# Напуганные небеса

Александр Петрович Цветков

События происходят в начале октября 1941 года под городом Ржевом. Немецко-фашистские войска рвутся к Москве. Наспех собранное ополчение из жителей местных деревень вместе с частями РККА встали на защиту Волжских рубежей возле города Зубцова. Ушёл с ополчением и 18-летний Андрейка, хромой младший сын Ульяны Бурмистровой.

Зубцовский рубеж подвергся жесточайшему артиллерийскому обстрелу и бомбёжке. Немецкие войска ударом моторизованных частей во фланг за считанные минуты полностью уничтожили оборону на Зубцовском рубеже.

Колонны немецких войск, как щупальца гигантского спрута, раскинулись по дорогам и потянулись к деревням. Дотянулись эти щупальца и до деревни Безгачево. Сам же спрут устремился на Старицу, и, обходя Ржев стороной, обхватил его в смертельные клещи.

Жители окрестных деревень пытались вырваться из зоны военных действий по лесным дорогам в обход города Ржева, но их колонна подверглась бомбардировке и безжалостному расстрелу из пулемётов с фашистских самолётов.

Семья Бурмистровых попала под бомбёжку и расстрел из пулемётов. Ранена и контужена Зоя, мать двоих детей, дочь Ульяны Бурмистровой. Тяжело ранена её четырёхлетняя дочь Тамарочка. Пропала младшая дочь Талинка.

Оставшимся в живых беженцам пришлось вернуться в свои деревни. Деревня Безгачево уже занята фашистами. Так началась жизнь сельчан в деревне, оккупированной фашистскими оккупантами.

> Фашизм не имеет национальности. У преступлений, которые совершил фашизм, срока давности нет.


© Цветков А.П., 2026


## 1

10 октября 1941 года. Пятница. Утро. Трава еще покрыта изморосью. Солнышко нехотя, сонливо окинуло желтым глазом деревню. Тишина. Не лает ни одна собака, как будто их и нет вовсе. Попрятались, что ли? К чему бы? Странно это очень. Почти в каждом дворе жила собака. В основном одной породы – деревенская дворовая лайка. Почти всех собак в деревни звали Мухтарами!

Над полянами, низинами и лесными опушками поднимается ленивый туман. А чего ему спешить, раз солнышко не торопится его прогнать, а сам он тоже никуда не торопится. Хорошо ему в низинах да на опушках дремучего и страшного безгачевского леса. Лес так называется по названию деревни – Безгачево. А Безгачево – потому, что кругом болота и без гати не пройдешь. Диких зверей: кабанов, лосей, волков – в нем не то что много, а очень много. Местные охотники и медведя видели в углу леса, что ближе к болотам. А зимой голодные волки так прямо к деревне подходят, бывает, что и по деревне пробегают. Собаки тогда аж захлебываются в лае.

Довольно холодно, однако. Сговенский пруд покрылся коркой тонкого льда. Сговенский? Да. Потому что рядом с ним складировали навоз из коровника. Отсюда и название.

Но дети в жару охотно купались в той части пруда, отдаленной от навоза. А больше воды не было. До речки Бойни почти три километра через лес. Правда, было в деревне 3 колодца, по колодцу на 20 домов. Один – в центре и по колодцу в каждом конце деревни. Но в колодце в том конце деревни, что ближе к болотам, вода была плохая, с коричневым оттенком, пахла болотом, и в ней плавало много различных жучков-паучков. Поэтому сельчане с того конца деревни ходили за водой к центральному колодцу. Далековато, но зато там была прозрачная и вкусная вода.

А купаться можно было только в пруду. Сколько же в нем жило лягушек, жуков-плавунцов, паучков разных! И, поговаривают, даже караси в нем жили. Только их почему-то никто не ловил.

Дом Бурмистровых находился в центре деревни, на пересечении сельских дорог. В доме уже шла размеренным чередом устоявшаяся годами жизнь. Бабушка Ульяна затопила печь и поставила на плиту вариться чугунок с картошкой и в таком же чугунке пшенную кашу. На молоке. Четырехлетняя внучка Тамара, озорница и говорунья, называла ее цыпленкиной кашей под одеялом. Под корочкой. Она, корочка, румяная такая. И вкусная. Очень вкусная! Особенно если посыпать на корочку немного сахарного песку. Но это возможно было только по церковным или по новым праздникам, однако и этого было вполне достаточно, чтобы ребенок ощутил радость жизни. Сначала снимаешь румяную одеяло-корочку. Съедаешь ее – и кашу можно не есть. Пусть младшая, двухлетняя Галя, ест.

Дочь Зоя пошла в хлевник доить корову и задать корм овцам, курам и вечно голодному Буржую. Хряку. Сколько ни дашь – все съест.

Внучки Тамара и Галя спали. С ними в комнате спала и средняя дочь Тоня, приехавшая из Куйбышева погостить в отпуск. В другой комнате спал сын, младшенький. Андрейка. 17 лет.

Пес Мухтар спрятался в будке, как будто предчувствовал нехорошее что-то, и по своему обыкновению не встретил хозяйку вилянием хвоста, преданным умиленным взглядом и радостным приветствием-повизгиванием. Опять же, может, и косточку какую хозяйка на завтрак даст.

Обычное осеннее утро в деревне.

## 2

К дому председателя сельсовета Ивана Зайцева прискакал всадник. В военной форме. Минут через пять военный вышел, сел на коня и поскакал в сторону деревни Батино.

В доме Ивана раздались крики. Иван выскочил из дома в нижнем белье и побежал к столбу, на котором висел кусок рельса. Подбежал. Стал железным билом от малого церковного колокола бить по рельсе. Редко. Бам-м-м! Бам-м-м! Тревожно так – бам-м-м!

Из домов повыбегали люди. Пошли к столбу. Сбились в кучу. Прижимаются друг к другу.

Иван посмотрел на людей. Все молчали.

– Собирайтесь. Немец на Ржев рвется. Мужики и парни, кто есть, через час чтобы тут были. Им на Зубцов велено идти. Старший с батинскими ополченцами будет. Оружие там дадут. А вы, бабы, к утру собирайтесь. Особливо те, у кого мужья, или отцы, или еще кто в армии, или партейные. Завтра с Батино люди пойдут. И мы пойдем. На Старицу. В обход Ржева. Брать только необходимое. Утром сбор.

Где-то очень далеко по-над всем лесом разносились глухие раскаты. Даже и не поймешь сразу, где грохочет. Бам-м-м-м-м! Бум-м-м-м! М-м-м!

Молча разошлись, быстро засеменили к своим домам.

Не было ни криков, ни ругани. Да и разве поможешь тут криком и слезами! Всем было понятно, что беда пришла. Большая беда. И большое горе. И от них не увернешься, не отмолишься. Надо собираться.

Андрейка засобирался. С детства хромой, ногу сломал, когда в канаву упал, та срослась сама собой. Был не годен к службе в армии.

Ульяна только промолвила, мол, куда ты, хромый, собираешься. Проку от тебя никакого не будет. Да куда там! Насупился. Положил в мешок портянки, подорожное полотенце. Отрезал кусок сала, взял пару луковиц, завернул в тряпицу вместе с половинкой хлеба. Налил из ведра воды в солдатскую фляжку. Тоже сунул в мешок, мешок затянул веревкой. Оделся. Подошел к матери. Молча.

Ульяна заплакала. Обняла. Поцеловала в лоб, в глаза. Обреченно прижала сына к себе.

– Иди, раз решил. Храни тебя Господь.

Перекрестила.

Четвертый уходит. Считай ушел.

Старший сын уехал лет 5 уж как к отцу, бывшему мосягинскому уряднику, сбежавшему в Сибирь. Так оба и канули. Ни весточки какой за все время.

Сначала мужа не трогали, никто в общем-то особо и не вспоминал, что муж служил урядником в деревне Мосягино, что в 5 километрах от Безгачево в сторону Ржева. Муж худого никому не сделал. Деревня была большая, под 200 дворов. Церковь на холме. Издалека видны ее купола и крест. Звон колокольный далеко разносился. Там же при церкви и кладбище, где были похоронены в начале века две дочки Ульяны.

Так и жили, детей растили. Работали в колхозе. Свое хозяйство вели. А потом вспомнили. Или кто-то напомнил из-за зависти иль просто какой злобы. Муж-то работящий был, рукастый, ни от какой работы не отказывался. Ульяну любил. И в собственном хозяйстве успевал. Местный уполномоченный прискакал на коне вечером и наказал мужу явиться в Ржевское ОГПУ к обеду.

Муж быстро собрался и под утро ушел в Зубцов, чтобы на поезде уехать в Москву. Уехал. Не нашли, не поймали. Потом весточку прислал, что жив, и просил прислать ему сына в помощь. С тех пор и до конца жизни Ульяна не получила вестей ни от кого.

Семье же пришлось переехать в дом Зоиного мужа, ржевского комсомольского вожака, в Безгачево.

Андрейка подошел к Зое и Тамаре. Племяшки стояли рядом. Тамара похныкивала, а Галя глядела молча. Она еще ничего не понимала. Только чувствовала неладное, плохое и хлопала большими глазами: хлоп-хлоп.

– Прощайте. Себя берегите. Племяшек берегите.

Обнялись. Поцеловались. Сестры молча плакали, опустив головы.

Вышли во двор.

Мухтар из будки не вылез, только голову высунул. Р-р-р-гав! Попрощался.

Ульяна с сыном пошли к дому Ивана. Остальные остались.

У дома Ивана собрались ополченцы. Иван деловито посмотрел на сельчан. Построил в шеренгу. Немного. С ним 11 ополченцев будет.

Подошли и батинские мужики и парни. Были и совсем молодые, 15–16 летние. Тоже на фронт собрались. Немцев бить. Как же! Иначе без них немцев не разобьют.

Командир на коне. Спешился. Всех построил. Переписал. Набралось человек 25. Словом, отряд. Оставшиеся, которых не мобилизовали на фронт еще в июле–августе.

Забрался на коня. Скомандовал:

– Ша-агом! Ар-рш!

И тут бабы завыли. Какое-то время шли за отрядом. Потом, как по команде, встали. Обреченно замолчали. Они понимали, что вряд ли увидятся снова.

## 3

Ульяна вернулась домой. Тамара с Зоей собирали вещи. Набралось довольно много. Два больших баула. И все надо. На дворе заморозки нешуточные дают о себе знать. Да и как оно сложится-то в пути.

Ульяна посмотрела на всех.

– Еду утром сбираем! А сейчас надо всем поесть.

Иначе не дойдем. Да и где немец, кто его знает.

Поели. Точнее – пожевали. Внучки капризничали, но сил успокаивать их не было. Пусто. Как будто огонь прошелся в душе.

Тоня задумчиво и тревожно посмотрела в сумеречное окно.

– Наши, небось, дошли до Зубцова.

Все молчали.

Ополчение дошло до Зубцова. Там оно влилось в сводный отряд. Ополченцам выдали винтовки с патронами. И гранаты. В сводном отряде ополченцев, собранном из ближних деревень, насчитывалось не более 150 человек. Среди них были люди, умевшие обращаться с оружием. Они-то и обучали, скорее, рассказывали, как обращаться с оружием и с гранатами.