# Возвращение из Зазеркалья

Алиса Флит

Повесть «Возвращение из Зазеркалья» это попытка честного разговора на сложную и «неудобную» тему зависимости и о личном опыте её преодоления.

# Возвращение из Зазеркалья. Алиса Флит

© Алиса Флит, 2026


ISBN 978-5-0069-7719-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Благодарности

******

Я хочу выразить чувство глубокой благодарности своей маме, Людмиле Александровне, чья безусловная любовь, поддержка и неугасимая вера в таланты и способности её детей, явились одним из решающих факторов, повлиявших на желание автора взяться за написание этой книги.


******

Моей дочери, Людмиле, за её терпение, мудрость и постоянную заботу. Этой девочке, раньше времени повзрослевшей, но не растратившей своей детской непосредственности и душевной чистоты, я выражаю искреннюю признательность и сердечную благодарность.


******

Моей группе «Точка возврата М -12». Огромное спасибо, вам, ребята за то, что вы есть и за то, что вы делаете! Без вас не было бы не только этой книги, но и меня той, которую вы знаете. Спасибо за ваше одобрение, за вашу поддержку и ваш оптимизм.


******

Содружеству АА, чьи принципы и идеи поддерживали и вдохновляли меня с самого начала моего выздоровления и по сей день. Я благодарна за ясность и здравомыслие, которое вы привнесли в мою жизнь. Спасибо вам за мой новый образ, который основан на вере, честности и любви.

## ПРЕДИСЛОВИЕ

Главное в этой жизни — найти своих…


Предлагаемая вниманию читателя книга — обо мне, а также о людях, которых я знала и знаю лично. Если не считать того, что были изменены некоторые имена, включая моё собственное, данное повествование можно считать полностью автобиографическим. Проблема алкоголизма, увы, не нова. С каких только точек зрения её не анализировали, и как только не препарировали. Но воз, как известно, и ныне там. Я, ни в малейшей степени, не претендую на какие-либо авторские новации или, тем более, открытия в этой области, вовсе нет. Просто мне, в определенный момент, захотелось поделиться некоторыми мыслями, идеями и опытом, накопившимися за самые разные периоды жизни. Мне показалось, что кому-то может показаться не только интересным, но и полезным взгляд на проблему зависимости, — и не только, — на примере отдельной семьи.

Не первый год занимаясь этой темой, я знаю, что возле одного, систематически пьющего человека, оказываются втянутыми в нездоровые, зависимые или созависимые отношения с ним, около двадцати человек. Только вдумайтесь, рядом с одним алкоголиком страдают, иногда не отдавая себе в этом отчета, два десятка людей (его семья, родственники, друзья, коллеги, соседи и др.)!

Если тема алкоголизма вообще довольно тяжелая, то женский алкоголизм, тема не столько тяжелая, сколько неудобная и неблагодарная. Мало кто решается рассказывать об этом, тем более публично Но, тем не менее, говорить об этом нужно.

Пожалуй, одной из основных задач этой автобиографической истории, является попытка рассказать о важности признания у себя проблемы зависимости. Ведь зачастую, — и мой личный опыт это подтверждает, — отрицание и попустительство не только усугубляют ситуацию, но и могут растянуть её на долгие годы, отравляя жизнь, как самому больному, так и всему его окружению. А после того, как диагноз поставлен, можно приступать и к лечению. В моём случае таким лечением стало содружество «Анонимные Алкоголики» (сокращенно — АА).

На группах АА я увидела людей, которые живут по принципу: «Только сегодня!» И многим удаётся оставаться трезвыми, счастливыми, радостными и свободными долгие годы. Я увидела, что программа работает и поверила в неё.

Данная книга ни в коей мере не является пропагандой идей АА. У каждого свой путь. Я рассказываю об опыте прохождения своего. Нет здесь ни уроков, ни советов, ни рекомендаций о том, как правильно надо выздоравливать или как лучше всего работать по программе, — такого материала предостаточно.

Это рассказ от первого лица девочки, девушки, женщины, в линию жизни которой, прямо или косвенно, встраивается проблема зависимости. И показана её долгая дорога в поисках себя, своего предназначения, способов осознания и преодоления одного из самых загадочных, многоликих и беспощадных недугов современного человечества, имя которому — алкоголизм.

## 1

Предела нет, Джонатан? — подумал он с улыбкой.

Р. Бах «Чайка по имени Джонатан Ливингстон».


******


— Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти?

— А куда ты хочешь попасть? — спросил Кот.

— Мне все равно — сказала Алиса.

— Тогда все равно, куда и идти, — заметил Кот.

— Только бы попасть куда-нибудь, — пояснила Алиса.

— Куда-нибудь ты обязательно попадешь, — сказал Кот, — нужно только достаточно долго идти.

Л. Кэролл «Алиса в стране чудес»


Было темно. Силуэты огромных металлических конструкций неясно вырисовывались на горизонте. Это место было похоже на гигантское кладбище самых разнообразных машин, объединяло их только то, что все они были старые и ржавые.

Как часто бывает во сне, я остановилась, не в силах двигаться дальше. Тяжелый, липкий ужас сковал меня. Он опускался сверху, примерно оттуда, где угадывались очертания чудовищных размеров экскаватора. Возле него — слева, справа, сзади, — насколько позволяла разглядеть темнота, стояли десятки, а может сотни других машин: искореженных, смятых, разбитых, наклоненных под немыслимым углом.

Переживаемый страх по силе был сродни панической атаке, усиленной в десятки раз. Меня просто парализовало…. Почему-то я знала, что стоит мне пошевелиться, как вся эта махина немедленно раздавит меня. Хуже всего было осознание полной безнадежности моего положения. Даже во сне я понимала, что не смогу выбраться, чтобы не предприняла. Ближе всех ко мне стоял этот чертов экскаватор с задранным, прямо над моей головой ковшом, похожим на раскрытую в злобном вопле пасть какого-то железного великана.

В почти осязаемой и сырой темноте машины стояли плотно друг к другу. Чувствуя себя каким-то жалким персонажем Стивена Кинга, я практически утратила способность соображать. Место было совершенно незнакомым, но несмотря на темноту, сквозь которую тянуло мокрым железом и гнилостной сыростью, силуэты мёртвого транспорта я видела довольно отчётливо.

Я стояла на одном месте, как пень, скорее чувствуя, нежели зная, что это не самое ужасное, что настоящий кошмар еще не начался, но что ждать уже недолго. И вот, как-бы аплодируя моей интуиции, прямо сзади меня раздался негромкий, но от того не менее ужасный, звук двигателя. Судорожно обернувшись, я разглядела нечто, при жизни бывшее, скорее всего, автобусом.

Каким-то непостижимым образом, он медленно и неотвратимо надвигался на меня. Одновременно с этим, произошло небольшое, но вполне заметное движение вверху, ну конечно, ковш….. И не только это. Все стало походить на фильм ужасов про автомобильную преисподнюю. Железный хлам постепенно приходил в движение… Заурчал, прочищая металлические связки грузовик со смятой «в гармошку» кабиной. Разворачивал в мою сторону гигантское колесо бывший труженик полей, трактор «Беларусь». Одновременно, с мерзким, каким-то хлюпающим звуком на меня стали надвигаться сразу несколько машин. О, Боже! Весь этот ржавый погост ожил и объединился в одном-единственном, мощном и дружном порыве: растерзать, раскатать, раздавить меня. Последнее, что помню, огромный КАМАЗ, до невозможности грязный, надвигаясь на меня, подмигнул мне пару раз единственной своей фарой, как-будто говоря: — А может оно и к лучшему, а, мать?

## 2

Достала мужика жизнь и решил он повеситься.

Полез веревку искать и наткнулся на бутылку водки,

думает выпью — для храбрости,

не каждый день, поди, вешаешься.

Ну сказано, сделано — выпил, закурил, еще налил,

хорошо ему так стало, душевно,

и думает мужик, а чего я

в самом деле вешаться решил?!

Жизнь —то налаживается! (анекдот)


Я проснулась в насквозь промокшей пижаме, трясясь от холода и пережитого во сне ужаса; простыня и пододеяльник с внутренней стороны тоже были мокрыми и холодными. Опять этот сон, опять я где-то в потемках, цепенею от страха и не знаю, где искать выход. Отвратительное, «ржавое» послевкусие моего ночного кошмара только усилилось под влиянием наплывающей волнами тошноты. Так было почти всегда после хорошей попойки. Черт!!! Кроме самых последних матерных ругательств, которые непроизвольно вырываются у меня вместе с остатками вчерашнего пиршества, в голове целый фейерверк мыслей и воспоминаний: …дочь, помогая Сашке одеваться, выстреливает мне в лицо короткие и злые фразы: «твоё бесконечное пьянство», «мне так нужна была твоя поддержка», «в конце концов — эта твоя жизнь»

…Саша пытается что-то сказать, она резко обрывает его и выходит с ним за дверь, а потом за калитку, где уже ждет такси. Тошнота немного отпускает, и я мучительно пытаюсь вспомнить, что вчера было, почему поздно вечером примчалась дочь и забрала внука, вернее почему — как раз понятно, как она узнала, что я решила немного… э..отдохнуть и расслабиться при помощи двух (или трех?) литров крепкого пива? Наверняка Санька, внук, позвонил, наябедничал: «Лёля разбила пепельницу, потому что пьет пиво, и еще к нам приходил дядя Миша, а я хочу кушать». Мерзавец мелкий! В свои шесть лет великолепный манипулятор! Вдруг страшная в своей голой безысходности мысль проносится в голове. Банка Балтики «девятки»! Старательно и любовно припрятанная мной от вездесущего и пронырливого соседа Мишани на утро! Нашла дочь её или нет, а чего она копалась так долго на веранде? О Господи! Пожалуйста! Пожалуйста!!! Пожалуйста!!!!! Стараясь не делать резких движений, дабы не возмущать недавно воцарившееся в организме относительное спокойствие, я, с отвращением проносясь мимо неубранной кухни, оказываюсь на веранде.

И о, чудо! Под тахтой, между стеной и рулонами оставшихся после ремонта обоев, стоит она, жестяная, прохладная спасительница; маленький заменитель счастья, позволяющий хотя бы на время забыть о том, что мне 46, и я снова без работы. Я, человек с двумя высшими образованиями, кандидатской степенью, и абсолютно неустроенной женской судьбой…. Как получилось, что я сижу на веранде, в несвежей пижаме, среди батареи пустых бутылок, остатков неопознаваемой закуски, щедро присыпанных пеплом, осколков от пепельницы и пытаюсь отыскать сигареты или хотя бы несколько бычков????…. Но все эти невеселые размышления навалятся на меня позже, когда я буду слаба, беззащитна и наиболее уязвима для них, то есть, когда я буду скрючившись лежать «на отходняках», мучаясь от алкогольной интоксикации, проклинать все на свете, истово ненавидеть себя и весь мир. И в который раз уже давать себе слово, что на этот раз, вот точно все, последний раз, да ни за что больше! Но это придет позже, а сейчас здорово сидеть вот так, ни о чем, особенно не задумываясь, когда добрая половина содержимого уже внутри, когда остатки сознания постепенно окутывает иллюзорное блаженство, переходящее в эфемерную, но для меня несомненную уверенность в том, что все наладится, все каким-нибудь чудесным образом да устроится, к всеобщему удовольствию и радости…

## 3

«Алиса не любит гостей.
Алиса одна вечерами…»

Из песни «Алиса»
Слова: Д.Рубин
Музыка: М. Леонидов

— Дочка, иди ужинать, — мамин голос я слышу, но смысл доходит до меня не сразу. Неохотно я отрываюсь от книги (Великолепный Сомерсет Моэм. Новеллы) и плетусь на кухню.

— Квартирантка наша пришла, присядьте, откушайте с нами, не побрезгуйте, — ехидно комментирует моё появление отец. И хотя намеки родителя на то, что его дочь, мягко говоря, не перетрудилась на благородной ниве помощи по хозяйству, уже давно не новость, и стали даже своего рода чем-то вроде семейной традиции, его сарказм меня все-таки задевает. Вообще, папа у нас в семье — признанный и официальный не только юморист, но и эрудит. Мама его называет «ходячая энциклопедия», всю жизнь он очень много читал, особенно любил научную фантастику, сейчас папа по состоянию здоровья не может читать, но по прежнему обожает братьев Стругацких, В. Пикуля, А. Азимова — эти фамилии звучали в нашем доме постоянно. Надо отметить, что сфера интересов и познаний моего отца весьма разнообразна: политика, экономическое, географическое положение любой страны, ее население, язык, достопримечательности, обычаи, культура и т. д.; НЛО и всё, что с этим связано; кухня народов мира, о, его особая слабость, — может сколько угодно рассказывать, как правильно фаршировать гуся печенью и грибами, или какие специи лучше использовать для приготовления свиной шейки. Это сейчас существует сотня передач о кулинарии, и даже целые каналы, где готовят и едят сутки напролет, а в то время изысканные гастрономические рассуждения гурмана-отца, выглядели довольно.…необычно. Кроме того, обладая потрясающим чувством юмора, очень часто, к сожалению, переходящим в едкий сарказм и изощренное ехидство, он частенько пускал его в ход, не утруждая себя размышлениями о том, как чувствует себя несчастная жертва его остроумия.

Я молча сажусь и неодобрительно смотрю на поставленную возле меня дымящуюся тарелку с картофельным пюре и щедрой порцией жаркого. Мне не очень нравится тушеное мясо. Я люблю жареное, например котлеты. Мама же, за неимением времени, готовит очень часто в своей любимой скороварке. В восьмидесятых годах прошлого века, далеко не в каждой советской семье была такая чудо — кастрюлька, а вот у нас имелась, благодаря моей бабушке Нине, папиной мамы, которая жила на Украине (тогда еще советской) и работала в универмаге кассиром. Когда бабушке случалось ухватить какие-нибудь дефицитные товары, поступающие в ее универмаг, она с радостью и каким-то детским восторгом делала нам подарки. Эту радость и этот восторг, мы не всегда, признаться, разделяли. Дело в том, что у бабулечки моей был свой собственный весьма своеобразный вкус, и кроме того, она частенько не вникала, так сказать, в суть вещей и, в частности, предметов гардероба, которые приобретала для нас. Так, однажды, она с большим энтузиазмом, выслала для меня по ее собственному выражению, «несколько купальничков». «Купальнички» были хлопчатобумажные, темно-синего цвета, вид имели самый подозрительный и на поверку оказались боксерскими трико. И по сей день в родительском доме можно отыскать «бабушкиныниныны» подарки: отрез для мамы с узбекским орнаментом (мамочка так и не решилась превратить его в роскошный восточный наряд), чудовищные в своей безвкусице запонки для отца, железный конструктор для брата, с поразительно уродливыми изделиями, которые получались в итоге и т. п.

Написала сейчас это, и прямо слышу возмущенные голоса: «Конструктор ей, свинье, не нравится, тушеное мясо они видите ли не любят, тьфу, морда обнаглевшая, а ты бы пожила, как я, нас пятеро у матери, отца нет, с шести утра — на огороде, одно пальто на троих…….». Да, да, все так, согласна, поэтому справедливости ради, замечу, что и многое из того, что дарилось бабушкой принималось с благодарностью: носилось, вешалось на стену, использовалось в приготовлении пищи. Шагая в ногу со временем, отслеживая все прогрессивные новинки, чему в ни малой степени способствовало ее место работы, она особую слабость испытывала к кухонным агрегатам, типа соковыжималок, миксеров, скороварок и т. п. Как уже говорилось, очень многое, сразу после приобретения отправлялось нам.

Ужин какое-то время проходил в тишине. Затем родители стали обсуждать (опять!) стоит или нет мне ехать на Украину к бабушке Нине после окончания школы (через 2 месяца я должна была получить аттестат). Вернее, обсуждала мама, папа был, как правило, согласен с ней и только иногда вносил несущественные комментарии. Я торопилась уйти в свою комнату по нескольким причинам: во-первых, если соскочить пока все еще за столом, то мне не нужно вставать к раковине и мыть посуду, во-вторых, не терпелось вернуться к чтению, в-третьих, мне порядком надоели эти разговоры о моем переезде. Лично я считала для себя этот вопрос решенным. Мой отец был военнослужащим и последние четыре года мы жили на бывшей турбазе, переоборудованной под военный городок. Интересно, что ещё до турбазы на этом месте располагалась тоже воинская часть, как говорили, чуть ли ни ракетные войска. Насколько мне известно, сейчас там опять находится какая-то база отдыха. Вот такая спираль времени. Ближайший город находился за 40 км. Ближайшая школа была за 4 километра, и туда нас возили на автобусе. Поскольку остальные несколько детей с гарнизона были младше меня, наши расписания уроков не совпадали, и автобус их забирал раньше. Поэтому очень часто я, как и моя мама, которая работала в этой же школе учительницей, шли домой пешком. Не могу сказать, что это было трудно или тяжело. Жили мы в одной из республик Северного Кавказа, в очень красивом месте. Обилие солнечных дней и буйной растительности с апреля по ноябрь включительно, множество горных речек с прозрачной ледяной водой, чистейший воздух, и, конечно, горы, вечные горы, молчаливый, величественный и всегда разный Кавказский хребет, серебристым зигзагом выступающий на фоне синего неба. Я и сейчас, хоть прошло более тридцати лет, отчетливо, до боли в груди, вижу эту картинку: по чуть изгибающейся асфальтированной дороге (тротуаров, разумеется, нет), по обеим сторонам которой раскинулись необъятные поля, шагает высокая, немного нескладная, очень худенькая девочка. Светлые волосы собраны в «хвост», на ней белая рубашка и школьная синяя юбка, в одной руке пиджак такого же цвета, что и юбка, в другой — портфель. Она идет и, не отрываясь, смотрит вдаль, туда, где сверкают в пронзительной синеве горизонта горы.

## 4

> «Ад — это когда ты больше

> не можешь видеть тех, кого любишь».


> Анна Гавальда,«Просто вместе»

Я заканчивала сельскую национальную школу и мечтала только об одном: уехать, как можно дальше от этого места. Иногда мне казалось, что я задыхаюсь; в гарнизоне ровесников не было, в школе я общалась с несколькими одноклассницами, но ни с кем не дружила. Все. Школа и дом. На уроках, физико-математического цикла, я преданно смотрела на учителя и летала в облаках. В этих науках я ни черта не понимаю по сей день, педагоги мне ставили удовлетворительные оценки только из жалости и уважения к своей коллеге, моей матери. На уроках русского языка и литературы, я временно просыпалась, надеясь услышать что-нибудь кроме закостеневшего, железобетонного текста из школьной программы, довольно быстро осознавала, что напрасно беспокоилась, и уносилась снова куда-то туда, в далекие прекрасные дали.

Мой брат Андрей младше меня на шесть лет. С друзьями у него тоже туго, поэтому в перерывах между потасовками и следующей за ними холодной войной — мы дружим. Сейчас я собираюсь в капониры[1]

1Капони́р (фр. caponniere — ниша) или полигональный фронт — фланкирующее сооружение для ведения флангового огня по двум противоположным направлениям. Представлял собой сводчатое, присыпанное землей помещение…

со своей собакой Мотькой. Она была хромым мокрым и жутко дрожавшим щеночком, когда я её нашла в кукурузном поле по соседству с нами. После долгих уговоров и самых искренних и горячих уверений хорошо учиться и всегда-всегда быть умницей, ей было позволено остаться. С тех пор Мотька боится меня потерять, и по этой причине сопровождает меня всегда и везде.

Больше всего на свете я люблю книги и животных. Мой братишка, семеня за мной следом, уверяет, что он тоже. Я останавливаюсь, презрительно смотрю на него сверху вниз и грозно спрашиваю: «В самом деле? Ну и что ты СЕЙЧАС читаешь?», Андрюшка смотрит на меня округлившимися глазами, начинает моргать и предательская краска медленно ползёт по его лицу.

Это означает, что мы одновременно вспомнили доморощенную шутку отца про самую длинную книгу в мире. Дело в том, что какое-то время назад, брат решил прочитать «Тома Сойера». Но уже к 17- ой странице потерял всякий интерес к этой истории. И вот больше года эта книга так себе и лежала, в ожидании своего не самого активного читателя, с конфетным фантиком вместо закладки на той же самой заколдованной 17-ой странице. С тех пор отец и начал задавать свой вопрос «на засыпку», который буквально изводил брата, особенно если это делалось в присутствии посторонних людей: «А угадайте, какая книга самая длинная в мире?»

После того, как я в достаточной мере насладилась душевными муками брата, мы, как ни в чем, ни бывало, продолжили свою прогулку, весело болтая, перебивая друг друга и обсуждая предстоящие летние каникулы.

Был конец апреля, все цвело и благоухало, Мотька носилась, как ошалелая за всем, что подавало хоть малейшие признаки жизни. Цвели яблони, промытая зелень молодой травы, после недавнего дождя отливала перламутром. В такие моменты я остро чувствовала необыкновенное единение и по-настоящему родственность наших с братом душ. Несмотря на выдающееся упрямство,

замкнутость и некую созерцательную жизненную позицию, он был отличным парнем. В отличие от меня, ему, например, никогда не пришло бы в голову свалить свою вину на другого. Даже будучи совсем маленьким, он никогда не оправдывался, выгораживая себя, и не ябедничал. Он умел хранить секреты, и был замечательным слушателем. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что в моей жизни совсем немного было людей, с которыми я бы чувствовала себя также легко и комфортно, как с ним.

На душе у меня тоже разливалась весна и пели птицы. Скоро, совсем скоро я уеду из этого закрытого военного городка, из этой национальной республики. Как же мне надоело здесь! Тупые одноклассники, предпочитающие говорить на своём родном языке вне зависимости от того, нахожусь я рядом или нет. Учителя, половину урока со страшным акцентом говорящие на русском, а вторую половину, вынужденные переводить сказанное на язык своей малой родины. Особенно раздражала меня учительница русского языка и литературы, которая не могла понять, зачем я читаю четырехтомник «Войну и мир», когда в хрестоматии имеется сокращенный вариант для национальных школ. Предмет свой она не любила, да и, говоря начистоту, не знала (интересно, что здесь причина, а что следствие?). Другого объяснения её таким скучным, «серым» занятиям, я не нахожу. Так как во время уроков родного языка у меня были «окна», то чаще всего я сидела в пустом классе и читала. До сих пор помню выражение лица этой учительницы, когда она спросила меня, что я такое читаю, что все время смеюсь. Я ответила:

— Джерома. Трое в лодке не считая, собаки, — и зачем-то добавила:

— Мой папа считает, что это одна из самых смешных книг в мире (не путать с самой длинной!) Это была чистая правда, более того, сам отец мне и посоветовал её, когда я очередной раз мучилась от приступов книжного голода. Повисла тяжелая пауза, во время которой я предпочла тихонько ретироваться, что-то бормоча про скорый звонок. Но и ненавистная алгебра вкупе с геометрией, и не очень одаренный преподаватель русского языка и литературы просто меркли по сравнению с отвращением, которое у меня вызывала физкультура. Наш физрук, смуглый статный красавец, похожий на главного героя из любого индийского фильма 80-х, терпеть не мог неуклюжего, не знающего что делать со своими длинными руками и ногами, панически боящегося мяча подростка, т.е. меня. Дело в том, что когда Амир Борисович впервые меня увидел, то очень обрадовался. Почему-то он решил, что девочка с таким замечательным ростом (176 см), непременно должна прекрасно играть в баскетбол, его любимый вид спорта. Он тут же записал меня в школьную команду и не мог понять, отчего я не радуюсь и не прыгаю от счастья…. Как назло все без исключения мои одноклассники очень любили Амира Борисовича в частности, и спорт вообще. Бедный… Ему все стало ясно на первом же уроке физкультуры, когда я, наполовину оглушенная его свистком, насмешливыми выкриками команды противников и злобными тычками «своих», замерла в самом жалком виде, в центре спортзала. Он очень быстро оставил меня в покое, но простить, что я не оправдала возложенного на меня доверия, так и не смог. Когда я особенно поражала его своей откровенной «неспортивностью», вызывающе низкими результатами по прыжкам в длину, или метанием «гранаты», он выговаривал моей маме в учительской:

— Очень слабая, «двойку» надо ставить, она больная у вас что ли? Мама, как и всегда в таких случаях твердо, чеканя каждый слог, отвечала:

— Ставьте, что заслуживает. Амир Борисович пожимал своими атлетическими плечами, как бы ни понимая такого вопиюще равнодушного отношения к любезной его сердцу физкультуре. Многозначительно глядя на присутствующих коллег, он поднимал одну бровь на своем красивом лице, качал печально головой, давая понять, что лично он даже не представляет, что может случиться в будущем с девочкой, родители которой совершенно не осознают всей важности физической подготовки. Надо сказать, что мама ни во время нашей с братом учебы, ни тогда, когда училась уже моя дочь, никогда не пользовалась, так сказать, служебным положением. Никогда не просила учителей о каких-то привилегиях, ни для одного из нас. Даже, когда выяснилось, что к шестому классу, в области математики я не продвинулась ни на шаг дальше элементарных арифметических действий (и это при наличии репититора!). Эмоциональная учительница этого жуткого для меня предмета потребовала от мамы незамедлительных и активных действий, но и тогда, верная себе, мама сказала: «Ставьте то, что заслуживает».

В этом вся мама. Я пока не встречала человека, который настолько ставил бы интересы семьи, а особенно детей выше собственных. Не помню, чтобы она сидела без дела. Мучаясь всю жизнь сильнейшей головной болью, она, приняв лекарство и туго перевязав платком голову, бывало, ложилась на некоторое время, чтобы вскоре бежать опять готовить, стирать, шить, вязать, проверять тетради, делать уборку, помогать с уроками и т. д. Имея постоянно болеющую мать и сомнительное удовольствие быть самой старшей из четырех сестер, мама с детства привыкла, что она отвечает за все: за сестер, за огород, за порядок в доме, за приготовление обеда. Она рано научилась готовить, доить корову, обшивать сестричек, помогать с уроками. И все это со спокойным и уверенным осознанием того, что кроме неё некому. Она должна и это не обсуждается. Так и несет этот груз ответственности и морального долга мама всю жизнь с самого детства, которого у нее, по сути-то, и не было. Окончив педагогический институт и выйдя замуж за моего отца, свою полную противоположность, она так и осталась «старшей», несущей ответственность за все, что происходит в ее семье. Отца это устраивало. Я думаю, её тоже. Вряд ли бы мама смогла построить гармоничные, а самое главное, долговременные отношения с сильным, волевым мужчиной, чьё слово в семье — закон. А так родителей все устраивает, конечно, мама, частенько ворчала и до сих пор ворчит по поводу того, что ей надоело все на себе тащить, и как ей жаль, что в доме нет настоящего мужика, кроме неё, разумеется, но на самом деле, ей просто жизненно важно чувствовать себя необходимой и значимой. Быть нужной. Любить. Помогать. Защищать. Спасать. Сколько раз за свою жизнь, будучи уже взрослыми людьми, мы обращались к ней за помощью. Не сосчитать. А нередко и обращаться не нужно было. Мама своим материнским сердцем чуяла неладное и летела на помощь к своим бестолковым птенцам, разгребать бардак, который они (т.е., мы с братом) очередной раз устраивали из своих жизней. И можно сколько угодно рассуждать, о том, что авторитарная мать, не сумела вовремя отпустить детей. Можно дискутировать о том, как она не дала детям возможности повзрослеть. Как своим стремлением все контролировать, она мешала дочери и сыну брать ответственность за свои поступки. Можно говорить о том, что её собственная жизнь эмоционально бедна и неинтересна. Можно цитировать В. Зеланда, А. Некрасова и иже с ними…. Но её самоотверженная любовь к своим детям, её бесконечная вера в них, её служение, её способность сопереживать, её всепрощение, — по силе и искренности превосходят в десятки раз все психологические умозрения и псевдонаучные трактаты вместе взятые.

Но, тогда, на излете своих семнадцати лет, я хотела уйти, уехать, убежать, не оглядываясь. Поскорее и навсегда. Меня бесконечно раздражала моя семья. Мне было тесно, душно, я была уверена, что настоящая жизнь, она, конечно не здесь, она где-то там, далеко. Там, где нет маминого всевидящего ока, где отсутствуют насмешки отца, где не будет драчливого и надоедливого братца.

Впоследствии, я не раз приходила к выводу, что мне мешает и не даёт жить «настоящей» жизнью моё окружение. Что меня такую умную, особенную и замечательную, не понимают, всячески ущемляют и не дают раскрыть себя в полной мере. И делают это люди приземленные, не способные оценить весь блистательный потенциал моей личности. Исходя из этого, я принимала, как мне казалось, единственно верное в такой ситуации решение — уйти, уехать, убежать, бросить все к чертовой матери и начать жизнь с чистого листа. Что я и делала с завидным постоянством.

При этом, нельзя сказать, что с родителями у меня были плохие отношения. С мамой я охотно делилась тогда всем на свете, мы прекрасно ладили друг с другом. Да и в течение всей жизни наше общение с мамой остается довольно активным. Всегда приятно, когда рядом есть человек, который неравнодушен ко всему происходящему в твоей жизни, который так искренне радуется твоим успехам и так огорчается, когда у тебя что-то не получается. Но на определенном этапе взросления, эта забота и участие могут восприниматься, как грубое нарушение границ и вторжение в личное пространство. Мне казалось именно так. Маме, конечно, страшно было отпускать неразумного, не приспособленного к жизни дитятю, которое к 17 годам преуспело только в росте, да в чтении художественной литературы. Но ей так хотелось верить, что её дети самые умные, самые целеустремленные и самые талантливые, что, в конце концов, вера сменилась убеждением, что я лучше знаю, как мне следует поступать и не нужно вставлять мне палки в колеса. Что касается отца, то ему было все равно, куда я буду поступать и буду ли вообще. Если бы мать сказала, что будет гораздо лучше, вместо института поступить мне во французский иностранный легион, он бы спокойно ответил:

— Конечно, Людочка, ты совершенно права. И обязательно подвел бы какое-нибудь веское научно-популярное обоснование, украсив его подходящим случаю красочным литературным примером. Не то, чтобы отцу было совершенно плевать на своих детей, нет, просто в его шкале ценностей, мы занимали не самое почетное место. Особенно я. Длинная, нескладная, неуклюжая, — создавалось впечатление, что я состояла из локтей, коленок, веснушек и крупного с горбинкой, вечно подтекающего (хронический ринит) носа. Не думаю, что я была предметом тайной (или какой угодно другой) гордости своего родителя. В отцовской шкале ценностей, я стояла после брата, и после «БИТЛЗ», и даже после хорошей бутылочки с веселящим напитком, где-то, я думаю, между журналами «Иностранная литература» или «Новый мир» и послеобеденным сном.

И вот, хоть мама время от времени и сообщает нам, что, наверное, она сошла с ума, раз идет на поводу у глупой девчонки, — тем не менее, билеты куплены и вещи собраны. Мы отправляемся всей семьей в родной город моего отца, где живут его мама и неженатый брат. Я временно размещусь у них, конечно же, поступлю в институт. А самое главное: у меня начнется новая, замечательная, прекрасная, волшебная жизнь, — до краев наполненная великими свершениями, неземной любовью, преданной дружбой и чудесными приключениями!

## 5

— О господи, — вздохнула она, — всегда одно и то же!

Если хочешь, чтобы мужчина хорошо к тебе относился,

веди себя с ним как последняя дрянь; а если ты с ним

обращаешься по-человечески,

он из тебя вымотает всю душу.


У.С.Моэм «Бремя страстей человеческих».


Да, таков уже неизъяснимый закон судеб:

умный человек либо пьяница, или рожу такую

состроит, что хоть святых выноси.


Н. В. Гоголь «Ревизор»


…Я опять (в который раз!) посмотрела на часы. 19.45. Сашки до сих пор нет с его дурацкой рыбалки. Какой же он бессовестный! Уехать на великах с парочкой таких же обормотов рано утром и не явиться до сих пор! Хоть бы не напился опять… А если притащит рыбу, надо будет ею заниматься до глубокой ночи. Я посмотрела на свои ноги: ужас, как у слона. Рожать мне только через два с половиной месяца, а такое впечатление, что отекают у меня не только ноги, но и все остальное. Какая я огромная. Просто человек-гора!

Счастье, что я уже в декрете. Тяжеловато при моей нынешней комплекции было работать няней-санитаркой в ясельной группе детского сада. Каждый рабочий день расправлять и заправлять 30 кроваток, да ещё ставить и убирать 12 раскладушек. Накрывать столики на 42 ребенка, разливать и накладывать еду трижды на такое количество детей. Затем мыть эту гору посуды с применением моющих средств, таких например, как кальцинированная сода, -никогда больше, ни до, ни после работы в этом учреждении, я не встречалась с таким чудо-средством. Но по сравнению с предыдущими местами моей трудовой деятельности, здесь было неплохо. Тепло, чисто, питание опять же трехразовое, надбавка за санитарку в яслях. Детки ведь у нас были до трех лет, в количестве превышающим четыре десятка, и памперсов, заметьте, ещё не было и в помине. Но это, повторюсь, ещё ничего. А вот, что было до этого. Я пролетела с институтом, — (родители меня выписали, а к бабушке прописать не успели, документы без всякой прописки у меня почему-то не приняли). Пока ждали прописку, прием закончился. Когда, наконец, в документах был наведен порядок, выяснилось, что принять меня могут только в профтехучилища, в которых существовал вечный недобор. Чтобы «не терять год», решено было отправить меня в ПТУ, чтобы я не только не болталась без дела, но и смогла получить хорошую специальность. Мама сделала вид, что посовещалась с папой, то есть просто объявила, что хорошо бы мне поступить в швейное училище. Папа, конечно, был согласен. Трудно сказать, что именно натолкнуло маму на такое решение — более несопоставимых вещей, чем я и швейное дело трудно себе представить. Может быть, она решила, что это, наконец, избавит меня от непреодолимого отвращения, которое возникало у меня каждый раз при одном только взгляде на нитку с иголкой. А может, она действительно считала, что как это чудесно для женщины, будущей жены и матери, уметь шить. Может быть, её пленило само название моей будущей профессии «портной верхней женской одежды». Не знаю. С таким же успехом можно было запихнуть меня в сборную по баскетболу или заставить поступать в МГТУ им. Н. Э. Баумана. Я не возражала по нескольким причинам. Во-первых, мне было все равно куда поступать, после того, как выяснилось, что я не стану зоологом, как мечтала с седьмого класса. А не стану я зоологом, потому что ни за что не поступлю на биофак. А не поступлю, потому что не сдам физику или химию, которые обязательны при поступлении на этот факультет. Вот так, думала я, рушатся мечты. Не жить мне, как Джой Адамсон среди диких животных, не работать в национальных заповедниках. Не стать основателем зоопарка и фонда охраны дикой природы, как мой любимейший Джеральд Даррелл — великолепный, искрометный писатель и натуралист.

Во-вторых, я в то время, была послушным и наивным ребенком, уверенным в том, что родители знают лучше, как нужно поступить. Моё твердое решение переехать к бабушке являлось чуть ли не единственным взбрыком за семнадцать лет практически безупречного поведения.

В-третьих, большой город обрушился на меня гигантской лавиной. «Спустившись с гор», — по образному выражению моего папы, я обнаружила, что все то время, пока мы жили на своей турбазе-воинской части, где-то била ключом жизнь! Ездили трамваи, работали заводы, фабрики и кинотеатры. По реке ходили прогулочные катера. На улицах было полно молодежи, которая и притягивала и страшила меня одновременно. Так что я ходила слегка контуженная, оглушенная этими новыми для меня впечатлениями, мечтая стать частью этого городского фейерверка, а каким именно образом меня уже не очень волновало.

Разумеется, через пару месяцев моё швейное образование с треском завершилось в силу своей полной и абсолютной бесперспективности. Наша наставница — мастер кройки и шитья, сокращенно просто «мастачка», не уставала поражаться моей тупости. Например, я никак не могла освоить элементарный потайной шов, тогда как многие девочки с моей группы уже вовсю кроили пиджаки и брюки-«бананы». Закончив бесславно, так и не успевшую начаться карьеру модистки, мы с бабушкой по-тихому забрали документы к неописуемому не только моему удовольствию, но и мастера. Я её хорошо понимаю, — никакой недобор не может оправдать беспросветную и окончательную необучаемость.

Но долго отдыхать мне не позволили, дабы не свернула я от безделья и массы свободного времени «на кривую дорожку». По совету и некотором содействии бабушкиного друга и многолетнего поклонника Ивана Иосифовича, меня запихнули в ПТУ, в котором вопрос нехватки обучающегося контингента стоял ещё острее, чем в предыдущем. Это было училище при шарикоподшипниковом заводе, которое после весьма недолгого обучения выпускало специалистов различной направленности для работы на данном предприятии. Анализируя среду, в которой оказалась, я прихожу к выводу, что шансов попасть на ту самую пресловутую «кривую дорожку», которая так пугала моих родных, в этом славном учебном заведении у меня было гораздо больше, чем где бы то ни было. Думаю, нет нужды подробно описывать быт и нравы царившие там. Каждый, кто в той или иной мере имел отношение к любому второразрядному профессионально-техническому обучению, понимает, о чем идет речь. Для счастливчиков, коих эта тема не коснулась, замечу только: все те от кого стонала и мечтала поскорее избавиться вся школа, кого тянули изо всех сил родители и учителя, чтобы дотащить хотя бы до девятого класса, кого не принимали больше вообще никуда, — почти все они оказывались в таком или похожем ПТУ. Уберегло меня от неровных дорог и извилистых тропинок, то, что пребывала я там относительно недолго, а главное, что к этому времени я уже встречалась со своим будущим мужем, который был недавним выпускником такого же училища, только при радиоламповом заводе. Он как раз представлял в своём лице собирательный образ молодого поколения, которое в силу индивидуально-психологических особенностей и сложившихся обстоятельств получало свою рабочую квалификацию в ПТУ. Таким образом, через несколько месяцев, после окончания училища и присвоения мне специальности «контролер ОТК» я пошла работать на завод. Если не считать постоянного грохота, нахождения смазочного вещества, которое используют при изготовлении подшипников, на всех открытых частях тела, включая волосы и ноги, отсутствия естественного источника света и некоторых других недочетов — работа моя была не такой уж трудной. Мне привозили большой короб с подшипниками разной величины, который мне надлежало перебрать: каждый подшипник крутануть и осмотреть на предмет сколов, коррозии и прочих дефектов. Чуть зазеваешься и таких коробов на твоём рабочем месте уже несколько. После смены, как только удавалось смыть с себя въевшуюся подшипниковую смазку и избавиться от непередаваемого заводского запаха, я летела на свидание со своим любимым.

Мне кажется символичным, что я пишу эти строки 10 мая 2018 года. Ровно 30 лет назад, в этот день мы с Сашкой поженились. Встречались мы всего месяц, перед тем, как подать заявление. Мне было 18, ему 19 лет. И у нас с ним поровну, на двоих: отсутствие образования, жилья, мало-мальски стабильного дохода, мозгов и перспектив. Это сейчас я, при всей своей демократичности и широте взглядов, убеждена в том, что такой брак обречен. С самого начала. А тогда была уверенность, что главное — мы любим друг друга. Остальное — не важно. В общем, не прожив у бабушки и года, я после свадьбы переехала от неё и от дяди-алкоголика в семью своего мужа. Территориально, это было недалеко; от бабушкиного дома нас отделял только городской парк. Но фактически, я понимала, что ухожу навсегда. От омерзительных хмельных поцелуев неопрятного старого холостяка дяди; от неуютной, с высоченными потолками «сталинской» квартиры, где мой уголок был в темноте, за шкафом; от бабушкиных невнятных претензий; от полного отсутствия тепла, сочувствия и понимания. Здесь, наверное, следует остановиться и чуть подробнее, нежели ранее, рассказать о моей бабушке Нине, чтобы избежать поспешного и, возможно, неверного суждения о ней. Она вышла замуж за человека на 14 лет старше. Её супруг, мой дедушка, был человеком очень строгим, к тому же сильно нездоровым. Занимая ответственную должность в каком-то издательстве, он и к домашним относился, как к своим подчиненным. Я его не помню, он умер, когда мне было 2 года. Но по воспоминаниям моих родных, да и самой бабушки, деда трудно было обвинить в излишней сердечности и мягкости характера. В этом браке у них родилось двое сыновей. Старший из детей, мой отец, бежал из дома в возрасте 17 лет, в город Ленинград. Где вместо того, чтобы поступать в консерваторию, как было задумано его отцом (папа окончил музыкальную школу), он поступил в военное училище. Насколько мне известно, с тех пор, ни разу в жизни отец не подошел ни к одному музыкальному инструменту. Никогда, нигде и ни в каком состоянии. Что касается младшенького, моего дяди, то на него родители перестали возлагать хоть сколько-нибудь значимые надежды уже к классу пятому. Его, точно также, как и старшего брата отдали в музыкальную школу, куда он исправно ходил какое-то время, пока бабушка не встретила учительницу музыки и не спросила как успехи у её Пашеньки. Педагог искренне удивилась вопросу и сообщила, что понятия не имеет, так как Пашеньку она не видела уже три месяца. В благородном семействе разразился настоящий скандал, когда умница Пашенька с нотной папочкой и уставшим от непосильного музыкального образования видом пришел тем вечером домой. И хотя нерадивый младший сын несколько дней с трудом садился на твердую поверхность, с музыкальной школой было покончено. Его успехами в обычной школе родителям тоже было сложно гордиться. Бабушка все время ходила туда, как на работу, с заискивающей улыбкой и виноватым видом. Она выслушивала претензии учителей, поражаясь неистощимости и буйству фантазии своего младшего отпрыска во всем том, что касалось отлынивания от учебы и, как следствие, избегания за это ответственности.

Старший сын, мой отец, уехав однажды в 17 лет, приезжал в родительский дом за всю жизнь только раза два или три. По настоянию своей жены и по очень уважительным причинам. На похороны отца, например, или когда меня нужно было доставить к бабушке. И слышать не хотел о том, чтобы навестить мать и брата просто так. Очень нервничал, если бабушка приезжала к нам в гости. А такое случалось, если она все же решалась ненадолго оставить своего великовозрастного, но беспомощного в бытовом плане и ненадежного во всем остальном Пашеньку. И от мамы требовалось недюжинные усилия и выдающееся дипломатическое мастерство, чтобы отец в этот период вел себя, хотя бы немного, как почтительный сын.

Что же касается папиного брата, Павла, то он так никогда и не женился, не получил никакой специальности. Работал иногда, где придется: санитаром в психбольнице, рабочим на молокозаводе, грузчиком. На одном месте он не задерживался, его либо выгоняли за пьянство, либо он сам бросал. Жил с матерью, все время пил, требовал у неё деньги. Оставшись молодой вдовой, бабушка несколько раз могла устроить свою личную жизнь. Она несколько раз получала предложения руки и сердца. Но всегда говорила:

— Нет, нет, а как же Паша?… Так они и жили вместе много лет, бабушка ругала его, стыдила, но продолжала кормить, обстирывать и давать деньги «на сигареты». Он, напиваясь и проклиная мать, кричал о том, что она сломала ему жизнь. Наверное, имелись в виду те два случая, когда он собирался жениться, а бабушка ему не позволила. Из-за явно выраженной, как она считала, э… низкой социальной ответственности дяди Пашиных избранниц. Грустно, непередаваемо грустно…. В этой семье никто никого по-настоящему не любил. И детей своих любить не научили, потому что невозможно научить тому, чего не познал и не прочувствовал сам. И сколько проходит по жизни таких людей! С изломанными судьбами, надломленных созависимыми, токсичными отношениями. Все их существование как-будто запрограммировано и подчинено раз и навсегда навязанным кем-то стереотипам и представлениям о том, что правильно, а что нет. Людей, которые живут, как тяжелую работу делают. Озлобленные, недоласканные, недопонятые и недолюбленные…. Бабушка умерла в полном одиночестве и запустении на 84-ом году. Её несчастный сын Павел пережил мать всего на год…