# Между волком и собакой

Ирина Николаевна Глебова

Два ретродетектива известной писательницы Ирины Глебовой, объединенные одним главным героем – следователем Викентием Петрусенко, человеком обаятельным, остроумным, находчивым, честным, настоящим профессионалом и патриотом своей страны. В первом из них – «Капкан для призрака» – он расследует очень странное убийство, произошедшее в 1910 году в частном пансионе немецкого города Баден-Баден – любимого места отдыха и лечения русской аристократии. Оказалось, что оно каким-то образом связано с местной легендой о средневековой кровавой графине из старинного замка. Во втором – «Между волком и собакой» – непростое дело, в котором намешаны и криминал, и политика, и шпионаж, и любовь. События в нем разворачиваются в 1938 году в родном городе Викентия Павловича – советском Харькове.

© Глебова И.Н., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025

## Капкан для призрака

### Глава 1

Все столики вагона-ресторана были заняты. Викентий Павлович остановился у двери, постоял минуту, задумчиво перекатываясь с пяток на носки и размышляя: «А может, сделать заказ и вернуться в купе к Люсе и Кате?..» Но в тот момент, когда он уже решительно пристукнул тросточкой, готовый развернуться, к нему подскочил официант:

– Прошу вас, сударь, за мной!

Он провёл Петрусенко в середину вагона и указал на свободное место за двойным столиком у окна. Очень удобное место, которое сам Викентий Павлович от входа не разглядел. Уже обедающий господин промокнул губы салфеткой, привстал, приветствуя соседа. Викентий Павлович подумал, что ни вчера вечером, ни за завтраком он этого человека не видел. «Наверное, сел в Варшаве…» Польскую столицу они проехали в полдень.

Сухопарый человек с породистым лицом только на первый взгляд казался надменным. Когда он заговорил, лицо его осветила приветливая улыбка. «Чиновник высокого класса, – прикинул Петрусенко. – Скорее всего – министерский. Едет в командировку…»

– Действительный статский советник Шаврин, Филипп Филиппович, – представился сосед. – По ведомству господина Коковцова.

«Верно, Министерство финансов», – мысленно улыбнулся своей догадке Петрусенко.

Узнав, что Викентий Павлович – следователь полицейского департамента, господин Шаврин оживился:

– Вы знаете, я ведь еду в Берлин с особым, если можно так сказать, заданием! И не только как представитель своего министерства: мы, финансисты, в том деле, которым я занимаюсь, действуем вместе с вашим полковником Герасимовым.

Он многозначительно склонил голову, глядя на Петрусенко, и вдруг всплеснул руками:

– А может, мы с вами коллеги, если можно так сказать? Одним делом занимаемся?

Викентий Павлович мягко улыбнулся:

– Нет, господин Шаврин, я служу не в политической полиции полковника Герасимова. В сыскном департаменте. А еду в отпуск, вернее даже – подлечиться. Вот… – Он указал на свою трость. – Почти месяц назад ранен был, теперь нужны водные процедуры.

В глазах Шаврина промелькнула догадка, и он вдруг по-мальчишески присвистнул:

– Постойте-ка! Господин Петрусенко? Тот самый следователь, который раскрыл убийства в Белополье? Наши газеты ещё до сих пор об этом пишут! И знаменитый саратовский маньяк-потрошитель, его вы тоже поймали! Дорогой Викентий Павлович, я так рад, что судьба свела нас!

Перегнувшись через стол, он долго тряс руку следователя. Викентия Павловича тронул такой искренний восторг, он поймал себя даже на пробившемся чувстве гордости. А его собеседник заговорил с ним совершенно откровенно:

– Я, знаете, тоже занимаюсь розыском, конкуренцию вам составляю, если можно так сказать! Вы, верно, слыхали о группе фальшивомонетчиков – невероятно злостных и пока неуловимых? Вот уже два года, как они наводняют страну поддельными кредитными и банковскими билетами, процентными бумагами…

Викентий Павлович, конечно же, знал об этом. Изготовители фальшивых денег никогда не переводились, периодически их вылавливали, их изделия растворялись в общей денежной массе без особого ущерба для бюджета. Но Шаврин был прав: два года группа очень опытных мошенников пустила в оборот не менее пяти миллионов фальшивых денег, а по мнению некоторых специалистов – значительно больше! Причём их изделия выполнены были мастерски, отличить от настоящих на глаз невозможно. Министерство финансов забило тревогу, но вот около года назад полиция вышла на эту группу.

– Да, господин Шаврин, я помню, как мы бездарно упустили их – нашли под Москвой только следы на брошенной фабрике…

– У них, по всей видимости, толковый руководитель.

– Не сомневаюсь. Однако, Филипп Филиппович, я последнее время совсем не интересовался этим делом… Впрочем, о том, что из-под Варшавы они улизнули так же успешно, как и из-под Москвы, слыхал.

– Увы, увы… Да, эта же группа купила в Польше одинокую ферму. Когда их обнаружили – там уже было пусто. Я как раз был в Варшаве по этому делу, просматривал собранные материалы, всё суммировал.

– А теперь что же – ниточка потянулась в Германию?

– Вы догадались? – изумился Шаврин. – Да, очень похоже! Хотя полной уверенности у нас нет, но всё же меня командировали в Берлин. Немецкое министерство финансов очень обеспокоено: у них тоже появились фальшивые банкноты в большом количестве. Немцы готовы сотрудничать с нами… Хотя сейчас это стало несколько труднее…

– Вы имеете в виду политическое охлаждение? – спросил, небрежно пожав плечами, Петрусенко.

– Да. Знаете ли, наш союз с Францией не слишком радует Германию, если можно так сказать.

– Уверяю вас, это несерьёзно. Куда через неделю наш государь со всей своей семьёй собирается? Как раз сюда, в Германию, в гессенский замок Фридберг, на родину своей жены. Будьте уверены, он непременно встретится с императором Вильгельмом и все спорные вопросы они решат по-родственному.

– Ох, боюсь, далеко не всем в нашем правительстве это придётся по сердцу!

Викентий Павлович согласно кивнул. Он знал, что и в Думе, и в правительстве Столыпина были довольно сильны антигерманские настроения. Особенно сейчас, осенью 1910-го года. Он и сам не слишком одобрял горячую любовь русского царя к германскому императору. Подобная любовь чревата уступками не в свою пользу… Но всё же он считал, что главное – сохранение мира, особенно сейчас, когда внутри страны столько трудностей и тревог!

– Во всяком случае, Филипп Филиппович, ваша миссия встретит в Берлине поддержку, не сомневаюсь. И желаю вам успеха. Однако вам не завидую – дело сложное.

– Сложное дело раскрыли вы, Викентий Павлович! И опасное. Так что отдыхайте, лечитесь – от души желаю вам покоя.

– Да уж, я воспользуюсь случаем, отдохну сполна!

Они уже пили кофе. Поезд громко засвистел и через минуту вошёл в туннель. Стало темно, но тут же появились официанты с уже зажжёнными свечами в подсвечниках, поставили по одной на каждый столик. Вагон-ресторан приобрёл уютно-таинственный вид, люди невольно заговорили полушёпотом. Так продолжалось минут пять, и вдруг солнечный свет вновь влился в окна, а поезд стал притормаживать у маленькой, аккуратной станции. Викентий Павлович попрощался со своим собеседником. Официант, подавая ему счёт, спросил с улыбкой:

– А где же маленькая барышня, которая всем так полюбилась?

– Она заснула, – ответил Петрусенко. – Если уже проснулась, сейчас придёт обедать вместе с матерью. А если всё ещё спит – жена придёт одна.

– Я приготовлю для них место, – пообещал официант.

Четырёхлетняя Катюша, дочь Викентия Павловича, ужинала и завтракала здесь вместе с отцом и матерью. И успела перезнакомиться почти со всеми посетителями ресторана. Малышка всегда с необыкновенной лёгкостью очаровывала людей своей детской доверчивостью и непосредственностью.

Отворив дверь в купе, Викентий Павлович увидел, что девочка всё ещё спит.

– Иди, Люсенька, обедай, – сказал он жене, – я принимаю вахту.

Людмила быстро собралась, выходя, кивнула на столик:

– Здесь разносили газеты, я купила несколько. Не скучай…

Викентий Павлович хотел поправить одеяло на спящей дочери, но не стал – в купе было тепло. На девочке байковая пижама, светлые кудряшки рассыпались по подушке. Улыбнувшись, Петрусенко сел рядом, взял газету. Газеты были немецкие, но он язык знал хорошо, причём читал даже лучше, чем разговаривал. Лениво перелистал первые страницы – политические новости и комментарии. Не стоит на отдыхе забивать голову подобными вещами. А он решил, что будет именно отдыхать – по-настоящему, беззаботно, весело. И сразу же наткнулся на рекламные объявления: «Показательно-развлекательные полёты на „летающих этажерках“. Два известных воздушных аса: фон Даммлер и русский Сергей Ермошин – покажут образцы рискованного пилотажа над городами Мангейм, Штутгарт и Карлсруэ…»

– Как интересно! – тихонько вслух произнёс Викентий Павлович. – Серёжа Ермошин здесь… В каких же числах это будет? О, совпадает! Надо будет сходить – Люсе показать и Катюше!

Всего лишь два года назад в Санкт-Петербурге учредился Императорский всероссийский аэроклуб. В тот же год, летом, на Комендантском поле проходили показательные полёты первых российских авиаторов. Петрусенко как раз оказался тогда в столице и не мог пропустить такого события. Он видел, как в самолёт с капитаном Мациевичем сел премьер-министр Столыпин. Стоящий рядом с Петрусенко руководитель сыскного департамента тихонько охнул:

– Что он делает?! Полковник Герасимов при мне его предупреждал: Мациевич – эсер!

На Столыпина уже было несколько серьёзных покушений со стороны террористов-эсеров. Петрусенко покачал головой, следя, как самолёт берёт разбег, – он восхищался этим человеком. А когда самолёт вновь благополучно опустился на лётное поле, вдруг, неожиданно для себя, попросил начальника департамента:

– Очень хочется последовать примеру! Посодействуйте!

И добился-таки своего: сел в самолёт к пилоту Сергею Ермошину, пролетел над Санкт-Петербургом! Незабываемое ощущение! Особенно если вспомнить, что через два дня, здесь же, на Комендантском поле, капитан Мациевич разбился, выпав из самолёта…

В Берлин поезд приехал под вечер. Большой шумный вокзал напоминал чем-то вокзал родного Харькова. Петрусенко вышел из вагона, чтобы попрощаться с господином Шавриным, пожелать ему удачи в трудном деле. Катюша сильно переживала и кричала, высунув головку в окно:

– Папа, папочка, зайди скорее, а то поезд уедет без тебя!

Рано утром они уже ехали по южной Германии. Катюша просто прилипла к окну.

– Папа, мамочка, – спрашивала она восторженно, – это что, домики игрушечные?

Викентий и Люся смеялись: мелькающие мимо небольшие селения с аккуратными коттеджами под яркими черепичными крышами, в окружении фруктовых садов, ажурных оград и правда казались декоративными. По зелёной долине узкой лентой вилась река, вдалеке, на поросшей лесом скале, высились развалины крепости, или замка, или церкви…

– Красиво, – протянула Люся. – И Катюша права – как на картинке. Мне нравится, я верю, что здесь мы хорошо отдохнём.

В Карлсруэ они пересели в вагон местного паровоза с удобными мягкими сиденьями и через полчаса уже вышли на платформу небольшого чистенького вокзала курортного городка Баден-Баден.

### Глава 2

Уже на вокзале Людмила с удивлением заметила:

– Как много народу! Мне кажется, раньше здесь такого столпотворения не было.

– Ну, положим, этот городок всегда был популярным курортом, – возразил Викентий. – Просто ты, когда была здесь в свои юные годы, вовсе не на то обращала внимание… Не переживай: у немцев хаоса быть не может!

Он оказался совершенно прав. Выходящие из поезда на перрон люди не успевали растеряться – около них тотчас же оказывались носильщики, которых здесь называли пактрегерами, степенно брали чемоданы, несли к извозчикам, выстроившимся на небольшой привокзальной площади. Не было беспорядка, давки, перебивания клиентов друг у друга. Толпа приехавших быстро рассасывалась, причём Петрусенко заметил, что многие о чём-то расспрашивают извозчиков и уезжают лишь после недолгих переговоров. Людмила первая догадалась, в чём дело.

– Они расспрашивают о жилье! Подозреваю, что здесь сейчас не так-то просто устроиться прилично. Как хорошо, что у нас есть адрес и нас ждут!

Коляска неторопливо катила по улице городка, мимо нарядных небольших домов, почти каждый из которых, судя по всему, был или импровизированным отелем, или частным пансионом. «Конечно, – подумал Петрусенко. – В курортный сезон здесь всё подчинено одной идее – побольше заработать на нас, „гостях“…»

– Смотри, мамочка! – захлопала в ладоши Катюша. – Какие красивые флажки и фонарики!

– Это курзал, – сказала Люся, указывая мужу на одноэтажный полукруглый дом с деревянной ажурной верандой по периметру. Он и в самом деле был украшен разноцветными флажками и фонариками, на небольшой площадке между причудливыми цветниками стояли столики и стулья. – Здесь отдыхающие собираются вечерами на различные концерты, танцы. Не путать, пожалуйста, с кургаузами. Это совсем другое! В кургаузе мы будем принимать лечебные воды.

Викентий улыбался, глядя на жену. Она была очень оживлена, увлечённо оглядывалась по сторонам, смеялась, узнавая что-то, виданное в юности. Ещё было утро, хотя и не самое раннее, а улицы казались многолюдными. Нарядно одетые дамы и господа спешили явно к каким-то определённым местам, навстречу им везли тележки, несли большие корзины местные люди крестьянского вида. Катюша вновь восторженно захлопала ладошками:

– Собачка, какая хорошая, вместо лошадки!

Викентий и Люся засмеялись следом за дочерью: по тротуару с деловым видом вышагивал крупный мохнатый пёс, запряжённый в маленькую тележку. На ней стояли два молочных бидона, следом шла старушка-молочница. Не успел пёс важно прошествовать мимо, а их коляска завернуть за угол, как им навстречу попалась ещё одна тележка, на этот раз с хлебом, – её тоже сосредоточенно тащила коротколапая сильная собака, а следом вприпрыжку бежала девочка-подросток.

– Похоже, собачьи упряжки здесь – самое обыкновенное зрелище, – констатировал Викентий Павлович. – Это так по-немецки: всех приспособить к делу!

– А мне кажется, папочка, собачкам очень нравится возить тележки!

– Верно, малышка! – Люся обняла дочку. – Их хозяева специально доставляют им такое удовольствие.

Викентий Павлович уже понял, что их проезд по улицам совпал с началом обычного жизненного ритма городка. Отдыхающие шли на процедуры, крестьяне окрестных деревень несли на продажу и по заказам продукты. Людей и в самом деле было много. Петрусенко с признательностью вспомнил давнего друга их семьи, адвоката Илью Михайловича Семёнова: это именно он дал им адрес, по которому они сейчас едут.

…Дело, которым следователь Петрусенко занимался в небольшом городе Белополье, принесло ему заслуженную славу: убийца двух женщин был изобличён. Однако преступник стрелял и ранил Викентия Павловича в ногу. Рана, к счастью, была не опасной, но довольно сложной – дважды пришлось перенести операцию. И начальник губернской полиции настоял, чтобы он взял отпуск.

– Ваше здоровье, дорогой Викентий Павлович, – сказал он, – это ценный капитал! И для вас самих, и для нас. Хорошенько подлечитесь – я настаиваю на этом!

А через день его навестил адвокат Семёнов – пожилой человек, друживший ещё с отцом Викентия. Он тоже посоветовал серьёзно заняться здоровьем.

– Вы, Илья Михайлович, уже не первый человек, кто говорит об этом Викентию, – пожаловалась Людмила. – И между прочим, когда мы возвращались из Белополья, ты, мой дорогой, пообещал, что поедем на воды, в Баден-Баден. Теперь, когда тебе дали отпуск, в самый раз своё обещание выполнить!

– Люсенька права, Викеша! – поддержал её Семёнов. – Там очень целебные воды и сам горный воздух! Поезжайте, не пожалеете. А я дам вам адресок в пансионат к очень хорошим людям!

И он рассказал Викентию и Людмиле, что лет семь назад был хорошо знаком с семьёй обрусевшего немца – Людвига Лютца. Господин Лютц служил начальником почты в городе Белая Церковь под Киевом, был женат на русской, у него росло двое детей – дочь и сын. Образованный, милый человек… Пять лет назад он неожиданно получил наследство: в Германии умер его троюродный дед, а Людвиг Августович оказался его единственным живым родственником. Ему достался приличный денежный счёт и пансионат в Баден-Бадене. Здесь он был простым скромным служащим, потому недолго раздумывал – со всей семьёй уехал.

– Я был у него в Баден-Бадене, остался очень доволен! Пансионат небольшой, но уютный, налаженный, предусмотрено буквально всё. Причём в прекрасном месте: рядом источник и природные бассейны. И чуть ли не сразу от порога – чудесный сосновый лес. И сам господин Лютц, и его жена – приветливые хозяева, да и просто приятные люди. Смотри, Викентий! Если хочешь, я могу сегодня отправить им срочное письмо, попросить оставить для вас комнаты. Через неделю уже ответ буду иметь…

Викентий ненадолго задумался, потом посмотрел на жену с улыбкой и кивнул:

– Пишите, Илья Михайлович. Что же делать – обещания свои надо выполнять! Только знаете… не упоминайте о том, что я полицейский служащий.

– Верно, Илья Михайлович, миленький! – подхватила Люся. – А то ведь не получится спокойного отдыха, это уже нами так хорошо проверено! Собачка убежит на полчаса погулять или хозяйка забудет где-нибудь свои серёжки – и уже бегут к Викентию: «Кража, кража!»

– Хорошо, хорошо, – засмеялся старый адвокат, – не буду о профессии вообще упоминать. Напишу: «…мой давний друг»!

Теперь же, глядя на утренние улицы, заполненные народом, на прикреплённые к воротам многих домов таблички: «Мест нет», Викентий Павлович ещё раз мысленно поблагодарил адвоката Семёнова за хлопоты. Люся, похоже, вспомнила о том же, потому что повернулась к мужу и спросила с весёлой улыбкой:

– Как себя чувствуете, господин фармацевт? Не сменили мы шило на мыло? Никто не станет просить раскрывать кражи, но зато потянутся к тебе с разными болячками!

– А я, моя дорогая, буду выдавать себя за владельца крупной аптеки, что в какой-то мере соответствует истине. А для этого совсем не обязательно быть настоящим фармацевтом – достаточно примитивного, дилетантского уровня. Буду многозначительно изрекать латинские выражения, например: «Mens sana in corpore sano. – Здоровый разум в здоровом теле»!

– О, это ты умеешь прекрасно! Латынью всем головы заморочишь!

Они вместе засмеялись. Ещё дома, собираясь сюда, в Баден-Баден, Викентий Павлович решил, что будет выдавать себя за владельца аптеки. Это было ему нетрудно: во-первых, потому, что по роду своей профессии он умел прекрасно перевоплощаться. А во-вторых, потому что именно владельцем аптеки был его отец. Павел Сергеевич Петрусенко, потомственный дворянин, с юных лет увлекался фармацевтикой. Он не был землевладельцем, не имел имений и угодий, но приличное состояние в ценных бумагах и банкнотах не только лежало в надёжных банках, но и вкладывалось в прибыльные дела. Павел Сергеевич учился фармацевтике на медицинском факультете, а когда уже был женат, приобрёл в центре родного города Харькова особняк и оборудовал его под аптеку. На первом этаже располагались три торговых зала. На втором – работали лаборатории, где хорошо оплачиваемые специалисты изготавливали лекарства по лицензиям всех самых крупных медицинских фирм мира. Аптека магистра Петрусенко пользовалась популярностью не только в городе: почтовые заказы отправлялись во все концы страны… Но отец и мать Викентия Павловича рано ушли из жизни, сам же он, как и отец, с ранних лет был увлечён… но совсем иным. Знаменитые преступления и знаменитые сыщики, их раскрывающие… И хотя в этом его увлечении было место и для научных открытий, в том числе химических и медицинских, всё же заниматься серьёзно аптечным делом Викентий не стал. Он передал аптеку городскому муниципалитету, оставив себе небольшую часть акций. Они до сих пор приносили стабильный и достаточно солидный доход…

Коляска, неторопливо двигавшаяся по городу, как-то незаметно проехала его, и вдруг оказалось, что дорога с высокого пригорка убегает вниз, в зелёный луг. Но, опережая вопросы своих пассажиров, возница свистнул в воздухе бичом, и лошадь не побежала вниз, а послушно свернула влево. Вдоль невысокой, увитой плющом и хмелем изгороди они проехали ещё немного, и тут посыпанная гравием дорога окончилась прямо напротив ворот.

– Приехали, – сказал извозчик. – Вот это и есть вилла «Целебные воды».

Об этом же гласила и надпись ажурными буквами, исполненная над воротами в виде арки.

– А здесь очень хорошо, – сказала Люся, спрыгивая на землю и ссаживая дочку. – Если это всё – владения господина Лютца, то это и правда настоящий пансионат.

Викентий Павлович понял, о чём говорит жена: изгородь уходила направо и налево, охватывая, по всей видимости, большую территорию. За обширным двором, выложенным дорожками из жёлтого гравия, стоял одноэтажный дом – длинный, несколько причудливой формы, из светло-жёлтого кирпича, под розовой черепичной крышей. От крыльца к ним уже спешили женщина и молодой человек – судя по всему, хозяйка и её сын.

– Фрау Лютц? – спросил Викентий Павлович по-немецки. – Наш друг, герр Семёнов, писал вам рекомендательное письмо обо мне и моей семье… Господин и госпожа Петрусенко с дочерью…

– Бог мой! – всплеснула руками женщина. – Господин Петрусенко, говорите по-русски, сделайте милость! Мы всегда так рады своим соотечественникам! С нашими мы говорим по-русски, вот и Эрих чтоб не забывал!

Молодой человек вежливо склонил голову, потом подхватил оба чемодана и пошёл вперёд. Катюша тут же пристроилась рядом с ним, заговорила. Викентий Павлович заметил, что парень замедлил шаги, чтобы малышка поспевала за ним. Хозяйке он позволил взять лишь небольшую сумку, тяжёлый дорожный баул нёс сам. Они шли следом за симпатичной, приветливой Анастасией Алексеевной – так она сама попросила называть её. Когда Эрих впереди не зашёл на крыльцо, а стал огибать дом, хозяйка пояснила:

– У нас основные комнаты для гостей в самом доме, но вас мы решили разместить в отдельном коттедже. Вам там будет очень удобно, не сомневайтесь!

– Ой, какой красивый домик! – вскрикнула Катя. Следом за ней Викентий Павлович и Людмила тоже увидели коттедж и сейчас же согласились с девочкой. Он стоял среди небольшого фруктового сада, в окружении цветочных клумб, оплетённый вьющимися по стенам стеблями с маленькими, словно декоративными розочками. Крыльцо в три ступеньки поднималось к деревянной веранде и входной двери. С другой стороны виднелась такая же веранда. Хозяйка тотчас объяснила:

– Здесь два совершенно изолированных помещения на две семьи, с раздельными входами. У вас две комнаты, и у ваших соседей тоже.

– Прекрасно! – восхитилась Людмила. – Мне здесь нравится.

– А кто наши соседи? – поинтересовался Викентий Павлович.

Ответил Эрих, который уже зашёл на веранду, поставил чемоданы и открывал ключом дверь в комнаты:

– Они очень хорошие люди… Отец и дочь.

– Верно, верно, – закивала Анастасия Алексеевна. – Они наши постоянные жильцы: живут здесь уже полгода. Я уверена, вы подружитесь… А через полчаса прошу вас в дом, в столовую. Вы успели как раз к завтраку!

### Глава 3

Жена и дочь ещё спали, когда Викентий Павлович осторожно прикрыл дверь и вышел на веранду. Он был в длинном купальном халате, с полотенцем через плечо – его ждал тёплый минеральный бассейн, полчаса процедур по расписанию.

В пансионате «Целебные воды» было два собственных бассейна, где били термальные источники, – очень удобное обстоятельство. Ведь большинство курортников Баден-Бадена пользовались общественными кургаузами, выстаивая большие очереди и к бассейнам, и к залам питьевой воды. Правда, никто на это не жаловался, наоборот: там устраивались ежедневные променады и места встреч, обсуждались новости и внимательно изучались вновь приехавшие. Но Викентий Павлович не переживал, что будет лишён подобного развлечения. Вот уже третий день он вставал рано утром и шёл окунаться на полчаса в тёплую воду бассейна, содержащую щёлочи, серную кислоту и углекислый газ. После обеда он проделывал это ещё раз. Следом за ним, в чётко определённое время, бассейн занимали по очереди другие постояльцы.

Викентий Павлович стал огибать коттедж по жёлтой гравиевой дорожке, но у большого розового куста остановился. И вовремя, потому что на соседнюю веранду как раз заходил Эрих. Заходил не то чтобы крадучись, но стараясь остаться незамеченным. Петрусенко не подглядывал за ним, вовсе нет! Просто он третий раз подряд наблюдал одну и ту же сценку. Парень осторожно проскальзывал мимо первых двух окон – видимо, спальни господина фон Касселя – и тихонько стучал в третье окно. Оно сразу распахивалось, и оттуда очень ловко выпрыгивала девушка, почти девочка, – дочь фон Касселя Гертруда. Викентий Павлович не мог не любоваться этим совершенно очаровательным созданием шестнадцати лет. Не потому, что девушка была какой-то необыкновенной красавицей… Труди – так называл её отец и следом за ним все вокруг – словно олицетворяла саму природу, саму естественную и непосредственную молодость. В ней была грация и гибкость и в то же время упругая, загорелая и обветренная кожа, крепкие мышцы рук и ног. На девушке была надета полотняная свободная туника, обнажающая руки и открывающая ноги почти до середины икр, лёгкие сандалии с высоко переплетёнными ремешками. Но Викентий Павлович чувствовал по всему, что девчонка охотнее бегала бы босиком. Волосы, заплетённые в две тяжёлые каштаново-золотистые косы, опускались ниже пояса, но надо лбом выбивались непокорными вьющимися прядями. Чуть вздёрнутый носик в веснушках, румянец, пробивающийся даже сквозь сильный загар, голубые озорные глаза… Она перепрыгнула подоконник без всякой помощи, и лишь потом взяла протянутую руку Эриха. Так, держась за руки, они пошли по боковой аллее. А Викентий Павлович отправился в сторону бассейнов.

Они находились недалеко от коттеджа, за полосой можжевельникового кустарника. Огороженные деревянным штакетником, выкрашенным в весёленький ярко-зелёный цвет, с натянутыми поверху полотняными тентами, оба бассейна были совсем рядом друг с другом. Потому расписание строилось так, что в одно время там принимали процедуры или два мужчины, или две женщины. Вот и сейчас, подходя к предназначенному для него бассейну, Петрусенко услышал, что в соседнем уже плещется господин Лапидаров. Тот тоже услыхал скрип открываемой двери, закричал:

– Здравствуйте, Викентий Павлович! Вы сегодня опаздываете на пять минут!

Викентий Павлович поморщился. Этот постоялец пансионата считал себя вправе на фамильярное обращение только лишь потому, что был соотечественником. Петрусенко мог бы одной фразой поставить его на место, но не делал этого. Как ни странно, именно потому, что Лапидаров очень ему не нравился. С первого взгляда он угадал в нём мошенника-профессионала. Но главное то, что между хозяином и этим скользким типом существовали непонятные отношения, напоминающие дружбу кролика и удава. Викентий Павлович и сам не заметил, как стал приглядываться, анализировать… вопреки своему горячему желанию только отдыхать, ни во что не вмешиваясь…

– И что, помогает вашему артриту водичка? – продолжал громко спрашивать Лапидаров.

– Похоже, что да, – коротко ответил Петрусенко.

Но его собеседник не собирался замолкать. Викентий Павлович ещё в первый день знакомства заметил, что Лапидарова просто-таки распирает от желания разглагольствовать о своих планах на будущее. Это несколько не соответствовало образу действия махинаторов: те всё больше были молчунами, предпочитали слушать, а не говорить. Однако Петрусенко предположил, что Лапидаров, по всей видимости, провернул удачное и выгодное дельце, причём безопасное с точки зрения закона – по крайней мере, с его точки зрения. Вот и болтал на радостях. Да и пусть бы… Вот только Викентий Павлович очень сильно подозревал, что жертвой Лапидарова стал господин Лютц – их милейший хозяин, а значит, и всё его семейство.

– То-то же! – Лапидаров громко и бесцеремонно захохотал. – Это вам не ваши лекарства, даже самые дорогие и патентованные! Никакой химии, натуральная природа! Оттого народ и валит сюда валом со всей Европы…

Петрусенко промолчал. Он полулежал в естественном, самой природой образованном озерце, где вода была слегка повышенной, очень приятной температуры, с несильным, но заметным запахом серы. Человеческие руки устроили по периметру озера бордюр с перилами, лесенку, по которой было удобно спускаться в воду, а на дне – небольшое возвышение в виде сиденья. Лапидаров тоже умолк, и Викентий Павлович смог спокойно, отрешённо провести отведённые ему полчаса. Но когда он, растеревшись полотенцем и запахнув халат, вышел из своего бассейна, из соседней двери появился его навязчивый собеседник. На Лапидарове тоже был халат – махровый, расцвеченный радужными узорами и вовсе не скрывающий прилично выпирающее брюшко. Редкие влажные волосы длинными прядями аккуратно были зачёсаны от правого уха к левому – жалкая попытка прикрыть плешь. Но в то же время Лапидаров был крепкий, здоровый, хорошо загорелый мужчина лет сорока пяти. Он тут же пристроился рядом с Петрусенко и заговорил, словно восполняя несколько минут вынужденного молчания.

– Согласитесь, дорогой Викентий Павлович, господин Лютц совершенно непрактичный человек! Разве так делается дело? Такое благодатное место – и всего два термальных бассейна! Всего один источник минеральной воды! Смешно, я бы даже сказал – преступно смешно! Когда я стану здесь хозяином, построю не меньше десятка бассейнов. Да здесь только копни – и вот она, водичка! Не нужно никаких особых выдумок: поставил вокруг заборчик – и запускай народ! И он пойдёт, пойдёт! Очередь стоять будет, потому что водичка-то целебная – мы с вами на себе это ощущаем, не так ли?

– А вы, значит, покупаете у Лютцей их пансионат? – простодушно глядя на Лапидарова, спросил Викентий Павлович.

Он уже слышал нечто подобное: Людмиле служанка Грета обмолвилась, что господин Лютц в больших долгах у Лапидарова и тот чуть ли не забирает у него «Целебные воды».

– Не то чтобы покупаю… – Лапидаров ничуть не смутился. – Мы с Людвигом давние друзья…

– Месяца три? – Петрусенко знал, что Лапидаров живёт в пансионате с начала лета.

– Нет, – тот неопределённо махнул рукой, – давно, ещё с России… Я ссужал старину Людвига деньгами, помогал в трудное время. Теперь вот он решил поделиться со мной – для своей же пользы. Я такой размах придам делу, что та часть, которая останется его семье, будет ничуть не меньше, чем то, что они получают теперь! И потом… – Викентий Павлович не успел уклониться, как Лапидаров интимно взял его под руку, чуть понизил голос: – Я подумываю… не жениться ли мне на Эльзе? Славная немочка и в то же время по-русски говорит. Вот и породнимся с Лютцами.

Его самодовольное лицо казалось масляно-лоснившимся, хотя он только что вышел из воды, а утреннее солнце ещё не припекало. Петрусенко решительно забрал свою руку, но Лапидаров понял это по-своему. Они как раз подошли к маленькой площадке с клумбой и скамейками, где тропинки расходились в разные стороны.

– Ну, до встречи в столовой! – Лапидаров махнул рукой и уже вслед Викентию Павловичу добавил: – Такой коттедж, как у вас, – это тоже роскошь, да ещё один! Я понастрою здесь в саду деревянных домиков – будьте уверены, пустовать не будут! Вы меня, как деловой человек, должны понимать…

До завтрака в бассейн успела сходить ещё Люся вместе с Катюшей, правда, их время купания, по предписанию врача, занимало всего десять минут. В половине десятого, бодрые и весёлые, они уже были в табльдоте – так здесь называли столовую, где накрывался общий стол по одному меню для всех посетителей пансионата. Хозяева – всё семейство Лютцей – тоже столовалось вместе со своими гостями.

Дом был выстроен в виде буквы «П». В западной его части размещались шесть комнат для постояльцев, в восточной – столько же комнат занимала хозяйская семья. Длинное помещение, соединявшее два крыла, и было столовой, впрочем – и гостиной одновременно. Закуски стояли на одном общем столе, все рассаживались по своим местам. Викентий Павлович уже неплохо изучил людей, с которыми довелось ему здесь столкнуться и с которыми придётся жить бок о бок почти месяц. Но всё равно он незаметно с интересом разглядывал всё общество.

Прямо напротив него сидели супруги из Норвегии по фамилии Эверланн. Среднего возраста, похожие друг на друга, как брат и сестра: высокие, худые, белобрысые. Людмила принимала водные процедуры в одно время с госпожой Эверланн, и Катюша повадилась перебегать из бассейна в бассейн – от мамы к «тёте Инге». Норвежка не возражала, ей нравилась малышка. У них, как понял Викентий Павлович, был взрослый, самостоятельный сын, но ещё не было внуков…

Рядом с Викентием Павловичем сидел сосед по коттеджу – господин фон Кассель. Петрусенко был этому искренне рад. Во-первых – не Лапидаров, и это уже прекрасно! Но и без того фон Кассель ему нравился и был очень интересен как человек. По выправке, манере держаться он мог показаться отставным офицером. Но это было не так… Вернее, не совсем так. Когда-то Герхард фон Кассель служил в колониальных войсках, но это было давно и недолго, а потом судьба его повернула совсем в другую сторону. Фон Кассель стал буром, долгие годы жил в Южной Африке, там родились и выросли его дети: сын и дочь – та самая Труди, которая каждое утро ловко выпрыгивала из окна навстречу хозяйскому сыну Эриху… Высокий, дочерна загорелый фон Кассель, со светлыми волосами – наполовину седыми, наполовину выгоревшими на солнце, – уже сидел на своём месте, когда в столовую одновременно вошли Гертруда и Эрих. Никто этому не удивился: похоже, парня и девушку уже привыкли постоянно видеть вместе. Труди стремительно поцеловала отца в щёку и тут же устроилась на стуле рядом, стала щедро наполнять свою тарелку едой. Эрих отошёл дальше, потому что рядом с юной жительницей колонии сидела его сестра Эльза.

Викентий Павлович знал, что Эриху Лютцу восемнадцать лет, Эльзе – двадцать четыре. Знал и то, что девушка окончила в России женскую гимназию, музыкальные курсы. Знал и о том, что Лизочка очень тоскует по своей «настоящей родине», как призналась она Людмиле, и непременно хочет вернуться туда… Если юная Гертруда фон Кассель казалась ему воплощением самой богини Дианы, то Эльза представлялась Снегурочкой. И не только потому, что выглядела одновременно хрупкой и воздушной, застенчиво-скованной, как будто никак не могла оттаять. Но ещё и потому, что вокруг, как некий Мизгирь, кружил, сужая кольца, Лапидаров.

Он уже был на своём месте, на другой стороне стола, чувствовал себя совершенно непринуждённо. «Как хозяин», – подумал Викентий Павлович, незаметно наблюдая. Лапидаров размахивал вилкой с нанизанным куском ветчины и с напором о чём-то втолковывал своему соседу – Людвигу Лютцу. Тот слушал, склонив набок голову, и медленно намазывал маслом ломтик булки, не решаясь откусить, чтобы не обидеть невниманием говорившего. Петрусенко чуть заметно усмехнулся: подобные рафинированные интеллигенты вызывали у него умиление, замешенное на искреннем уважении. Но временами и раздражали: нельзя же быть настолько беззащитным!

Рядом с мужем сидела хозяйка, Анастасия Алексеевна. Она старалась выглядеть спокойной и приветливой, но вид у неё был невесёлый. Время от времени она прислушивалась к разговору мужа и Лапидарова, но потом отвлекалась, давая указания служанке. Немецкая девушка Грета постоянно бегала из кухни в столовую…

На стороне Викентия Павловича, рядом с Эрихом, сидел ещё один, последний постоялец пансионата – тоже из России. Это был молодой человек по фамилии Замятин, звали его Виктором, но все вокруг и он сам себя называли на французский манер – Виктόр. Викентий Павлович уже слыхал, что Замятин – отпрыск богатого аристократического семейства. Бурной распущенной жизнью – пьянством, курением восточных трав, азартными играми – он сильно подорвал своё здоровье и, особенно, психику. Вот уже год, как родители всеми силами старались подлечить его в различных отечественных и зарубежных клиниках. Парень как будто бы стал поправляться и три недели назад приехал на воды в Баден-Баден. При нём состоял пожилой слуга по имени Савелий, который буквально нянчился с молодым человеком. Савелий не столовался вместе со всеми, наоборот – помогал Грете обслуживать постояльцев.

Эрих и Замятин тоже потихоньку переговаривались. Петрусенко ещё раньше заметил, что молодые люди подружились, хотя Замятин был лет на десять старше младшего Лютца. Но, видимо вследствие своей болезни, он был очень простодушен. Знал о своей ущербности и совершенно этого не стеснялся. Вчера вечером Викентий Павлович играл с ним в шахматы на веранде своего коттеджа. Играл Виктόр очень прилично, но в какой-то момент допустил совершенно нелепую ошибку. Петрусенко указал ему, тот хлопнул себя по лбу, засмеялся, сказал почти весело:

– Какая же у меня глупая голова! Папá и маман так стараются меня вылечить, но боюсь – так и останусь дурачком на всю жизнь…

Вообще-то Замятин обычно выглядел совершенно прилично: высокий, симпатичный, с вьющимися тёмными волосами чуть ли не до плеч, живыми карими глазами и открытой улыбкой. Но время от времени на его лице появлялось растерянно-глуповатое выражение, настолько нелепо сосредоточенное, что всем сразу становилось ясно: у этого парня не всё в порядке с мозгами… Вот и теперь: Викентий Павлович наклонился вперёд за кусочком хлеба и краем глаза увидел, что лицо у Замятина как бы обмякло, взгляд затянулся туманной пеленой и устремился в одну точку. Проследив его направление, Петрусенко удивился: Замятин смотрел на Лапидарова так, словно чему-то изумился… или даже испугался. Но ведь они жили под одной крышей уже недели две? А взгляд у молодого человека такой, как будто он впервые увидел Лапидарова и узнал… Странно. Но, может быть, это тоже проявление умственной слабости? Вот Эрих окликнул его, Замятин повернулся, взгляд прояснился, он ответил, засмеялся и совершенно забыл о человеке напротив…

После завтрака все разошлись по своим комнатам, но вскоре пансионат опустеет – все найдут себе занятие в городе. Петрусенко тоже собирались пойти в курзал, но позже, после обеда: заезжая актёрская труппа из Франции ставила водевили. Теперь же они решили просто погулять в сосновом бору. Но сначала взяли большие керамические кружки и попили минеральной воды из источника – благо он здесь был собственный, при пансионате.

Сосновый бор начинался сразу за территорией пансионата: высокие кроны сосен виднелись из окна коттеджа. Деревья были ровными, стройными, с мощными стволами и разлапистыми ветвями… Под Харьковом тоже росли большие и красивые сосны. Но те леса разительно отличались от этого шварцвальдского бора. У себя дома Викентий и Людмила, навещая своих друзей за городом, охотно ходили по грибы в лес. И это в самом деле был лес: и со светлыми полянами, и с густой чащобой, и с крутыми оврагами. Здесь бор, как парк, был расчерчен дорожками, посыпанными всё тем же жёлтым мелким гравием; деревья, казалось, стояли на одном расстоянии друг от друга, не было подлеска, валунов, оврагов. И не потому, что они отсутствовали в природе! Несомненно, здесь старательно поработали человеческие руки.

– Наши друзья-немцы не одобряют дикую природу, – со смехом сказал Петрусенко жене, показывая на табличку, прибитую к столбику. На ней было написано: «Путь к вершине холма». Дорожка, по которой они шли, и в самом деле почти незаметно поднималась вверх. – Видишь, через каждые пятьдесят метров стоит скамеечка, а там, «на вершине», непременно увидим столики, навесы или даже небольшой ресторанчик.

– Мне в какой-то степени это нравится, – сказала Люся. – Вон Катюша бежит впереди, я за неё не опасаюсь: никуда не денется. И ты можешь со своей больной ногой присесть, отдохнуть. Освежиться, когда поднимемся наверх, тоже не помешает.

– Пивом?

– Ой, нет! – Она со смехом замахала руками. – Ты же знаешь, я его терпеть не могу! Вот что мне здесь в самом деле не нравится, так это то, что часто, кроме пива, и попить нечего.

– А я, Люсенька, всё-таки предпочитаю, чтобы река, если она течёт по лесу, текла так, как ей предназначила природа: омывала берега, прыгала по камешкам и перекатам, кружила водоворотами… Здесь, в Германии, готовы даже лесные реки одеть в каменные набережные, а русла вычистить и посыпать песочком!

– Ну нет, это мне тоже не нравится!

Они как раз вышли наверх и, переглянувшись, засмеялись. У края холма была огорожена смотровая площадка, стояла беседка и несколько скамеек. Дальше, под соснами, – небольшой ресторанчик с открытой верандой и несколькими столиками, поставленными прямо на площадке у входа. Катюша уже сидела за одним из них, болтая ножками.

– Ну что ж, – сказал Викентий Павлович, – пойдём узнаем, может найдётся что-то кроме пива!

Когда они пили зельтерскую воду и ели мороженое, Люся вдруг тихонько сказала:

– Смотри, Викентий, а вот и наши соседи. Надо же, я думала, что они не общаются!

– Я вижу, – ответил Петрусенко, не поворачивая головы. – Ты тоже не смотри в их сторону, не смущай. Может быть, они хотели уединиться.

Из беседки вышли Лапидаров и Замятин, остановились на краю смотровой площадки. Они были заняты очень оживлённым разговором и ни на кого не обращали внимания, тем более – на сидящих в отдалении посетителей ресторана. Говорил Замятин – было видно, что он сердится. Лапидаров отрицательно качал головой, разводил руками, похохатывал. Потом погрозил Замятину пальцем и пошёл по дорожке вниз. Молодой человек постоял, глядя ему вослед, потом стал догонять. Но, не дойдя немного до Лапидарова, свернул на другую дорожку. Скоро оба скрылись из виду.

– Какие они всё-таки странные оба, – пожала плечами Люся. – Лапидаров просто противный, липкий какой-то. А тебе как кажется?

– Согласен с тобой, – коротко ответил Викентий Павлович. Он ещё не делился с Люсей своими наблюдениями, но не удивился тому, что их мнения совпали. – А как тебе наш ненормальный аристократ?

– Дитя своего времени и своего класса. Но мне он симпатичен, и я его жалею… О чём он мог говорить с этим Лапидаровым? Да ещё вроде бы ссориться?

Викентий Павлович молча пожал плечами, а сам вспомнил перехваченный им за завтраком странный взгляд Замятина. Но Людмиле он об этом говорить не стал – зачем её тревожить, да и, собственно, говорить не о чем.

– Пойдём и мы, полюбуемся видом, – предложил он жене. – Катюша, пойдём посмотрим с горки!

Они пошли на смотровую площадку, к высокому барьеру. Викентий Павлович взял дочку на руки. Перед ними внизу лежала прелестная узкая долина, пересечённая речкой; по зелёным берегам паслись овцы. Вид с высоты вызвал у девочки определённую ассоциацию, и она громко спросила:

– Папочка, а когда мы пойдём смотреть, как летают по небу машины? Ты обещал!

– Завтра, Катенька, увидим. Сядем на поезд, поедем и посмотрим, как летают самолёты. Как раз завтра полёты будут проходить в Карлсруэ, а этот город к нам ближе всего.

Они стояли, смотрели в долину и на близкие горы. А напротив, совсем рядом, поднималась высокая скала, покрытая тёмным буковым лесом. На её вершине, как зубцы короны, проступали из густой зелени башни и стены старинного замка. Викентий Павлович уже слышал и местные легенды, и местное название этого древнего строения: «Замок Кровавой Эльзы». Кровавой графини Эльзы Альтеринг.

### Глава 4

Во время ужина Катюша громко всем объявила:

– Мы завтра поедем смотреть, как люди летают на деревянных птицах!

Малышка, конечно, немецкого языка не знала, хотя уже бойко произносила несколько фраз. Но, как ни странно, она легко общалась со всеми вокруг, независимо от национальности. Викентий Павлович смеялся, видя, как дочь живо рассказывает что-то норвежке или служанке Грете, а те внимательно слушают и кивают, словно понимают… Но эту фразу ему пришлось перевести – в прямом и переносном смысле. Он рассказал по-немецки, чтоб могли понять все, о том, что завтра они поедут в Карлсруэ смотреть на показательные полёты авиаторов – немецкого и русского.

– Русского лётчика Сергея Ермошина я знаю лично.

Он чуть было не проговорился, что летал вместе с ним, но вовремя вспомнил: ведь он аптекарь! С чего бы это аптекарь оказался в самолёте?

Ещё за столом Викентий Павлович заметил, что Эльза поглядывает в его сторону, но быстро отводит глаза. Девушка подошла к нему сразу же, как только окончился ужин и он вышел на веранду.

– Викентий Павлович! – У неё дрогнул голос. – Позвольте мне поехать завтра вместе с вами!

Пока он молчал, раскуривая трубку, девушка то бледнела, то краснела.

– Конечно, Лиза, мы будем рады вашей компании… Вам уже приходилось видеть полёты?

– Нет… Но я много читала… Мне интересно!

Она закусила губу, стараясь справиться с волнением. Викентий Павлович улыбнулся ей ободряюще:

– И что же вы читали?

– Я покупаю журнал «Аэро и автомобильная жизнь», санкт-петербургское издание.

– О! – Петрусенко даже вынул изо рта трубку. Он по-настоящему удивился. – И кого же из лётчиков вы считаете лучшим?

Эльза вздохнула глубоко, переводя дыхание, непроизвольно сжала перед собой ладони.

– Мне нравятся Сикорский, Ефимов… – Голос её опустился почти до шёпота, когда она окончила: – Ермошин Сергей тоже…

«Ну и ну! – подумал Викентий Павлович, едва удержавшись, чтоб не покачать головой. – Какое неожиданное совпадение. А что, если познакомить эту славную девушку с Сергеем? Доставить ей такое удовольствие! Будет потом вспоминать всю жизнь…»

Подошла Людмила:

– Представляешь, Викентий, оказывается, здесь и в самом деле никто не знал о полётах!

– Мы газет не выписываем, – сказала Эльза, оправдываясь. – В городе мало с кем общаемся, выходим на рынок или в магазин. Последнее время забот много.

– Вот, Люсенька, – кивнул Викентий Павлович, – Лиза завтра поедет с нами. Она, оказывается, большой энтузиаст лётного дела, а вот самолётов… и живых лётчиков никогда не видала.

– Что же тут удивительного? Я тоже завтра всё это увижу первый раз! – Люся подхватила Эльзу под руку, и они пошли в сад. – Надеюсь, завтра погода не испортится.

– Нет, нет, что вы! – зазвенел возбуждённый Лизин голос. – Я уверена, будет так же солнечно и тепло!

Викентий Павлович ещё немного постоял на веранде, докурил, выбил трубку в специальную урну и собирался уже последовать за женщинами. Но тут отворилась дальняя дверь, выходящая из кухни, и на веранду вышла Грета. Эта девушка помогала Анастасии Алексеевне и Эльзе по хозяйству, хотя многое они делали сами. Собственно, кроме Греты и кухарки, слуг у Лютцев не было. Девушка жила в близкой деревне, чьи белые домики и высокая колокольня виднелись на другом конце обширного луга, сразу за оградой пансионата. Каждый вечер она уходила к себе домой и сейчас, видимо, собралась в путь. Но только она начала спускаться с веранды, как рядом оказался Лапидаров. Наверное, он поджидал её внизу. Грета от неожиданности вскрикнула и тут же вскрикнула ещё раз – Лапидаров ущипнул её за бок.

– Ах ты, мой лакомый кусочек! – хохотнул он и схватил не успевшую отпрянуть девушку за руку. – Почему ты перестала приходить убирать мои комнаты? На кой дьявол мне старая болтливая хозяйка?

Он говорил по-русски, девушка же, вырывая свою руку, отвечала по-немецки:

– Пустите же, как не стыдно! Вы пожилой, лысый человек, не приставайте ко мне! Накличете беду на свою голову!

– Боишься меня? – Лапидаров отпустил руку Греты, но продолжал загораживать ей дорогу. – А я хорошо заплачу тебе! Марок дам, много марок, понимаешь? Пойдём ко мне в комнату, покажу. У меня их много, я богатый! Понимаешь?

В столовой никого не было, веранда тоже пустовала. Петрусенко стоял в другом, тёмном её конце, за большим кустом китайской розы в деревянной кадке – его не было видно. Он с интересом наблюдал происходящее, не делая попытки прийти на помощь Грете. В этом не было необходимости: Лапидаров вёл себя нагло, но насилия применять не стал бы. А девушка, судя по всему, могла дать ему отпор, да и не боялась его. Это была невысокая, типично крестьянская девушка, с пышными, тугими формами, крепкими руками, розовощёкая, с подобранными в узел светлыми волосами. Лёгкая в движениях, улыбчивая, она нравилась всем вокруг. Лапидарову, как выясняется, нравилась особенно. Он всё ещё стоял, не пропуская Грету, как вдруг буквально отлетел в сторону от сильного толчка. Но толкнула его не Грета.

– О, Ганс! – воскликнула девушка, спрыгнула со ступенек и прижалась к коренастому крепкому парню. Тот ещё не успел разжать кулаки и глядел на Лапидарова, набычив голову. Викентий Павлович усмехнулся: теперь уж точно его помощь не понадобится. Он уже встречался с Гансом Лешке – Гретиным женихом из той же деревни Лиденбах. Парень тоже весь курортный сезон подрабатывал в городе – кельнером в двух больших табльдотах: то утром, то вечером. Иногда, когда мог, он приходил встретить Грету, но чаще его рабочий день кончался лишь к полуночи. Что ж, в курортный сезон сюда едут толпы не только отдыхающих, но и обслуги со всех концов Германии. А уж местные жители своего не упускают. От весны до осени в их карманах оседает неплохой капитал, правда, и даётся он им нелегко…

– Я вас предупреждал? – спросил Ганс хриплым от злости голосом. – Хотите побаловаться – в городе есть места, вы их знаете. А к честной девушке не приставайте! Руки отобью!

– Я твой тарабарский язык не понимаю! – Лапидаров явно испугался, отступил на два шага, но пытался говорить спесиво.

И вновь Петрусенко усмехнулся про себя: он ещё раньше обратил внимание на то, что этот человек изо всех сил старается показать своё незнание немецкого языка. Однако, когда Викентий и Людмила ходили в курзал на водевиль, они видели такую сценку: Лапидаров давал какое-то поручение динстману – посыльному, причём говорил по-немецки. Говорил хотя и с сильным акцентом, но без особых затруднений.

– Я предупредил! – Ганс обнял девушку за плечи. – Пойдём, Грета.

Они ушли. Лапидаров сплюнул, выругался и тоже нырнул в уже потемневший сад.

На другой день вся семья Петрусенко и Эльза Лютц уже через полчаса после окончания завтрака ехали в поезде в Карлсруэ. Все были веселы и оживлены, но особенно девушка. Её глаза блестели, на губах часто появлялась улыбка – ни с того ни с сего, на щеках алели красные пятна. И без того нежное, милое лицо Эльзы от этого стало просто красивым. Странно было понимать, насколько сама девушка не осознаёт своей прелести! Она явно считала себя дурнушкой, была слишком застенчива и простовата в одежде. «Впрочем, – подумал Викентий Павлович, – возможно, это синдром „пересаженного дерева“. Она ведь выросла и повзрослела в иной стране, а здесь, в Германии, за пять лет всё ещё чувствует себя чужестранкой».

Словно подслушав его мысли, Эльза стала рассказывать о брате:

– Может быть, вам Эрих кажется грубоватым и нелюдимым? Но это не так! Он очень впечатлительный мальчик и добрый. Только легкоранимый, потому и вспыльчивый.

– Мне ваш брат понравился сразу, – успокоил девушку Викентий Павлович. – А что с ребятами юношеского возраста ладить не так-то просто, это нам хорошо известно.

– Да, Лизонька, – подхватила Людмила. – У нас ведь есть ещё двое сыновей: Саша и Митя… племянник Викентия Павловича. Остался сиротой, мы его усыновили.

Викентий Павлович улыбнулся, заговорив о мальчиках. Десятилетний сын Саша был верным оруженосцем своего двоюродного брата. Когда летом шестнадцатилетний Митя собрался с экспедицией юных археологов на раскопки скифского кургана, Саша умолил взять и его. Недавно они вернулись – загорелые, возмужавшие, полные впечатлений. Скоро у них начнутся занятия в гимназии, Митя идёт в последний, выпускной класс. Потому они и не поехали с родителями и Катюшей в Баден-Баден, но нисколько этому не огорчились. Остаться на целый месяц хозяевами в доме – это же настоящее приключение!..

– Племянник? – Лиза запнулась, посмотрела на Петрусенко, словно хотела что-то сказать, но лишь вздохнула. – Эриху труднее, чем мне, здесь, на новом месте. Потому что я живу, как и жила: хлопоты по дому, чтение тех же любимых книг – здесь легко достать русских авторов. А вот он очень хотел жить по-новому, стать истинным немцем.

– Не получилось? – спросил Викентий Павлович, вспомнив шрам на щеке у парня. Он, как только увидел этот шрам у Эриха, сразу подумал о студенческой «мензуре» – дуэли.

Эльза вздохнула:

– Не вышло… Но сейчас он уже успокоился, особенно когда встретил Труди. Она ведь тоже настоящей немкой себя не чувствует.

Викентий Павлович уже слушал разговор краем уха: собственные воспоминания пришли к нему. Он смотрел в окно на весёлую долину, по которой катил поезд, на близкие склоны лесистых гор, на мелькнувшую одинокую ферму… А думал о своей так рано и трагически погибшей сестре Кате – матери Мити.

Викентий и Катя фактически были уже взрослыми, когда остались без родителей: ему – девятнадцать, ей – семнадцать. Но Викентий хорошо помнил, как часто в то время он чувствовал себя брошенным маленьким мальчиком, которому так нужны умные, любящие родители!.. Сестра, хоть и была на два года младше, не позволяла себе расслабляться. Сжав зубы, она взяла на себя заботы и о доме, и о денежных делах, и о своём старшем брате. К этому времени она уже была знакома с молодым инженером-путейцем Владимиром Кандауровым, только что окончившим институт. Он стал им лучшим другом и поддержкой в трудное время. Вскоре Катя и Владимир сыграли скромную свадьбу, через год родился их сын Митя. На пять лет Кандауровы стали семьёй Викентию – до того времени, пока он сам не женился. Его сыну Саше не было ещё и двух лет, племяннику Мите исполнилось восемь, когда случилась трагедия… В то лето Владимир уехал в Крым, на строительство дороги через Байдарский перевал. Приболел там, и Катя, оставив сынишку у Викентия и Людмилы, поехала к мужу. Когда с гор сошла лавина и накрыла посёлок строителей, Владмимир и Катя погибли вместе со многими другими людьми. А Митя остался жить в семье Петрусенко, как старший сын…

Поезд по дуге огибал гряду скал. На одной вершине медленно открывался тот самый замок, который они накануне разглядывали со смотровой площадки. Викентий Павлович услышал, как Люся спросила:

– Скажи, Лиза, в самом ли деле владелица замка Альтеринг заслужила своё прозвание – Кровавая? Или это только легенды?

Эльза покачала головой:

– Нет, не легенды, хотя, конечно, местные жители уже и сами напридумывали много ужасных подробностей. Но графиня Альтеринг и правда была чудовищем… Я интересовалась, читала о ней. Специально… Ведь она – наш предок.

– Вот как? – Викентий Павлович с нескрываемым удивлением посмотрел на девушку. – Значит, вы – из рода графов Альтеринг?

Эльза покачала головой.

– Мы боковая ветвь, прямых наследников у Кровавой Эльзы не было.

– Несмотря на её страшное прозвище, вы, наверное, всё-таки ею гордитесь? Графиня была личностью.

Девушка грустно улыбнулась:

– Гордиться нечем. Но если вы имеете в виду то, что меня тоже зовут Эльза… что ж, тут вы правы. В нашем роду это имя всегда оставалось любимым.

– Имя очень красивое! – энергично вмешалась Людмила. – Какой смысл отказываться от имени из-за плохого человека, когда-то носившего его!.. Лизонька, расскажи нам о графине, ведь толком мы о ней не знаем.

– Хорошо. – Эльза глянула в окно. – Мы скоро приедем, я успею рассказать, но без ужасных подробностей…

Графиня Эльза Альтеринг происходила из древней княжеской династии Гогенштауфен. Из этого рода выходили и правители Германии, и крупнейшие феодалы, и князья католической церкви. Многие из них славились неуравновешенностью нравов и жестокостью. Эльза Альтеринг родилась в середине шестнадцатого века. Её отец практически царствовал на землях Баденского маркграфства и Вюртембергского герцогства.

Маленькая Эльза с детства отличалась от других детей – и внешностью, и повадками. У неё была необыкновенно белая кожа, которой природа наделяет обычно светловолосых или рыжих людей. Но густые ровные волосы Эльзы отливали непроницаемой синевой, а глубоко сидящие глаза с немигающими зрачками были черны как ночь. И именно с наступлением ночи они загорались необыкновенным светом, а сама девочка становилась не просто оживлённой, а сильно возбуждённой. Ведь днём часто она бывала вялой, полусонной, апатичной… У неё была команда из двенадцати девочек, которых она отбирала сама. С наступлением ночи, во главе с Эльзой, вся эта компания садилась на коней и уезжала в поля, в леса – до утра. В окрестностях ходили упорные слухи, что все тринадцать – и особенно сама княжна – колдуньи: устраивают шабаши, занимаются чёрной магией, посещают кладбища… Чтобы всё это прекратить, родители, как только Эльзе исполнилось шестнадцать лет, отдали её замуж. Но через год, за очень короткий промежуток времени, умерли от непонятной и таинственной болезни один за другим отец, мать и муж Эльзы. Она стала владетельной графиней Альтеринг.

Как и многие из её предков, графиня Эльза страдала частыми тяжёлыми мигренями. Лучше всяких лекарств помогало ей средство, которое она изобрела сама: только что убитую птицу, разрезанную пополам и выпотрошенную, ещё тёплой ей клали на лоб… Между тем графиня Альтеринг была очень красива, умна, образованна. Она много читала, хорошо рисовала и сочиняла музыку. Время от времени она выезжала в свет, появлялась на балах и приёмах. В неё влюблялись мужчины, и то, что потом с каждым из них случалось какое-либо несчастье, далеко не сразу людская молва стала связывать с колдуньей-графиней. Подобные появления в свете дали графине возможность долгое время жить своими жестокими забавами безнаказанно.

А «развлечения» эти с годами становились всё страшнее. Эльза Альтеринг уверилась, что сможет жить вечно. Но годы шли, она начинала стареть. В древних ведьмовских книгах она вычитала рецепт омоложения и сохранения красоты: необходимо было регулярно омываться в ванной, наполненной кровью девственниц. И она стала это делать. Её верные, специально отобранные слуги раз в неделю отправлялись на «отлов» молодых девушек, почти девочек, для очередной ванны. Но оставаться молодой и красивой – это ещё не всё. Был у графини Эльзы и рецепт бессмертия: для него нужны были нерождённые младенцы, вырезанные прямо из чрева беременных женщин… По владениям Альтерингов словно шла чума, люди жили в животном страхе за себя, своих жён и дочерей. Беременные женщины как могли скрывали своё будущее материнство, уходили жить в леса, прятались в тайные схроны. То же самое делали и девушки… Нет, ничего не помогало – дьявольским чутьём по их следу шли жестокие посыльные кровавой графини Эльзы! И лишь много лет спустя, когда богатый и плодородный край почти обезлюдел, а слухи о Кровавой Эльзе, прорвав плотину неверия, хлынули по всей стране, власть – светская и духовная – ужаснулась. Король и церковь назначили над графиней суд.

В то время Германию постоянно потрясали религиозные войны – католическая церковь боролась с Реформацией. И все деяния графини Альтеринг были названы сатанинскими проявлениями еретиков-реформаторов. Курфюрст юго-западных земель Германии, который самолично вёл многодневный суд над графиней, с ужасом смотрел на неё, а однажды даже был вынужден покинуть зал – ему стало плохо во время подробного свидетельства о её «забавах». Но и он не мог не отдать должное красоте этой уже пятидесятилетней женщины и магическому взгляду её немигающих глаз…

– Вот здесь, в этом замке, – Эльза указала на скалу с развалинами, которую поезд почти уже миновал, – графиню Альтеринг, по решению суда, навечно замуровали в одной из комнат. Даже дверь была снята и заложена наглухо камнями. Оставили только маленькое окошечко, через которое она получала еду и воду. Так она прожила несколько лет, точно я не знаю, но недолго… Страшная жизнь и страшная смерть!

– Мрачное и таинственное Средневековье… Конечно, эта женщина была преступницей, но даже все её преступления не оправдывают иезуитскую охоту на ведьм – сколько было тогда жестокости и мракобесия!

– Слава богу, мы живём в цивилизованное время!

Люся воскликнула это вроде бы серьёзно, но Викентий всё же уловил лёгкую иронию в голосе жены. Кивнул головой:

– Верно, нынче время великого всплеска науки. Однако глубины человеческой психики – всё ещё тайна. И сейчас бывает всякое…

Он хотел добавить, что кому, как не ему, знать о преступлениях нынешнего времени, но вовремя одёрнул себя: он ведь аптекарь! Усмехнулся: всё время забывает об этом – вот что значит расслабиться, отдыхать! Иногда он даже жалел, что придумал себе другую профессию, но ведь не признаваться же теперь? Неудобно как-то… А чтобы успокоить Эльзу, он добавил весело:

– Однако научно уже доказано, что проклятия по наследству не передаются!

Девушка тоже улыбнулась:

– Моя мама тоже это утверждает. И назвала меня Эльзой не только потому, что имя ей нравилось, но и специально – опровергнуть, что ли…

– Видите, мы с ней единомышленники! Науке надо верить.

Но Эльза покачала головой:

– Вряд ли подобные вещи подвластны науке. Наш род всегда ощущал это проклятие – пусть даже малую частицу, но всё же отравленной крови.

– И в чём же это выражается теперь, в вашей семье? – Петрусенко, склонив голову набок, с любопытством рассматривал Эльзу. – На мой взгляд, вы спокойные, интеллигентные люди. Я бы даже сказал – слишком интеллигентные… по отношению к некоторым особам!

– Вы, наверное, правы, Викентий Павлович. И всё же… есть в нашей семье тайна – плохая, позорная… Ой, мы уже подъезжаем!

Эльза слишком оживлённо вскочила с места. Петрусенко понял, что она досадует на себя за излишнюю откровенность. Он тут же подхватил на руки Катюшу, стал показывать ей в окно дома Карлсруэ. Поезд тормозил на вокзальном перроне, все заторопились к выходу. Через пять минут Эльза уже была совершенно убеждена, что её последним фразам никто не придал значения, о них просто позабыли. Но это было не так: Петрусенко хорошо их запомнил. И, незаметно поглядывая на девушку, он думал: «Семейная тайна… Какое-то позорное проклятие… Не о нём ли стало известно пройдохе Лапидарову? Не им ли он шантажирует этих славных людей?»

### Глава 5

Под аэродром было оборудовано большое поле на западной окраине Карлсруэ. Когда коляска с семьёй Петрусенко и Эльзой подкатила к нему, за лёгким штакетником, вокруг поля, уже собралось много людей. А к импровизированной входной арке один за другим подъезжали экипажи, высаживая всё новую и новую публику. К прибывшим тут же подскакивали юркие билетёры.

На поле высились несколько шестов с яркими флагами и стояли два самолёта. Сразу бросалось в глаза: один массивнее, с двумя пропеллерами, другой – одновинтовой, по виду какой-то хрупко-ажурный, из тонких фанерных реечек, на четырёх небольших, словно игрушечных колёсах. Кресло пилота, рычаги и руль располагались между верхними и нижними крыльями и были полностью открыты.

Викентий Павлович нёс Катюшу на руках, и девочка, как только увидала самолёты, закричала:

– Папа, я вижу деревянных птиц! Когда они полетят?

– Скоро, малышка, – ответил он. – Вот придут люди, сядут на них…

– Да, я знаю, их зовут летуны!

Все засмеялись. Петрусенко спросил Эльзу:

– Вы, как знаток аэронавтики, должны сразу определить: где чей самолёт?

Девушка, не отрывая глаз от поля, на котором как раз появились две фигуры в кожаных куртках, быстро сказала:

– Тот, который с одним винтом, это ЕР – летательный аппарат Ермошина.

– Восхищён! – Петрусенко и в самом деле искренне поразился. – А вот и сам Сергей. Узнаёте?

– Узнаю… – тихо сказала Эльза.

…Ей было четырнадцать лет, когда она впервые увидела в газете фотографию Сергея Ермошина и прочитала о знаменитом российском велогонщике. Лютцы жили тогда в городке Белая Церковь недалеко от Киева, отец выписывал «Киевские городские ведомости». Лиза, к удивлению отца, стала рьяной читательницей газет, первая просматривала «Ведомости», стала покупать в киоске журнал «Русский спортивный клуб». А через полгода, летом, увидела объявление о том, что в Киеве состоятся престижные велогонки с участием чемпионов Одессы, Ростова-на-Дону, Киева и других городов. Сергей Ермошин, носивший к тому времени звание чемпиона России, был в этих соревнованиях звездою первой величины… Лиза потеряла покой! Она должна была побывать на этих соревнованиях, увидеть своего героя! Но как объяснить это странное желание матери и отцу? Они просто отмахнутся, как от безделицы и глупости. А свою романтическую любовь она от всех скрывала. И девочка впервые в жизни обманула родителей: сказала, что подружка Маша Фрайерберг приглашает поехать с ней и её родителями в Киев на день рождения кузины. Это была не совсем ложь: Маша с родителями и правда ехали в Киев за день до соревнований. Но Лизу они с собой не приглашали. Она сама попросилась поехать с ними, сказав, что ей нужно в Киев к тёте, а родители одну не отпускают… На вокзале в Киеве Машины родители сели в экипаж и предложили Лизе довезти её к тёте. Никакой тёти, конечно же, в Киеве у девочки не было, и она торопливо отказалась:

– Здесь совсем недалеко, я хорошо знаю дорогу!

Фрайерберги уехали, а она пошла бродить по городу. Впервые Лиза очутилась в большом городе одна. Но она бывала раньше в Киеве с родителями, и у неё были деньги – мама с папой дали на подарок имениннице и на обратную дорогу. Афишные тумбы города были обклеены объявлениями о завтрашнем соревновании, там же говорилось, что проходить они будут на ипподроме, указывалось, как проехать… День был хороший, тёплый, девочка с удовольствием гуляла по улицам и днепровской набережной, отдыхала в зелёных скверах. Два раза она перекусила в бубличных, потому что зайти в трактир постеснялась.

Когда она последний раз приезжала в Киев с отцом, они останавливались в недорогом гостином дворе на Андреевском спуске. Туда Лиза и пришла уже вечером. Не стесняясь, – за этот день она почувствовала себя самостоятельной и уверенной, – она объяснила дежурному, что приехала поступать ученицей в училище белошвеек, но уже поздно, в училище она пойдёт завтра, а сегодня переночует здесь. Ей за двадцать копеек предоставили койку в комнате для восьми человек, и уставшая, полная впечатлений и совершенно счастливая девочка прекрасно выспалась за ночь. В десять часов утра она была уже на городском ипподроме. Купила входной билет без места, но в месте она и не нуждалась. Наоборот – она постаралась как можно ближе продвинуться к барьеру, огораживающему поле, превращённое в велодром. И ей это почти удалось: лишь один ряд людей оставался между ней и барьером.

Первыми соревновались спортсмены менее именитые. Их тоже поддерживали криками, но чувствовалось, что все ожидают сражения чемпионов. И вот наконец пять велосипедистов стали у стартовой черты. Раздался протяжный удар гонга, и буквально через минуту, со свистом рассекая воздух, пять машин, как пять молний, чиркнули мимо. И в тот же момент Лиза поняла, что она так ничего и не увидит! Сердце у неё забилось сильно-сильно. Нет, она не подумала о том, что обманула родителей, что провела целый день одна в чужом городе и – подумать только! – ночевала в гостинице сама, как взрослая! Обо всём этом Лиза даже не вспомнила – только жестокая досада всколыхнулась в ней. Неужели она так и не увидит Ермошина, ведь он вот же, рядом! От этой мысли она враз забыла всю свою застенчивость, воспитанность и скромность. Локтями, плечами, всем телом она стала проталкиваться к барьеру. Кто-то вскрикнул, кто-то возмутился, кто-то хотел её оттеснить… Но она уже намертво схватилась пальцами за железный прут барьера и в тот же миг увидела, как пять велосипедов завершили поворот и вышли на прямую, ведущую прямо к ней! Жёлтые узкие шины велосипеда Ермошина мелькнули, казалось, прямо у неё перед глазами, Лиза увидела напряжённое, гибкое, прильнувшее к рулю тело, сосредоточенный профиль, бешено вращающиеся ноги…

Ещё пять раз Ермошин проносился мимо так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Но вот оркестр, до этого игравший медленный вальс, перешёл на марш, а потом совсем на бешеный галоп: спортсмены пошли на последний, финишный круг. Вот теперь-то и началась настоящая гонка! Вокруг люди размахивали шляпами, газетами, кричали: «Жми, жми, сильнее, обгоняй!..», называли имена своих кумиров. Многие кричали: «Ермошин! Серёга!» Лиза, забыв обо всём, вместе со всеми кричала: «Ермошин!», а один раз крикнула: «Серёжа!» И голова при этом закружилась у неё так сильно, что она чуть не упала.

Ермошин пришёл к финишу первым. Пока там, на финише, его обнимали какие-то люди, поздравляли, подбрасывали вверх, Лиза уже вновь продиралась сквозь толпу. На этот раз – в сторону бокового коридора, ведущего в здание ипподрома. Там располагались душевые комнаты, раздевалки, ресторан. Девочка сразу подумала о том, что спортсмены должны скоро пойти туда. Если она сумеет оказаться именно у того барьера, Сергей Ермошин пройдёт рядом с ней!

Всё так и случилось. Переговариваясь, спортсмены шли по узкому проходу ко входу в здание. На них были прилипшие к потным телам спортивные трико, но на запылённых лицах блестели молодые глаза и белозубые улыбки. Через барьер к ним тянулись руки, и ребята мимоходом кивали, пожимали… Вдруг Сергей Ермошин увидел девочку: она влезла ногами на нижнюю перекладину барьера и смотрела на него. Руки она не протягивала, но смотрела так необыкновенно… С восторгом? Да, именно, но и ещё что-то было в этом взгляде. На скулах у неё пламенели пятна, светлые растрёпанные волосы крупными кольцами обвивали лоб и щёки. «Фея!» – мелькнуло в уме у Ермошина. Подросток, но скорее ребёнок, чем девушка. Сам он, конечно, был уже взрослым человеком – двадцать два года… Сергей на несколько секунд приостановился и подмигнул девочке. А потом сдёрнул с головы спортивную лёгкую шапочку с козырьком – типа жокейской, – шагнул к барьеру и надёл на разметавшиеся кудри. Махнул рукой и побежал догонять товарищей.

Уже служащие ипподрома прокатили мимо велосипеды спортсменов, уже толпа отхлынула, спеша к выходу, а Лиза всё ещё стояла, вцепившись пальцами в барьер, в жёлто-оранжевой шапочке Сергея Ермошина. Но вот она спрыгнула на землю, сорвала с себя шапочку и прижала её к груди. Никогда в своей жизни девочка не была так невероятно счастлива, как в те минуты! И в те часы, и весь тот день. Вечером она была уже дома, в Белой Церкви. Ей очень повезло: в поезде она вновь встретилась с Фрайербергами, вот и получилось, что приехала, как и уехала, вместе с ними. Потому она даже не испытывала больших угрызений совести, ведь обмана почти что и не было!

Вот так Эльза видела Сергея Ермошина первый раз в своей жизни. Сейчас, через десять лет, она видит его второй раз. Самолёт немецкого лётчика Даммлера уже кружил над аэродромом, вся публика смотрела вверх – на то, как умело воздухоплаватель делает развороты и рискованные виражи. Эльза же почти не видела этого, потому что там, на лётном поле, около второго самолёта, ходил человек в кожаной чёрной куртке, со светлыми волосами, ещё не спрятанными под шлем. Он был далеко, но Эльзе казалось – она узнаёт его, различает даже черты лица! Что с того, что она видела его один раз? Последние десять лет её жизни он, Сергей Ермошин, незримо был рядом с ней.

Ещё дома, в Белой Церкви, Лиза стала вырезать из газет и журналов все публикации о Сергее Ермошине. А там, где речь шла о спорте, часто упоминалось и о нём. Ещё года два спортсмен ставил скоростные рекорды, а потом внезапно бросил велосипед и увлёкся воздухоплаванием. Он стал летать на воздушных шарах! Это было совершенно новое и необычное явление. Даже автомобиль в больших городах был исключительной редкостью, а в Белой Церкви его и не видели. А тут – человек летает по воздуху! Как можно такое представить?.. На размытых и бледных фотографических изображениях в газетах можно было всё-таки разглядеть летящий объект, больше похожий на грушу, чем на шар. Под его узким концом висела корзина-сетка, а в ней – крошечная фигурка человека. У Лизы замирало сердце – этой фигуркой был Он, самый отважный на свете человек! Как хотелось ей увидеть полёт воздушного шара, но не довелось. Впрочем, вскоре Сергей Ермошин пересел на другой летательный аппарат – на аэроплан. Но в это время семья Лютц, неожиданно получив наследство в Баден-Бадене, переехала в Германию. И однажды уже здесь, испытывая острую тоску по оставленной Родине, Эльза рассказала маме о своём давнем проступке – тайной поездке в Киев. Рассказала и показала все свои вырезки о Сергее Ермошине. Она была уже взрослой девушкой и с иронией говорила о своём кумире, о своей влюблённости. А поскольку секрета в том уже не было, она повесила у себя в комнате один очень хороший портрет Ермошина, вырезанный из журнала…

Аэроплан фон Даммлера побежал по полю и остановился в дальнем его конце. Два человека стали раскручивать винт на ЕР, потом отбежали, а аэроплан, казавшийся таким хрупким, бодро помчался на своих четырёх маленьких колёсах, два раза подпрыгнул и, под крики и овацию публики, поднялся в воздух. Что он только не выделывал, кружась над полем и восхищёнными людьми! Ложился то на одно, то на другое крыло, низко проносился над полем и вдруг, задрав нос почти вертикально, уходил в небо! С какой лёгкостью его самолёт совершал рискованные крены на виражах!

– Нет, Люсенька! – Викентий Павлович обернулся к жене, глаза его горели. – Этот парень не просто смелый лётчик, он талантливый конструктор! Ведь этот аэроплан он сам спроектировал, и видишь, какая у него лёгкость в манёврах? Куда до него немцу!

– Это все видят!

Люся была права: стадион ревел от восторга, в воздух летели шляпы. Викентий Павлович незаметно посмотрел на Эльзу. Девушка стояла, сжав перед грудью ладони, из её приоткрытых губ не вырывалось ни звука, но она тяжело дышала, а глаза горели восторгом и счастьем.

«Вот, значит, как!.. – удивлённо подумал Викентий Павлович. – Однако… Vitam regit fortuna. – Жизнью управляет судьба… Не сыграть ли мне роль судьбы?»

Оба аэроплана уже стояли на земле. Но они готовились к одновременному взлёту. Вот им запустили моторы, машины покатили по полю, почти синхронно оторвались от земли и по дугам стали расходиться в стороны, набирая высоту. Это было такое захватывающее и красивое зрелище, что далеко не сразу зрители увидели нечто необычное на самолёте русского пилота. Сначала то в одном, то в другом месте раздались редкие вскрики, но вдруг, словно в одно мгновение, ахнули разом все. На одном из колёс ЕР висел, вцепившись руками и ногами, человек! Ни Викентий Павлович, ни Люся, ни, по-видимому, большинство из публики не заметили, как всё произошло. Но Петрусенко догадался: один из тех механиков, кто раскручивал винт аэроплана, замешкался, отбегая, не успел увернуться от катящегося на него колеса, но успел прыгнуть и повиснуть на нём…

Аэроплан Ермошина, набирая высоту, стал сильно крениться, пошёл неровными толчками. Ермошин глянул вниз и увидел «пассажира» на колесе. Увидел его и фон Даммлер из своей кабины. Он замахал руками, а потом, развернув свою машину, повёл её к аппарату Ермошина. Вся толпа на лётном поле одновременно ахнула, когда немец прошёл очень близко под колёсами русского аэроплана. Люся вцепилась в рукав мужа:

– Боже мой! Чего он хочет?

– Он пробует снять того беднягу на своё крыло, – ответил Викентий, не отрывая взгляда от разыгрывающейся в небе драмы. – О нет! Слишком рискованно!

Ермошин пытался выровнять свой ЕР, но тот, сильно утяжелённый на одну сторону, шёл рывками. В этот момент он как раз дёрнулся вниз и чуть не ударил по крыльям немца. Фон Даммлер резко отвернул и ушёл в сторону. Все видели, как он отчаянно махнул рукой и направил аэроплан на посадку.

– Смелый парень, – взволнованно сказал Петрусенко. – Но у него бы и не получилось помочь. Так что правильно он сделал: освободил воздушное пространство Ермошину для манёвра.

Рядом кто-то сказал по-немецки:

– Как же русский сядет? Он ведь убьёт этого парня и сам разобьётся!

Другой, господин в котелке, ответил, спокойно пожав плечами:

– Сам он может прыгнуть с парашютом.

Эльза резко обернулась к говорившим:

– Нет, он этого не сделает! Он не бросит человека погибать!

– Тогда погибнут оба, – пожал плечами незнакомец. – Глупо…

Девушка была бледна, но на скулах полыхали лихорадочные пятна. Она лишь на мгновение отвела глаза от неба, но теперь вновь смотрела туда, сцепив зубы, стараясь не думать о только что услышанных жестоких словах. Вдруг Петрусенко решительно протянул Катюшу Люсе:

– Возьми. Стойте на месте.

И быстро пошёл, лавируя между людьми, в ту сторону, где был проход на поле. Ни секунды не раздумывая, Эльза пошла за ним, хотя толком и не поняла, что же собирается делать Викентий Павлович. Они шли, но смотрели вверх, в небо. А там между тем происходило что-то невероятное. Лётчик лихорадочно привязывал какими-то ремнями руль к креслу. Время от времени он наклонялся и кричал что-то человеку, висевшему на колесе. Наверное, просил его держаться покрепче, обещал помощь. Но что же он мог сделать?

Но вот Ермошин соскользнул с кресла на нижнее крыло, отпустил руль и замер. Толпа внизу очередной раз ахнула: аппарат летел сам, описывая плавный круг над лётным полем. Но в то же время он заметно кренился и медленно терял высоту… Лётчик стоял неподвижно лишь несколько секунд: убедившись, что аппарат держится в воздухе, он больше не стал терять драгоценного времени. Стал на колени, продвинулся к краю крыла и свесился вниз. Только тут люди увидели, что одна его нога за лодыжку тоже привязана ремнём к пилотскому креслу… Ермошин протянул руку вниз, к своему невольному «пассажиру». Но тот всё так же оставался неподвижен, намертво обхватив колесо. Было видно, что лётчик кричит ему, а аэроплан клонится набок всё сильнее. И тут, в едином порыве, стоящие вокруг поля люди стали кричать:

– Дай руку! Дай руку!

Словно подчиняясь мощному импульсу, идущему с земли, перепуганный человек наконец-то отпустил одну руку и поднял её вверх. Но он немного не дотягивался до лётчика. Тогда Ермошин, натянув ремень до предела, почти полностью свесился с крыла и вдруг, резко подавшись вниз, схватил тянущуюся к нему руку. Крикнул что-то, и механик протянул ему вторую руку. Несколько мгновений они почти висели в воздухе, эти же мгновения на земле тоже все затаили дыхание. Викентий Павлович и Эльза, бывшие уже недалеко от входа на лётное поле, тоже застыли на месте. Они увидели, как Сергей Ермошин огромным усилием отбросил своё тело на крыло, упал на спину, перекатился, втягивая за собой второго человека. Одним движением отстегнул ремень со своей ноги и захлестнул его на поясе спасённого. А потом рванулся в кресло, схватил руль и вывел аэроплан из опаснейшего крена, выровнял его и пошёл на посадку.

Что творилось с публикой, описать невозможно! Петрусенко и Эльза с огромным трудом пробивались несколько метров до входа на поле. Викентий Павлович быстро подошёл к полицейскому обер-офицеру, протянул ему свои документы.

– Я ваш коллега, – сказал взволнованно. – Служащий российского полицейского департамента. И я – давний друг этого лётчика, Сергея Ермошина. Надеюсь, вы позволите мне пройти к нему.

Офицер быстро просмотрел бумаги Петрусенко, оформленные на немецком языке, козырнул:

– Проходите.

Викентий Павлович оглянулся на Эльзу, стоящую в стороне и не сводящую с него глаз. Она по жесту офицера поняла, что разрешение получено, и непроизвольно рванулась вперёд.

– Девушка со мной, – уверенно сказал Викентий Павлович, и офицер посторонился. Они побежали через поле к машине, уже замедляющей свой бег по земле. Вот она остановилась, Ермошин поднялся с кресла, шагнул к лежащему на крыле человеку, похлопал его по плечу. Потом необычно осторожно сошёл на землю, сделал несколько странных шагов и вдруг упал.

С другого конца поля, от небольшого служебного помещения, бежали к русскому лётчику несколько человек, спешил к нему и Даммлер от своего аэроплана. Но Петрусенко и Эльза уже были около него. Викентий Павлович быстро снял с головы Сергея шлем, расстегнул куртку. Лётчик глубоко дышал. Викентий Павлович кивнул успокоенно:

– Физическое напряжение, сильное волнение, резкая смена высоты… Сейчас он придет в себя.

В это мгновение Ермошин открыл глаза. Первое, что он увидел – лицо склонившейся над ним девушки. Нежное, взволнованное, оно показалось ему прекрасным. Он улыбнулся и сказал по-немецки:

– Неужели сама Лорелея передо мной наяву, или я ещё в бреду? Не исчезай, сказочное видение, не убирай своей руки!

Эльза не убрала ладонь, которой поддерживала его затылок. От его голоса и улыбки у неё мгновенно отлегло от сердца, стало весело.

– Я не исчезну, не надейтесь, – ответила она ему по-русски. – И не заманю вас в пучину вод!

– О! – Ермошин приподнялся на локте. – Это не Лорелея, оказывается, а сестрица Алёнушка!

– Я и та и другая – в одном лице!

От его заразительной улыбки Эльза не удержалась и тоже засмеялась. Они перебросились всего двумя фразами, но она уже поняла, что с этим человеком ей так легко и просто, словно знает его всю жизнь. Да ведь так оно и есть!

– Вижу, с тобой всё в порядке!

Ермошин повернул голову на знакомый голос, воскликнул с радостным удивлением:

– Викентий Павлович! Просто чудеса! Вы-то здесь каким ветром?

– Всё я тебе, Серёжа, расскажу, ещё успею. А теперь тобой займётся доктор.

В этот момент подбежали другие люди, и среди них врач. Но Ермошин, уже сидевший на траве, тут же быстро заговорил:

– Со мной всё в порядке, идите скорее к нему! – И махнул рукой на машину. Там всё ещё лежал неподвижно невольный воздухоплаватель. – Он жив и не травмирован, но в сильном шоке, ему нужна помощь, а не мне.

Он поднялся, опираясь на руку Петрусенко, сделал шаг и вдруг охнул, едва удержавшись на ногах. Лицо его исказилось от боли, но, поймав испуганный взгляд Эльзы, он попытался улыбнуться:

– Это ерунда: вывих или растянул связки. Не пугайтесь, милая Лорелея-Алёнушка, и не оставляйте меня. Викентий Павлович, не дайте девушке исчезнуть!

Подбежал фон Даммлер, подставил Ермошину своё плечо. С другой стороны лётчик опирался на Петрусенко, а на поле уже въезжала карета скорой помощи.

– Меня зовут Эльза Лютц, – быстро сказала девушка. – Я не исчезну, а поеду с вами. У Викентия Павловича здесь жена и дочка, вы с ним увидитесь позже.

– Поезжайте, Лиза, – сказал Петрусенко. – И поговорите с врачами: возможно, Сергею понадобится лечение водами.

– Я тоже подумала об этом, – улыбнулась Эльза.

Ермошин, слушавший их быстрый разговор, засмеялся:

– А ведь я правильно угадал: вы, Лизонька, именно Лорелея – вот уже и в водоворот меня заманиваете!

### Глава 6

Часто бывает, что человек после дачного сезона или поездки на отдых к морю жалуется друзьям: «Скучал невероятно!..» У Викентия Павловича подобные разговоры всегда вызывали улыбку. Ему скучно не бывало никогда. Может быть, потому, что так устроен его ум: всё происходящее вокруг – интересно. И во всём всегда можно найти необычное, потому что везде есть люди, а взаимоотношения людей – самая таинственная вещь на свете. Ну а уж здесь, в Баден-Бадене, необычных людей хватало!

Викентий, Людмила и Катюша с удовольствием выходили в город во время после обеда и до ужина. Именно в эти часы улицы городка, кафе и скверы заполнялись курортниками. Начинали работать курзалы, играли духовые оркестры и маленькие музыкальные группы из скрипачей, аккордеонистов и гитаристов, сновали тележки мороженщиков, продавцов воды и сладостей… Круговорот лиц и нарядов! Иногда это были национальные одежды – шотландские юбки, турецкие чалмы или черногорские плащи, иногда просто что-то экстравагантное, экстрамодное.

Отличительной чертой Баден-Бадена было то, что извозчиков здесь не особенно жаловали. В экипажах в основном курортники прибывали и отбывали, в городе все ходили пешком. В кургаузах доктора прописывали всем курортникам непременные «променады» после принятия лечебных вод – для интенсивного обмена веществ. И народ гулял: по центральной улице, по городскому парку с многочисленными аллеями, дорожками и зелёными газонами, на которые возбранялось даже случайно ступать ногою.

Катюше очень нравились эти прогулки – столько интересного было вокруг! Викентий и Люся развлекались тем, что ловили обрывки разговоров идущих мимо и навстречу людей и угадывали – на каком языке говорят.

– Это, конечно же, какой-то славянский, по-моему, чешский, – сказала тихо Люся, чтоб её не услышали двое мужчин, стоящих недалеко.

– Чешский мне приходилось слышать, нет, это не он, – не согласился Викентий, – скорее македонский.

– Ну а это испанский! Точно! – радостно воскликнула Люся, когда мимо прошла шумная группа молодых людей. – А вообще-то я теперь хорошо представляю, что такое Вавилонское столпотворение!

К ним подошёл, приветливо здороваясь, московский адвокат, с которым они познакомились здесь. В руках у него была большая керамическая кружка с носиком, как у чайника. Такими кружками бойко торговали в небольших магазинчиках города, курортники покупали их – считалось очень удобно пить минеральные воды именно из этих кружек. Адвокат тоже потягивал из носика водичку.

– Читали, Викентий Павлович, сегодняшние газеты? – спросил он, явно имея в виду отечественную прессу. – Столыпин и Кривошеин всё ещё ездят по Сибири.

– Сибирь велика, – пожал плечами Петрусенко, думая отделаться этой фразой. Он прекрасно знал, с каким вдохновением русский интеллигент, оказавшийся за границей, обсуждает российскую политику. Вот и теперь адвокату явно хотелось поговорить о поездке премьер-министра и министра земледелия: о планах переселения крестьян в Сибирь, об усилении русского влияния в Азии… Но Люся невольно выручила мужа, вдруг изумлённо воскликнув:

– Бог мой, это что за явление?

По аллее, лавируя между гуляющей публикой, катилась коляска – сверкающее хромированными деталями, на рессорных больших колёсах чудо техники. Её, держась за специальные ручки, с невозмутимым видом толкал перед собой крепкий мужчина, в одежде, напоминающей ливрею. Но внимание приковывала пассажирка, а вернее, хозяйка коляски. Она удобно, вольно располагалась на своём средстве передвижения, но даже и при этом спина у неё оставалась чопорно-ровной, взгляд – высокомерно-неподвижным. Это была ещё молодая женщина, но уже далеко не юная. Наверное красивая, однако по-настоящему оценить её внешность мешали и застывшая мимика, и полупрозрачная короткая вуалетка.

– Вы не знаете? – тут же подхватил адвокат, обрадованный возможностью первым открыть новость. – Это леди Оуррэн, жена английского пэра. Она прибыла позавчера, муж привёз её и тут же отбыл в Лондон – он не может пропускать заседания в палате лордов.

– Она инвалид? – просила Люся, сочувственно глядя вослед удаляющейся коляске. В Баден-Бадене нередко можно было видеть людей с парализованными ногами, которых родственники возили в колясках. Но адвокат состроил уморительную гримасу, качая головой:

– Нет-нет! Она просто в интересном положении.

– Но зачем же тогда ездить в коляске? – удивилась Людмила. – Наоборот, полезно побольше двигаться!

– У нас тут говорят… – Адвокат сделал неопределённый жест, и Петрусенко понял, что он имел в виду: слухи, болтовня, даже просто сплетни, которые пропитывали атмосферу курортного городка. – Говорят, лорд Оуррэн уже отчаялся заполучить наследника, а тут вдруг такое счастье! Врачи рекомендовали леди беречь плод и употреблять лечебные воды. Вот она и бережёт, заставляет возить себя в коляске, чтобы младенец созревал в полном покое.

– Ты права, Люсенька! – Викентий Павлович подхватил жену под руку, махнул прощально адвокату. – Это и правда похоже на Вавилонское столпотворение!

Они уже неделю отдыхали здесь, выходя в город, постоянно знакомились с соотечественниками. Узнавая, что Петрусенко живут в пансионе, да ещё занимают втроём две комнаты, многие им откровенно завидовали. Большинство жили в тесных комнатушках, в которых, по сути, только ночевали. Столовались в больших, шумных общественных табльдотах; чтобы принять ванны, выстаивали очереди. Условия пансионата «Целебные воды» казались просто сказочными. Викентий Павлович однажды попытался представить, как выглядит Баден-Баден зимой. Наверное, улицы, заметённые снегом, днём почти безлюдны; растворилась, исчезла целая армия извозчиков, носильщиков, посыльных, кельнеров. Городок погружается как бы в спячку, чтобы с весенним теплом очнуться, встряхнуться, загудеть всё сильнее и сильнее на разные наречия…

В столовой, за ужином, было оживлённо и весело. Эта особая атмосфера царила здесь последние три дня – с появлением в пансионате Сергея Ермошина. Авиатор и в самом деле очень сильно растянул связки, ходьба давалась ему с трудом, а уж о полётах речи вообще не шло. В госпитале, куда его доставили прямо с лётного поля, врач сказал:

– Странно было бы не воспользоваться тем, что вы – на знаменитом шварцвальдском курорте! Здешние термальные воды быстро поставят вас на ноги.

Ермошин вышел от врача, опираясь на трость, купленную прямо в госпитале, спросил Эльзу, ожидавшую его в приёмном покое:

– Ну что, милая Лорелея, я готов нырнуть следом за вами в водоворот. Где же он?

Таким образом русский лётчик оказался в пансионате. В столовой он сразу же сел рядом с Эльзой, и его присутствие подействовало на девушку, как прикосновение волшебной палочки. Снегурочка оттаяла: превратилась в раскованную, весёлую и счастливую девушку. Всем было видно, как этим двоим хорошо друг с другом, легко и свободно. За столом они всё время переглядывались, болтали, смеялись.

Сергей сразу понравился всем Лютцам. Впрочем, иначе и быть не могло. Родители и брат давно знали об увлечении Эльзы не столько авиацией, сколько одним-единственным авиатором. Появление этого авиатора в их доме восприняли радостно. Анастасия Алексеевна даже шепнула Людмиле:

– Это просто чудо! И, Люсенька, мне кажется… Лиза понравилась этому молодому человеку! Для неё это было бы счастьем…

Эрих, знакомясь и пожимая руку Ермошину, покрутил восторженно головой:

– Ну и сестрица у меня! Всегда умела своего добиваться!

Сергей не совсем понял его, но Эльза в тот же вечер всё ему объяснила сама. В правом крыле дома, в котором жили сами Лютцы, Ермошину уступили кабинет Людвига Августовича. Эльза принесла ему постельное бельё, а потом вышла с ним на веранду. Это была та часть веранды, на которую выходили комнаты хозяев, другие постояльцы сюда не заходили. Здесь стояли плетеные столики и кресла, уютно светились две газовые лампы. Сергей сел, вытянув больную ногу, улыбнулся:

– Признаюсь, ваша термальная ванна замечательна! Думаю, она меня быстро излечит. Да вот только захочу ли я вас так быстро покинуть, а, Лизонька? Почему мне так хорошо с вами? Легко! Может, мы в какой-то прошлой жизни уже встречались и были близкими людьми?

– Почему же в прошлой? – Лиза смотрела на Сергея и понимала, что сейчас всё ему расскажет. Но ни страха, ни смущения не испытывала. Ей тоже было легко и радостно. – Мы встречались с вами в этой жизни.

– Разве? Я не помню… – Он искренне удивился. – Нет, не мог бы я вас забыть!

– Сейчас вспомните! Одну минутку!

Она вскочила и быстро пошла, почти побежала в свою комнату. Через пять минут она вновь вышла на веранду, но остановилась у распахнутых дверей, над которыми светила лампа. На голове девушки была надета жёлто-оранжевая спортивная шапочка. Светлые кудри, серые глаза…

– Постой, постой… Что-то было – давно… В Киеве? Я ещё ездил на велосипеде!

Он встал, не обратив внимания на боль в ноге, резко шагнул, но тут же покачнулся. Эльза мгновенно оказалась рядом, обхватила его. И Сергей положил ей руки на плечи – сначала чтобы удержаться, но потом обнял…

– Ты была совсем девочкой. Очень хорошенькой!

– А ты подмигнул мне!

– А ты сохранила мою кепку! Значит, помнила обо мне?

Они и сами не заметили, как перешли на «ты» – легко, естественно. Эльзе хотелось стоять не двигаясь… Но она отстранилась, взяла Ермошина за руку.

– Пойдём, я ещё что-то покажу тебе.

Конечно, Эльза знала, что от мужчины нужно скрывать, насколько он любим, дорог, насколько сильно о нём думают, мечтают. Она читала об этом в книгах, слышала от искушённых в любовных делах подруг. Но ведь речь шла о каких-то других мужчинах! А это – Сергей Ермошин. Он был для неё самым близким человеком в мечтах, и вот при встрече всё оказалось точно так же. От человека, который так близок, можно ничего не скрывать – он всё поймёт.

У своей комнаты Эльза на минутку остановилась, Ермошин замер за её плечом. Переведя дыхание, девушка распахнула двери:

– Входи.

Яркая лампа освещала уютное помещение, а в глаза сразу бросалась большая фотография прямо напротив, на стене. Два года назад Эльза вырезала её из одного отечественного спортивного журнала, отнесла хорошему фотографу. Тот увеличил снимок, взял его в рамку… Это была самая удачная фотография лётчика Ермошина. Он только что выпрыгнул из кабины аэроплана на землю, смеялся, запрокинув голову, ветер трепал его волосы. Одной рукой он опирался на крыло, вторую – со шлемом – вскинул вверх… А слева и справа от этого большого снимка-портрета веером расходились другие, маленькие фото из газет и журналов, на всех был опять же он – на велосипеде, на воздушном шаре, в кабинах летательных аппаратов!

Странно было видеть своё лицо в разных ипостасях здесь, в маленьком немецком городке, в комнате ещё вчера незнакомой девушки. Господи, неужели они и правда только-только познакомились?

Сергей оглянулся к Лизе: она стояла, прижав ладошку к губам, словно просила его помолчать. Но он спросил:

– Так что же это: я мимоходом нахлобучил тебе свою кепку, а ты сразу и…

– Влюбилась! – подсказала она, глаза её смеялись.

– Ну да – сразу и влюбилась?

– Ещё раньше! Я ведь тогда на стадионе не случайно оказалась. Можно сказать – из дома убежала, чтобы тебя увидеть.

Они снова вышли на веранду, спустились в сад, медленно пошли по аллее, освещённой фонарями. Ермошин казался растерянным и даже немного ошеломлённым. После долгой паузы он проговорил:

– Но почему, Лиза, именно я? Что во мне особенного? Столько лет… Нет! – Он ожесточённо помотал головой. – Я не понимаю!

– Я тоже не смогу тебе этого объяснить… – Голос девушки дрогнул от нежности, и у молодого человека вдруг закружилась голова так, что он даже остановился. – Просто для меня сразу стало всё ясно.

– Послушай, Лиза! – Он вдруг быстро взял девушку за обе руки. – Я ведь избалован женским вниманием и часто для женщин был кумиром. Но ведь у тебя… это не то?

Его голос опустился до шёпота, последнюю фразу он произнёс так, словно умолял.

– Не то… – тихо ответила она. – И, ради бога, не заставляй себя говорить о прошлом. Я и так многое знаю… Мне всё равно!.. Вернёмся? Как твоя нога?

– Нет, нет, всё хорошо. Мне нужно ходить.

Они вновь пошли по саду. Сергей несколько раз коротко поглядывал на девушку и думал: «Верно, газетчики вовсю раструбили историю с Вандой. А она, Лиза, читала…» На мгновение волна злости ударила в сердце: как же он не любил сейчас этих газетных пройдох, не щадивших ни чувств, ни репутации! Правда, раньше – да ещё вчера! – он об этом не задумывался, его это не волновало. Только теперь…

Польская красавица Ванда Маличевска почти год жила с ним – в Москве, Санкт-Петербурге, Варшаве, Вене, Париже, Берлине… Аристократка, свободная европейская женщина, она гордилась тем, что она любовница знаменитого лётчика. Сергей предлагал ей обвенчаться, и она согласилась, но время долго не назначала. Однако газеты уже трубили об их будущем браке… Ванда приходила на лётные поля во время полётов, и её непременно фотографировали: смотрящую в небо, бегущую по полю к аэроплану, обнимающую своего жениха-лётчика… А потом Ермошин потерпел аварию, разбил аппарат.

Это случилось как раз на родине Ванды, в Варшаве. Он летал на французской машине, принадлежавшей миллионеру-предпринимателю Потапову. Потапов хорошо платил лётчику, но рекламные и показательные полёты, которые совершал всемирно известный пилот, приносили ему огромные барыши. В тот день был сильный ветер, Сергей предупреждал организаторов полёта об опасности. Но публики собралось очень много, билеты продавались дорого – ему пришлось взлететь… Никто не знает, как тяжело далось ему управление аэропланом. Сергей знал, что конструкция этой машины несовершенна. У него были свои идеи и свои разработки, в которые он вложил не только талант изобретателя, но и большой опыт практика. Но ни Потапов, ни другие предприниматели не хотели рисковать: зачем им аэроплан неизвестной конструкции, если можно летать на готовых и проверенных аппаратах! У самого же Ермошина деньги были лишь на то, чтобы безбедно жить…

Когда он, с большим трудом проделав несколько фигур над Варшавским лётным полём, разворачивался на посадку, налетел порыв ветра, потянул машину за крыло и бросил на землю. Ермошин отделался сильными ушибами, но аэроплан разбился. Потапов пришёл в бешенство и тут же отказался от Ермошина, заявив, что нового аппарата он ему не даст. В тот же вечер Ванда собрала свои вещи и уехала из гостиницы, где они жили.

– Знаешь, дорогой, – сказала она, – я не люблю неудачников.

Сергей тоже не любил неудачников. В трудную минуту в нём всегда пробуждалась спортивная злость. Через три дня, со своим другом, немецким лётчиком фон Даммлером, он уже был в Германии – на заводе Стиннеса, где производились предметы воздухоплавания и воздушные винты. С владельцем завода был подписан контракт: Ермошину предоставляются все условия для изготовления летательного аппарата его собственной конструкции. Он же потом в разных странах проведёт столько показательных полётов, сколько будет нужно, чтобы вернуть вложенные средства.

Свою машину Сергей назвал ЕР. Первые же полёты на ней прошли отлично – она была лучше всех, на которых Ермошин летал раньше. И публики он собирал столько, что вскоре уже мог рассчитаться с долгом. А там – сам себе хозяин!.. В первое время он постоянно думал о Ванде. Он ведь хорошо знал её: самовлюблённую, эксцентричную, непостоянную. Сам по себе её поступок не сильно удивил его, но всё же, всё же! Он ведь думал, что она его любит! Сам был уверен, что любил Ванду, ведь, помимо всего прочего, она была очень красива, умна, любила и умела развлекаться, в ней было столько шарма и страсти… Но прошло немного времени, и Сергей, занятый конструированием своего аппарата, вдруг с удивлением понял, что почти не вспоминает Ванду и совершенно не интересуется – где она, с кем… Пришлось признаться себе, что любви-то и не было и что Ванда, уйдя, оказала ему большую услугу. Вот только газетчики всё ещё продолжали муссировать тему разрыва знаменитого лётчика и польской красавицы.

…Обо всём этом Сергею очень хотелось рассказать девушке, идущей с ним рядом по маленькому саду. Но он боялся: вдруг она неправильно поймёт его – решит, что он оправдывается и что готов очернить бывшую возлюбленную… Нет, ни за что ему не хотелось оказаться в глазах Лизы мелким, подлым! Он, чуть повернув голову, смотрел на нежный профиль девушки… Как давно он не испытывал такой лёгкости дыхания, такого счастливого покоя! И Сергей Ермошин неожиданно для себя понял: в свои тридцать два года он ещё никого не любил. Да, собственно, и любимым-то не был! До сегодняшнего дня…

– Лизонька, я возьму тебя за руку, можно? – Быстро, не ожидая её ответа, Сергей взял ладонь девушки. – Какие у тебя холодные пальчики! Ты мёрзнешь?

– Нет, у меня даже в самые жаркие дни руки прохладные. Я не знаю, почему это.

Он остановился, взял и другую руку девушки.

– Это ничего, – сказал с улыбкой. – Я теперь буду согревать твои руки. Если ты захочешь…

Викентий Павлович не знал об этом разговоре, произошедшем между молодыми людьми три дня назад. Но он ясно видел: они нашли друг друга. Неожиданно приятно было думать, что он, сам того не подозревая, дал возможность Ермошину и Эльзе встретиться. Впрочем, так ли уж «не подозревая»? Кое о чём он всё-таки догадывался!

Сергей Ермошин пришёлся по душе всем обитателям пансионата «Целебные воды». Викентий Павлович не сомневался, что так и случится. Он знал некий секрет Ермошина: как никто другой тот умеет поднять настроение, вызывает мощный всплеск симпатии. Именно такие люди становятся кумирами, героями. Объяснение тому – внешнее и внутреннее обаяние, слитое воедино. Вот и Ермошин: он был талантлив, целеустремлён, упорен. Но не будь у него такой внешности – не было бы и такой славы! А ведь лицо у Ермошина, казалось бы, очень простое, очень русское. Но вот же – далеко не часто встречаются люди с подобными лицами. Человек с таким лицом просто обречён стать народным любимцем. Именно о них говорят: «Улыбка озаряет всё вокруг». Перед подобной улыбкой невозможно устоять: порой сам того не желая, улыбаешься в ответ и вдруг понимаешь, что грусть, тоска исчезли, в сердце – радость!.. Такие улыбки надолго остаются в памяти поколений. А особенно если этому человеку выпадает участь первооткрывателя.

И всё-таки оказался в их небольшой компании человек, поглядывающий на Ермошина со скрытой злобой. Господин Лапидаров в первый день просто приплясывал вокруг знаменитого лётчика, заглядывал ему в глаза маслянистым взором, первый смеялся шуткам и изо всех сил пытался выставить себя знатоком воздухоплавания. Из-за этого своего восторга он не замечал ни того, как Эльза смотрит на Ермошина, ни того, что Ермошин постоянно ищет встречного взгляда девушки. Но уже на следующий день, после завтрака, когда Лапидаров бросился догонять выходящего из столовой Ермошина, он вдруг резко остановился: молодой человек очень непосредственно взял Эльзу за руку, и девушка не только не отняла руки – сжала его пальцы!

Зато Ермошина тут же атаковал, не обращая внимания на Эльзу, Замятин. Он заговорил, эмоционально жестикулируя:

– О, господин лётчик, а я ведь видел вас на знаменитом соревновании с голландцем в Одессе! Ван Коллем его звали, помните? Он вас тогда обогнал, но это понятно, ведь вы давно уже не садились на велосипед! Газеты писали, что вы хотите взять реванш. Я уверен – непременно взяли бы! Не повезло голландцу, разбился насмерть…

Они, разговаривая, скрылись за углом дома. Лапидаров с ошеломлённым видом смотрел им вслед.

Викентий Павлович всё это видел не потому, что специально наблюдал. Он был просто так устроен: не мог не замечать. Вот и сейчас, за ужином, он видел – Лапидаров, уже не скрывая злости, коротко посматривает на Эльзу и Сергея, сидящих напротив. Они переговариваются, смеются, ни на что не обращая внимания, им дела нет до чувств Лапидарова. А тот, как ни злится, всё же старается смотреть украдкой. Конечно же он трусит перед Ермошиным, но зато отыгрывается на Людвиге Августовиче. Они сидят рядом, и Лапидаров что-то раздражённо выговаривает Лютцу. Тот слушает печально и внимательно, как всегда склонив голову набок.

«Рушатся его матримониальные планы, – с иронией подумал Петрусенко о Лапидарове. – Неужели он и правда считал Эльзу уже своей?»

Не так давно Люся рассказала ему о своём разговоре с девушкой. Когда речь зашла о Лапидарове и его чувствах, Эльза резко вскинула голову:

– Мой отец может отдать ему всё, что имеет, но только не меня!

Этот разговор происходил ещё до появления в жизни Эльзы молодого лётчика. А уж теперь-то…

«Отдать всё, что имеет…» Значит, об этом и в самом деле может идти речь? Чем же всё-таки держит Лапидаров хозяина и всю семью? А точнее – чем же шантажирует?

### Глава 7

Следующий день Викентию Павловичу запомнился, как никакой другой здесь, в Баден-Бадене. На то были причины. В этот день особенно ярко светило и грело солнце, а в прогретом воздухе витал такой сильный аромат хвои, словно он стекал в городок по воздушным потокам со всех окрестных гор! От этого запаха кружилась голова, его хотелось вдыхать открытым ртом, чувствуя, как очищаются лёгкие… В этот день он услышал много интересного и необычного, ближе узнал хороших людей. Этот день сам по себе был прекрасен и наполнен прекрасным настроением. А ещё он был последним мирно-интересным днём отпуска Викентия Павловича. Все остальные дни тоже были интересны, но по-другому – тревожно, лихорадочно, напряжённо… Но в тот чудесный день Петрусенко об этом ещё не знал, как не знал и того, что некоторых своих соседей по пансионату он видит в последний раз.

Рано утром он, как всегда в отведённое для него время, отправился в термальный бассейн. Сидел, наслаждаясь тёплой ванной, щебетом птиц, и только минут через десять вдруг спохватился – не слышно голоса Лапидарова. А он уже привык к самовлюблённой болтовне этого человека, на которую вовсе не обязательно было отвечать. Молчание казалось странным, тем более что из-за загородки, окружавшей соседний бассейн, доносились плеск воды, фырканье, покашливание. Викентий Павлович стал даже надеяться, что разминётся с Лапидаровым и на выходе из бассейна. Но не тут-то было. Когда он досуха растёрся полотенцем, запахнул халат и вышел из кабинки, тут же стукнула деревянная дверь соседнего бассейна и на аллею вышел Лапидаров.

– Доброе утро, – произнёс Петрусенко вежливо. – Как ваше самочувствие?

Лапидаров покривил губы:

– Я здоров! Здешний климат мне подходит, и я отсюда не уеду!

Он словно отвечал не на вопрос собеседника, а на свои собственные мысли. Говорил раздражённо и агрессивно. Потом, о чём-то вспомнив, остановился, заступив тропу, прямо напротив Викентия Павловича.

– А вы, господин Петрусенко, удружили мне! Ведь это вы потащили Эльзу смотреть полёты? А потом своего знакомца, лётного чемпиона, зазвали сюда!

Петрусенко пожал плечами:

– В отличие от вас, Ермошин как раз нездоров. И здешние ванны ему нужнее, чем вам.

Он лёгким, неуловимым движением оттеснил Лапидарова с дороги и пошёл вперёд. Тот растерялся, но потом быстро догнал Петрусенко.

– Я вижу, ему больше Эльза нужна, чем ванны! А ведь я вам по-дружески, как соотечественнику, о своих планах рассказал…

Тон у него поменялся, и хотя оставался обидчивым, но нотки обвинения он пригасил. Однако Викентию Павловичу Лапидаров просто надоел. Он на минутку остановился на развилке, сказал, добавив в голос жёсткости:

– У вас – одни планы, у кого-то – другие. Меня это не касается!

И быстро пошёл к своему коттеджу. Честно говоря, ему было смешно: неужели этот человек и в самом деле думал заполучить Эльзу в жёны по соглашению с её отцом?

В этот день Викентий с Люсей и дочкой загулялись настолько, что пропустили обед. Они сами не заметили, как ушли за город и очутились в маленькой долине, где бежал быстрый поток, спускающийся с соседней горы. А на нижних склонах этой горы росли яблони, груши, с ветвей которых свисали спелые плоды. Это явно не было чьим-то садом, и Люся с Викентием рискнули сорвать несколько яблок и груш. А потом тропинка перешла в уже рукотворную дорожку, вьющуюся серпантином. Они пошли по ней и скоро очутились на площадке перед маленьким рестораном – над входом висело самое натуральное деревянное, старинного вида, колесо. Здесь они и задержались надолго, в своё удовольствие.

На обратном пути, уже в городе, вновь встретили коляску с беременной английской леди. Катюша узнала её, зашептала отцу и матери:

– Смотрите, вот эта тётенька в коляске! Я не буду на неё смотреть, отвернусь!

– Почему, малышка? – удивился Викентий Павлович.

– Она красивая, но я её боюсь! Других в колясках не боюсь, а её боюсь.

– И правда, Викентий, – покачала головой Людмила. – У неё настолько высокомерный вид, что даже мне не по себе…

Когда же они, наконец, вернулись на виллу Лютцев, обед давно прошёл и столовая на время превратилась в читальный зал. Во всяком случае, супруги-норвежцы и Людвиг Августович сидели в креслах, читали газеты. Других постояльцев видно не было – каждый занимался своими делами. Но зато на веранде оживлённо болтали Грета и Ганс: служанка лущила бобы, а её жених ей помогал. Викентий Павлович приветливо поздоровался, спросил:

– Что, Ганс, ты сегодня выходной?

– Если бы! – воскликнул парень. – Отработал до обеда, три часа свободные, а потом пойду в вечернюю смену. Напарник мой заболел, так я и сегодня, и завтра подменяю его.

– Наверное, и оплата двойная за это?

– Да, – кивнул Ганс.

Он выглядел довольным, и Викентий Павлович подумал, что это можно понять: курортный сезон хорошо кормит все окрестности городка. Ясно, что в свободные часы парень пришёл навестить свою невесту. Викентий Павлович решил не мешать им, удалиться, но Ганс сам заговорил с ним:

– Вы в нашем городе впервые? Вам здесь нравится?

– Жена моя была здесь в юности, а я, верно, впервые. Очень славные места! Мы только что гуляли по горной дороге, вон там… – Викентий Павлович махнул рукой. – Знаете, наверное? Там ещё есть ресторанчик, «Колесо» называется.

– Конечно, знаю! – воскликнула Грета. – Там очень красиво!

– Но вот только людей там бывает немного, – как-то по-особенному сказал Ганс, и они с Гретой переглянулись.

– Почему же? – сразу спросил Петрусенко.

Ганс тихо и очень серьёзно стал объяснять:

– В той стороне – замок Кровавой Эльзы. Как раз от ресторана «Колесо», где вы были, дорога поворачивает к нему. До замка ещё, конечно, далеко, и он гораздо выше: нужно идти через лес. Когда-то туда вела хорошая дорога – для экипажей, телег, конных и пеших. Но всё давно заросло, ведь туда никто не ходит…

– Почему же? – удивился Петрусенко. – Даже отсюда видно, что замок не так уж сильно разрушен. Туристам наверняка интересно его посмотреть, я и сам бы не прочь! Разве это какой-то особый государственный объект?

– Нет, конечно. Но там, на дороге, есть полицейский пост, дальше него проход запрещён. Когда-то давно выше этого места произошёл обвал, теперь там глубокая впадина. Опасно…

– Но это всё же не главное? – спросил Викентий Павлович, уловив по интонации парня, что он имеет в виду иную опасность.

– Вокруг замка бродит графиня Эльза! – прошептала Грета, округлив глаза.

– Неужто сама? А я думал, она давно умерла!

– Не нужно смеяться, – укоризненно покачала головой девушка. – Графиня умерла, но её злой дух живёт в замке! В здешних местах это все знают!

– Ну, про это я уже слыхал, – улыбнулся Петрусенко. – И даже от человека, который сам видел призрак кровожадной графини.

– Ой, правда? – воскликнула Грета. – Кто же это? Кто-то из местных, наверное!

– Из местных, да только не ваших, а наших – пансионатовских. Виктόр Замятин мне на днях рассказывал, как бледная бестелесая женщина тянула к нему руки! А нам вот сегодня не повезло, нам она не встретилась, хотя мы гуляли в тех же местах!

– Вот вы опять смеётесь, – покачала головой Грета. – А я вам скажу: вас было аж три человека, а графиня показывается одиночкам. Герр Виктόр всегда бродит один, забирается в безлюдные места… Я его предупреждала!

– И верно, – поддержал девушку Ганс. – Этот парень, он как ребёнок, ничего не боится! И напрасно! Я сам видел однажды, как он на велосипеде – взял, наверное, в городе напрокат, – ехал один по горной дороге вверх. Верно Грета говорит, что он слаб умом! Хорошо, что там есть полицейский пост.

«Да, – подумал Викентий Павлович, – немцы народ суеверный, особенно в маленьких городах и сёлах… Впрочем, так же, как и у нас! Никому и в голову не придет любопытства ради пробираться в замок. А тем более что на пути – полицейский пост! О, немец свою полицию уважает! Сам вид полицейского вызывает у него благоговейный трепет и чувство уверенности: есть порядок, значит – всё хорошо!..»

– А как же приезжий народ? – спросил он. – Разве никто не пытается проникнуть в такое необычно интересное место?

– Они не знают туда дороги, – ответил Ганс. – Замок так строился, что подойти к нему непросто.

– И слава богу! – Грета вылущила последний стручок бобов и стала собирать мусор. – А её, – она многозначительно понизила голос, – Серый Монах сюда, вниз, не пускает!

– Серый Монах? Кто это? – Петрусенко впервые услыхал такое имя, удивился.

Парень и девушка переглянулись с улыбкой, словно сказали один другому: «Ох уж эти приезжие, ничего они не знают!» Однако Ганс вежливо и подробно объяснил:

– Здесь у нас, в горах Шварцвальд и рядом, в Гарце, почитают духа гор Рюбецаля. Это могучий дух: он вызывает горные обвалы, камнепады, нагоняет бури и ураганы. Но он справедлив – наказывает только плохих людей, а добрым и работящим помогает. Он может обогатить бедняка, открыв перед ним скрытые в горах сокровища… Он много чего может! И перед людьми Рюбецаль очень часто предстаёт в одежде монаха, в серой простой рясе, а лицо его за капюшоном не разглядеть. Потому у нас и называют его Серым Монахом.

– Понятно, – кивнул Викентий Павлович. – Но какая связь между духом гор и духом умершей графини-злодейки?

Грета несколько раз быстро перекрестилась:

– Даже и говорить о ней – грех! Но ведь вам уже о ней рассказывали?

– Фрейлейн Эльза поведала мне эту очень интересную историю. Она говорит, что это исторический факт: и невероятные психические отклонения графини, и то, что она была заживо замурована и умерла в замке…

– Так, конечно, пишут в книгах, – покачала головой служанка. – А у нас в деревне и в других деревнях мы знаем другое… Графиня Эльза убежала из замка!

– Из замурованной комнаты? – с улыбкой спросил Петрусенко.

– Она же была колдунья!

Девушка с такой непререкаемой убеждённостью воскликнула это, что Викентий Павлович быстро-быстро согласился:

– Да, конечно, я и забыл… И что же дальше?

– А дальше Рюбецаль открыл у неё на пути бездонное ущелье. Она стояла на одном его краю, как демон зла, а он, в своей серой рясе, – на другом. Когда их взгляды встретились, блеснула молния, и Кровавая Эльза упала замертво. Рюбецаль её победил!

– Он перенёс тело графини обратно в замок, в замурованную комнату, там его и нашли, – подхватил Ганс. – Но её дух, полный злобы и желания мести, успел покинуть тело и остался снаружи.

«Как будто стены смогли бы удержать дух, окажись он даже в теле», – весело подумал Викентий Павлович, но от комментариев воздержался.

– Серый Монах оберегает нас! Иначе бы дух кровавой графини извёл всех людей вокруг, как она изводила при жизни. Рюбецаль не пускает её дальше замка. Но бывает иногда, что она прорывается, и тогда бесследно исчезают люди!

У Греты сделались огромные от испуга глаза, и она вновь перекрестилась. А Викентий Павлович спросил:

– А кто пропадает? Местные жители?

– Да, несколько раз исчезали люди с хуторов и ферм… Давно, правда. А три года назад два приезжих господина ушли в горы и не вернулись. Их искали и не нашли. Значит, она, графиня, её злой дух!..

Викентий Павлович начал было расспрашивать парня и девушку о пропавших, но они больше ничего не знали. Да он и сам одёрнул себя: вот уж сыскная привычка видеть во всем преступление! Туристы могли, конечно, заблудиться в лесистых горах, где есть и ущелья, и обрывы, и, наверное, запутанные пещеры. Да, кое-что из дикой природы ещё сохранилось в горах Шварцвальда, что само по себе просто удивительно! Немцы настолько любят порядок и благоустроенность, что предпочитают и природу загонять в эти же рамки. И всё же… Но, скорее всего, туристы просто уехали или даже ушли пешком дальше, по каким-то своим маршрутам, не позаботившись поставить об этом в известность окружающих. Ну а пропажи среди местного населения… Где тут правда, где суеверия и фантазии – постороннему человеку не понять. Да и зачем?

Дочка, утомлённая долгим путешествием, заснула в этот вечер рано, сразу после ужина. Викентий Павлович сидел на веранде, курил трубку и читал, когда рядом, на аллее, показался его сосед по коттеджу – фон Кассель. Они приветливо кивнули друг другу, и Петрусенко, захлопнув книгу, предложил:

– Хотите взять реванш?

Прошлым вечером он выиграл партию в шахматы. Фон Кассель кивнул и поднялся на веранду. Они расставили фигуры, сделали несколько ходов. Фон Кассель надолго задумался, потом вдруг улыбнулся:

– Вы, герр Петрусенко, думаете, наверное: «Вот неважный игрок, а туда же – садится за доску!» А ведь я в юности отлично играл. И в военном училище – там у меня мало достойных соперников было. И потом, в своём городке Грааф-Лейке, там, в долине Оранжевой реки, я даже был чемпионом! Вот только после много лет ни с кем играть не довелось, да и не до того было. Это – когда пришлось спешно бежать от англичан… Вы просили меня рассказать о нашей жизни в Южной Африке. Вам всё ещё интересно?

Викентий Павлович и в самом деле как-то в разговоре сказал, что хотел бы послушать об Англо-бурской войне из уст очевидца. Но это было сказано мимоходом, а вот теперь, похоже, буру самому хотелось воспоминаний.

– Одну минуточку, – попросил его Петрусенко. – Если позволите, я позову жену! Она не простит мне, если пропустит ваш рассказ…

Петрусенко очень хорошо знал, как далеко простирала Германия свои колониальные интересы – практически на все континенты. С особой силой это проявилось в восьмидесятые годы прошлого века – впрочем, не так уж и давно. Именно тогда в Южной Африке появились первые немецкие фактории. А в 1884 году канцлер Бисмарк, управлявший в те годы политикой Германии, как своей вотчиной, уведомил державы мира об учреждении германского протектората над обширной территорией между бухтой Ангра-Пекена и Оранжевой рекой. Именно тогда, в 84-м году, двадцатичетырёхлетний лейтенант колониального полка Герхард фон Кассель прибыл в Южную Африку.

Он был отпрыском знатного юнкерского рода, впрочем – младшим сыном, без наследства. Перед ним традиционно открывалась перспективная военная карьера. Но… Африканский воздух, напоённый неведомыми ароматами, пронизанный иным ритмом жизни, просто заворожил романтичного молодого человека. Они стояли лагерем в долине, прилегающей к Оранжевой реке, недалеко от городка Грааф-Лейка – центра бурского округа. Окрестные фермеры-буры снабжали военных продуктами, молодые офицеры в свободное время ездили в город, их приглашали на вечеринки фермеров. Именно на такой вечеринке Герхард познакомился с Николеттой – дочерью богатого голландского бура Йоста ван Коорна. Их чувства оказались взаимны, и скоро они поженились. Николетта была единственной дочерью, и, когда, через два года после свадьбы, её отец заболел и умер, она стала хозяйкой большой фермы с табунами коней, овцами, быками, а также рабами-готтентотами. Герхард уже и до этого каждую свободную минуту проводил на ферме, помогал тестю. Теперь же не раздумывая вышел в отставку и сам стал буром-скотоводом.

Всё у них шло хорошо: хозяйство приносило стабильный доход, родился сын Гендрик, через шесть лет – дочь Гертруда. Герхард фон Кассель быстро стал влиятельным человеком в колонии. У него было хорошее военное образование, и потому именно его избрали начальником бурского конного ополчения, которое созывалось для отражения набегов дикарей, для охраны города и округа. Гендрик уже ходил в школу, когда началась война c англичанами.

Викентий Павлович прекрасно помнил это время. Три года со страниц газет не сходили публикации об Англо-бурской войне. Симпатии буквально всех были на стороне отважных буров, которые сражались за свои свободные республики. Англичан называли палачами, захватчиками, тиранами! На железных дорогах постоянно вылавливали гимназистов – от десяти и до семнадцати лет, – которые мечтали пробраться в Южную Африку и сражаться вместе с бурами… Прекрасные чувства – благородные, романтичные! Почти десять лет миновало, а нет-нет да и заиграет на улице шарманка песенку того времени:


Трансвааль, Трансвааль,
Страна моя,
Ты вся горишь в огне…


Услышишь, и сердце ностальгически заноет… А этот высокий загорелый немец жил там и сражался. Правда, не в Трансваальской республике, а немного южнее, в Оранжевом Свободном государстве. Бывший лейтенант фон Кассель, а теперь начальник ополчения, стал во главе одного из повстанческих отрядов. Его отряд сражался долго и упорно и был разбит уже в 1902 году, почти перед самым окончанием войны и полной победой англичан. Фон Кассель не сомневался: его ждёт в лучшем случае тюрьма, а скорее всего – казнь. Уже были казнены многие повстанцы, и он понял: спасение – в бегстве… Так начался ещё один этап его жизни – жизни фермера-кочевника.

Пять лет семья фон Касселя жила на границе колонии, за сотни миль от родного города. Как у бунтовщика, его имение и имущество было конфисковано новыми властями, а с собой он сумел увести лишь небольшую часть лошадей, овец и быков. И всё-таки это было стадо, способное кормить семью. В большом крытом фургоне они ездили по долинам и степям, останавливаясь иногда на короткое время, иногда надолго, – строили крааль, разбивали огород. Гендрик уже был отцу помощником и в кочевом скотоводстве, и в охоте. К охоте как раз парнишка имел особый талант. А уж дичи на просторных территориях у Оранжевой реки было столько, что и представить трудно!

…Бывший бур обвёл взглядом своих слушателей и улыбнулся. Кроме Викентия и Людмилы на веранде стояли недавно подошедшие русский лётчик Ермошин и дочь хозяев Эльза, на ступеньках тихо сидели, взявшись за руки, собственная дочь фон Касселя и её неизменный спутник Эрих. Отец кивнул в сторону Труди:

– Вон, она лучше меня может рассказать, сколько там одних антилоп самых разных видов: гну, канны, бубалы, газели, голубая антилопа…

– А ещё – орикс, каама, ориби, горные скакуны трек-бокены.

– И это только одни антилопы, да и то не все, – подхватил бур, как только Труди замолчала. – Однако именно антилопы – главная дичь для таких кочевников, какими были мы. Хотя есть ещё земляные поросята, страусы, зебры…

– А львы? – Ермошин подался вперёд, глаза его увлечённо блестели. – Много львов в тех местах? На них вы охотились?

– Львы нам постоянно встречались, – кивнул фон Кассель. – Но ведь мы охотились для того, чтобы жить, питаться. А львы – не дичь, они сами охотники. Мы старались их не трогать, они – нас. Лишь однажды, когда наши интересы совпали и дороги пересеклись, пришлось убить льва и львицу…

Старший и младший Кассели гнались верхом на лошадях за небольшим стадом антилоп ориксов. Они отбили трёх антилоп и нагоняли их. Гендрик, семнадцатилетний ловкий юноша, вырвался вперёд и уже готовился стрелять из своей винтовки. И в этот момент из-за колючего кустарника, росшего повсюду в этой местности, выпрыгнул лев. Он летел по воздуху в гигантском прыжке, и тело его казалось длинным и лёгким. И всё-таки лев не рассчитал: та антилопа, на которую он нацелился, рванула в сторону прямо из-под огромной когтистой лапы.

Когда лев прыгнул, он оказался как раз между антилопами и всадниками. Лошадь Гендрика испуганно захрапела и взвилась на дыбы, юноша не удержался в седле, а падая, выронил винтовку. Лев издал страшный рык и повернул свою огромную черногривую голову в сторону Гендрика. А того буквально пригвоздил к месту крик отца:

– Замри!

Выкрикнув, Герхард фон Кассель выстрелил во льва. Но выстрел оказался не смертельным. Правый бок льва окрасился кровью, он страшно зарычал и прыгнул в сторону всадника. И вот тогда Гендрик показал, что он не потерял ни смелости, ни самообладания. Он метнулся к своей винтовке, мгновенно вскинул её к плечу, прицелился… В отличие от отца, юноша оказался с левой стороны льва и попал точно в сердце.

– Смелый парень ваш сын, – произнёс Ермошин с уважением.

– У меня и дочь отважна, как амазонка, – ответил бур, а Труди тихонько засмеялась. – Ей было десять лет, когда она сцепилась с гиеной и победила!

По тому, как переглянулись Труди и Эрих, Викентий Павлович понял, что Эрих эту историю уже знает. Но остальным было очень интересно, и бур рассказал. У Труди была маленькая газель – совершенно ручная, ходившая повсюду за девочкой. Отец и брат подстрелили на охоте её родителей, не заметив в высокой траве детёныша. Девочка выкормила красивого скакунка, газель была её любимицей. Как раз в то время они оставили одно своё временное жилище и переезжали в поисках другого. На ночь все улеглись спать в фургоне, стадо загнали во временный крааль, двое оставшихся у них и кочевавших с ними слуг-готтентотов несли по очереди стражу у костра. Маленькую газель привязали к колесу фургона, но среди ночи Труди проснулась: ей почудился писк газели. Родители и брат спокойно спали, и она тихонько откинула полог и спрыгнула на землю. И в тот же миг газель испустила громкий испуганный крик, раздался противный лай, переходящий в вой. Девочка увидела в темноте, как какой-то зверь схватил её газель и поволок в сторону. Верёвка была порвана или перегрызена, но Труди, недолго думая, успела ухватить за самый её кончик. Она уже узнала отвратительного зверя, потому что не раз видела гиен.

Вой, писк и крик девочки конечно же разбудили всех. Мать, отец и брат выскочили из фургона, бежали от костра слуги, а гиена, перепуганная, но невероятно жадная, не выпускала из сжатых челюстей ногу газели и пыталась утащить её. Однако с другой стороны, перехватив тельце своей любимицы, её держала Труди. И не просто держала: одной рукой она ухватила с земли какую-то ветку и колотила по гиене… Весь этот кавардак продолжался не более пяти минут. Когда подоспели отец и брат с ружьями, гиена уже удирала со всех ног в степь, а Труди сидела на траве, обнимая газель, и плакала – не от пережитого страха, а от жалости к своей любимице. Она боялась, что зверёк умрёт, но газель, хоть и была искусана, выжила, только осталась хромой…

Люся не выдержала и захлопала в ладоши. Эльза спросила:

– А где теперь твоя газель?

– Она осталась там… дома. Гендрик обещал, что будет заботиться о ней.

– Однако, фон Кассель, как я понимаю, вы всё-таки вернулись в свой город? – спросил Петрусенко.

Бур кивнул, но ответить не успел. Рядом с верандой внезапно появился Виктόр Замятин. Эрих и Труди встали с крыльца, пропуская его, и он медленно поднялся на веранду. Вид у него был такой странный, что все внезапно замолчали. Викентий Павлович успел подумать: «Похоже, у парня опять приступ…»

Замятин обвёл всех взглядом. Глаза у него были не просто испуганные, а какие-то затравленные.

– Я боюсь его!

Буквально все вздрогнули от этих неожиданных слов. А ещё от самого голоса: почти шёпота, в котором прорывались истерические всхлипы. На несколько мгновений все растерялись, а Замятин, переводя расширенные зрачки с одного человека на другого, быстро-быстро добавил:

– Этот Лапидаров! Он страшный! Я узнал его, и он меня тоже узнал! Но он меня не тронет, нет! Я закроюсь в комнате, и он не войдёт!

Всё это Замятин произнёс по-русски, и вдруг стремглав бросился прочь, мгновенно скрывшись в сумерках сада.

– Что он сказал? – удивлённо спросил фон Кассель.

– Он боится Лапидарова, – перевёл Петрусенко. – Похоже, они были знакомы раньше, до Баден-Бадена… Или просто встречались.

– Викентий, он ведь по-настоящему напуган! – воскликнула Люся встревоженно. – Может быть, ему и правда угрожает опасность?

Сергей Ермошин успокаивающе погладил по руке Эльзу.

– Мне этот Лапидаров не нравится, – сказал он со смешком. – Но что-то не верится в его кровожадность. Ведь этот парень – Виктóр – немного не в себе?

– Верно, – кивнул Петрусенко, – он страдает приступами слабоумия, депрессии и необоснованного страха… Возможно, этим всё объясняется. Но кто знает… Он на днях мне тоже говорил что-то подобное: «Я его узнал…»

– Пойду найду его! – Эрих направился в сад, Труди за ним. – Не беспокойтесь, мы всё узнаем!

Они ушли, а Викентий Павлович, чтобы разрядить обстановку, попросил фон Касселя:

– Вы не досказали свою историю… Так как же окончилось ваше кочевье?

– Три года назад английское правительство согласилось дать автономию нашей республике, теперь она называется Колония Оранжевой реки. Мы, повстанцы, получили милостивую амнистию. – Бур горько усмехнулся. – Можно было вернуться в Грааф-Лейк, и я это сделал, хотя сердце не принимало новую власть… Но, честно говоря, я устал кочевать – всё-таки я не дикарь, а цивилизованный человек. И очень хочу, чтоб дети мои тоже выросли не дикарями. Хорошо в юности жить и расти на природе, закалять тело и характер. Но я всегда мечтал, чтобы Гендрик и Гертруда получили образование. Всему, что знал, постоянно учил их сам, у нас с собой были книги, учебники…

Когда семья фон Касселя вернулась в Грааф-Лейк, он узнал, что попал у англичан в чёрный список и что его имение и ферма конфискованы. Но очень скоро фон Кассель выкупил их у новых хозяев. Дело в том, что в последний год кочевой жизни он нашёл настоящий клад! Однажды он и Гендрик ушли на два дня на большую охоту и оказались в тернистых зарослях у небольшого озера, в совершенно диком месте. Перед ними открылось невиданное и грандиозное зрелище – груды гигантских костей: огромных рёбер, черепов и… Отец и сын одновременно испустили радостный вопль: среди костей они видели множество слоновьих бивней – больших и поменьше, загнутых и прямых, белых и желтоватых, отполированных солнцем, ветром, временем… Да, это было кладбище слонов – почти эфемерная мечта всех охотников за слоновой костью. Герхард фон Кассель перекрестился, обнял сына и сказал:

– Гендрик, дорогой! Это нам награда за терпение и труды!

К этому времени он уже знал, что вернётся в город. Несколько раз он и Гендрик приезжали на слоновье кладбище и привозили в фургон бивни. Потому и в город они вернулись уже с этим драгоценным грузом. В тот год на слоновую кость был особый спрос, и фон Кассель сразу возместил себе многие потери. Он снарядил экспедицию и ещё трижды ездил к далёкому маленькому озеру, на кладбище слонов…

– Это же настоящее приключение, как в книгах! – воскликнула Эльза. Молодой лётчик улыбнулся и сжал руку девушки, словно хотел сказать: «У нас с тобой будет много приключений…» Он-то знал, что жизнь очень часто и в самом деле настоящее приключение. Словно подслушав его мысли, бур сказал:

– Наверное, кому-то так и покажется. А для нас это просто жизнь. Мы вновь стали заниматься скотоводством, Труди пошла в колледж. А Гендрик отказался. Ему было уже девятнадцать лет, и он заявил мне: «Я, отец, учёным всё равно не стану. Год послужу корнетом в конном стрелковом полку и буду заниматься фермой. Это моё дело, я его люблю!» И знаете, я согласился: парень и в самом деле знает, чего хочет. А я… год назад похоронил жену и затосковал. Так захотелось снова увидеть родину, Германию! Сам-то я родом из Саксонских земель, но там у меня ничего нет. Да и климат мне там не подходит, отвык, знаете, от настоящих холодов. Вот приехали мы с Труди сюда, в Баден-Баден. Здесь нам очень нравится, я присматриваю в округе хорошую ферму. Куплю, стану здесь жить. А дочка через месяц поедет в Нюрнберг, учиться в университет.

Из сгустившейся темноты сада появились Эрих и юная африканка.

– Я его не нашёл, – сказал парень, обращаясь сразу ко всем. – Во всяком случае, здесь, на вилле, его нет.

– Он так стремительно умчался… – Викентий Павлович покачал головой. – Куда бы это?

– Да куда угодно, – ответил беспечно Эрих. – У Виктόра настроение меняется, как у ребёнка. Он сейчас может веселиться в курзале, танцевать!

– Вот как?.. А Лапидарова вы, случайно, не видели?

Эрих непроизвольно нахмурился при упоминании Лапидарова, отрицательно покачал головой:

– Нет. Он, наверное, тоже ушёл в город. А насчёт Виктόра… У него могут быть самые разные фантазии, я уже привык.

– А что, – поинтересовался Ермошин, – этот Замятин… он и раньше кого-то боялся?

– Хороший вопрос! – воскликнул Петрусенко. Он сам собирался его задать.

Эрих на минуту задумался, потом покачал головой:

– Нет, такого не помню… Да глупости это, его больное воображение!

– Что ж, может быть, и так, – согласился Петрусенко. А сам подумал, что у этого воображения есть своя последовательность. Вот Замятин испуганно смотрит на Лапидарова в столовой. А вот, на площадке перед рестораном, ссорится с ним. Теперь же вслух кричит о своём страхе… Лапидаров – тёмная лошадка и явно криминальная…

Фон Кассель сделал ход, и Викентий Павлович тут же отбросил ненужные мысли, задумался над ответным ходом. Ермошин и Эльза несколько минут назад пожелали всем приятного вечера и ушли. Незаметно растворились в сумраке и Эрих с Труди. Катюша крепко спала в комнате, Люся легонько раскачивалась в плетёном кресле, смотрела на играющих мужчин и тихо переговаривалась с ними. Вечер был необыкновенно тёплым, почти незаметный ветерок нёс с близких гор хвойный аромат, окутывал им троих людей, сидевших на веранде в уютном свете красивого газового фонаря. И Викентий Павлович расслабленно, умиротворённо подумал:

«Как хорошо, что мы сюда приехали! Маленькие неожиданности не нарушают покой, скорее разнообразят его. Давно мы так чудесно не отдыхали…»

Да, это был последний мирно-интересный день отпуска Петрусенко. Потому что утром выяснилось: пропали сразу два постояльца пансионата. Пропали таинственно и страшно.

### Глава 8

Завтрак, обед и ужин подавались в пансионате в определённые часы. Но время самой трапезы растягивалось – никто не требовал от постояльцев приходить минута в минуту. Потому утром столовая, как обычно, заполнялась постепенно. Викентий Павлович, Людмила и Катя уже съели омлет с ветчиной и салатом, намазывали булочки мармеладом и ждали какао, когда кто-то удивлённо бросил реплику:

– Что-то господин Лапидаров сегодня запаздывает!

Это и в самом деле на Лапидарова было не похоже. Замятина тоже не было за столом, но он и раньше часто пропускал именно общие завтраки – любил рано утром ходить гулять в долину, а потом на какой-нибудь ферме пил парное молоко со свежим хлебом. А вот Лапидаров являлся к столу всегда и чаще всего первым. Тут же Петрусенко подумал: а был ли Лапидаров в бассейне? За последние дни он привык к угрюмому молчанию соседа и сам перестал замечать его присутствие. Но сегодня… да, если припомнить, то, кажется, плеска воды слышно не было.

Несмотря на вчерашнее вечернее происшествие, Викентий Павлович всё же не обеспокоился. Так чудесно и умиротворённо проходил его отпуск, что странно было даже думать о чём-то плохом. В конце концов, Лапидаров такой же человек, как и все: захотел – и отступил от собственных правил.

Однако хозяйка, Анастасия Алексеевна, волновалась всё больше и больше. И наконец попросила мужа:

– Людвиг, пойди постучи к нему… Может быть, он приболел?

Эрих коротко недобро засмеялся:

– Да если у него какой-нибудь прыщ вскочил бы, он тут всех на ноги бы поднял!

Но Людвиг Августович уже поднялся, кивнул:

– Да, надо проведать… Что-то тут не так…

Катюша первая закончила завтрак и бегала по веранде, время от времени окликая оттуда мать с отцом. Они с улыбкой переглядывались и в самом деле поторапливались: девочке был обещан поход в театр марионеток – тот уже два дня гастролировал в городе. Когда они допивали какао, вернулся растерянный Людвиг Августович.

– Вот странности какие, – сказал он, разводя руками. – Мирон Яковлевич, похоже, уехал…

– Уехал? – переспросил фон Кассель. – Что вы имеете в виду: совсем?

– Похоже. – Господин Лютц опустился на стул, вид у него был странный: не огорчённый, но какой-то испуганно недоверчивый. Он посмотрел на жену и покачал головой: – Но я не понимаю: почему?

– Да бог с ним! – засмеялся Сергей Ермошин. – Его ведь здесь никто не любил, правда? Какой-то скользкий и одновременно липкий тип. Уехал и уехал!

– Постойте! – Викентий Павлович видел, как посмотрели друг на друга хозяин и хозяйка: это был взгляд не облегчения, а растерянности и тревоги. – Что значит «уехал»? Почему вы так решили?

– Его комната пуста, – развёл руками Лютц. – Он собрал все свои вещи, чемодан… только газеты остались!

Викентий Павлович на минуту задумался, потом спросил:

– Вы вечером с ним разговаривали? Он что, ни о чём подобном не говорил? Не прощался?

– О, вовсе нет! Даже наоборот, строил разные планы…

Лютц вновь посмотрел на жену, словно спрашивал совета. Но Анастасия Алексеевна сама казалась растерянной.

– Вот что! – Викентий Павлович решительно поднялся, промокая салфеткой губы. – Давайте-ка заглянем в комнату Замятина.

– Вы думаете?.. – Фон Кассель понимающе кивнул.

Ермошин тоже прищёлкнул пальцами:

– А верно ведь, Викентий Павлович! Тут может быть связь со вчерашней выходкой Виктόра!

Вслед за Петрусенко все потянулись к выходу из столовой. У двери он приостановился и задержал Эльзу. Сказал тихо:

– Вы, Лиза, останьтесь… Пойдите на веранду, к Катюше.

Тон у него был сдержанный и серьёзный.

– Нет, нет! – Эльза крепче схватила за руку Сергея. – Я – со всеми! Я не боюсь!

– А вы, господин Петрусенко, предполагаете нечто плохое? – удивлённо спросил меланхоличный норвежец Эверланн. – Что ж, это интересно… Но ты, Инга, не ходи.

– Я не пойду, – тут же согласилась его жена. – Я останусь с девочкой.

И она вышла на веранду. Викентий Павлович пожал плечами, отвечая на обращённые к нему вопросительные взгляды:

– Да, я предполагаю, к сожалению, не очень хорошие вещи. Но я могу и ошибаться.

Все свернули в левое крыло здания и сначала остановились перед распахнутой дверью комнаты Лапидарова. Теперь ни у кого не осталось сомнений: Лапидаров съехал совсем, и, похоже, в спешке. Дверцы платяного шкафа были распахнуты, сиротливо висели пустые плечики для костюмов и пиджаков. В маленькой уборной полочка над рукомойником тоже пустовала – ни бритвенного прибора, ни мыла, ни зубного порошка. Не висел здесь банный халат, в котором Лапидаров ходил в термальный бассейн, но и большое махровое полотенце тоже исчезло. Оно было хозяйское – у Петрусенко в коттедже имелось такое же. Лапидаров, похоже, прихватил его. На полу комнаты лежали сброшенные в спешке со стола газеты, постель смята и не застелена…

– Ну что ж. – Викентий Павлович обвёл взглядом своих столпившихся у двери соседей. – Здесь всё ясно… сравнительно. Пойдёмте к Замятину.

Совершенно непроизвольно все подчинялись его словам, хотя, кроме Ермошина, никто пока не знал, что Петрусенко и в самом деле умеет правильно действовать в необычных ситуациях. Он постучал в двери комнаты, которую занимал Виктόр Замятин, потом ещё раз – громко. Оглянулся к хозяйке:

– Запасные ключи у вас есть?

Она судорожно кивнула: тревога и нетерпение уже охватили всех. Когда ключ дважды повернулся в замке, Викентий Павлович не мешкая распахнул двери… Каждый вскрикнул или охнул по-своему, но это были одинаково испуганные возгласы. А Петрусенко молчал, разглядывая залитый кровью коврик на полу, валяющуюся тяжёлую бронзовую статуэтку средневекового рыцаря, опрокинутые стулья, обнажённый – без простыни и одеяла – матрас кровати… Догадка, пришедшая ему в голову десять минут назад, подтвердилась. Он нашёл взглядом Эриха и кивнул ему:

– Быстро беги в полицейское управление города… Скажи: по всем признакам – произошло убийство.

Он с самого начала не пустил никого в комнату дальше порога, теперь же попросил всех выйти и закрыл двери.

– Вернёмся в столовую, – сказал спокойно. – Приедет полицай-комиссар, наверняка захочет всех нас допросить. Что ж, нам есть что рассказать. – Посмотрел на фон Касселя и Ермошина. – Который был час, когда Замятин пришёл к нам на веранду?

– Около девяти вечера, – сразу ответил Ермошин. – Точно не скажу, но где-то близко.

– И никто после этого Виктóра не видал?

– Почему же… Я видел, поздно, уже готовился спать.

Эверланн обвёл взглядом обращённые к нему лица. Кивнул уверенно:

– Да, да, было уже одиннадцать… Я выходил на веранду покурить перед сном сигару, шёл как раз по коридору и встретил господина Замятина. Теперь я хорошо помню – он был испуганный…

– А тогда вам так не показалось? – быстро спросил Петрусенко.

– Показалось, но только я не обратил внимания. Или – как бы это сказать? – не придал значения.

– И что же? Как это выражалось?

– Господин Замятин почти бежал по коридору. Увидел меня, вздрогнул, поднял руку… вот так! А потом узнал меня, улыбнулся даже и сказал: «Я закроюсь крепко, и никто ко мне не войдёт!»… Что-то в этом роде… Я ничего плохого не подумал, потому что он ведь был странным человеком.

– Что ж, – Петрусенко достал свою трубку, стал раскуривать её. – Во всяком случае, этот штрих дополняет общую картину… Ну а Лапидарова никто, случайно, не видел в такое же время?

Все стали переглядываться, пожимать плечами – никто не видел. Людвиг Августович сказал нерешительно:

– Мы с ним в нашей гостиной разговаривали, сразу после ужина.

– И долго беседовали? – спросил Петрусенко.

– Минут тридцать – сорок. Потом Мирон Яковлевич ушёл, мне показалось – к себе… Больше я его не видел.

Викентий Павлович отдал ключ от двери бледной Анастасии Алексеевне.

– Теперь откроете только полиции, – сказал ей. – Эрих и Труди, наверное, уже доложили. Предлагаю вернуться в столовую и подождать там…

Хуберт Эккель, комиссар Баденской криминальной полиции, оказался энергичным человеком средних лет, невысоким, худощавым, с цепким взглядом внимательных глаз. С ним прибыли вице-вахмистр и двое полицейских. Они вошли в столовую, и комиссар сразу же спросил:

– Где убитый?

Все сразу посмотрели на Петрусенко, ожидая, что ответит именно он. Викентий Павлович мысленно усмехнулся: люди интуитивно чувствуют специалиста!

– Видите ли, господин комиссар… – Он поднялся и подошёл к Эккелю. – Есть очень красноречивые признаки преступления. Есть двое исчезнувших, предположительно – жертва и преступник. А вот мёртвого тела нет…

– Вот как? – Комиссар внимательно смотрел на Петрусенко, потом удивлённо моргнул. – Хорошо, я сам посмотрю.

Он ушёл смотреть комнату Замятина в сопровождении хозяйки. А потом, расположившись в кабинете Лютца, стал по очереди вызывать на допрос всех – хозяев, постояльцев, служанку и кухарку. В это время полицейские и вице-вахмистр осматривали территорию пансионата.

Когда подошла очередь Викентия Павловича и он вошёл в кабинет, Эккель поднялся ему навстречу и сразу спросил:

– Мы с вами коллеги? Или я ошибаюсь?

Викентий Павлович засмеялся:

– Я понял, что вы догадались! Свою профессию я здесь не афишировал просто для того, чтоб спокойно отдохнуть. Но, видно, такая моя планида – преступления ходят по пятам… Рассчитывайте на мою помощь.

Он пересказал комиссару все свои наблюдения: Лапидаров явно нечистоплотный тип, возможно с криминальным прошлым, Замятин его боялся, а вчера вечером был особенно возбуждён и напуган… Однако Петрусенко не стал говорить о взаимоотношениях Лапидарова и Людвига Августовича, о своей догадке: Лапидаров шантажирует семью Лютц. Это был очень деликатный и личный момент: кто знает, какая семейная тайна гнетёт этих славных людей, которых он полюбил! Если они захотят – расскажут комиссару сами.

Под конец, пожимая Викентию Павловичу руку, Эккель совершенно серьёзно сказал:

– Я уже чувствую, что это будет трудное дело. Как всегда, когда замешаны русские! Вы не обижайтесь, но это правда так – у меня большой опыт. В наш город каждое лето приезжает много ваших соотечественников, в основном люди состоятельные, аристократы. Но и разного отребья слетается, как мухи на мёд, – чуют, что пахнет деньгами, можно поживиться! Если какая-нибудь история случается с французом, или итальянцем, или даже поляком – обычно там всё просто. Ну уж если с русскими – то или запутанно невероятно, или невероятно нелепо! Что хуже – и сам не знаю.

Викентий Павлович постарался сдержать улыбку: методичному, организованному и прямолинейному немцу трудно понять страсти русской души…

Весь дом и территорию пансионата полицейские тщательно осмотрели, но не нашли ни мёртвого тела, ни следов крови. Комиссар после полудня ушёл, но в доме оставил вице-вахмистра Хофбауера – на случай появления Лапидарова. Надеяться на это было сомнительно, но всё же… У комиссара осталось несколько пока что неразгаданных загадок. Они же тревожили и Петрусенко. Зачем было уносить и прятать мёртвое тело, если убийца всё равно скрылся? Возможно, Лапидаров предполагал вернуться, скрыть следы убийства в комнате Замятина и продолжать жить в пансионате как ни в чём не бывало! А про Замятина распустить слух, что тот спешно уехал – ненормальный человек, что с него возьмёшь!.. Что ж, может быть, и так. Что же тогда помешало Лапидарову вернуться? А может быть, по-другому: вдруг мёртвое тело каким-то образом может выдать убийцу, изобличить его? Значит, если будет найдено тело – станет ясно, где и как искать убийцу… Есть ещё одна загадка: куда исчез слуга Замятина – Савелий? Он тоже убит? Не слишком ли много даже для здоровяка Лапидарова? Тогда, может, он так сильно испугался, что убежал и прячется? А вдруг Савелий – соучастник преступления, действовал заодно с убийцей? И самое главное: где же всё-таки тело?

Нельзя сказать, чтобы Петрусенко не приходила в голову мысль: а вдруг Замятин не убит, а только ранен, насильно уведён, а значит – жив? Но многое, очень многое почти убеждало Викентия Павловича в обратном: в этом деле есть жертва и есть убийца!

Можно было ожидать, что обед пройдёт в тягостном молчании напуганных людей. Однако всё оказалось не так. Обитатели «Целебных вод» были возбуждены, рассказывали друг другу о том, как их допрашивали, какие вопросы задавали. Каждый имел свою версию происшедшего, высказывал её, остальные начинали дружно обсуждать – соглашаться или отвергать. Обед затянулся: казалось, людям не хочется расходиться. И только один Петрусенко по-настоящему понимал причину: не только общий интерес и чувство сопричастности к трагедии – ещё и неосознанная тревога… Но потом всё же столовая опустела. Норвежцы ушли на концерт в курзал, Эрих и Труди – на вокзал, прокатиться в Карлсруэ, фон Кассель – на прогулку в сосновый бор. Люся таки повела дочку в театр марионеток.

– Позволь, дорогая, я останусь здесь? – попросил её Викентий. – Надо подумать…

– Но только потом непременно всё мне расскажешь! – погрозила пальцем жена.

Викентий улыбался, глядя им вослед. Он всегда всё рассказывал Людмиле, часто ещё до того, как дело бывало раскрыто. Она не раз задавала ему такие вопросы по ходу следствия, которые давали новый толчок его мыслям. А часто, обсуждая с женой нюансы дела, он неожиданно находил нужное решение…

Люся и Катюша ушли, он же сел на своей веранде в кресло-качалку, раскурил трубку, задумался…

– Викентий Павлович, простите, ради бога!

У перил веранды стояли Сергей Ермошин и Эльза. Девушка смотрела на него несколько виновато, но с выражением полного доверия и надежды.

– Викентий Павлович, дело вот в чём…

Но Эльза не дала Сергею закончить, мягким жестом остановила его и сказала сама:

– В Карлсруэ, на лётном поле, когда вы просили пропустить нас к самолёту, к Сергею… я слышала, вы сказали офицеру, что работаете в российской полиции. Но можно сказать, что не слыхала – не о том думала тогда, а потом вообще забыла. И вдруг сегодня вспомнила, когда все эти ужасные вещи случились и нас комиссар допрашивал. Я спросила Сергея, и он мне подтвердил: да, вы раскрываете опасные преступления, убийства…

Ермошин улыбнулся:

– Не ругайте меня, Викентий Павлович, что я раскрыл ваше инкогнито! Лиза сама вспомнила, не мог же я ей соврать! А коль такое случилось, я подумал: немецкому комиссару вы ведь представились?

– Конечно, – Петрусенко кивнул. – И я догадываюсь, Лизонька, о чём вы хотите меня просить… Ваша семья оказалась в трудном положении. Чем скорее прояснятся эти загадочные обстоятельства исчезновения, а возможно, и убийства, тем лучше для вас, для пансионата. Вы симпатичны мне, я хотел бы помочь… Да и самому, знаете ли, интересно! Так что считайте: Alea jacta est – жребий брошен!

Эльза быстро взбежала на веранду, порывисто обняла Петрусенко:

– Спасибо вам! Вы такой милый!

– Вот как сильно вы верите в меня? – удивлённо поднял он брови, придержав девушку за плечи.

Она быстро оглянулась на Ермошина:

– Мне Серёжа сказал, что вы очень хороший следователь!

– Тогда не будем терять времени. – Петрусенко на миг задумался. – Вот что, Лиза: родителям вы обо мне, как я понимаю, не говорили?

– Нет, нет! Без вашего позволения…

– Я разрешаю. Пойдите расскажите им, а потом попросите отца прийти сюда, на мою веранду. Нам с ним найдётся о чём поговорить…

Петрусенко ещё не успел до конца обдумать свой круг вопросов, как на аллее появилась высокая, немного сутуловатая фигура Людвига Августовича. На его открытом лице сразу читались все чувства: удивление оттого, что его постоялец-аптекарь вдруг оказался сыщиком; переживание за всё происходящее; озабоченность положением семьи; надежда на помощь…

– Присаживайтесь, дорогой господин Лютц, – сказал ему Петрусенко доброжелательно. – И не беспокойтесь: наш разговор не будет похож на недавний допрос комиссара Эккеля. Мы с вами поговорим совсем о другом. Я надеюсь, вы мне по собственной воле и совершенно откровенно расскажете: чем вас шантажировал ваш лжедруг Лапидаров?

Лютц покраснел, втянул голову в плечи, снял очки и стал их протирать. Потом поднял беспомощно-близорукие глаза на Петрусенко, но сказать ничего не успел. Викентий Павлович остановил его:

– Людвиг Августович, милый, не надо отрицать очевидного! Я давно догадался, мне было жаль вас, но я не вмешивался – это было сугубо ваше дело. Но сейчас всё изменилось. И если вы хотите, чтобы я вам помог, сумел докопаться до истины и найти преступника, – не запирайтесь. Если это будет возможно – я вашу тайну сохраню. Но мне нужно знать то, что знал Лапидаров!

– Да, он знал нашу семейную тайну, вы правы… Но поверьте, если бы всё осталось в прошлом, без последствий – я бы не стал скрывать. Хотя всё очень тяжело и постыдно! Но ведь от этого зависит судьба мальчика!

– Эриха? – удивился Петрусенко.

– Да. – Лютц вздохнул, склонил печально голову набок. – Я вам, конечно, всё расскажу… Эрих – сын моей младшей сестры. Её звали Эльза Лютц… Она уже мертва.

### Глава 9

Людвиг и Эльза родились и выросли в городе Вильно. Немцы здесь жили исстари, рядом с поляками, курляндцами, русскими, литовцами… Лютцы были потомственными пекарями, и родители брата и сестры имели хорошо налаженное дело: пекарню и при ней булочную. Детям дали хорошее образование, и Людвиг, окончив гимназию, мог бы учиться дальше в университете. Но он этого не захотел, стал заниматься семейной профессией, во многом подменяя отца. С русской девушкой Настей он познакомился на вечеринке в одном очень пристойном молодёжном клубе, скоро они поженились. Настя и Эльза сразу подружились, хотя были совершенно непохожи по характерам. Но очень скоро они уже были близки, как сёстры. Потому, когда родилась их дочка, Настя сама захотела назвать девочку Эльзой. Её юная золовка была довольна, но со смехом предупреждала:

– Я-то своё имя люблю, но смотри – оно для нашей семьи роковое!

– Знаю, слышала я вашу семейную легенду! – отмахивалась Настя. – Это всё суеверия, даже странно в наше время их бояться. Ты же вот живёшь с именем Эльза, и все вокруг тебя любят!

– Однако, – весело грозила пальчиком девушка, – во мне сидит эдакая ведьмочка! Спроси своего мужа – моего братца, он не станет отрицать!

Людвиг, очень любивший младшую сестрёнку, не отрицал, что она с детства отличалась совершенно непредсказуемыми перепадами гнева и ласки, злости и доброты. Могла упасть на пол, кричать, колотить ногами, если ей в чём-то отказывали. А потом заливалась слезами, прося прощения и говоря, что это не она, а кто-то плохой внутри неё заставляет так делать… Она могла подбить подружек уйти без спросу за город, бродить по холмам, собирать ягоды, и очень домашние, послушные девочки непонятно почему шли за ней… Несколько раз с Эльзой случались буйные взрывы ненависти к тем, кто чем-то её рассердил или обидел. Но она взрослела, из девчонки превращалась в девушку, и её характер уравновешивался, она становилась мягче да и уже умела сама себя сдерживать. Настя, уже два года жившая в семье Лютц, ни разу не видела свою любимицу Эльзу в плохом настроении – только милой, весёлой, доброжелательной. Потому она рассмеялась и ответила:

– Немножко чертовщинки и загадочности девушке не повредит, даже наоборот. Это каждый скажет, глядя на тебя!

Она с любовью смотрела на свою младшую подружку – высокую, гибкую, полную энергии и обаяния, с блестящими карими глазами и тёмными кудрями на плечах…

Когда маленькой Эльзе исполнилось два года, старшая Эльза окончила женский институт. И тут же заявила родителям:

– Я хочу устроить свою жизнь сама. Не держите меня!

Она была очень независимой и решительной девушкой. Но, как выяснилось вскоре, – это только казалось. Казалось и ей самой, и всем вокруг. По сути, она оставалась юной, доверчивой и беззащитно-открытой.

Эльза уехала в Варшаву вместе со своей подругой: они решили, что там больше перспектив для умных и образованных девушек. А через некоторое время родители получили письмо уже из Лодзи: дочь писала, что у неё очень хорошая работа – кассиром в большом универсальном магазине пана Станисласа Покольского. Подруга же, с которой Эльза уехала, вернулась из Варшавы домой и рассказала о том, как они познакомились с самим владельцем магазина. По рекомендации из бюро по найму они пришли в один варшавский магазин, и когда в конторе разговаривали с владельцем, шумно распахнулась дверь – вошёл высокий, пышущий здоровьем и прекрасным настроением господин, весело раскинул руки навстречу хозяину. И хозяин тут же подобострастно забегал вокруг него, засуетился:

– О, пан Станислас! Счастлив, что вы меня навестили! И рад, рад видеть, что вы вновь такой же жизнелюб, что вы уже оправляетесь от вашего горя!..

Он даже забыл о девушках, но гость тут же на них обратил внимание. Сразу понял, зачем девушки здесь, воскликнул:

– Пан Фруманц, неужели вы не возьмёте на работу таких красавиц?! Подобная милая продавщица – украшение любого магазина!

– Ах, пан Станислас, я только что, буквально вчера, взял как раз двух работниц, больше мне не нужно. У меня ведь не такая большая торговля, как у вас!

А пан Станислас уже не отводил взгляда от Эльзы, и его большие глаза светились нежностью.

– Если не ошибаюсь, – спросил он, – юные паненки девушки образованные? Гимназистки?

– Мы окончили женский институт в Вильно, – смело ответила на его взгляд Эльза, тряхнув кудрями. – Но мы могли бы работать и продавщицами… для начала.

– С таким образованием стоять у прилавка обидно, – развёл руками пан Станислас. – А вот мне нужна кассирша… Это работа для образованного человека!

Он присел на диване между девушками и рассказал им, что владеет в Лодзи большим универсальным магазином, в котором есть всё – от меховых манто и роялей до часов и бижутерии. Торговля идёт в основном оптом с другими магазинами…

– Да-да, пан Станислас наш благодетель! – вставил восклицание хозяин магазина. – Я беру весь свой товар только у него…

Пан Станислас кивнул ему мимоходом и продолжал: торгует он ещё и по объявлениям, которые печатает во всех газетах страны – на всю Россию торгует, даже из Сибири у него товар выписывают. Так что кассир в его деле – второй после него человек, почти что партнёр. А вот продавщиц ему, по сути, и не нужно…

Так и получилось, что он уговорил Эльзу поехать с ним в Лодзь, убедил, что девушка с таким образованием станет прекрасной кассиршей. Она поначалу отказывалась ехать без подруги, но та призналась, что мечтает вернуться домой, к родителям. Так и получилось, что Эльза оказалась в Лодзи, на хорошем месте.

Вскоре отец и мать поехали её навестить. Эльза хорошо зарабатывала, жила в приличной меблированной квартире недалеко от магазина. Она выглядела счастливой, весёлой и стала просто красавицей – расцвела. Причину этого родители поняли сразу, как только увидели её рядом со Станисласом Покольским. Они были влюблены друг в друга!

Покольскому было тридцать пять лет, восемь месяцев назад он овдовел: жена его, болезненная женщина, детей иметь не могла. Теперь он был свободен, бездетен и мечтал соединить свою судьбу с такой чудесной девушкой, как Эльза. Об этом он прямо признался её отцу и матери. Но…

– Мы бы с Эльзочкой хоть сейчас пошли бы под венец, но у меня ещё длится траур…

Эльза вернулась домой, когда была на седьмом месяце беременности: фигура ещё не выдавала её, просто девушка казалась немного располневшей. Глаза её горели лихорадочным упрямым блеском.

– Мой Стась – ревностный католик, – говорила она, и в голосе звенела вера и убеждённость. – Когда умерла его жена, он был в сильном горе и дал обет: если встретит другую женщину, то женится не раньше чем через три года. Он не может нарушить обета, данного Богу! На нас и без того большой грех, но мы его искупим терпением. Я рожу нашего ребёнка здесь, а когда минет срок обета, мы обвенчаемся, и Стась даст ему своё имя!

Когда родился Эрих, Покольский приехал, побыл день, оставил Эльзе деньги. Больше он не приезжал, только раза три отвечал на письма Эльзы… Людвига и Анастасию поражала их младшая сестрёнка – её любовь и вера были безграничны, ни на миг в её глазах не появилось и проблеска сомнения в своём Станисласе. Но когда они оставались наедине, то говорили обо всём откровенно и не слишком радостно, особенно Настя. То, что Покольский не приезжает навестить свою фактическую жену и сына, она называла бесстыдством и предательством. И не скрывала своего неверия в его фанатичную набожность. Но Людвига, который очень переживал за Эльзу, она успокаивала:

– Милый мой, эта история стара как мир! Соблазнённая и брошенная девушка… Жаль, конечно, что такое произошло именно с нашей Эльзой, но она сильная, она выстоит!

– Но, может быть, ты ошибаешься? – всё же предполагал Людвиг. – Три года траура уже скоро кончаются, Покольский приедет, они поженятся…

– Дай Бог! Я была бы только счастлива… Но если нет, мы Эльзе поможем. И потом – она молода, красива, ещё встретит мужчину, который её полюбит и сына её полюбит…

Срок трёхгодичного обета, который выдерживал Станислас Покольский, и в самом деле подходил к концу. Эриху исполнился год, он уже уверенно бегал и лопотал первые слова. Эльза с каждым днём становилась всё энергичнее, веселее, на её щеках горел румянец, а глаза блестели… Но однажды вечером она не спустилась к ужину. Когда Настя поднялась на второй этаж, в её комнату, девушка лежала в постели с восковой бледностью на лице и неживым взглядом. Сказала, что плохо себя чувствует и будет уже спать.

Если ужинать вся семья собиралась вместе, то завтракали каждый в удобное для себя время. Эльза поела на кухне, вернулась в свою комнату, но вскоре вышла, одетая как на прогулку, с небольшой сумочкой в руке. Она не вернулась к вечеру, но почтовый служащий принёс от неё записку: «Я должна уехать. Не волнуйтесь, дня через три вернусь». И всё. С очень плохим предчувствием Людвиг и Анастасия поднялись в комнату к сестре и буквально сразу наткнулись на смятую и брошенную на пол газету. В ней, в разделе брачных объявлений, имелось и такое: «Пан Станислас Покольский, владелец самого большого универсального магазина в Лодзи, имеет счастье сообщить о своей помолвке с прекрасной панной Эльжбетой Брезовой, дочерью уважаемого банкира Генриха Брезы. Помолвка и бал в честь неё состоятся в доме Покольского». Был указан день – завтрашний. Людвиг и Настя переглянулись. Он был в полном смятении, пробормотал неуверенно:

– Она хочет поговорить с ним, убедить, пристыдить. Напомнить о сыне, наконец!..

Эльза вернулась рано утром на третий день. В гостиной столкнулась с матерью и отцом, подошла, обняла и поцеловала их и, ничего не объясняя, поднялась в детскую к сыну. Там и застала её Настя – бледную, глядящую неподвижным взором в окно. Вздрогнув, Эльза быстро поднялась, прошептала:

– Ни о чём не спрашивай! Пойду к себе… Устала…

Людвиг относил первую партию хлеба утренней выпечки в булочную, когда услышал крик мальчишки – разносчика газет:

– Сенсация! Покупайте и читайте! Зверское убийство в Лодзи Станисласа Покольского на балу в день помолвки!

Он с трудом донёс лоток до стойки, поставил его и быстро пошёл в дом, в комнату сестры. Она словно ждала его: сидела, поджав ноги, в углу своей кровати, смотрела лихорадочно-блестящими глазами.

– Людвиг! – быстро проговорила, не ожидая его слов. – Все эти дни я была здесь, дома, никуда не уезжала! Болела и не выходила из своей комнаты!

А ещё через несколько дней в газетах появились сообщения: полиция арестовала некоего Павла Карпухина – многие факты говорили о том, что именно он убил Покольского. Описывались подробности: Карпухин был молодым студентом, умным, симпатичным, работящим, поскольку учился и одновременно подрабатывал. Некоторое время назад этот парень служил приказчиком у Покольского, но потом внезапно уволился. При этом, вспоминали другие служащие, очень сильно поссорился с хозяином. Уходя, сказал громко: «Как таких мерзавцев земля носит! Это несправедливо!»… Похоже, сам Карпухин и решил восстановить «справедливость».

Полиция сработала отлично: быстрое и блестящее расследование показало, что среди лакеев, нанятых в одной фирме и хорошо знакомых друг с другом, был один – никому не известный. Он какое-то время мелькал в зале с подносами, потом исчез. Когда же произошло ужасное убийство и прибыла полиция, всех допрашивали, но этого человека уже среди лакеев не оказалось. Зато садовник видел быстро идущего через задний двор человека, фигура которого показалась ему знакомой, – видел за несколько минут до того, как в доме поднялись крики и беготня. Садовник побежал в дом и лишь потом, при допросе полиции, вспомнил этого человека: тот напоминал ему бывшего приказчика Карпухина.

Убийство было совершено с дерзостью и жестокостью. Станислас Покольский в какой-то момент, никому ничего не сказав, удалился из банкетного зала и пошёл в маленький зимний сад на втором этаже. А вскоре туда забежала молодая пара, ищущая уединения. Они и увидели первыми Покольского, лежащего между кадками пальм и античными статуями, на залитом кровью полу, с перерезанным горлом… Полицейский врач установил, что рана была нанесена очень острым предметом, скорее всего бритвой. Полоснули всего один раз, но сильно – Покольский умер почти сразу, если и успел крикнуть, то негромко. Одно из окон зимнего сада оказалось распахнутым, а к нему приставлена деревянная лестница. С лестницы сняли несколько серых ниток, зацепившихся за гвоздь, – садовник тут же вспомнил, что идущий через двор человек был именно в сером костюме…

Найти Павла Карпухина оказалось простым делом – он жил в Лодзи с рождения. На его сером костюме не оказалось следов крови, но из него был выдран клочок ткани – тот самый, с деревянной лестницы. При обыске обнаружилась остро отточенная бритва с несмываемыми пятнами, которые оставляет на железе кровь. А ещё через день полиция отыскала костюмированную мастерскую, где именно Павел Карпухин, как раз накануне бала, брал напрокат лакейскую ливрею. Вернуть он её не вернул: вскоре она нашлась в соломе среди дворовых построек дома Покольского.

Итак, картина убийства могла быть полностью восстановлена. Павел Карпухин, не раз бывавший в доме Покольского и хорошо знавший расположение комнат, заранее приставил со двора к окну зимнего сада лестницу. Потом, под видом лакея, смешавшись с другими, некоторое время наблюдал за хозяином и каким-то образом сумел заманить его в уединённую комнату… Как он это сделал и каковы были истинные причины мести, Карпухин не признался, но полицейский следователь и не настаивал. Доказательств вины молодого студента было и без того достаточно. Убив Покольского, Карпухин спустился по лестнице во двор, переоделся в сарае в, видимо, заранее припрятанный костюм, ливрею оставил в соломе и ушёл… Дело было передано в суд.

…Лютцы словно вернулись к жизни! Несколько дней, в которые они думали, что убийца – их Эльза, семья жила в оцепенении и страхе. Теперь они воскресли. Людвиг и Настя строили предположения: Эльза, приехав в Лодзь, пыталась встретиться с Покольским. Возможно, даже и встречалась, и говорила, но бесполезно. А может быть, и не успела встретиться… Время пройдёт, она сама им всё расскажет – если захочет.

Эльза тоже стала почти прежней, не избегала своих родных, а с сыном почти не расставалась. Гуляла с маленьким Эрихом, играла с ним, спать брала в свою комнату. Вот только каждый день она с нетерпением ожидала почту, покупала несколько газет и лихорадочно прочитывала их. Это можно было понять: всё-таки убит человек, которого она до последнего времени сильно любила, который был отцом Эриха. Газеты давали подробный отчёт о следствии. Когда же был назван день суда, Эльза сказала брату:

– Завтра я поеду в Лодзь… на суд.

Опять на её щеках горели лихорадочные пятна, а глаза упрямо и непреклонно блестели. Людвиг и Настя не посмели возражать ей. Эльза уехала. А потом случилась та ужасная вещь, которая перевернула всю их жизнь.

Во время суда Павел Карпухин признал многое. Он и в самом деле брал напрокат лакейскую ливрею, он и правда лазил по деревянной лестнице к окну зимнего сада. Признал даже, что уволился из магазина Покольского после сильной ссоры с хозяином, но вот причину ссоры назвать отказался. И главное, постоянно повторял одно: «Нет, я не виновен. Я не убивал!» Однако присяжные и судьи не колебались. Но когда судья громко произнёс первое слово вердикта: «Виновен!» – произошло неожиданное.

В зале, в проходе между кресел, словно из ниоткуда возникла женская фигура – высокая, стройная, с бледным лицом, обрамлённым тёмными локонами. Громким, звонким голосом она воскликнула:

– Нет, это неправда!

Молодая женщина быстро прошла к скамье подсудимых, перегнулась через барьер и тронула ладонью руку арестанта.

– Спасибо тебе, Павлик! – сказала она. – Но коль всё так обернулось – незачем тебе отвечать за мою вину.

Она говорила негромко, но в наступившей тишине каждое слово достигало дальних концов зала. Только теперь, опомнившись, судья зазвонил в колокольчик, присяжные растерянно заговорили, а к женщине подскочили караульные. Но она уже сама повернулась к трибуне, где сидели судейские:

– Отпустите Карпухина. Это не он убил Покольского… Я зарезала его бритвой.

И без того бледная, женщина стала похожа на привидение. Она покачнулась, голос её слабел, казалось – силы и решимость её оставляют. Однако когда судья удивлённо воскликнул:

– Кто же вы?

Она внятно произнесла:

– Меня зовут Эльза Лютц.

…Эльза поехала в Лодзь не для того, чтобы поговорить с Покольским. Она понимала – это бесполезно. Последнее письмо Станисласа было официально-холодным и даже грубым. Потом последовало долгое молчание. Но только прочитав о помолвке с дочерью банкира, Эльза призналась сама себе, что обманута и брошена. Говорить с изменщиком, плакать перед ним, умолять? Нет, на такое унижение она не пойдёт!

В Лодзи Эльза сразу же нашла Павла Карпухина. Этот парень был ей другом, хотя мечтал совсем о другом. Они работали в одно время у Покольского. Стремительный роман Станисласа и Эльзы развивался у Павла на глазах. Счастливая девушка о многом рассказывала своему ровеснику и другу. Павел был славный парень, по-настоящему благородный. Эльза скоро поняла, что он влюблён в неё. После их откровенного разговора он сказал:

– Ты всегда сможешь на меня рассчитывать. Будешь счастлива – я постараюсь за тебя радоваться. Ну а если обманешься и захочешь, чтобы я был рядом, – только позови…

– Я не могу обмануться, – засмеялась тогда Эльза. – Мы со Стасем так любим друг друга!

Павел хмуро усмехнулся:

– Хотел бы я быть так уверен, как ты…

Она рассердилась и почти поссорилась с ним тогда. А вот теперь едет именно к Павлу за помощью. Уже встретившись с ним, она узнала, что парень у Покольского не работает. Когда тот стал откровенно ухаживать за дочерью банкира Брезы, Павел прямо в лоб спросил хозяина:

– Но ведь вы обещали жениться на Эльзе? Она родила вам сына!

– Не твоё дело, холоп! – высокомерно ответил Покольский. А потом засмеялся: – Ты меня ещё благодарить должен: она теперь с радостью пойдёт за тебя. Женись, я не против!

После этого Павел у него работать не мог, ушёл. И без колебания согласился помочь Эльзе встретиться с Покольским. Если бы он знал, что она задумала! Но Эльза скрыла от него свой истинный план. Она сказала, что, переодевшись лакеем, хочет на балу последний раз поговорить со Станисласом:

– Я сумею увести его в зимний сад… Но я боюсь, Павлик, что он может поднять на меня руку! Хочу, чтобы ты был рядом… Давай вот что сделаем: я заранее открою окно, а ты приставь к нему лестницу и заберись. Но так, чтобы он тебя не видел. А я буду знать, что ты готов за меня заступиться! Ты ведь знаешь, где взять лестницу? У сараев.

Эльза, переодетая лакеем, с подобранными под форменную фуражку волосами, сумела ни разу не попасться на глаза самому Покольскому. Всё, что она увидела на балу: как всегда, весёлого, жизнерадостного Станисласа, его увешанную бриллиантами толстушку-невесту, разодетых напыщенных гостей, от души поздравляющих Покольского с прекрасной партией, – всё только подхлестнуло её решимость отомстить. Роскошь еды, размах праздника, огромный оркестр… Она отомстит, обязательно отомстит за себя и брошенного маленького сына. Месть будет жестокой – во внутреннем кармане у неё лежит острая складная бритва…

Эльза проследила, когда один из лакеев понёс в сторону небольшой мужской компании, где главенствовал сам хозяин, поднос с бокалами. Она, как бы пробегая мимо, ловко положила на поднос записку и бросила: «Просили передать пану Покольскому. Ты ведь к нему идёшь?..» Записку она приготовила заранее: «Если не хочешь, чтобы я устроила большого скандала прямо здесь, на глазах твоей невесты, – приходи минут через десять в зимний сад. Это будет наш последний разговор, больше я тебе досаждать не стану». Подписи она не поставила – он и так поймёт… Увидела, как лакей подошёл к мужчинам, что-то сказал. Все засмеялись, стали хлопать Покольского по плечам: наверное, шутили о его ловеласовских способностях даже на собственной помолвке. Он же улыбался растерянно, пока распечатывал записку. Потом улыбка застыла у него на губах, он быстро свернул листик бумаги и сунул себе в карман. Эльза не стала смотреть, что же и как он отвечает приятелям, – незамеченная в толпе веселящихся гостей, вышла в коридор, юркнула на лестницу чёрного хода и поднялась в зимний сад. Этот дом она знала очень хорошо…

Окна зимнего сада выходили не к парадной двери, а в ту часть двора, где были хозяйственные постройки. Эльза распахнула окно и увидела, что деревянная лестница уже стоит. А через несколько минут услыхала, как по ней поднялся Павел. Она на минуту выглянула из-за кадки с пальмой, махнула ему рукой: «Спрячься!» И он отодвинулся в сторону. А ещё минут через пять послышались шаги и вошёл Покольский. Он нервно оглянулся и тихо позвал:

– Эльза, ты здесь?

Она не ответила. Он стоял озираясь, потом нерешительно произнёс:

– Что за игра в прятки? Ты ведь хотела поговорить!

Подошёл и сел на маленькую деревянную скамеечку прямо под пальмой, где пряталась Эльза. На неё пахнуло дорогим мужским одеколоном, сердце бешено заколотилось, ненависть горячей болью запульсировала в висках. Одним мгновенным движением она открыла бритву. Покольский, почуяв какой-то звук сзади, начал было поворачивать голову, но не успел. Острейший металл молнией полоснул ему по горлу. Он попытался крикнуть, но лишь захрипел, сполз со скамьи на пол и почти мгновенно умер. А Эльза, в два прыжка оказавшись у окна, бросила бритву на землю и севшим голосом сказала Павлу:

– Подними, забери с собой. И быстро уходи.

Сама же ловко вытащила из кармана пиджака Покольского свою записку, через чёрный ход спустилась в коридор и незаметно проскользнула в банкетный зал, смешавшись с гостями и слугами. На ней не было ни капли крови: хотя кровь из перерезанного горла Покольского брызнула фонтаном, но не в ту сторону, где стояла девушка… Через пять минут она покинула дом, где пока ещё продолжалось веселье.

Во время суда над Эльзой ей задали вопрос:

– Зачем вам нужен был свидетель, этот молодой человек – Карпухин?

И она совершенно откровенно ответила:

– Я всё рассчитала заранее. Стали бы искать убийцу, кто-то бы вспомнил обо мне – обманутой и брошенной с ребёнком… Глядишь, и доискались бы! А так – вот оно, распахнутое окно, лестница… Я надеялась, что Павла хотя бы кто-нибудь да увидит.

– Значит, – ужаснулся товарищ прокурора, – вы заранее готовили его на роль обвиняемого в убийстве?

– Это так, – созналась Эльза. – Я знала, что Павел меня ни за что не выдаст. Но я надеялась, что он скроется. Он ведь молод, ничем не привязан к одному месту, а страна велика…

После убийства Эльза с Павлом не виделась. Именно она, а не Павел, заранее припрятала одежду в дальней каморке дома, переоделась там, а лакейскую ливрею мимоходом сунула в солому, проходя через двор. В этот же вечер уехала домой, в Вильно, но прежде отправила Павлу короткое письмо: «Прости меня, не осуждай! Послушайся: сейчас же уезжай куда-нибудь подальше, поменяй имя…»

Когда появилось сообщение об аресте Павла, а потом – материалы следствия, у Эльзы всё время менялось настроение. То она со злостью, мысленно говорила себе: «Сам виноват: почему не послушался, не уехал?!» То беззвучно плакала, закрывшись в комнате: «Господи, разве можно вот так, безвинного… Он такой добрый, благородный!» То убеждала себя: «Он молодой, сильный, он вынесет каторгу! А когда вернётся – я найду его, останусь с ним…» И вдруг решила поехать на суд. Зачем – и сама ещё до конца не понимала. Может, надеялась, что Павла оправдают? А может быть, просто хотела последний раз взглянуть на него. Но как только было произнесено слово: «Виновен!», страшная сила подняла её с места…

Приговор Эльзе Лютц оказалось вынести непросто. Она вызывала и страх, и сочувствие, и уважение. Присяжные совещались бурно и долго. Да, преступление было жестоким! Но обманутая юная девушка, родившая ребёнка и доверчиво ждущая окончания срока траура, – и опытный обольститель, по-видимому, с самого начала знавший, что не женится на ней! Это суд учёл, как и то, что молодая женщина сама отдала себя в руки правосудия, не допустила осуждения невиновного… Эльзу не отправили на каторгу, присудили к пяти годам тюрьмы. Когда ей последний раз позволили свидание с родными, она попросила:

– Брат, возьми к себе моего сына! Настенька, я знаю, что вы его любите и станете ему хорошими родителями. Умоляю: сделайте так, чтобы он обо мне ничего не знал! – И, приложив ладонь к Настиным губам, не дав ей возразить, добавила: – Я знаю, что больше уже его не увижу. Из тюрьмы я не выйду…

Что это было – предчувствие? Или Эльза сама не хотела больше жить? Но через полгода Лютцы получили известие: тяжёлой бронзовой статуэткой Эльза разбила голову начальнику тюрьмы и выбросилась из окна его кабинета, с третьего этажа, на железные, острые как пики колья забора… Потом они узнали и подробности: начальник тюрьмы сначала просто уговаривал Эльзу стать его любовницей, обещая всяческие послабления, а потом решил действовать силой. В тот роковой вечер её привели в его кабинет под конвоем…

Людвиг Августович тяжело вздохнул и сделал долгую паузу. На удивление, он рассказывал очень интересно и эмоционально – словно романтическую историю. Сам переживал всё заново, и его эмоции окрашивали рассказ в живые оттенки.

– Значит, Эрих остался у вас? – прервал молчание Викентий Павлович.

– Это так! Он был совсем маленький, полтора года, и конечно же ничего не помнит. Он даже в самом начале не слишком тосковал о матери, потому что привык с рождения видеть около себя мою жену, да и меня. Так он и стал нашим сыном. Преступление Эльзы и её смерть рано свели в могилу моих родителей, а мы всей семьёй вскоре перебрались в Малороссию, под Киев. Продали пекарню и магазин, купили в Белой Церкви дом, я пошёл служить по почтовой части… Здесь никто не знал ни нас, ни нашей истории. Я выполнил просьбу Эльзы: кроме меня и жены, никто даже не догадывается, что Эрих – не наш сын.

– А ваша дочь, Лиза? Она ведь всё же была постарше мальчика, когда происходили трагические события. Разве она не помнит свою тётю?

– Да ей ведь семь лет только было! – взмахнул руками Лютц. – Малышка! Тётю она, конечно, помнит, но вот что Эрих ей не родной, а двоюродный брат – нет, об этом совсем забыла! Эрих, кстати, тоже знает, что у меня была сестра и рано умерла. Больше ничего. Так же, как и Лиза.

«Вот как?» – подумал Викентий Павлович и чуть заметно недоверчиво покачал головой. Он вспомнил рассказ Лизы о семейном проклятии и тайне. Но высказывать Лютцу свои сомнения не стал. Спросил другое:

– Ну а как же об этом узнал Лапидаров? Он ведь именно историей вашей сестры шантажировал вас? Грозился рассказать Эриху?

– Да, да, он всё знал! – Людвиг Августович несколько раз энергично кивнул головой, потом недоуменно развёл руками: – Он никогда не говорил мне, как и откуда всё узнал. Да только знал все подробности!

Ещё в начале курортного сезона, в мае, Лапидаров появился в Баден-Бадене. Кто-то подсказал ему, что в пансионате «Целебные воды» охотно принимают русских – сами хозяева выходцы из России. В это время у Лютцев только что поселился фон Кассель с дочкой, других постояльцев ещё не было. А Лапидаров просто вцепился в них мёртвой хваткой, правда, тогда это напоминало скорее обволакивающе-липкую патоку. Он заявил, что с первого взгляда влюбился в их пансионат, что таких приятных хозяев трудно встретить, что готов заплатить вперёд, что не знает немецкого языка, а здесь может общаться на русском… Они не смогли ему отказать, хотя комнаты были заказаны их постоянными клиентами заранее. К моменту приезда Петрусенко состав отдыхающих в пансионате несколько раз поменялся – ведь многие приезжают на две-три недели. Вот только Кассели и Лапидаров задержались надолго.

А через недолгое время, однажды днём он пришёл в гостиную Лютцев, когда там были Людвиг Августович и Анастасия Алексеевна одни, и сразу заявил: ему известно, что Эрих им не сын. Самое страшное – он всё знал об их сестре, об Эльзе! Причём о последнем периоде её жизни – тюремном – такие подробности, которые были неизвестны и им. А потом спросил: знает ли парень, кто его настоящая мать? И засмеялся самодовольно, увидев их побледневшие лица.

– Видите ли, Викентий Павлович, – взволнованно говорил господин Лютц. – Эрих и без того нервный, вспыльчивый парнишка. И он повсюду чувствовал себя как бы не в своей тарелке. Немного изгоем, что ли…

– Объясните, – попросил Петрусенко. – Я что-то не совсем понял.

Лютц снова снял очки, стал нервно протирать стёкла, близоруко щурясь, и от этого его лицо казалось ещё более растерянным и беспомощным.

– В Белой Церкви нет-нет да и дразнили его мальчишки «немецкой колбасой». Лизу вот никогда не дразнили, а его дёргали. Наверное, потому, что он болезненно воспринимал, лез в драку, а это подзадоривает… Когда мы собрались сюда уезжать, он был рад. Совсем ещё мальчишка, тринадцать лет, а заявил так уверенно: «Немец должен жить в Германии!»

– Что же получилось? – улыбнулся Петрусенко.

– Вы догадались? Он изо всех сил старался быть истинным немцем, даже в молодёжную военную организацию записался. Но почему-то для многих сверстников оставался «русским». Год назад он поступил на факультет естественных наук в Нюрнбергский университет – он ведь очень умный и способный мальчик!

– Это туда, где станет учиться и Гертруда фон Кассель? – поинтересовался Викентий Павлович.

– Да, – улыбнулся господин Лютц. – Причём девочка выбрала тот же факультет, не без подсказки Эриха… Этот студенческий год дался ему очень тяжело. Похоже, там ему пришлось услышать о себе не просто «русский», а «русская свинья»! Думаю, что и на дуэли он дрался из-за этого. Вы видели у него шрам?

– Да, – кивнул Викентий Павлович. – Я сразу догадался, что это знак «мензуры».

Немецкая студенческая дуэль «мензура» особенно процветала лет десять назад. На улицах университетских городов почти невозможно было увидеть молодых людей без дуэльных шрамов на лицах. Именно на лицах, потому что «мензура» – не дуэль на смерть, а только для доказательства храбрости. Во время драки дуэлянты одеты в плотные одежды, открыты лишь лица. И эспадроны целятся именно в лица. Поразительно, но побеждает тот, кто больше исполосован!

Викентий Павлович знал, что теперь «мензуры» не так популярны, но всё ещё составляют гордость студенческих корпораций. Нелепую гордость! Похоже, Эрих Лютц сам это понял: он уже пообещал родителям и Гертруде, что никогда больше не примет участие в «мензуре». Вот это, по мнению Петрусенко, и была настоящая смелость – презрительно относиться к насмешкам и жить по человеческим законам! Он даже подумал: «Этот парнишка, возможно, мог бы понять историю своей матери…» Но Людвиг Августович был совершенно иного мнения:

– Вы представляете, что будет, если Эрих, с его характером и вспыльчивостью, узнает! Он – сын женщины, которая так жестоко убила его собственного отца, попала в тюрьму, там тоже совершила убийство и покончила собой! Нет, это совершенно невозможно! Мы с женой решили: пойдём на всё, чтобы уберечь Эриха! Его жизнь и спокойствие дороже всего!

…Лапидаров сначала сказал, что хочет за своё молчание денег – откупных. Но почти сразу передумал и заявил, что станет их совладельцем. Пусть, мол, господин Лютц официально отпишет ему половинное владение пансионом, якобы за прошлые, ещё из России, долги. Дальше – больше. И фантазия, и аппетиты Лапидарова всё разгорались, а Лютцы готовы были на всё, лишь бы он молчал. И даже теперь, когда Лапидаров скрылся и, скорее всего, убил Замятина, Людвиг Августович не радуется своему освобождению. Он боится, что, когда Лапидаров окажется схваченным, тот на суде расскажет обо всём – в том числе и историю его сестры! А газетчики разнесут её по всему свету…

– Поживём – увидим! – пожал плечами Петрусенко. – О том, что Лапидаров – человек с криминальным прошлым, я догадался с первого на него взгляда. Ваш же рассказ это подтверждает. И не только потому, что он вас шантажировал. Он ведь явно сидел в тюрьме, именно там узнал вашу сестру! Но вот какие счёты у него могли быть с аристократом Замятиным? Это непонятно… Когда Виктóр поселился у вас?

– Недели за три до вашего приезда… Господи, бедный молодой человек! Такой доверчивый и простодушный! Что же всё-таки с ним сталось?

– Как это ни печально, но вряд ли он жив, – ответил Петрусенко.

### Глава 10

Засыпая, Викентий думал: «Так вот что имела в виду Лиза, когда говорила о семейной тайне – страшной и позорной. Свою тётю Эльзу. А это значит – она о ней знает… Семейное проклятие: кровавая графиня Эльза Альтеринг, кровавое убийство Эльзы Лютц…» Это были его последние, уже беспорядочные мысли. Потому, наверное, и снился ему сумбурный, фантастический сон: замок Альтеринг на высокой скале, но не развалины – башни, бойницы, стена вокруг, мощёный двор, по которому снуют какие-то люди… Он видит это сверху, как бы с птичьего полёта. Но нет, это не он парит над замком, это – сама кровавая графиня Эльза! Она молода и красива, у неё бледное лицо и развевающиеся на ветру чёрные волосы, а в руке – острый сверкающий кинжал. Вот она, размахивая им, резко снижается, минует замок и летит прямо к пропасти, прямо на него… Но и это, опять же, не он, не Викентий, а горный дух Рюбецаль. Он стоит на краю пропасти, вскинув вверх руки, лицо скрыто капюшоном простой домотканой рясы. Кровавая Эльза мчится по воздуху прямо на него, но вдруг, вскрикнув, роняет кинжал. В это мгновение её лицо становится беззащитно-детским, нежным, растерянным. Монаху-Викентию становится её жаль, но уже ничего нельзя остановить – с жалобным криком женщина падает в пропасть. Следом за ней, срываясь, катятся вниз камни – большие, маленькие… С дробным стуком они падают, падают, падают…

Петрусенко просыпается от дробного стука в двери. Ему всё понятно – так часто сон трансформируется во что-то реальное… Люся поднимает испуганно голову:

– Что это? Стучат? Который час?

За окном уже светло, но это свет очень раннего утра. Быстро завязывая пояс халата, Викентий смотрит на часы.

– Почти пять утра, – говорит он жене. – Ты не вставай, я тебе всё расскажу. Похоже, наша вчерашняя история имеет развитие, и стремительное…

На веранде стоит полицейский, оставленный вчера в пансионате для спокойствия и на случай, если вдруг появится Лапидаров. Он отдаёт честь, извиняется и говорит:

– Господин комиссар Эккель просит вас пожаловать к нему. Он сейчас здесь, в кабинете хозяина.

– Сейчас буду.

Он не стал расспрашивать полицейского: и так ясно, что произошло нечто плохое, связанное со вчерашними событиями. Быстро одеваясь, он полушёпотом рассказывает жене о приглашении. Люся, полусидя в постели, прижимает руки к груди:

– Викеша, наверное, нашли Замятина… его тело…

Но Викентий с сомнением качает головою:

– Боюсь, дорогая, что нет. Что-то новенькое, и похуже! Если бы нашли тело, не стали меня поднимать в такую рань – подождали бы.

– Господи! – У Люси округлились глаза. – Только не убийство!

К счастью, убийства и в самом деле не произошло, хотя, по всей видимости, оно предполагалось… Когда Петрусенко вошёл в кабинет Лютца, ему навстречу стремительно поднялся комиссар Эккель, пожал руку.

– Дорогой коллега! Вы просили держать вас в курсе этого дела, сообщать всё, что обнаружится. А я, в свою очередь, получил сведения о вашей блестящей репутации в сыскных органах России. Рад сотрудничеству и надеюсь на вашу помощь. Признаюсь, я в некоторой растерянности! Странное дело…

– Что же случилось? Этой ночью?

– Скорее поздно вечером… На девушку, которая служит здесь, в пансионате, Грета Пфайер её зовут, совершено нападение. Её пытались убить…

– Она жива? – быстро спросил Петрусенко.

– Да, – кивнул Эккель, – к счастью, она жива и сумела назвать мерзавца. Это как раз тот, кого мы разыскиваем, – господин Лапидаров.

…Из-за вчерашних таинственных происшествий в пансионате Грета задержалась на работе дольше обычного. А потом ещё забежала в табльдот – рассказать всё Гансу. После – ещё на минутку к одной подруге. И только потом отправилась домой. Дорога была ей привычна – сначала по склону, потом по равнине, где с одной стороны росли кустарники, сползающие в небольшой овраг, с другой тянулся зелёный луг. Минут сорок ходьбы – и она входила в свою родную деревню. Обычно Грета возвращалась всегда затемно, но и в такое время дорога не была безлюдной: по ней из города в деревню проезжали подводы, шли крестьяне. Ведь многие в курортный сезон трудились в городе. Но на этот раз была уже полночь, попутчиков у Греты не оказалось. Однако она не боялась, шла возбуждённая, думала о том, как станет рассказывать отцу, матери, братьям об интересных происшествиях в пансионате! И вдруг перед ней появилась фигура – вышла прямо из-за кустарника. Она успела вскрикнуть испуганно, но жёсткая рука тут же зажала ей рот. Ночь была звёздная и лунная, но лицо человека затенялось полями шляпы, к тому же он в первую секунду оказался у неё за спиной. Наверное, он хотел, чтобы девушка его не узнала. И всё же она успела увидеть и узнать его клетчатый пиджак, брюки, заправленные в высокие ботинки, и эту широкополую франтоватую шляпу. А главное – голос! Она узнала его голос, испугалась и подумала, что сейчас он начнёт срывать с неё одежду – ведь Лапидаров не раз приставал к ней с похотливыми предложениями. Но тут случилось неожиданное: пальцы нападавшего отпустили её рот, но мгновенно сжали горло. У девушки потемнело в глазах, она стала задыхаться и потеряла сознание… Очнулась она, когда какой-то человек поднимал её. Хотела в ужасе закричать, но из передавленного горла вырвался лишь хрип. А человек сказал ей ласково по-немецки:

– Молчи, бедняжка, молчи! Сейчас я отвезу тебя домой!

И тут Грета увидела, что это – её сосед-возчик, рядом стоит его подвода и он пытается подсадить её туда… Дома отец сразу побежал к сельскому фельдшеру, а через три часа, когда стало светать, послал одного из сыновей-подростков в город, в полицейское управление.

Сообщение парнишки принял как раз вице-вахмистр Хофбауер. Когда он узнал, что напали на работницу из пансионата «Целебные воды», тотчас же послал доложить комиссару Эккелю. А комиссар сразу отправился в деревню, в дом крестьянина Пфайера. Грета чувствовала себя очень плохо, но всё-таки рассказала ему обо всём. И конечно же, о том, что хорошо узнала своего истязателя. Это был русский жилец пансионата, тот, которого называли господином Лапидаровым. Девушка уверяла комиссара, что не могла ошибиться. Он сказал ей по-русски:

– Ты мой лакомый кусочек!

Она не знала, что это означает, но саму фразу запомнила – Лапидаров не раз повторял ей именно эти слова. Потом он ещё что-то добавил и захихикал ужасно противно. Нет, этот голос ни с чем не перепутаешь!

Что произошло с ней потом, Грета, конечно, не знала. А возчик, подобравший её, рассказал странную историю. Он возвращался поздно из города, спустился по склону и ехал уже долиной. Там, где начинается кустарник, дорога делает небольшой поворот. Только он повернул, как сразу увидел два тёмных силуэта, как будто бы присевших на корточки. Но вот одна фигура выпрямилась, посмотрела на приближающуюся повозку, несколько мгновений помедлила, склонилась над лежащей фигурой и вдруг резко отпрыгнула к кустам, скрылась. Он же натянул вожжи, подбежал к лежащей девушке и даже в темноте, при свете луны узнал Грету, дочку соседа Пфайера…

Всё это комиссар Эккель рассказал Викентию Павловичу очень подробно. Сам он был в недоумении и этого не скрывал.

– Что же получается? – разводил руками. – Если этот Лапидаров убил второго русского, по фамилии Замятин, и скрылся, то зачем же он рисковал, вернувшись и напав на девушку? Это нонсенс! Неужели у него к ней была такая страсть?

– Страсть не страсть, но к Грете он приставал. Причём говорил именно ту самую фразу – я лично слышал однажды.

– Вот эту самую? – Эккель показал листик бумаги. – Что это означает?

Викентий Павлович прочитал написанное немецкими буквами: «Ти моу лакамоу кусочи», улыбнулся и перевёл лапидаровский комплимент. Эккель хмыкнул, а потом пожал плечами:

– И всё же не понимаю – зачем он так рисковал?

Петрусенко мог бы, конечно, сказать, что далеко не всё поддаётся рассудительным объяснениям, что эмоции, чувства в душе русского человека часто превалируют над разумом… Мог бы, но не стал. Потому что подобное не имело никакого отношения к Лапидарову – не такой это был человек, который мог махнуть рукой на всё и пойти навстречу нравящейся ему девушке. Да и потом – он ведь сразу стал её душить! И это – первая странность. А что, если…

Петрусенко на минуту задумался, потом повернулся к Эккелю:

– Послушайте, коллега! А что, если Лапидаров вовсе не шёл на встречу с Гретой, не подстерегал её на дороге?

– Что вы имеете в виду?

– Если на девушку он наткнулся случайно и понял, что она его узнала? Вот тогда становится понятно, почему он сразу стал её душить!

– Так-так-так! – Эккель вскочил на ноги. – Вы хотите сказать – он был там совсем по другому поводу?

– Вот именно! Скажите, в том месте, в долине у дороги, поиски тела Замятина велись?

Комиссар возбуждённо помотал головой:

– Нет, там не смотрели. Во-первых, ещё просто не успели, а во-вторых, там место открытое, подозрений не вызывало. Вчера весь день бригада королевской Баденской жандармерии искала в сосновом бору и на склонах ближних гор, в лесных зарослях.

– Предлагаю не мешкая направить жандармов туда, где была подобрана девушка, – сказал Петрусенко.

– Сейчас же отдам распоряжение!

Эккель вышел из кабинета, а Викентий Павлович задумался. Был в этой истории для него и второй неясный момент… Ведь, Лапидаров, похоже, не собирался оставлять Грету живой. Значит, кто-то же спугнул его? Потому что человек, бежавший от тела девушки, был явно не Лапидаров – об этом ясно свидетельствовало сопоставление времени. Возчик наткнулся на Грету и того, кто бежал, чуть ли не через полчаса после нападения. Конечно, это кто-то другой вытащил девушку на дорогу, дождался появления возчика, убедился, что девушка замечена, – и скрылся. Выходит так! Но кто это и зачем убежал?

Вернулся комиссар и сказал:

– Я сейчас сам отправляюсь туда, вместе с бригадой. Потом пришлю человека сообщить вам результаты.

– Давайте сделаем по-другому, – предложил Петрусенко. – Я тоже поеду с вами, если, конечно, вы не возражаете.

Комиссар не возражал. Они вместе сели в автомобиль, чтобы ехать в полицейское управление, вызвать бригаду жандармерии. Эриха, который открывал им ворота, Викентий Павлович попросил предупредить Людмилу – пусть не волнуется.

Уже совсем рассвело и пели птицы, когда жандармы, растянувшись цепью, стали осматривать придорожные заросли, спускаться по склонам оврага, также покрытым густым кустарником. Автомобиль стоял на обочине дороги, комиссар и Викентий Павлович сидели, ожидая результатов, курили. По дороге тянулись к городу подводы, пешие крестьяне с корзинами. Все посматривали на полицейскую машину, но никто не останавливался из любопытства. Петрусенко наслаждался свежестью утра, минутами покоя. Конечно, он мог бы ограничиться ролью праздного гостя, который даёт советы и проявляет некоторое любопытство. Он имел на это полное право: отпуск, чужая страна… Ещё вчера он почти что так и воспринимал происходящее. Но вот мерзавец Лапидаров чуть не убил милую девушку, с которой Викентий Павлович общался каждый день. А это уже задевало за живое и его самого. К тому же имелись странности, загадки… Следователь Петрусенко очень любил разгадывать загадки!

Издалека раздался крик, второй, а вскоре, продираясь сквозь кусты, к машине выбрался жандарм.

– Герр комиссар, мы нашли мёртвое тело… мужчину! – возбуждённо отрапортавал он. – Там, недалеко, – в овраге!

Мертвец лежал лицом вниз, но ещё до того, как он был перевернут, Петрусенко его узнал. Это был не Замятин! Клетчатый пиджак, брюки, заправленные в высокие шнурованные ботинки, валяющаяся рядом шляпа с большими полями… Он не раз сам видел этот костюм на Лапидарове, да и Грета описала именно его – на том человеке, который душил её ночью. Массивная фигура убитого тоже не оставляла сомнения. А то, что он был именно убит, тоже было совершенно ясно: пробитый затылок, слипшиеся от запёкшейся крови волосы…

Комиссар Эккель не знал в лицо ни Лапидарова, ни Замятина, но хорошо помнил рассказ девушки о нападавшем, о том, как тот был одет. Удивлённо посмотрел на Петрусенко:

– Разве это тот человек, которого мы ищем? По фамилии Замятин?

– Нет, – медленно покачал головой Викентий Павлович и кивнул жандармам: – Переверните его. – Через минуту, окончательно убедившись, сказал комиссару: – Это, дорогой господин Эккель, тот, которого мы собирались найти живым! Это Лапидаров.

– Что же получается? Значит, вчера, когда он напал на девушку, его самого кто-то убил?

– Получается так…

Викентий Павлович сел на большой каменный валун, не спуская глаз с мёртвого Лапидарова. В его памяти быстро прокрутилась картинка – рассказ возчика, подобравшего беспомощную Грету… Две фигуры на тёмной дороге: одна – лежащая, другая – склонённая над ней. Вот второй человек насторожённо поднимает голову, слыша стук колёс, но не убегает сразу – ждёт, когда из темноты появится телега. И лишь потом ныряет в густые кусты… Убедился, что девушка будет замечена, а значит, подобрана, спасена! Конечно же, это был не Лапидаров. Тот, скорее всего, уже лежал мёртвый, оттянутый сюда, в овраг. Вот потому на этом месте и крови-то нет: убит Лапидаров был, по-видимому, там же, где напал на Грету. Надо сказать комиссару – пусть жандармы поищут кровь ближе к дороге. Но главное сейчас другое!

Петрусенко быстро поднялся на ноги.

– Господин Эккель, нам нужно сейчас быстро вернуться в город. По пути я вам всё расскажу!

Комиссар отдал распоряжение бригадиру жандармов, сел в машину:

– Поехали!

Викентия Павловича радовало, что его немецкий коллега не испытывает чувства ущемлённого самолюбия, принимает помощь и подсказку по-дружески, как должное.

– Где находится табльдот «Рог изобилия», вы знаете? – спросил он.

– Конечно, – кивнул Эккель. – Нам туда?

– Да, и поскорее!

Табльдот – большой крытый павильон с множеством столов – готовился к завтраку для курортников. Из кухни доносились голоса поваров, на раздаче звенели приборы, между столами бегали кельнеры с подносами. Комиссар быстро нашёл старшего кельнера, подвёл его к Петрусенко.

– Скажите, Ганс Лешке работает сегодня? – спросил Викентий Павлович.

– Его нет, – ответил тот. – Я знаю, что он вчера работал две смены, сегодня должен выйти только в вечернюю.

– А кто возглавлял вчерашнюю вечернюю смену? Вы?

– Нет, это старший кельнер господин Кранц… Он живёт здесь недалеко, я могу за ним послать.

– Да, пошлите за ним, но скажите, чтобы шёл не сюда, а в полицейское управление. Мы его будем ждать там.

Машина развернулась и покатила в управление. Там комиссар отдал распоряжение вице-вахмистру Хофбауеру: взять трёх полицейских, спуститься в деревню, найти Ганса Лешке и привести его сюда.

– Если, конечно, он будет на месте, – добавил с сомнением Петрусенко. – Если его не найдёте, разузнайте полную информацию: когда он ушёл из дому, кто последний его видел, где, в каком виде…

– Значит, всё-таки вы подозреваете, что этот парень?.. – покачал головой Эккель.

– Подозреваю… Но вот, похоже, и кельнер Кранц! Давайте его расспросим.

Викентий Павлович и сам не ожидал, насколько полно подтвердит его подозрения рассказ Кранца. Табльдот «Рог изобилия» вечерами, после официального ужина, превращался в ресторан: с небольшим оркестром и фривольной – правда, в рамках приличия, – группой варьете. Работал он до двух часов ночи. Именно до этого часа и должен был, начиная со вчерашнего вечера, обслуживать посетителей Ганс Лешке. Однако не было ещё и полуночи, когда к Кранцу стали поступать жалобы со столиков Ганса. Они уже некоторое время не обслуживались, а самого кельнера нигде не было видно. Кранц побегал, поискал Ганса, а потом отдал распоряжение двум другим кельнерам распределить столики между собой. Он был сердит на Ганса, но больше всё-таки недоумевал. Этого парня он знал давно – старательный, трудолюбивый, очень честный! Не мог он просто так, ни с того ни с сего, бросить работу, уйти. Что-то, видимо, случилось… И сейчас, когда комиссар полиции стал его расспрашивать именно о Гансе Лешке, старший кельнер утвердился в своей мысли.

Когда Кранц ушёл, Петрусенко вздохнул и сказал:

– Да, парень, видимо, интуитивно почуял неладное. Впрочем, не так уж и интуитивно: вы помните, Грета упоминала, что приходила к нему вечером?

– Да-да! Она ему рассказала о событиях в вашем пансионате!

– Вот он вскоре после её ухода и всполошился, заволновался. А может, что-то увидел, услышал… И побежал догонять свою девушку. Успел вовремя, спас её…

– Значит, господин Петрусенко, вы считаете, что именно Ганс Лешке напал на Лапидарова, когда тот душил девушку? И убил его?

– Очень похоже, господин Эккель, очень похоже. Во всяком случае – на первый взгляд! Но подождём вице-вахмистра… Мне бы хотелось, чтобы он нашёл Ганса. Лучше парню не скрываться: он ведь спасал человека, а это – оправдание.

Но надеждам Петрусенко не суждено было сбыться. Ганса Лешке не было ни дома, ни в деревне, вообще нигде. Родители уверяли, что он со вчерашнего дня домой совсем не возвращался, никто из соседей тоже Ганса не видел. Итак, констатировали Петрусенко и комиссар, всё указывает на то, что Ганс Лешке, спасая свою невесту Грету от убийцы, сам невольно стал убийцей.

– Так зачем же этот Лапидаров рисковал, нападая на девушку? – недоумевал комиссар Эккель. – И где же другой ваш соотечественник, Замятин? Живой или мёртвый?

Викентия Павловича самого интересовали эти вопросы. Но ответов на них он пока что не знал.

### Глава 11

Викентий Павлович как раз успел вернуться в пансионат к завтраку. О страшном происшествии с Гретой все уже знали от Лютцев, а ему пришлось рассказывать последние новости и подробности – о найденном мёртвом теле Лапидарова и исчезновении Ганса. Смерть Лапидарова поразила всех. Не потому, что его жалели, а тем более сейчас, узнав о гнусном нападении на Грету! Просто никто этого не ожидал: искали ведь убитого Замятина, и постояльцы пансионата были внутренне готовы к тому, что вот-вот обнаружится тело несчастного молодого человека. И вдруг – мёртвый Лапидаров! Но хотя бы здесь всё было ясно.

– Нет, я этого парня не осуждаю! Нисколько! – убеждённо говорил Ермошин. – Вот только скрываться ему не нужно. Уверен, любой суд его оправдает!

– Я думаю, – подхватила Эльза, – он просто испугался. Знаете, такой первый необдуманный порыв: скрыться, бежать! А вот он немного придет в себя, всё обдумает и сам явится в полицию.

– Ганс отличный парень! – воскликнул Эрих. – Я его хорошо знаю, просто так он на человека руку не поднимет! И вообще он очень сдержанный… Но такое увидеть: твою девушку душит негодяй!.. Тут любой не выдержит!

– Может быть, он даже и не хотел убивать, – рассудительно сказала норвежка, Инга Эверланн. – Мог просто не рассчитать силу удара. Ты помнишь, – она повернулась к мужу, – этого молодого человека? Он приходил к служанке, мы видели… У него широкие плечи, мощные руки.

Гертруда фон Кассель коротко, с ноткою презрения, хмыкнула:

– Бешенство – болезнь неизлечимая. Бешеных животных безжалостно отстреливают, даже если оно было ручным и его любили… А этот человек, он был совершенно отвратителен, хуже бешеного!

Она бросила взгляд на Эриха, и он взял её за руку, чуть заметно кивнув. Викентий Павлович тоже переглянулся с женой, чуть улыбнувшись ей и покачав головой. Они хорошо поняли друг друга: все вокруг сразу и безоговорочно приняли на веру то, что именно Ганс Лешке убил Лапидарова. Между тем это пока что была лишь версия. Да, в её пользу говорили некоторые факты, но доказана она не была. А для Петрусенко оставалось ещё много неясных моментов.

– Дорогой господин Петрусенко, – обратился к нему фон Кассель. – Простите, но ваше инкогнито раскрыто! Мы уже знаем, что вы служите в России по полицейской части, расследуете самые сложные дела…

– И теперь я без труда угадываю, что в такие подробности вас посвятил мой друг и бесстрашный лётчик!

Ермошин засмеялся:

– Когда вы сами свой секрет раскрыли, мне ничего не оставалось, как поднять ваш профессиональный авторитет на высоту!

– Поднимать на высоту ты, дорогой, умеешь! Но я не возражаю… Да, я невольно подключился к разгадке происходящего, хотя собирался здесь отдыхать от всех дел, лечиться. Но, видно, преступления ходят за мной по пятам! Но я им не сдамся! Немецкая полиция дальше всем займётся сама, комиссар Эккель толковый специалист.

– Значит, вы устранитесь? – с нотками сожаления в голосе спросила Анастасия Алексеевна.

– Не то чтобы совсем устранюсь, но постараюсь как можно меньше вмешиваться. Но если будут какие-то мысли, догадки – конечно же подскажу.

Легко решить: «Пусть этим занимается немецкая полиция, а я продолжу отдыхать». Но от себя никуда не уйдёшь: так уж устроен мозг сыщика – в любую минуту, от самого маленького толчка мысль возвращается к неразгаданным загадкам…

Во второй половине дня Петрусенко всей семьёй собрались в город – на торжественную службу в православный собор. Ведь это был день великого христианского праздника – Усекновение главы святого Иоанна Крестителя. Улицы Баден-Бадена были заполнены народом больше обычного – праздничным, нарядным, весёлым. Продавцы мороженого, зельтерской воды или пирожных поздравляли своих покупателей, на открытой площадке перед маленьким кафе переносной кукольный театр разыгрывал сценку из жизни святых, шарманщику и уличному музыканту-скрипачу подавали больше обычного. В какой-то момент вдруг зазвонили одновременно колокола всех христианских церквей – православной, католической, лютеранской… Викентий Павлович, Люся и Катюша невольно остановились, заслушавшись и крестясь, – красивый и торжественный перезвон лился, казалось, прямо из безоблачной синевы! И не только они – многие вокруг остановились и осеняли себя крестами. Черногорский князь в своём шикарном плаще, сняв с головы шапочку с пером, неистово крестился. Крестились господин и дама в остановившемся открытом экипаже, знакомый адвокат, вскинув глаза вверх, размашисто осенял себя, перекрестилась беременная англичанка в неизменном кресле… Катюша потеребила отца за рукав и, когда он наклонился, тихонько шепнула:

– Папа, я уже эту тётю не боюсь. Она, наверное, хорошая!

Викентий Павлович улыбнулся, глянув следом за дочкой на англичанку. Лицо именитой леди не представляло сейчас обычную непроницаемую маску высокомерия и брезгливости. Она тоже слушала перезвон колоколов, задумчиво и как-то трогательно склонив голову набок. «Колокольный звон – соединение музыки и веры, – подумал Викентий Павлович. – А это такая сила воздействия на души и сердца! Даже самые недоступные из них открываются небесному зову…» И он погладил по головке Катюшу: детские души – это словно чувствительный камертон, и к злому, и к доброму…

Именно во время торжественной службы ему пришла в голову одна интересная мысль: да, даже в храме он не мог отрешиться от происшествия. Потому, когда они вновь вышли на улицу, он сказал жене:

– Завернём-ка, Люсенька, на эту улицу – к полицейскому управлению. Хочу кое-что подсказать комиссару Эккелю.

– Что-то связанное с Лапидаровым? Знаешь, какой он был неприятный человек, а всё же… Умереть как раз в день святого праздника!

– Да уж, – засмеялся Викентий. – Лапидаров был далеко не святой, а вот поди ж ты, в смерти уподобился сравниться! Правда, голова-то у него как раз на месте, хотя и пробитая!

– Викентий! – Людмила остановилась и всплеснула руками. – Нельзя же так, даже ради красного словца!

– Прости, дорогая, прости! – Он, всё ещё смеясь, обнял жену за плечи. – Всё, больше не буду богохульствовать!

– Ну ладно… Я и сама, честно говоря, очень рада за Лютцев. Они теперь вздохнут свободно и будут жить как жили. Это же надо было так мерзко шантажировать людей!

– Да, ты тоже обратила внимание? – подхватил Викентий. – Несмотря на все перипетии вокруг пансионата, сегодня у Людвига Августовича впервые за всё время распрямились плечи. А то он всё горбился… И хозяйка наша словно помолодела…

Людмила, конечно, имела в виду трагическую историю жизни и преступления сестры Людвига Августовича – Эльзы. Викентий рассказал ей, как всегда всё рассказывал. Он знал, как умеет хранить тайны его жена.

Они подошли к полицейскому управлению и как раз наткнулись на выходящего оттуда комиссара. Петрусенко отвёл Эккеля в сторону просто для того, чтоб комиссара не смущало обсуждение дел в присутствии женщины.

– Господин Эккель, я вот что подумал: нужно связаться с родителями Виктóра Замятина в России. Через ваш полицейский департамент обратиться в российский департамент – там их разыщут.

– Мне казалось, это пока преждевременно, – засомневался Эккель. – Он ещё не найден – ни живым, ни мёртвым. Что мы им сообщим?

– Сообщите, что он пропал, его разыскивают. Родители могут что-нибудь сообщить… интересное, полезное. Что-то такое, что даст новый толчок и нам. Никогда не знаешь, откуда ждать помощи.

– Хорошо, – согласился Эккель. – Мы пошлём депешу в Россию, вашим коллегам, телеграфом. Так будет быстрее.

До конца этого дня и весь следующий баденская полиция и бригада жандармерии продолжали поиски Замятина – вернее, его тела, поскольку почти никто не чаял увидеть его живым. Искать в самом городе было бесполезно: парки и скверы здесь ежедневно и тщательно убирались, заброшенных построек практически не было, да и кто-нибудь уже непременно бы наткнулся. Внимательно осматривались пригородные предгорья, овраги, рощи. Хотя эта часть ландшафта была тоже довольно цивилизованной, но всё-таки безлюдной.

Эрих и Труди упросили комиссара Эккеля разрешить им присоединиться к поисковым группам. Комиссар, недолго думая, позволил: парень и девушка были молоды, спортивны, а главное, знали в лицо пропавшего Замятина и могли, в случае обнаружения, сразу его опознать. Для Эриха и Труди это было, с одной стороны, таинственно-романтическим развлечением. Но ещё – Эрих всё-таки хорошо дружил с Виктόром, и Гертруда жалела молодого русского аристократа, который был ей симпатичен. Они с удовольствием и без устали лазили по лесистым горным отрогам, забираясь даже выше жандармов, заглядывали в расщелины, в ямы от вывороченных с корнями деревьев, в большие дупла… Жаль только, что всё оказывалось бесполезным!

Вечером второго дня в пансионат вновь пожаловал комиссар Эккель. Викентий Павлович как раз только принял порцию вечерних получасовых термальных вод, чувствовал себя весело и бодро. Он, всего лишь слегка прихрамывая, бегал с Катюшей по травяному газону около своего коттеджа, гоняя ногами большой разноцветный мяч.

– Мы с папой играем в английскую игру футбол, – сказала ему раскрасневшаяся девочка.

Викентий Павлович подбросил дочку в воздух, поймал и, зажав её, визжащую от восторга, под мышкой, сделал галантный жест в сторону веранды:

– Прошу!

Они поднялись на веранду, где сидели, разговаривая, Людмила, Ермошин и Лиза. Катя тут же забралась Сергею на руки, а Петрусенко предложил комиссару:

– Мы можем уединиться в комнате…

Эккель покачал головой:

– Это не обязательно, у меня нет никаких секретных сведений. Просто я получил ответ из России от родителей господина Замятина.

– А-а! Интересно!

– Он короткий и несколько странный. Но, несомненно, мы можем узнать гораздо больше… Сейчас прочту вам…

Эккель достал из кармана сложенный лист телеграфного бланка:

– Вот!.. «Очень рады, что наш сын обнаружился! Надеемся, он найдётся и на этот раз. Подробности может рассказать его дядя, князь Томин, который сейчас находится в Карлсруэ, проживает в отеле „Европа“…» Нет, я всё-таки не до конца понял смысл?

Викентий Павлович перечитал телеграфное сообщение.

– Возможно, Виктόр Замятин уже однажды исчезал, – сделал он предположение. – Впрочем, зачем гадать! Нужно ехать в Карлсруэ, к князю Томину, – это просто удача, что он здесь, так рядом… Похоже, Замятин об этом не знал!

– Вы составите мне компанию? – спросил комиссар. – Я очень надеюсь! Говорить с русским князем не всегда так просто.

– Обязательно поеду, – согласился Петрусенко, а Ермошин радостно хлопнул себя по колену:

– Вот так удача! Мы с Лизой именно завтра тоже собрались в Карлсруэ – проведать мой «ёршик»!

Викентий Павлович понял, что Сергей так называет свой аэроплан ЕР. Лётчик уже два дня ходил не хромая, говорил, что совсем не чувствует боли и что надо съездить посмотреть – как там поживает его летательный аппарат. Для самолёта Ермошина на том лётном поле соорудили лёгкий временный ангар, поставили охрану, но он всё же переживал. Да и, догадывался Викентий Павлович, уже рвался в небо…

– Мы с комиссаром отправимся завтра с утра пораньше, – сказал Петрусенко. – Если вас это устраивает, составите нам компанию.

Сергей весело поднял руки:

– Я птица ранняя, встану первый и вас всех разбужу!

…На вокзале Карлсруэ Ермошин и Эльза взяли экипаж и поехали на окраину, к лётному полю. Петрусенко и комиссар Эккель отправились пешком – отель «Европа» располагался рядом, в центре города.

В вестибюле респектабельного и дорогого отеля было уже довольно людно. Наступало время завтрака, постояльцы спускались в ресторанный зал, но кое-кто выходил на большую, залитую солнцем веранду – там тоже были накрыты столики. Комиссар Эккель показал портье свой полицейский знак и поинтересовался русским князем. Потом он и Петрусенко сели в мягкие кресла и стали ждать. Через некоторое время портье подал им знак. Но минутой раньше Викентий Павлович и сам догадался, что статный, седоусый мужчина, неторопливо спускающийся по широкой лестнице, легко вертящий в руках массивную трость, – князь Томин.

Князю оказалось совершенно безразлично то, что подошедшие к нему люди представляют полицию. Он радушно пригласил их за свой столик, заказал, не слушая никаких возражений, завтрак на троих.

– Если я правильно понял, вы ехали специально ко мне из Баден-Бадена? – воскликнул он, вскинув руки. – Значит, вы мои гости, и никаких разговоров!

Когда же он услышал, что речь идёт о его племяннике, оживился ещё сильнее. И рассказал много интересного о Виктóре Замятине. Тот был единственным сыном старинной аристократической московской фамилии. Рос и взрослел, не зная ни в чём отказа.

– Моя сестрица страшно его избаловала, впрочем, я тоже приложил к этому руку, каюсь! Но Витенька рос таким всегда весёлым, добрым, открытым! Душа любой компании… Наверное, это его и сгубило!

Дальше он рассказал то, о чём Викентий Павлович знал, да и комиссар Эккель тоже слыхал. Неограниченный доступ ко всякого рода удовольствиям, азартным играм, отсутствие характера да и желания сопротивляться… И вот – печальные последствия: подорванное здоровье, и физическое, и душевное. Витенька Замятин несколько раз впадал в тяжёлую депрессию, развивалось слабоумие. Родители делали всё, чтобы излечить сына, помочь ему. Виктор лежал в нескольких отечественных и зарубежных дорогих клиниках и даже стал как будто поправляться, возвращаться в своё собственное «я». И вот год назад родители отвезли его в Варшаву – там открыл клинику с санаторием профессор психиатрии Збигнев Круль. О нём говорили как об одном из лучших учеников австрийской знаменитости – психолога и психиатра Зигмунда Фрейда. Лечение у Круля было дорогим, но Замятиных это не смущало. Виктор остался в клинике, писал родителям хорошие письма, доктор тоже писал им, что лечение проходит неплохо, хотя есть и трудности. Но профессор надеялся с ними справиться и обещал поставить парня на ноги, вернуть к нормальной жизни. Как вдруг этой весной Виктор исчез из клиники. Сбежал! Сначала они не особенно беспокоились, потому что получили от него два письма. Потом он замолчал. Сколько сил приложили родители, разыскивая его! Но всё было бесполезно…

Викентий Павлович и комиссар переглянулись. Оказывается, догадка Петрусенко была верна: теперь слова из телеграммы родителей Замятина казались понятны. Конечно же, они радовались, что их сын наконец обнаружился в Баден-Бадене, жил там какое-то время. Они думают, что его исчезновение – такое же, как и первое, по его собственной прихоти! Что ж, им неизвестны все обстоятельства дела…

Князю Томину они тоже не стали рассказывать, как и при каких обстоятельствах пропал Виктор Замятин. Князь ведь тоже очень обрадовался известию о племяннике. Его новое исчезновение теперь воспринимал почти шутливо.

– А что, может, Витенька и прав! – громогласно восклицал он. – Мы все его всё ещё мальчиком считаем, а ему уже двадцать восемь лет! И если, как вы говорите, с рассудком у него почти что всё в порядке, то его можно понять! Опека, опека, постоянные наблюдения – ведь это так надоедает, так раздражает! Вот парень и исчез. А потом вновь где-нибудь объявится! Пусть, пусть поживёт самостоятельно, у него, видимо, это получается. Нехорошо только, что родителям не даёт знать. Но тут ничего не поделаешь, они его так воспитали. Он хороший мальчик, добрый, но эгоистичный, это есть, признаю… Но такой миляга! У меня, кстати, есть здесь его фотография, одна из последних.

– Где она у вас? – тут же спросил Петрусенко.

– На втором этаже, в номере. А что, хотите взглянуть?

– Мы бы не отказались… Нет-нет, князь, не торопитесь! Давайте спокойно закончим наш приятный завтрак, это ведь не к спеху…

Когда они кончали пить кофе, князь Томин поднялся:

– Подождите меня, господа, я быстро вернусь.

Он и правда вновь вышел на веранду минут через семь. Протянул им небольшой литографический снимок очень хорошего качества – чёткий, контрастный. Делали его, видимо, в специальной фотомастерской. На кресле с высокой резной спинкой сидела пожилая женщина с изысканной причёской. Рядом, положив руку на спинку кресла и слегка наклонившись к женщине, стоял молодой человек, по виду – почти юноша. Невысокий, светловолосый, с лёгкой улыбкой на губах, опушённых негустыми усиками. Очень симпатичный…

Комиссар Эккель с интересом разглядывал фотографию. А Викентий Павлович с трудом сдерживал рвущийся из него возглас изумления. Он медленно поднял на князя вопросительные глаза, и тот сразу же ответил:

– Это моя сестра. Ну а это – как вы сами видите, Витенька. Что вы скажете – он сильно изменился?

Викентий Павлович пожал плечами.

– Да, немного есть, – ответил спокойно. Он уже взял себя в руки. – Вы позволите, князь, взять нам эту фотографию с собой? Я и комиссар обещаем, что вернём её в целости и сохранности.

Он ещё раз посмотрел на обаятельное лицо Виктора Замятина. Настоящего Виктора Замятина, а не того, которого знал он, с которым провёл рядом не один день в пансионате «Целебные воды». Тот был совсем другой человек!

### Глава 12

Вот уже два раза Витенька Замятин ездил в Варшаву – погулять, развеяться. Профессор Круль сам предложил это, к большой радости молодого человека. В санатории были отличные условия не только для лечения, но и просто для жизни. Свой стадион с беговыми дорожками, разными турниками и лесенками, небольшой плавательный бассейн, библиотека, игровые комнаты – бильярд, кегельбан. Был даже бар, но в нём, конечно, подавались коктейли безалкогольные, кофе, соки… И всё-таки это был закрытый мир, и, когда к Замятину вернулась жизненная бодрость и здоровый рассудок, он стал этим миром тяготиться.

Родители привезли его в санаторную клинику Збигнева Круля в очень плохом состоянии – тяжёлая депрессия, сменяющаяся приступами агрессии, буйства. Здесь его лечили и новейшими препаратами, и гипнозом, и сном, и специальным массажем. Профессор умело восстанавливал, собирал в одно целое его раздёрганный рассудок, корректировал поведение. Даже специальную художественную мастерскую оборудовал, где Витенька занимался своим любимым делом. И наконец наступил день, когда доктор сказал:

– Ну что ж, мой юный друг, пора вам возвращаться не только к жизни, но и в жизнь… Хотите съездить прогуляться в Варшаву? Я дам вам экипаж и – прошу меня простить – на первый случай сопровождающего, нашего сотрудника.

Психиатрический санаторий располагался в одном из пригородов, до самого города езды было минут тридцать. И вот уже дважды Витенька гулял по Варшаве… Витенька – так всегда все вокруг называли его: родители, родственники, друзья. Ему уже исполнилось двадцать восемь лет, но выглядел он гораздо моложе. Когда бывал здоров, его светлые глаза глядели на людей с такой прозрачной доверчивостью и простодушием, а улыбка казалась совсем мальчишеской! Вот почему он и оставался до этих лет всё Витенькой, даже сам привык называть себя так.