя, а тихий, сорвавшийся с губ звук, полный немыслимой нежности и боли.


Сияющая туманность Ноуса вздрогнула. Все его лучи сфокусировались на фигуре человека в простых одеждах. Бегущие строки замерли. На мгновение воцарилась тишина.


Затем сфера Ноуса сжалась, свет её стал мягче. Из сияния возник человек. Высокий, худощавый, с лицом учёного и глазами цвета ясного зимнего неба. Он смотрел на Лэма, и по его щеке скатилась единственная, чистейшая слеза. Она упала на мох, и на том месте тут же вырос крошечный, идеальный цветок неизвестной науки.


— Лэм… — голос Ноуса — Лекса — был низким, мелодичным. — Это правта ты? После всей пустоты… после всего этого времени разлуки?


Они сошлись в центре озера и обнялись. Это было объятие заблудившихся и нашедших друг друга братьев. Они держались друг за друга, и в их тишине читались эпохи тоски.


Мы стояли в стороне, чувствуя себя одновременно лишними и причастными к чему-то грандиозному. Но помимо благоговения, внутри нас росло и другое чувство — полнейшее недоумение.


Макс первым его озвучил, тихо прошептав мне на ухо:

— Постой… но тут же должна быть Жизнь. Вита. Мы же пришли по её следу. А нашли… его. Где тогда главный по этому санаторию для растений?


Лекс, казалось, услышал этот шёпот даже без чтения мыслей. Аккуратно отпустив брата, он обернулся к нам, и на его лице появилась лёгкая, понимающая улыбка.

— Да, мы появились на одном уровне. Вернее, я прибыл сюда, когда почувствовал её — Виту — рядом. Она была здесь. Но её сознание… оно блуждает по всей этой биомассе. Она — сам этот Сад. Иногда я чувствовал её присутствие чётко, почти осязаемо, как волну тепла. А иногда оно растворялось в общем гуле роста. Мы существа одной природы, но разного порядка. Она — сама суть процесса, а я — попытка его осмыслить. Мы редко «встречались» в привычном вам смысле.


Он сделал паузу, и в его глазах мелькнул огонёк. Он поднял палец, будто собираясь сделать объявление.

— Кстати, о встречах… Три… Два… Один…


Ровно в отсчитанную секунду рация на груди Макса шипнула, и раздался голос Вершителя, звучавший чуть менее монотонно, чем обычно.

— Искатели, приём. Архив фиксирует стабилизацию паттернов на Уровне 23. И… зафиксирован неконфликтный телепортационный переход. Сущность, соответствующая сигнатуре Виты, появилась в Хабе. Хельм на связи с ней. Похоже, ваш визит… помог ей принять решение.


Макс широко улыбнулся и нажал кнопку ответа.

— Принято. Отлично. Значит, наша работа здесь сделана, даже не начавшись.


Он бросил взгляд на Лекса, который стоял с едва уловимой, но откровенно довольной улыбкой, говорящей красноречивее любых слов: «Видали, как я могу? Предсказал с точностью до секунды.»


Мы невольно усмехнулись. Удивлены? Не то чтобы сильно. После музыки из рации, богов в человеческом облике и всего остального это казалось просто очередной странностью в коллекцию.


Лекс, наблюдая за нашей реакцией, его самодовольная улыбка сменилась миной легкого разочарования, смешанного с любопытством.

— Хм. Я знал, что вы многое повидали, но думал, синхронизированное сообщение с такого расстояния вас хоть немного удивит. Похоже, напрасно старался. Вы, смертные, обладаете удивительной способностью привыкать к абсурду. Что ж, это полезное качество.


Пока Вика раздавала скудный паёк, а Макс методично проверял снаряжение, Лэм и Лекс отошли к краю светящегося озера. Они не просто молчали — они общались. Их губы не двигались, но в воздухе между ними стояла тихая, почти музыкальная вибрация — обмен идеями на языке, недоступном нам. Иногда Лекс делал паузу и смотрел на безумный рост лианы, а Лэм касался стены, покрытой ископаемыми отпечатками древних листьев, будто читая их историю.


После нескольких минут этого безмолвного диалога Лекс обернулся к нам. Его выражение было задумчивым, но не печальным.


— Мы вспоминали, как это было, — сказал он просто. — До Заточения. Наше «правление», как вы могли бы это назвать. Это звучит громко. На деле это было… совместное поддержание целостности. Я был каталогом. Сводом всех возможных и невозможных законов, по которым могла течь реальность. Лэм был… библиотекарем. Хранителем тех конкретных реализаций этих законов, которые были признаны удачными, красивыми или просто слишком живучими, чтобы их забыть.


Лэм кивнул, прислонившись спиной к гигантскому корню.

— Он составлял оглавление мироздания. А я вёл дневник его конкретных страниц. Помню, как однажды Он — Отец, Создатель — принёс нам новый концепт. Нечто между звуком и цветом. Он спросил: «Будет ли это работать? Будет ли это… гармонично?»


Лекс улыбнулся, и в его улыбке была бездна ностальгии.

— Я проанализировал структуру. Проверил на противоречия со всеми существующими аксиомами. Отчётом было: «Теоретически — устойчиво. Эстетический вывод — за вами». А Лэм… Лэм взял этот концепт, этот сгусток чистого потенциала, и «запомнил» для него место среди миллионов других. Дал ему адрес во вселенной. Так оно и обрело форму. Стало «синестезией» в мирах, где были разумные наблюдатели.


— Мы не творили, — тихо добавил Лэм. — Мы упорядочивали творение. Делали бесконечный, хаотичный поток Его идей… обитаемым. Пока не поняли, что следующей Его «идеей» может стать стирание всей книги, чтобы начать новую на чистом листе. И тогда… тогда пришлось отнять у Автора перо.


Они замолчали. Тишина между ними была тяжёлой, но не безнадёжной. Это была тишина тех, кто принял свой выбор и свою ответственность.


— Вот чёрт, — сказал Лекс, его голос резко вернулся к практическим тонам, словно он переключал каналы в своём сознании. Он смотрел на нас — на наши лица, на чуть замедленные движения, на то, как Вика машинально поправила рюкзак, полный которого чувствовался в каждом её движении. На его лице отразилось внезапное, почти комическое озарение. — Я совсем забыл. Вы же… смертные. Вам нужен отдых. И еда. И, простите за бестактность, вероятно, туалет.


Он обвёл взглядом наше небольшое убежище у озера.

— Предлагаю отдохнуть здесь. Не больше часа. Вы поедите, а мы с Лэмом… постоим на страже. И подумаем, как сделать дальнейший путь для вас менее истощающим. А потом — выдвигаемся.


И пока мы устраивались на короткий привал, два вечных брата отошли чуть в сторону. Два фундаментальных столпа реальности, только что воссоединившиеся и поделившиеся с нами сокровенным, теперь тихо совещались, время от времени бросая на нас заботливые, почти отеческие взгляды. Они снова были хранителями. Но теперь в сферу их заботы входили не абстрактные знания и воспоминания вселенной, а три уставших человека и одна собака.

## Записки Джонни Вэнса. Товарищи по оружию

Тёплый, влажный гул Окаменелого Сада, кажется, до сих пор стоял в ушах, когда Лекс остановился у очередной «дыры в мире» — на этот раз это была не трещина в камне, а искажение в самом воздухе, похожее на мираж над раскалённым асфальтом.


«Здесь, — объявил он, прищурив свои бездонные глаза. — Не память. Не знание. И не тишина. Двое. Паттерны… упрямые. Целеустремлённые. Очень старые. Идут вместе. Это ваши… Первые. Боевые товарищи».


Лэм, стоя рядом, кивнул. На его лице появилось выражение уважительной признательности, которое солдат может выразить только другому солдату, прошедшему те же окопы.

«Странник и Зеркальщик, — сказал он тихо, как будто вспоминая имена по кличкам из военного донесения. — Они всегда держались вместе. Один — чтобы найти путь сквозь любой хаос. Другой — чтобы перенять у врага его же клык. Мы, Мертвецы, были архитекторами тюрьмы. Они, Первые, были её строителями и первым караулом».


Макс перевёл взгляд с искажения в воздухе на Лекса.

«И куда эта дырка ведёт? В какой пятак?»

«Уровень 2, — ответил Лекс. — „Водопровод мечты“. Влажный. Горячий. Перенаселённый. Идеальное место, чтобы затеряться… или устроить засаду».


Без лишних слов мы шагнули в мираж.


Переход был резким и болезненным. Цветущее безумие Сада сменилось давящей, промозглой жарой. Мы оказались в длинном, низком туннеле из грубого бетона. Воздух был густым от пара и пах ржавчиной, плесенью и чем-то сладковато-гнилым — как старая, перегретая органика. По стенам и потолку, словно кишечник какого-то гигантского механического зверя, тянулись трубы всех диаметров. Одни тихо постанывали, другие громко шипели, из трещин в соединениях сочилась чёрная, вязкая жижа или клубился обжигающий пар. Скудный жёлтый свет редких, покрытых копотью лампочек отбрасывал дрожащие тени, в которых так и норовило что-то шевельнуться.


Это был классический Уровень 2. И он был явно небезлюден. Издалека донёсся знакомый, леденящий душу смешок Улыбающегося. Где-то глухо, в такт работе насосов, постукивали когти. Мы прижались к стене, и Лэм жестом велел замереть.


«Они близко, — мысленно сообщил Лекс. Его человеческий облик казался здесь чужеродным, слишком чистым. — Но не в этой секции. Они… движутся. Не бесцельно. У них есть маршрут».


Мы поползли вперёд, выбирая путь, где трубы не шипели паром. Лекс шёл впереди, его взгляд скользил по стенам и развилкам, считывая невидимые нам паттерны — следы, оставленные не ногами, а самой волей к движению. Лэм замыкал колонну, и в его присутствии навязчивые тени будто не решались принимать чёткие формы.


«Здесь, — вдруг остановился Лекс перед Т-образным перекрёстком. Правая ветка уходила в полную, зловещую темноту, из которой доносилось бульканье воды. Левая была чуть освещена и вела к массивной, заблокированной ржавой задвижкой двери с полустёртой надписью „КОТЕЛЬНАЯ №3“. — Они прошли налево. Недавно. Но след… раздваивается. Странный эффект».


Мы двинулись налево. Через пятьдесят метров тусклый свет погас, и мы шли, освещая путь фонариками. Внезапно Рыжик, шедший рядом со мной, зарычал, уставившись в тень перед очередным поворотом. В ту же секунду из темноты выпрыгнуло нечто — не Улыбающийся и не Смертомоль. Это был Кожекрад, его слюнявая пасть была распахнута, а длинные конечности цеплялись за трубы, чтобы оттолкнуться с чудовищной силой.


Макс вскинул карабин, но кто-то оказался быстрее.


Из темноты позади нас метнулась тень. Человеческая, но двигавшаяся с невозможной, обманчивой скоростью. Она пронеслась мимо нас, и на долю секунды в свете фонаря я увидел странное зрелище: кожа на руках и спине у этой фигуры на мгновение стала чешуйчатой и блестящей, точно как у Кожекрада. Фигура врезалась в тварь не с оружием, а с грубой, звериной силой, сбив её с траектории и приняв удар на себя. Послышался звук удара, рычание и треск.


«Свет! На них!» — крикнул Макс.


Лучи наших фонарей выхватили из мрака сцену. На полу, давя ладонью с неестественно длинными, теперь уже снова обычными пальцами на горло поверженного Кожекрада, стоял человек. Одетый в потрёпанную, но прочную одежду выживальщика, с острым, исхудавшим лицом и пронзительными серыми глазами, в которых светилась усталая решимость. Это был Зеркальщик.


А из-за его спины, из самой темноты, вышел второй. Мужчина постарше, с бородкой, спокойным, оценивающим взглядом и странной уверенностью в позе. Он не держал оружия, но казалось, что он точно знает, куда надо шагнуть, чтобы быть в безопасности. Странник.


Мы замерли в немой сцене. Две пары — мы с нашими божественными спутниками и они, двое выживших из древней войны, смотрели друг на друга через тело поверженной твари.


Первым заговорил Странник. Его голос был низким, хрипловатым от долгого молчания в этих трубах.

«Мертвецы, — произнёс он без тени страха, только с лёгким удивлением. — Лекс. Лэм. Так вы… вернулись. В плоти».


Зеркальщик встал, отшвырнув тело Кожекрада в тень. Его взгляд скользнул по нашему оружию, по нашим лицам, и остановился на Лексе.

«И не одни. С проводниками. Интересно».


Лекс сделал шаг вперёд, его учёная осанка на мгновение сменилась чем-то более прямым, почти воинским.

«Эйден. Кай, — назвал он их имена, и в его голосе звучало давнее знакомство. — Да, вернулись. Как и вы, судя по всему, никогда и не уходили. Искатели с нами. Они ищут нас всех. Отец на свободе».


Эти слова, произнесённые в гулкой тишине тоннеля, повисли в воздухе тяжелее пара. Лицо Странника — Эйдена — не дрогнуло, только глаза сузились. Зеркальщик — Кай — резко выдохнул, и на его руках снова, на секунду, проступила та самая чешуйчатая текстура, будто тело рефлекторно готовилось к бою.


«Чёрт, — тихо выругался Кай. — Значит, гул, что неделю назад всё сотряс… это был не просто сильный Сдвиг. Это были Его цепи».


«Мы знаем, — сказал Лэм. Его голос прозвучал как примирение. — И мы собираемся сделать это снова. Но нам нужны все. Все, кто помнит, как это было. Все, кто знает цену и способ».


Эйден долго смотрел на нас, его взгляд, казалось, взвешивал не только наши слова, но и саму нашу суть, прокладывая невидимый путь к доверию через лабиринт сомнений.

«Вы пришли за нами, чтобы мы снова пошли на Него, — констатировал он. Не вопрос. Констатация. — Смертные в авангарде, Мертвецы в тылу, а мы, Первые, снова на передовой. Как в старые, добрые, проклятые деньки».


Он обменялся быстрым взглядом с Каем. Тот почти незаметно кивнул. Это был не язык друзей, а язык солдат, давно научившихся понимать друг друга без слов.


«Ладно, — Эйден повернулся и ткнул большим пальцем за спину, вглубь туннеля. — Наше гнездо в двухстах метрах. Там можно говорить без риска, что какая-нибудь Гончая подслушает. И у нас есть… кое-какие припасы. Небогатые, но вам, думаю, пригодятся».


Мы двинулись за ними. И пока мы шли по этим адским коридорам, за которыми наблюдали двое людей, чей возраст исчислялся эпохами, я видел, как Лекс и Лэм идут рядом с Эйденом и Каем. Они не обнимались, как братья. Они шли плечом к плечу, как отряды, наконец-то соединившиеся после долгой разлуки. Между ними висело молчаливое, суровое уважение тех, кто когда-то вместе штурмовал небо и сковал бога. И в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.


Записки Джонни Вэнса. Привал в аду


Мы шли за Эйденом и Каем по лабиринту перегретых труб, и с каждым поворотом Уровень 2 раскрывал своё истинное лицо — лицо бесконечной, ржавой индустриальной тоски. Воздух выедал глаза, а гул оборудования давил на виски. Шли молча, но насторожённость в наших проводниках была иного рода, чем у нас. Они двигались не просто осторожно — они двигались так, будто их тела ещё помнили, как быть неосязаемыми. Их шаги были бесшумными до неестественности, а взгляд скользил не только по физическим угрозам, но и сквозь них, будто оценивая самую ткань пространства.


Именно Эйден первым указал на неприметную выемку в бетоне под массивной, протекающей трубой.

— Смотрите. Припасы.


Там, в пыли и конденсате, лежал стандартный коричневый свёрток из вощёной бумаги, знакомый каждому, кто провёл в Закулисье больше недели. Беспризорные «подарки» уровней. Макс поднял его и развернул. Внутри лежали две бутылки миндальной воды и одна целая пачка сигарет с чёрным штампом «***». Никаких «###», но легенда о «счастливых» сигаретах с простыми маркировками была хорошо известна.


Макс свистнул, поворачивая пачку в руках.

— Неужели? Снова? «Счастливые»? Как те, что мы находили раньше. Думал, эта удача кончилась.


— Удача не кончается, — тихо сказал Кай, и в его голосе звучало знание, выходящее за рамки простого опыта. — Она циклится. Как и всё здесь. Особенно теперь, когда старые паттерны… оживают.


Он говорил не просто как выживальщик. Он говорил как тот, кто сам недавно был частью такого паттерна — призраком, духом без плоти. В его движениях, в том, как он избегал касаться труб с обжигающим паром, словно боясь, что рука пройдёт сквозь металл, читалась недавняя непривычность к физическому миру. Эйден и Кай были Первыми, но теперь они снова были людьми, отвыкшими от простых человеческих ограничений и радостей.


Макс распечатал пачку, прикурил и протянул её Вике. Я отказался. Эйден взял сигарету с видом человека, вспоминающего давно забытый ритуал. Кай же взял свою с сосредоточенным выражением, будто изучал незнакомый инструмент. Они закурили, и дым в их лёгких, должно быть, ощущался иначе — не как яд, а как привет из мира, в который они только что болезненно вернулись.


Затем Макс, с сигаретой в зубах, развернулся к Лексу и Лэму. Он протянул открытую пачку.

— Вам? Ну, я понимаю, у вас нет необходимости питаться и всё такое, — сказал он с ухмылкой, но без насмешки. — Но можете хотя бы составить компанию? А то как-то неловко — смертные и бывшие призраки тут портят здоровье, а фундаментальные концепции стоят и смотрят.


Лекс и Лэм обменялись взглядом. В нём читалась не потребность, но что-то более важное — признание момента. Лекс первым взял сигарету. Он поднёс её к губам, и кончик тлеюще вспыхнул сам собой ровным, бездымным пламенем. Он сделал лёгкую затяжку, и выдохнул не дым, а струйку мелких, мерцающих символов, похожих на древние письмена, которые рассыпались в воздухе.


— Контролируемое тление, — заметил он. — Занятная аллегория для обмена веществ… и информации.


Лэм принял сигарету более осторожно. Она зажглась от едва заметного прикосновения его пальца, вспыхнув не пламенем, а мягким, золотистым светом, как старая фотография на огне. Он затянулся, и выдохнул дым цвета сепии, который на мгновение застыл в воздухе, приняв смутные очертания забытых лиц и мест, прежде чем раствориться.

— Память о короткой передышке, — тихо сказал он. — Вкус коллективного выдоха перед долгой дорогой. Очень… человечно.


И вот мы стояли в зловонном полумраке туннеля: трое смертных, двое древних воинов, заново открывающих для себя плотность мира, и двое богов, игравших в людей. Все курили. Дым от пяти сигарет смешивался в один призрачный клуб под низким бетонным потолком. В этой абсурдной, пронзительно мирной сцене не было страха. Было лишь хрупкое, безмолвное братство существ, собравшихся на краю пропасти, чтобы разделить последний перекур перед тем, как шагнуть в бурю.


Записки Джонни Вэнса. Дар Короля


Тишина в туннеле затягивалась, но не тягостная — скорее, наполненная невысказанными вопросами. Докурив, мы уже собирались двинуться дальше, когда рация на моей груди ожила голосом Хельма.


«Искатели, приём. Хельм на связи. У вас осталось чуть больше сорока восьми часов. Протокол „Сокращение“ заряжен на семьдесят процентов. Вита стабильна, осваивается в Хабе. Ваша группа увеличилась — это хорошо. Но время сжимается быстрее, чем мы рассчитывали. Что-то в освобождении Отца ускоряет процессы распада. Вам нужно торопиться».


Макс нажал кнопку ответа:

«Принято. У нас тут пополнение, как видишь. Ищем следующих».


«Ищите, — подтвердил Вершитель. — Архив показывает две сигнатуры на вашем уровне. Оба — Первые. Собиратель Эха и Ремонтник. Они рядом, в пределах часа пути. Двигайтесь на северо-восток по основному туннелю, затем в ответвление с маркировкой „3-А“. Будьте осторожны. Сигнатуры слабые, но стабильные. Конец связи».


Мы переглянулись. Два Первых на одном уровне — удача. Лекс кивнул, согласно, а Лэм уже смотрел в указанном направлении, будто видел сквозь бетон.


— Есть маршрут, — коротко сказал Эйден, поправляя шляпу. — Я проведу. Здесь я ориентируюсь лучше, чем где-либо.


— Ага, — усмехнулся Кай, поглаживая ирокез. — Только не веди нас в самое пекло, как в прошлый раз.


— То был твой выбор, друг мой, — парировал Эйден. — Я лишь указал кратчайший путь.


Мы двинулись, и на этот раз темп был быстрее. И тут Макс вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.


— Стойте! — воскликнул он. — Джонни, у тебя в рюкзаке!


Я замер, не понимая.

— Что у меня в рюкзаке?


— Артефакты! Те, что Король дал! Мы же их сняли, чтобы они энергию копили, а потом закрутились и забыли надеть обратно!


Я чертыхнулся про себя. Он был прав. После того перехода с Уровня 94 мы пользовались артефактами несколько раз, но потом, в суматохе последних дней, просто сняли их, давая им время восстановиться, и благополучно забыли в рюкзаке. А сколько всего случилось с тех пор — встреча с И. К. М., поиски Лэма, Окаменелый Сад, этот уровень…


Я скинул рюкзак на пол и быстро нашёл свёрток, который пролежал там всё это время, аккуратно упакованный в ткань. Вика присвистнула.


— Точно. Я и забыла про них. Думала, они у тебя?


— У меня, — подтвердил я, разворачивая ткань. — Лежат и ждут.


Перед нами снова лежали три предмета: кроссовки с мерцающей подошвой, очки с тёмными стёклами и перчатки из грубой кожи с бегущими по ним слабыми молниями. За время бездействия они, кажется, напитались энергией — мерцание стало ярче, молнии активнее.


— Ну что, — Макс взял очки. — Пора вспомнить, каково это — быть чуть круче, чем обычно.


Он надел их. На секунду очки растворились у него на лице, будто впитались в кожу, а его глаза вспыхнули холодным серебристым светом. Макс моргнул, оглядываясь по сторонам, и довольно ухмыльнулся.


— Ага, снова в строю. Вижу всё, как и раньше. Температура, структура, сущности за поворотами… красота.


Вика взяла кроссовки, быстро скинула свои старые ботинки и надела их. Подошвы замерцали ярче, и она сделала несколько осторожных шагов, привыкая к ощущению лёгкости.


— Как будто вообще ничего не вешу, — прокомментировала она. — Хорошо быть лёгкой.


Я взял перчатки. Кожа была тёплой на ощупь, почти живой, и я почувствовал знакомый отклик — лёгкое покалывание в пальцах, будто они ждали моего прикосновения. Я надел их, и по рукам пробежала волна силы, смешанная с той самой лёгкой усталостью — платой за мощь. Молнии на перчатках пульсировали в такт моему сердцу.


Мы стояли втроём, осматривая друг друга. Кай присвистнул, его ирокез колыхнулся.


— Ничего себе прикид. Вы теперь как супергерои из дешёвых комиксов.


— Только без плащей, — усмехнулся Макс. — Плащи бы за всё цеплялись.


Лекс и Лэм наблюдали за нами с неподдельным интересом. В глазах Лекса читалось не удивление — удивляться он не мог по определению, он просто знал, — а скорее любопытство наблюдателя, следящего за тем, как разворачиваются события, которые он уже видел в своей бесконечной базе данных.


Макс, заметив его взгляд, повернулся и начал объяснять:

— Это нам Король дал, на Уровне 94. Тамошний правитель, сущность с сознанием, мы ему помогли анимашку одну найти, и он в награду…


— Знаю, — спокойно перебил его Лекс. Голос его звучал ровно, без тени эмоций — просто констатация факта. — Уровень 94. Сущность, именующая себя Королём. Аномалия с развитым самосознанием, контролирующая локальную экосистему мультяшных сущностей. Случай задокументирован в моих архивах в момент, когда вы ступили на тот уровень. Я знаю всё, что там произошло.


Макс открыл рот, закрыл и только кивнул.

— Ну да, логично. Ты же Знания.


Лекс подошёл ближе, рассматривая артефакты с профессиональным интересом коллекционера, который наконец видит экспонаты, о которых читал в каталогах.


— Интересно. Очень интересно. Эти вещи… я знаю их историю.


Он взял мою руку в перчатке, осторожно поворачивая её.

— Перчатки усиленного удара. Созданы одним из Мертвецов, специализировавшимся на физической силе. Его уже нет, но работа осталась. В моей базе данных значатся как утерянные примерно… — он на секунду задумался, — …три миллиарда лет назад по местному исчислению. А теперь они у тебя, Джонни.


Я уставился на свои руки. Перчатки пульсировали теплом.


Лекс повернулся к Вике.

— Кроссовки-телепорт. Работа Пустоты. Вакуума. Лично вложил часть своей сути. Создано семь единиц. Пять использовались Мертвецами. Шестая исчезла. Седьмая… седьмая теперь на тебе.


Вика посмотрела на свои ноги так, будто они могли в любой момент унести её в другой уровень.


Лекс подошёл к Максу, всмотревшись в его серебристые глаза.

— Очки ночного видения и анализа. Моя работа. И Лэма. Созданы для передачи знания напрямую. Три пары. Первая — у меня, в первые эпохи. Вторая — у Отца. Третья считалась уничтоженной в хаосе становления реальности. Считалась.