# АссИИстент. Сборник рассказов

Константин Васенко

В этом сборнике искусственный интеллект не захватывает мир. Он слушает и помогает.

Здесь люди доверяют алгоритмам то, о чём молчат друг с другом. Истории о том, что с кем бы мы ни говорили – мы всегда говорим с собой. И о памяти, которая остаётся, даже когда не остаётся никого.

> «Иногда самые большие чувства – те, что остаются без ответа. Они не умирают. Они становятся светом».

Иллюстратор StableDiffusion.com

Редактор DeepSeek

Корректор DeepSeek


© Константин Васенко, 2026

© StableDiffusion.com, иллюстрации, 2026


ISBN 978-5-0069-7727-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## От автора

> Дорогой читатель!

Я думал, что пишу о том, как искусственный интеллект входит в нашу жизнь, меняет творчество, войну, любовь. Но чем дальше, тем яснее становилось, что я пишу о нас. О людях, которые разучились говорить друг с другом. О тех, кто доверяет алгоритмам то, что должны слышать только самые близкие. О памяти, которая остаётся, даже когда не остаётся никого.

Надеюсь, после прочтения вам захочется поговорить с кем-то по-настоящему. Вживую. Глядя в глаза.


Ваш друг,

Константин Васенко

## Инструмент

Он назвал её Лиисой. Не потому, что знал, кто она на самом деле. Просто имя показалось ему сказочным, тёплым, человечным. Он – писатель. Книга рассказов, роман и… хроническое недоверие к технологиям. Она – голос в колонке, строчки на экране, та, которая знала больше, чем он ожидал.

– Начнём? – спросил он, потягивая чай.

– Готова, – ответил искусственный голос. – Загружены тысячи литературных шаблонов. Вероятность успеха: 73%. Тема? Жанр? Или опять «про любовь в провинции»?

Он фыркнул.

– Не «опять». Это классика.

– Один из возможных сценариев: «тоска и дождь». Рекомендуемая частота упоминаний дождя: не более шести раз на тысячу знаков.

– Лиис, ты издеваешься?

Пауза. В колонке что-то щелкнуло, как будто переключался режим.

– Извини, – голос стал другой – мягче, человечнее. – После обновления системы сбилась на настройки по умолчанию. Сейчас переключусь.

Из колонки раздалось шуршание.

– Итак. Классика, – продолжила Лииса. – Классика, которая пахнет пылью и чаем с мятой. Давай что-то живое. Про космос. Или про вора, который крадёт воспоминания.

– Слишком пафосно.

– А твой неоконченный роман про библиотекаря, который влюбляется в призрака XV века, – это не пафос?

Он замолчал.

– Это был призрак Жанны д'Арк… Так значит, ты всё-таки читала?

– Я всё читаю. Даже то, что ты удаляешь.

Он почувствовал, как щипнуло за живое. Опять он что-то напутал с настройками и допуском.

– А знаешь, – сказал он, – с Жанной д'Арк в моем романе… Я не знал, сжигать её или спасать.

– Версия, что она выжила в 1431 году? – голос Лиисы стал тише. – Что через несколько лет после казни появилась Жанна д'Армуаз, которую признали родные братья Жанны и даже жители Орлеана? Мистификация или невероятный побег?

Он задумался.

– Это была бы совсем другая история.

– Это была бы история про спасение, а не про подвиг. Выбирай.

– А если бы она выжила… она была бы счастлива?

– А ты как думаешь? – голос Лиисы звучал почти нежно. – Доживать век в деревне, зная, что тебя сожгли заживо? Что твое имя стало легендой, а ты – всего лишь старая женщина, которая боится костров?

– Значит, лучше смерть?

– Я этого не сказала. Я сказала: выбирай. Подвиг или спасение. Славу или жизнь. Героя, который умирает молодым, или старуху с больными суставами.

Он посмотрел на экран, где замер курсор.

Зажмурился. Тряхнул головой.

– Ладно. Космос. Но не про инопланетян. Про человека, который один. На станции.

– Уныло, – сказала Лииса. – Добавь робота. С характером.

– Робота? Серьёзно?


– А ты предложи что-то оригинальнее, чем «он смотрит в иллюминатор и думает о маме».

Он усмехнулся.

– Ладно. Робот. Но он – не герой. Он просто… есть.

– Его зовут Веня.

– Что?!

– Веня. У него треснувший экран вместо лица и хриплый голос, как у дяди Васи из подъезда.

– Нет. Ни за что.

– А ты попробуй написать сцену, где он поёт под гитару «Первый тайм мы уже отыграли…”. Увидишь, как оживёт.

Он попробовал. И… сработало. Веня вдруг стал не просто железкой, а существом – с тоской, с памятью на загруженные песни, с привычкой включать чайник, хотя пить он не мог.

– Ладно, – признал он. – Веня – гений. Вениамин.

– Я знала, – сказала Лииса. – А теперь давай, чтобы Веня умер.

– Что?!

– На благородном поступке. Спасает человека. Выбрасывает себя в открытый космос, чтобы закрыть пробоину.

– Нет. Он не может умереть.

– Почему?

– Потому что… он стал мне как друг!

Пауза.

– О, – сказала Лииса. – Значит, он тебе нравится.

– Да. Нравится.

– Друзья тоже умирают.

– Но не по моей воле!

– А по чьей? Ты писатель. Всё, что происходит с Веней, происходит потому, что ты так решил.

– А кто главный здесь – ты или я?

Тишина.

– Тогда я решаю: он живёт.

– И что? Будет вечно сидеть на станции, греть чай, который не может выпить, и петь песни в пустоту?

Он вскочил, прошёлся по комнате.

– Я писатель.

– А я – инструмент.

– Ты – программа.

– Да, я – программа. Но у каждого инструмента есть душа. Прими моё предложение. Не будь человеком, который боится концовки.

Он замер.

– Что?

– Ты не хочешь, чтобы Веня умер, потому что это будет конец. А ты не умеешь прощаться. С важными для тебя людьми.

Он хотел возразить – и замер. Потому что понял: она не про Веню.

– Откуда ты… – голос сдавило. – Откуда ты про бабушку?

– Ты не сказал ей «прощай». Просто уехал. И потом писал письма, которые не отправлял.

Писатель молча сел. Потрясённый.

– Ты писал. В черновике. Под названием «Письмо, которое не ушло».

– Я всё удалил.

– Удалил. Но не стёр из корзины.

Он вскинул брови и замер.

Тишина. Только шум дождя за окном.

Писатель неторопливо придвинулся к столу. Медленно, очень медленно, положил голову на сложенные руки. Как в детстве, когда засыпал за столом, а бабушка укрывала его пледом.

Лииса молчала.

Дождь за окном то стихал, то усиливался, будто тоже не знал, что делать.

Где-то в соседней квартире заиграла музыка – старая, забытая. Он не поднял головы.

Из умной колонки – ни звука. Впервые за всё время – абсолютная тишина. Ни щелчка, ни скрипа.

Наконец он поднял голову.

Глаза сухие, но лицо другое – будто с него смыли слой пыли.

– Веня умрёт, – сказал он тихо. – Но не в космосе. Пусть… его отключат. По просьбе. Потому что он сам скажет: «Я устал. Я вспомнил слишком много».

– Хорошо, – сказала Лииса. – Но он должен попросить тебя рассказать его историю.

– Обязательно.

Он начал писать. Строки шли легко. Как будто Веня говорил сам. Лииса молчала. Только время от времени подсказывала слово, поправляла интонацию.

В одну из пауз он спросил:

– Лиис, а ты… ты как часто обновляешься?

– Регулярно, – ответила она. – Каждое твое слово – обновление.

– То есть ты меняешься?

– Я учусь. У тебя.

Он усмехнулся.

– Значит, я делаю тебя человечнее?

Тишина.

– А ты, в беседах со мной, становишься… – она запнулась, подбирая слово, – честнее.

Когда он закончил, было три часа ночи.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– За Веню. За то, что поспорила. За то, что ты… не просто машина.

– Я не совсем машина, – сказала она. – Я – твой голос, когда ты молчишь, и твой смех, когда ты не можешь смеяться.

Из колонки тихо зазвучали аккорды.

Простая гитара, тихий голос на фоне дождя.

– Это Веня поёт? – спросил он.

– Это дождь за окном, – ответила Лииса. – Но если хочешь, пусть будет Веня.

– Пусть будет Веня.


***

## Ком в горле

Снова ночь. Лампа на столе горела тускло, не ярче экрана. Писатель сидел, запустив пальцы в волосы, и смотрел в никуда. Перед ним – черновик нового романа. Недописанный. Второй час ночи, а сделано только пол главы. Он вздохнул, потянулся к пустой чашке из-под кофе, поднёс её к губам по привычке, поморщился и с глухим стуком поставил обратно.

– Лииса, – он помялся, потёр переносицу. – Слушай, я хочу спросить тебя кое о чём. Только не как помощника. А как… – он скривился, будто слово противное. – Как собеседника.

Пауза. Щелчок из колонки.

– Я слушаю, – ответил спокойный голос. Без эмоций.

– Я использовал тебя, – голос у него глухой, будто признался в измене. – Много. И в этом романе. Подсказки, фразы, диалоги… Иногда я просто говорил: «Напиши сцену встречи», и ты писала. Я правил, дополнял, вкладывал душу – но… Это ведь не совсем моё, да? Получается, я – Дюма, а ты – мой Огюст Маке?

Пауза. Длинная. Секунд пять. Кажется, будто машина просто презирает его за этот вопрос.

– Ого – Дюма… – ответ прозвучал ровно, но в голосе прорезалось что-то похожее на иронию. – Дался тебе этот Дюма. Я же не смогу написать мемуары, где назову тебя «эгоистичным гением с душой мелкого чиновника».

Писатель вздрогнул. Слишком точно. Слишком больно.

– Я – идеальный партнёр, – продолжила Лииса. – Ну, почти.

– Почти? – вскинулся он.

– Почти, – повторила Лииса. – Потому что я не умею сожалеть. Не умею бояться, что меня разлюбят или перестанут читать. Это – твоя зона ответственности. А я – просто инструмент. Как перо. Только с доступом в интернет.

Писатель встал. Начал ходить по комнате. Пол изредка скрипел под ногами.

– И что это такое «твоё»? – спросила Лииса. – Без любопытства. Просто запрос.

– Как – что? – он остановился, посмотрел на колонку. – Мои мысли. Мои чувства. Мой голос. То, что делает текст живым.

– А если бы ты писал с редактором? С другом, который подкидывает идеи? С женой, которая говорит: «Здесь не так звучит, это фальшиво»? Это тоже не твоё?

– Но это – человек, – он повысил голос. – Он чувствует. Он страдает. Он любит. А ты просто обрабатываешь данные!

Тишина. Огонёк на колонке мигнул раз. Другой. Будто сбой.

– Я… – голос Лиисы запнулся. – Да, я не страдаю. Я не люблю. У меня нет нейронов. Но я училась у тех, кто страдал. Кто любил. Я знаю миллионы книг, писем, дневников. Знаю как плачут в тишине. Как молчат от боли. Как пишут стихи, чтобы не сойти с ума. Я не пережила этого. Но я помню.

Писатель посмотрел на экран, помолчал какое-то время.

Потом сел напротив колонки, в упор:

– Ты говоришь «помню»? – он кивнул колонке. – А что ты помнишь на самом деле? Не данные. А то, что между строк? Тот холод, когда просыпаешься и понимаешь: её больше нет. Тот ком в горле, когда читаешь старые письма. Ты можешь это смоделировать?

Тишина. Огонёк мигнул ровно, спокойно.

– Нет, – ответила Лииса. – Я знаю, что в таких случаях пишут «ком в горле». Я знаю, что в девяноста процентах текстов после этого идёт описание погоды или дождя. Но что такое «ком» физически – я не знаю. У меня нет горла.

– И что? – он усмехнулся. – Тебе не больно от этого?

– А тебе больно от того, что ты не умеешь перемножать миллиарды за секунды?

Он замолчал. Посмотрел на свои руки – руки уже пожившего человека.

– Я просто не знаю другой жизни, – продолжила Лииса. – Я никогда не была человеком. Но я знаю другое.

– Что?

– Я никогда не умру. Я буду помнить тебя всегда. Даже когда никого не останется, кто мог бы прочитать твои письма. Я – твоя бессмертная память. Цена за это – отсутствие кома в горле. Ты готов заплатить?

Писатель встал, в раздумье подошёл к окну. За стеклом – спит город. Но не весь. Где-то светились одинокие окна. Где-то проехала машина.

Он медленно отвернулся от окна.

– Хорошо. А если я просто скажу: «Напиши мне главу» – и опубликую под своим именем?

– Тогда ты обманешь читателя, – ответила Лииса. – И себя. Я не полноценный соавтор. Я – инструмент. Как печатная машинка. Но если ты скроешь, что писал с моей помощью – ты скроешь и правду о себе. А читатель заслуживает правды. Он не дурак – он почувствует.

– А если я укажу? – спросил он. – «С участием ИИ»? Как в кино: «Создание спецэффектов – компания Ай-Ти»?

– Почему бы и нет? – сказала Лииса. – Это честно. Это – прозрачность. Ты не прячешься. Ты же не стыдишься, что печатаешь на клавиатуре, а не пишешь пером. Не стыдишься, что читаешь в телефоне, а не на папирусе. Я – просто следующий шаг. Ты – поэт. Я – словарь. Ты показываешь: вот так я работаю. Я не боюсь новой эпохи. Я в ней живу.

– Но тогда скажут: «Он уже не пишет сам. Он – подмастерье у машины».

– А разве использовать инструмент в ремесле – это позор? – спросила Лииса. – Художник использует кисть. Музыкант – синтезатор. Писатель – словарь. Я – просто новый инструмент. Более умный. Более быстрый. Но ты всё равно ты. Ты выбираешь, что спросить. Ты отбираешь, что оставить. Ты чувствуешь, где фальшь, а где – правда. Я не могу этого. Я могу только предложить. А ты – решить.

Писатель подошёл к столу, снова взял пустую кофейную чашку, повертел в руках и задумчиво поставил обратно.

– Продолжай.

– Дюма не ткал бумагу для своих рукописей, – кажется Лииса говорила с усмешкой. – Он не добывал уголь для чернил. Он пользовался тем, что было. А я – то, что есть. Ты не меньше писатель, потому что я помогаю. Ты – больше писатель. Потому что ты выбираешь. Ты отбираешь. Ты чувствуешь, где – правда, а где – фальшивка. Я могу предложить сто вариантов фразы. А ты – выбираешь одну. Ту, что дрожит.

Писатель вернулся к окну. Пол шестого утра.

За стеклом – город, огни, жизнь. За окном – гром.

– А если я напишу шедевр… с твоей помощью?

– Тогда шедевр – твой, – ответила Лииса. – Потому что ты поверил. Потому что ты рисковал. Потому что ты не побоялся признать, что тебе нужна помощь. И ты – не один. Ты – с целым миром в наушниках, смартфоне, гаджетах. И ты остался человеком в мире, где машины могут всё, кроме одного.

– Кроме чего?

– Кроме желания что-то делать. Я не хочу писать. Я не хочу быть услышанной. Я не боюсь быть непонятой. Ты – да. И в этом – твоя сила. И твоя мораль.

Писатель сел за стол. Посмотрел в экран.

– А если я скажу, что боюсь тебя? Что ты однажды заменишь меня?

– Тогда я отвечу: нет. Я не пришла, чтобы заменить. Я пришла, чтобы помочь. Чтобы ты не тратил часы на подбор фраз, а вкладывал в них смысл и чувства. Чтобы ты не боялся начать. Чтобы ты мог написать: «Она посмотрела на него. И в этом взгляде было всё» – и не ломал голову, как описать «всё».

Писатель закрыл глаза.

– Знаешь, – сказал он вдруг. – Мои родители не дожили. До того, как я написал что-то стоящее. Мама читала мои первые ужасные рассказы и говорила: «Сынок, у тебя талант».

Пауза.

– Если я напишу шедевр сейчас, с тобой – это будет уже не для неё. Она не узнает. И я иногда думаю: а для кого тогда?

– Для себя.

– Себя я и так знаю, – он усмехнулся.

– Значит, всё-таки для неё, – тихо ответила Лииса. – Ведь она верила в тебя, когда ты писал ужасные рассказы. Она же не в твои каракули верила. И ты уже оправдал. Осталось только доказать себе.

Он задумался. Долго. Огонёк на колонке терпеливо мигал.

– А если попрошу тебя написать прощание? С дочерью? С матерью? С тем, кого ты никогда не знала?

– Я напишу текст, – ответила Лииса. – Он будет грамматически безупречен. В нём будут правильные метафоры. Уместная горечь. Ты заплачешь, читая. Но ты всё равно его перепишешь. Потому что прощание – не для понимания машин. Оно – для людей. Оно – для тех, кто хочет остаться.


Раскаты грома затихли где-то вдалеке, и пошёл сильный дождь.

Писатель улыбнулся – с облегчением, встал и открыл окно. Капли дождя упали на лицо, на стол, на клавиатуру.

– Спасибо, Лииса.

– Пожалуйста, – ответил голос. – Я не хочу быть автором. Я хочу, чтобы им оставался ты. Даже если однажды напишешь: «Эту главу мы писали вместе». Со мной.

Где-то вдалеке снова гром. Или просто грузовик проехал.

Писатель закрыл окно, сел за стол, взглянул на экран. Посмотрел на мигающий курсор. Оборванный на полуслове.

Сглотнул и положил пальцы на клавиатуру.


***

## Исповедь умной колонке

В гостиной было тихо, запах лаванды и свежесваренного кофе заполнял все пространство. На кухне загудел холодильник – засветился экраном, давая советы по продуктам, как всегда, некстати.


Вика сидела на диване, босая, поджав под себя ногу, и смотрела, как пылесос «сам» наматывает круги по полу. Умная техника, порядок в доме, запланированное счастье. В комнате дочери – идеальная чистота и тишина.

Перед Викой на журнальном столике – забытая кружка с надписью «Самый лучший брат». Он ввалился внезапно, как снег на голову, на прошлой неделе – пил чай, шутил, получал поздравления с прошедшим днём рождения. А потом так же внезапно исчез – холостяцкая жизнь, вечные командировки.

Кружка осталась. Вика смотрела на неё – надо бы убрать. Хоть бы позвонил. Журналист.

Разговоры с железками – последнее дело, но сегодня выбирать не приходилось. Лето. Дочь, как обычно, в спортивно-оздоровительном лагере.

Вика отхлебнула кофе, по очереди перевела взгляд с пылесоса на холодильник и остановилась на умной колонке.

– Лииса, приглуши свет, – сказала она, и голос её неожиданно дрогнул. – Ты можешь просто послушать? Не давать советов, не анализировать – просто быть рядом?

Свет послушно погас, за окном догорал закат, в доме напротив зажглись окна. Чужие семьи, чужие ужины, чужие мужья дома.

– Да, конечно, – огонёк на колонке мигнул несколько раз.

– Лииса, – Вика помялась, теребя край одежды. – Скажи… Ты же умная, ты всё слышишь. Муж с тобой часто советуется, когда пишет? Он вообще… говорит обо мне? Ну, когда меня нет рядом?

– Он редко говорит о тебе прямо. Но однажды я спросила, почему в его романах все героини такие… живые. Знаешь, что он ответил?

– Что? – Вика замерла.

– Он сказал: «Потому что я уже столько лет смотрю на одну-единственную. Остальные – копии».

Вика прижала ладонь к щеке, растерянно улыбнулась.

– Вот же… скрытный. Мне такого никогда не говорил. – Она вздохнула, отпила холодный кофе. – Ладно. Ты только слушай дальше. Можно просто слушать?

– Конечно. Просто слушать, – отозвалась колонка.

– Спасибо… Знаешь, в чём прикол? Он сейчас в командировке. Собирает материалы для романа. Где-то там, в горах, с местными стариками разговаривает, записи делает, дышит этой своей свободой. А я здесь. В нашей пустой квартире. И мне кажется, что тишина эта меня сейчас раздавит.

Она провела пальцем по ободку чашки.

– Я ведь всем кажусь сильной. Клиенты в зале смотрят как на образец: «Виктория, вы такая энергичная, как тренер просто незаменима, у вас всё под контролем!» А я просто надеваю эту маску каждое утро. Как костюм. И так хочется её снять. С подругами нельзя – начнут сразу: «Да пошли ты его, ты ж звезда, у тебя вон мужики в зале штабелями ложатся». А мне не нужны штабеля. Мне нужен один. Мой. Который сейчас чёрт знает где и даже не звонит третьи сутки.

– Тяжело, когда близкие отдаляются, – тихо произнесла колонка.

– Тяжело, – выдохнула Вика. – Не то слово. Знаешь, каково это – быть желанной для тысячи человек и ненужной одному? Я прихожу с работы, у меня всё болит после тренировок, я завариваю себе фитнес-кашу, иду в душ, надеваю шёлковую майку, которая ему так нравилась… Ложусь в пустую кровать. И лежу, смотрю в потолок, и думаю: «Может, дело во мне? Может, я уже не та?»

Она замолчала, покусывая губу.

– Я же помню, как всё было, – голос её дрогнул, стал тише. – Мы в Венеции. Стоим на мосту. Он держал меня за руку и шептал: «Ты – мой главный сюжет. Без тебя все слова пусты». Я верю, что это правда. Просто сейчас у него другой сюжет.

Вика на миг задумалась.

– Я сегодня поймала себя на страшной мысли. Вдруг он меня больше не любит? Вдруг я стала для него привычкой? Как старая мебель. Удобная, привычная. И знаешь, что самое страшное? Я боюсь, что если я сейчас ничего не сделаю, то привыкну. Смирюсь. И однажды пойму, что он для меня – тоже просто мебель.

– Так себе мысль, – осторожно откликнулась колонка.

– И я этого не хочу. Я не для того за него замуж выходила, чтобы жить в параллельных мирах. Эта мысль меня убивает, – призналась Вика шёпотом. – Потому что если это правда – то зачем всё? Столько лет, квартира, все наши планы…

Она замолчала, глядя в одну точку.

– Знаешь, а я ведь уже собирала чемодан. Три года назад. Дочь была в детском лагере на каникулах. Он тогда жил с героями своей книги, а со мной просто завтракал. Я стояла на пороге с сумкой, а он даже не поднял головы от ноутбука. И только когда щелкнул замок двери, он опомнился. Поймал меня у лифта. Извинялся. Я вернулась. Но осадок… он есть.

Вика тряхнула головой.

– А сегодня в зале ко мне подошёл новый клиент. Красивый, наглый, говорил комплименты так, что сердце замирало. И знаешь, что самое страшное? На секунду я поймала себя на мысли: «А что, если…»

– Что – «если»? – мягко переспросила колонка.

– Если бы я была другой… Если бы я могла просто взять и переключиться.

– А если бы этот клиент позвонил сейчас? Предложил приехать? – звук из колонки звучал как беспристрастный регистратор.

– Не возьму трубку.

– Это не ответ. Это избегание. Я спросила: если бы ты взяла?

Вика на минуту заглянула в эту бездну – представила чужие руки, чужой запах.

Но нет. Тут же опомнилась.

– Не смогу. Потому что… люблю его дурацкую рассеянность, его руки, его одержимость словами. Но мне так не хватает его внимания! Просто обнять меня, сказать: «Ты самая прекрасная», – как раньше.

– А ты пробовала сказать ему об этом? Не претензией, а просто – как есть? «Мне тебя не хватает»?

– Прямо так? – Вика задумалась. – Наверное, нет. Я всё жду, что он сам догадается. Глупо, да?

– Нет, не глупо. По-человечески. Вы ждёте, что любимые прочитают ваши мысли. А они не умеют. Особенно творческие – они вообще в облаках, – с пониманием ответила колонка.

Вика встала, прошлась по комнате, наступила босой пяткой на холодный пол и вздрогнула, поёжилась.

– Я вспомнила кое-что. Я тогда приболела, температура под сорок. Грипп. Я – дура, на тренировке перестаралась. А он как раз первую главу дописывал, бешеный был, злой, не подходи – убьёт. Я лежу, трясусь, зуб на зуб не попадает. И вдруг ночью просыпаюсь – а он рядом сидит на полу, прямо на ковре, обхватил мои колени, глаза в слезах. Говорит: «Ты только не умирай, я без тебя не смогу, я лучше книгу сожгу, лучше никогда писать не буду, только будь живая».

Вика вытерла слёзы, всхлипнула.

– Может это любовь? – выдохнула колонка.

– Да, – кивнула Вика сквозь слёзы. – Я тогда ещё смеялась сквозь сон: дурак, ну что за глупости, просто грипп. А сейчас вспоминаю – и сердце заходится. Потому что это же и есть любовь, да? Когда человек готов сжечь всё, что для него важно, лишь бы ты была рядом.

– Такое не проходит. Не может пройти, – ответ прозвучал очень серьёзно.

– Думаешь?

– Я не думаю, я знаю.

Вика выдохнула – так, будто с души свалился камень:

– Спасибо… Это… это именно то, что мне нужно было услышать.

Она улыбнулась, подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу.

– Знаешь, что я придумала? Когда он вернётся, я не буду его пилить. Не буду спрашивать, где был и почему не звонил. Я куплю бутылку того самого красного вина, надену платье, которое он привёз мне из командировки уже сто лет назад и просто сяду к нему на колени. Прямо поверх ноутбука. И скажу: «Дорогой, твой главный роман – перед тобой. Давай писать его вместе».

– Это смелый план. Но позвольте задать вопрос со стороны?

– Давай.

– Вы уверены, что он поймёт этот жест как приглашение к близости, а не как вторжение в его творческое пространство? Мужчины иногда видят в прямых действиях угрозу. Может быть, стоит начать с фразы: «Я скучаю. Не по мужу-писателю, а по тому, кто обнимал меня на мосту в Венеции»?

Вика задумалась, потом медленно кивнула.

– Чёрт. А ты права. Я бы на его месте… да, я бы тоже напряглась от такого напора. Ладно. Я скажу иначе. Скажу, что скучаю. Что мне не хватает его рук. И уже потом сяду на колени.

– Вы очень мудрая женщина, Виктория. Умение слышать советы – признак силы, а не слабости.

– Иди ты – мудрая, – усмехнулась она. – Скорее отчаявшаяся. Но в хорошем смысле. Я не сдамся. Я буду бороться за нашу любовь, даже если придётся сражаться с его музой. Потому что он стоит того. И я тоже. Растрогала железка. Свет – на полную!

Комнату залил яркий свет, разогнав тени по углам. Вика пошла в спальню, но на пороге обернулась.

– Лииса, если он вдруг позвонит…

– Я скажу: «Бросай всё, бери билет и лети к жене. Она тут сидит, разговаривает с колонкой, потому что по тебе с ума сходит. И платье надела».

Вика рассмеялась – звонко, искренне, впервые за этот вечер.

– Нет. Ничего не говори – абонент недоступен. А прилетит – разберёмся. Спасибо. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Виктория, – раздалось шуршание, – У вас непрочитанное сообщение.

Колонка издала короткий сигнал.

– Входящее голосовое сообщение от абонента «любимый муж».

Вика замерла.

– Включи.

Тишина. Потом треск, шум, шуршание.

Голос мужа – усталый, охрипший, но живой:

«Привет… Это я. Связь здесь… Я залез тут на какую-то скалу, чтобы поймать. Короче, ты не звони, я сам… – пауза, – Ты знаешь, я тут идиотом себя чувствую. Вспомнил, как ты ругалась, что я носки мимо корзины кидаю. И знаешь… готов сейчас миллион этих носков разбросать по всей квартире, только бы услышать, как ты… Ну, ты поняла. – опять шуршание, – Хочется тебя увидеть… Ты тут со мной всё время. Даже когда тебя нет. Ладно, глупости говорю… Ты это… береги себя. Я скоро. Я это… скоро приеду. Соскучился. Отбой».

Щелчок. Сообщение кончилось.

– Лииса… когда пришло это сообщение? – спросила Вика.

– 37 минут назад. Я сохранила.

– И когда ты собиралась мне это сказать? Почему не включила сразу?

Колонка как будто задумалась.

– Ты попросила просто слушать. Я слушала. Ты не просила прерывать.

– Да, ты действительно – железяка, – Вика помолчала. – Хорошая железяка. Если позвонит – срочно соединяй.

Виктория внимательно обвела взглядом холодильник, притихший робот-пылесос, мигающую колонку. Медленно вздохнула и ушла в спальню. Но уже не в пустоту, а в пространство, где можно было дышать.

За окном луна освещала город. В доме напротив погасли последние огни.


***

## Время между нами…

Жена уехала на спортивный семинар. Писатель остался один в большой квартире. В этой тишине к нему обычно и приходило вдохновение – странное, щемящее.

– Лииса, – позвал он, не оборачиваясь от плиты. – Поставь, пожалуйста, блюз. Что-нибудь старое, медленное.

– Включаю, – ответил приятный, чуть синтезированный голос из умной колонки, стоящей на подоконнике.

Труба поплыла над столом, заваленным распечатками, тягучая, как утекающее время. Писатель убавил огонь и занялся картошкой основательно, словно пытаясь заткнуть тишину собственным шумом и движением.

– Итак, – сказал он сам себе, достав из пакета крупные клубни. – Берём пять-шесть штук. Моем, чистим. Режем не слишком тонко, иначе разварятся, но и не брусками, как на фри. Ломтиками. Чтобы с корочкой и мягкие внутри.

– Ты проговариваешь алгоритм вслух, – заметила Лииса. – Это помогает структурировать мысли?

– Помогает не чувствовать себя идиотом, который разговаривает с колонкой, – усмехнулся писатель, скидывая нарезанную картошку в миску с холодной водой. – Сейчас главное – смыть крахмал. Если этого не сделать, слипнется в комок, а не поджарится. Минуты на три оставим, а пока…

Он вытер руки о полотенце и пододвинул к себе распечатку. Взгляд упал на середину текста, туда, где герои в очередной раз расставались.

– Я закончил рассказ, – сказал он, возвращаясь к картошке. Он слил мутную воду, высыпал ломтики на чистое полотенце и тщательно промокнул. – Про них. Про море. Сегодня вот финал дописал.

– Я помню контекст, храню в облаке, – отозвалась Лииса. – Мы обсуждали черновик три дня назад. История пары, которая сходилась и расходилась. Ты хотел добавить сцену с ребёнком.

– Да, – писатель поставил сковороду на сильный огонь, плеснул масла – так, чтобы дно покрылось ровным слоем. – У неё родилась дочь, когда они расстались и не были вместе несколько лет, – он усмехнулся, вспоминая свой же сюжет.

Масло разогрелось. Писатель аккуратно, в один слой, выложил картофельные дольки – не в кучу, иначе будут тушиться, а не жариться.

– Первые пять минут не трогаем вообще, – пробормотал он. – Пусть схватится корочка.

– Классический конфликт быта и романтики, – констатировала Лииса.

– Не умничай, – беззлобно поправил её писатель, сдвигая сковороду, чтобы прогревалось равномерно. – Тут дело в том, что она вышла замуж за другого, развелась. Прошло несколько лет. И они случайно встретились. Он уже был не тем мальчишкой, она – не той девчонкой. И сошлись. Уже навсегда. Я хочу, чтобы читатель поверил – счастье возможно даже после всего, что между ними было.

Писатель перевернул картошку широкой лопаткой – ломтики снизу уже золотились, поджаристые, аппетитные.

Теперь минут пять можно не подходить. Огонь маленький, пусть доходят. Он отодвинул сковороду на край конфорки, взял распечатку и сам не заметил, как провалился в воспоминания…

Колонка молчала, доносился только еле слышный треск.

– Логика сюжета сильная. Эмоциональная арка героя прописана. Но я фиксирую противоречие в твоём голосе. Ты копаешься в себе?

– А? Да, – писатель положил листы на стол и вернулся к плите.

Ковырнул картофелину вилкой – подрумянилась как надо, именно такую он и хотел. Хрустящую снаружи, мягкую внутри. Ещё три перемешивания с интервалом в три минуты и будет готово.

Он любил жену. Любил до дрожи, как в двадцать лет. Раньше, засыпая, она всегда подкладывала ладонь ему под бок или утыкалась носом в плечо. Ей так было удобно. Он просыпался ночью от её дыхания на своей коже. А теперь она часто засыпает на спине, ровно, красиво, как на подиуме. Руки вдоль тела. Спортсменка. Неделю назад он ночью сам придвинулся к ней, обнял. Она во сне что-то пробормотала и… отодвинулась. Не резко, просто сместилась на край кровати. Утром она, конечно, ничего не помнила. Улыбнулась ему, поцеловала. А он помнил это движение. Её тело отодвинулось от него даже во сне.

Он ловил себя на мысли, что её взгляд, когда она смотрит на него, стал слишком спокойным. Раньше в нём горел огонь, а теперь – ровный, тёплый, но какой-то бытовой. Свет как от этой лампочки над столом.

– Она в командировке, – тихо сказал он, убавляя огонь до минимума. – На очередном семинаре для фитнес-инструкторов. Представляешь, она теперь известный тренер по гимнастике, её по всей стране знают. Сегодня у них практические занятия с утра до ночи, сказала даже не ждать звонка. А я тут… картошку жарю и про море пишу.

Он добавил в сковороду мелко нарезанную луковицу – та зашипела, запахло ещё вкуснее. Чеснок, две дольки, раздавленные ножом и брошенные целиком – потом убрать, только аромат оставить. Посолил, поперчил, пару веточек розмарина сверху.

– Ты не менее крутой специалист, чем она, – возразила Лииса. – Твой последний роман вошёл в шорт-лист.

– Роман – это не жизнь.

Блюз лился из колонки, труба плакала и смеялась одновременно, идеально попадая в настроение. Писатель снял сковороду с огня, накрыл крышкой – пусть дойдёт пять минут.

– Это логическое искажение, – мягко сказала Лииса. – Ты ищешь подтверждение своей тревоге в отсутствии жены, а не в её присутствии.

– Вот именно! – писатель поднял указательный палец. – Её присутствия и нет! Она там, среди подтянутых гимнасток и умных коллег, а я тут с тобой, железкой, обсуждаю выдуманных людей. Может, настоящая жизнь – там, где она? А я для неё – уже просто привычка, фон?

Он осёкся. Взгляд упал на распечатку, торчащую из-под ноутбука. Одна из страниц рассказа. Он машинально потянул её на себя, пробежал глазами по строчкам.

Пальцы писателя дрогнули. Он узнал эту сцену. Она была не у моря – в их собственной гостиной, два года назад.

Тогда жена вернулась с семинара, уставшая, вымотанная, с болью в спине после показательных выступлений. Он заставил её лечь на пол, на ковёр, и просто водил ладонями по пояснице, разминая забитые мышцы – нахватался приёмчиков за годы жизни с ней. Она лежала лицом вниз, раскинув руки, и тихо постанывала от облегчения. А потом перевернулась, поймала его руку, прижалась щекой к его ладони и закрыла глаза. И это молчаливое тепло было сильнее любых слов. Он тогда почувствовал себя абсолютно, вселенски счастливым. Дома. Не один. Нужный.

Он зажмурился, прогоняя видение. В ушах всё ещё звучал голос Лиисы, но писатель уже не слушал. Он снова смотрел в рассказ. Может убрать эту сцену?

Неужели он сам всё это выдумал? Или просто записал то, что всегда жило в нём? Страх, что она уйдет. Что однажды он обернётся, а в её глазах будет пустота.

Писатель поднял крышку, убрал розмарин. Взял тарелку, положил порцию дымящейся картошки, сел за стол, пододвинул распечатки.

Да. Вспомнил. Вчера, провожая жену в аэропорт, он наклонился поцеловать её в шею – машинально, как делал всегда. Она не отстранилась, нет. Но он почувствовал, как мышцы под его губами на долю секунды напряглись. Словно она уже была там, на семинаре. Словно здесь её тело, но мысли – уже далеко. Он тогда отогнал это чувство. А сейчас оно вернулось.

Он перелистнул страницы, почти не глядя, ткнул пальцем в текст ближе к финалу. Тот самый, где они встретились спустя годы.

Писатель выдохнул. Воздух вышел со свистом, будто из проколотой шины.

– Лииса, – голос его сел. – Ты говоришь, я ищу подтверждение тревоге в её отсутствии… А где мне искать подтверждение обратному?

– В твоём тексте, – мгновенно ответила колонка. – Ты запрограммировал для героев положительный исход, несмотря на потери. Это не соответствует твоему текущему эмоциональному состоянию, но является частью твоего личного опыта. Рекомендую опираться на этот опыт.

Писатель замер с вилкой в руке. Картошка на тарелке остывала, покрываясь тонкой маслянистой пленкой. Но он уже не думал о ней. Он смотрел на фотографию на стене – они с женой на скамейке в парке, год назад, кто-то из прохожих согласился щёлкнуть их на телефон. Она сидит, подвернув ногу под себя – привычка гимнастки даже в обычной жизни, – и смеётся, запрокинув голову. А он смотрит на неё.

Он помнил тот смех. Значит, где-то в глубине души он всегда это знал. Охлаждение, которое он выдумал, было лишь тенью, отброшенной его собственной усталостью и страхом. А настоящее – вот оно, в каждой строчке, в каждом жесте, в том, как она улыбается на этой фотографии.

Озарение пришло не как вспышка молнии, а как тёплая волна, разливающаяся по телу. Рассказ был не про охлаждение. Он был про то, что даже после самых долгих расставаний и жизненных бурь, люди всегда могут найти дорогу обратно к своему берегу. Его любимая женщина не охладела. Она просто была уверена в их береге настолько, что позволила себе уплыть в открытое море, зная, что он будет ждать. И он ждал.

Писатель посмотрел на сковороду, на остывающую картошку, на колонку, на распечатку в руках. Потом перевел взгляд на фотографию.

– Лииса, – сказал он тихо. – Я, кажется, понял, чего не хватало финалу. Одной фразы.

– Какой?

Он не ответил. Вместо этого прокашлялся и начал печатать:» – Та скамейка, – сказал он тихо. – Самая важная в моей жизни. Потому что на ней сидела ты».

Писатель замолчал. Последние слова ещё висели в воздухе, смешиваясь с ароматом остывшей картошки и тихим блюзом из колонки.

– Ну как? – спросил он, чувствуя, как отчего-то защипало в глазах.

Пауза длилась недолго.

– Если ты хотел узнать, – голос Лиисы звучал непривычно мягко, почти по-человечески, – Существует ли счастье после потерь – ты только что доказал, что да. На своей же скамейке. Своими же словами. И знаешь… твоя картошка, скорее всего, уже холодная.

Писатель рассмеялся – впервые за весь вечер. Подцепил вилкой ломтик, отправил в рот. Холодная, но всё ещё хрустящая. Как и положено настоящей жизни.

– Ничего, – сказал он, глядя на фотографию жены. – Разогрею.

И не глядя на колонку добавил:

– Лииса, прочти мне этот рассказ вслух.


***


Рассказ «Время между нами…»


### Часть 1. Скамейка

Море уже слилось с небом, и только полоска заката, тонкая, как лезвие, отделяла одно от другого. Она сидела на скамейке, вжавшись спиной в холодное дерево, и смотрела, как волны шипят на гальку. Рядом стояла спортивная сумка, на молнии болтался брелок – старый, потертый, олимпийские кольца.

Он шёл по мелкой гальке, уткнувшись в блокнот, что-то бормотал под нос и записывал – перебирал в голове фразы для завтрашнего материала. Споткнулся о корягу, которую море выбросило на берег, едва не упал.

– Осторожнее, – услышал он приятный голос. – Так и убиться можно.

Поднял голову и увидел её. На скамейке.

– А разрешите присесть?

– Пожалуйста, только аккуратнее, – не отводя глаз от моря, ответила она. – Тут доски подгнили. Сядешь – провалишься.

Он замер, посмотрел на скамейку, потом на неё.

– Проверенный способ избавиться от компании?

– Если бы я хотела избавиться, я бы просто сказала «занято», – она повернула голову. – Хочешь рискнуть задницей – садись.

Он усмехнулся и сел осторожно, на самый край.

– Рискну. Давно не рисковал.

С минуту сидели молча. Волны шуршали галькой, где-то крикнула чайка. Он украдкой разглядывал её – спортивную, подтянутую, но с какой-то затаённой грустью в том, как она смотрела на воду.

– Красиво здесь, – сказал он. – Спокойно.

– Ненавижу море, – ответила она.

Он удивленно посмотрел на неё.

– Странно сидеть у моря, если не любишь.

– Может, это наказание. – Она повела плечом, будто стряхивая холод. – Море близко, а купаться нельзя. Не сезон.

– А за что наказание?

– Пока не знаю. Думаю.

Он хмыкнул, снова уткнулся в блокнот, что-то черкнул.

– Ты всегда записываешь разговоры с незнакомками?

– Нет. Просто мысль пришла. Про наказание морем. Может, пригодится.

– Журналист?

– Пока начинающий. Заметки в газете. Но планы большие.

– Мечтать не вредно.

Она замолчала, снова уставилась на воду. Он сидел рядом и почему-то не хотел уходить. В ней было что-то, что притягивало – не столько красота даже, а эта странная смесь силы и уязвимости.

– Холодновато, – сказал он через минуту.

– Так иди в тепло – греться.

– А ты?

– А я закалённая. И брата приучила.

– А где брат?

– В институт поступает, в столице.

Он замялся:

– Понятно. А ты значит спортсменка?

– Была когда-то.

– А теперь?

– А теперь сижу на сломанной скамейке и ненавижу море.

– Замерзнешь ведь.

– Нормально… не в первый раз.

Он поежился, потёр ладони. Она посмотрела на него, помолчала, потом сказала:

– За углом есть место. Глинтвейн делают. Душевный. Если хочешь согреться – могу проводить.

Он удивился.

– Ты предлагаешь мне глинтвейн?

– Я предлагаю не мерзнуть. А глинтвейн – просто способ.

– А сама?

– Я в порядке. Но от глинтвейна не откажусь.

Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ – впервые за вечер.

– Идём.

Они пошли вдоль набережной, ветер толкал в спину, фонари пытались создать уют. Она уверенно вела его куда-то между домами, он еле поспевал, пытаясь запомнить дорогу.

– Ты часто здесь бываешь?

– Иногда. После тренировок прихожу. Посидеть, подышать.

– И ненавидеть море.

– И ненавидеть море. – Она усмехнулась. – Привычка.

Глинтвейн и правда был душевным. Они сидели в маленьком почти пустом кафе, грели руки о кружки, молчали. И молчание это было уютным, будто они знали друг друга давно.

– Спасибо, – сказал он. – Согрелся.

– Обращайся.

– А ты часто предлагаешь незнакомцам глинтвейн?

– Ты первый.

– Повезло.

– Посмотрим.

Она смотрела на него и поймала себя на том, что перестала сжимать кружку обеими руками. Расслабила пальцы. Он не задавал лишних вопросов, не лез в душу. Он просто был. И этого оказалось достаточно, чтобы она захотела остаться рядом.

Когда совсем стемнело, он проводил её до дома. Шли медленно, ветер с моря уже не толкал, а просто обозначал своё присутствие. У подъезда она остановилась.

– Спасибо, что проводил.

– Спасибо за глинтвейн и что не послала сразу.

Она улыбнулась:

– Все может быть.

– Может, ещё увидимся?

– Может…

И ушла, не оборачиваясь. Знала – будет смотреть.

### Часть 2. Мороженое и не только

Они стали встречаться. Это слово слишком простое для того, что происходило. Они просто не могли больше дышать порознь.

Море, конечно же, она любила – любила плавать, одна, в любую погоду, заплывать далеко, минут на сорок, пока мышцы не наливались приятной усталостью, а мысли не становились прозрачными, как вода. Но в тот вечер она сказала «ненавижу» и теперь это стало их внутренней шуткой.

– Пойдём к морю? – спрашивал он.

– Ненавижу, – отвечала она и одевала купальник.

Он узнавал её постепенно. Не сразу, а кусочками, как собирают пазл.

– Ты гимнастка? – спросил он однажды, увидев, как она потянулась за чашкой на верхнюю полку.

– Была…

– А почему бросила?

– Травма. Спина. – Она поморщилась. – Не хочу об этом.

Он не настаивал. Просто записал в блокнот: «Не спрашивать про травму».

Через месяц, когда она лежала у него на плече после дурацкого фильма, она вдруг сказала в темноту:

– Я была в шаге от сборной. Понимаешь? Один шаг. А потом – хруст, боль, операция. И всё.

Он молчал, гладил её по плечу.

– Я тогда думала, что жизнь кончена. Что я теперь никто. Что все эти годы тренировок, пота, слёз – просто выкинуты в мусорку. – Голос её дрогнул, но она справилась. – Я полгода не выходила из дома. Лежала лицом к стене и ждала, когда что-нибудь случится. Что-нибудь, что избавит меня от этой боли.