Энн Эйбел
Мэтти, Майло и я: история о любви, утрате и том, как собаки помогают нам жить

Anne Abel

Mattie, Milo, and Me: A Memoir

© Яконюк А.В., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается Энди

Один

Открыв тяжелую деревянную входную дверь, я увидела на пороге сотрудника службы доставки; он был без форменной куртки, и посылок у него в руках тоже не было.

– Извините, мэм. Я только что сбил вашу собаку, – произнес он, едва дверь распахнулась.

Я как раз вернулась домой и позволила нашей девочке, ирландскому пшеничному терьеру Мэтти, выскочить через заднюю дверь. Я даже не успела снять куртку, когда раздался звонок, и не слышала шума автомобиля на нашей подъездной дорожке.

– Так, но с ней же все в порядке? – спросила я.

После такого сообщения я могла лишь надеяться на лучшее, что для меня вовсе не характерно. Я и в мыслях не допускала, что дело может обстоять как-то иначе.

– Я сбил ее насмерть. Она лежит возле грузовика, я завернул ее в свою куртку.

Он произнес это таким тоном, будто сообщал мне адрес своей последней доставки.

Я стояла, уставившись на курьера – мужчину без форменной куртки и посылок. Пыталась ухватиться за спокойствие, с которым он говорил. Но его слова пронзили меня, словно острый нож. Словно алая кровь хлынула из раны. Мои ноги подкосились, и я ничком повалилась на пол.

– Нет! – кричала я, уткнувшись лицом в ковер и колотя по полу руками и ногами. – Нет, нет, нет! – повторяла я, чувствуя, как пропитанный слезами шерстяной ковер царапает мне щеки.

– Извините, мэм, – услышала я голос курьера. Он зашел в дом и встал рядом со мной. – Я бы хотел остаться с вами, но мне нужно вернуться к своей машине и ждать полицию рядом с собакой.

Полиция? Какая полиция, зачем? Почему этому курьеру нужно вернуться к машине? Я попыталась представить Мэтти, сбитую грузовиком, но перед глазами все расплывалось. Даже эта размытая картина была для меня невыносимой. Я не могла заставить себя встать и пойти за этим мужчиной по подъездной дорожке к Мэтти, хотя и понимала, что это было бы правильно. Что я должна быть с ней, а не бросать ее на попечение незнакомца из службы доставки, который ее убил. Но сейчас это было выше моих сил – видеть, как моя собака, которую я так любила, которая всего пять минут назад прыгала от радости, встречая меня, лежит окровавленная и изувеченная. Видеть, что она мертва. Я физически не могла заставить себя подняться. Не могла видеть мою собаку мертвой.

Я подняла мокрое от слез лицо и взглянула на курьера.

– Ничего страшного, идите, – проговорила я. – Со мной все будет в порядке.

В порядке? Я правда сказала это человеку, который сбил мою собаку? Мой рот произнес «в порядке», но в голове звучало совсем другое: да какая разница, что вы там собираетесь делать? Разве теперь что-нибудь имеет значение? Вы убили не только мою собаку, но и меня вместе с ней. После того что произошло с моей милой, беззащитной Мэтти, жить я больше не хочу.

Мы смотрели друг на друга. Я – лежа на полу и задрав голову, он – стоя в паре дюймов от моего лица и глядя вниз с высоты своего роста. А потом он сделал шаг назад и двинулся обратно к входной двери.

– Ладно, – сказал он, все еще глядя на меня. – Если понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

Он толкнул дверь и вышел на улицу.

Скрестив под грудью руки со сжатыми кулаками, я уронила голову на влажный ковер. Даже обычный день, когда внешне все благополучно, дается мне с трудом. У меня клиническая депрессия. Как же я смогу пережить бессмысленную, ужасную гибель Мэтти?

Образы в моей голове стремительно сменяли друг друга. Мэтти, выбегающая через заднюю дверь за несколько минут до случившегося. Мэтти, лежащая неподвижно под колесами курьерского грузовика. Мэтти, свернувшаяся калачиком рядом со мной в моей кровати. Эти картинки сменялись все быстрее и быстрее, пока у меня не потемнело в глазах.

Я будто застыла во времени и пространстве. А мой разум лихорадочно метался, то перематывая на скорости те семь лет, что Мэтти была нашей любимицей, то возвращаясь в бескрайнюю ледяную пустоту.

Когда курьер ушел к своей машине дожидаться полицейских, мне наконец-то удалось собраться с силами – я поднялась с пола и отправилась на кухню. Первым, что я увидела, войдя туда, были металлические миски Мэтти. Миска для воды оказалась почти полной. Я подняла ее с пола и, выливая воду в раковину, не удержалась от стона. Затем я взяла миску для еды и, повинуясь какой-то абсурдной логике, вложила ее в пустую миску, где прежде была вода.

Меня ничто не останавливало. Сделав несколько шагов, я подняла наполовину изгрызенного плюшевого единорога – единственную игрушку, которая приехала с Мэтти, когда мы привезли ее от заводчика. И вот я уже ношусь по всему дому – холл, гостиная, спальни на втором этаже – и собираю разбросанные повсюду игрушки Мэтти. Лишь когда я поняла, что у меня уже не хватает рук, чтобы удержать всех этих потрепанных плюшевых зверей, резиновые фигурки, мячики и пуллеры, я остановилась.

Вид принадлежавших Мэтти вещей причинял мне боль – казалось, она вот-вот ворвется и схватит одну из них. Я сбежала вниз по ступеням, метнулась в гараж и сбросила все, что держала в руках, в ближайший мусорный бак. Раздался негромкий, будничный стук. Мусор вывезли накануне. Словно зачарованная, я смотрела на знакомые игрушки, сваленные на грязное дно.

Вот он, финал жизни Мэтти в нашей семье: смерть под колесами курьерского грузовика и куча наполовину изгрызенных игрушек на дне пустого пластикового бака.

Я вышла из гаража и, спотыкаясь, побрела на кухню, затем в столовую. Там я рухнула на ковер, проползла прямо на животе между стульями и затаилась лицом вниз под обеденным столом.

Прижавшись лбом к ковру, я разрыдалась. Мысли и воспоминания о Мэтти больше не терзали меня, я просто судорожно всхлипывала, сотрясаясь всем телом. К счастью, горе сделало свою работу: мои разум и тело словно погрузились в спасительную кому в безмолвном доме. Я перестала чувствовать что-либо. Даже саму себя.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я услышала, как кто-то прошел через кухню и снял трубку телефона.

– Я понимаю, сэр, – услышала я голос курьера. – Я знаю, что у нас много заказов, но я не могу просто так бросить ее здесь. Одну я ее не оставлю. Не беспокойтесь. Я развезу все заказы сегодня, обещаю. Буду работать до тех пор, пока не сделаю все, что должен. Я позвоню вам, когда буду выходить отсюда.

До Рождества 2001 года оставалось десять дней. Опасения руководителя службы доставки тронули меня даже в моем подавленном состоянии, но еще сильнее меня тронула неожиданная доброта, с которой ко мне отнесся водитель грузовика, его забота обо мне вопреки требованиям компании, где он работал.

Курьер повесил трубку, и пару мгновений спустя я почувствовала, что он проскользнул ко мне под стол. Я лежала отвернувшись, но знала, что он устроился рядом. Затылком я ощущала его теплое дыхание. Мне не становилось легче от его присутствия. Но при этом я не испытывала ни раздражения, ни неловкости, оттого что этот незнакомец – человек, который убил мою собаку, – пробрался ко мне под стол и улегся рядом. Моя собака мертва. В это невозможно было поверить. И я думала лишь о том, как бы дожить до прихода моего супруга Энди. Он вот-вот должен был вернуться с работы.

– У меня никогда не было собаки, – сказал курьер мне в затылок. – Но есть кошки, поэтому я понимаю, что вы чувствуете.

Его голос звучал спокойно и ласково, а не механически, как в самом начале, когда он сообщил мне о гибели Мэтти. Я не повернулась к нему. Меня била дрожь, мое тело сейчас было невероятно хрупким, как и сознание. Казалось, малейшее движение – и я рассыплюсь прахом.

– Моего кота тоже в том году сбила машина, – произнес он с грустью. – Когда я говорю, что понимаю ваши чувства, это не пустые слова, поверьте.

Я не желала слушать, что там случилось с его котом. Мне было наплевать на его кота. Я вообще не люблю кошек. Я и собак не особенно любила. Просто случайно влюбилась в собаку, когда в очередной раз пыталась быть хорошей матерью.

Два

«Собака» было первым словом моего среднего сына Джозефа. А первым осмысленным предложением, которое от него прозвучало – «Я хочу собаку». Я бы не удивилась, узнав, что, едва придя в этот мир, он уже мечтал о собаке. К несчастью для Джозефа, даже несмотря на то что быть хорошей матерью – моя главная цель в жизни, я категорически возражала против собаки. Меня совершенно не интересовали собаки. Как и тот труд, что ложился на плечи их владельцев.

Моим планом было найти альтернативу собаке, чтобы задобрить Джозефа. Когда ему исполнилось три года, я заказала по почте лягушку – точнее, головастика. И вот несколько недель спустя, промозглым мартовским утром почтальон оставил записку о том, что в отделении нас ожидает посылка. Я пристегнула Джозефа в его автокресле, и мы отправились за посылкой. Я протянула зеленый листочек бумаги, который нам положили в почтовый ящик, мужчине в окошке. Взамен он выдал мне маленькую коробочку с оранжевой наклейкой, на которой значилось: «Внутри головастик. Хранить при комнатной температуре».

– Понимаете, мэм, – пояснил сотрудник почты, – мы не могли оставить коробку в вашем почтовом ящике. Там слишком холодно.

– Ну конечно, – сказала я.

– Можно посмотреть? Можно? – умолял Джозеф, подпрыгивая на месте.

– Хотите, я открою для вас коробку? – предложил почтовый служащий.

– Да, да! – выпалил Джозеф, прежде чем я успела открыть рот. – Я хочу его увидеть.

– Я тоже, – признался служащий, разрезал ленту на коробке и через стойку передал посылку Джозефу, изо всех сил тянувшему руки вверх.

Одной рукой Джозеф прижал коробку к груди, а другой вытащил стаканчик из пенополистирола. Я отодвинула с крышки стаканчика защитную сетку. Вероятно, испугавшись яркого дневного света, головастик выпрыгнул из воды, в которую его погрузили на время путешествия к новому дому.

– Ух ты, взгляни, Джозеф, – сказала я. – Это он прыгает от радости, что познакомился с тобой.

– Замечательный головастик, такой сильный, – заметил почтальон, присутствовавший при распаковке. – Да к тому же везучий, раз он отправится домой вместе с вами.

Джозеф, наряженный в красную вельветовую курточку, так и сиял.

Когда, благополучно вернув головастика в пластиковый стаканчик, мы ехали к дому, Джозеф сказал: «А давай назовем его Джей-Джей – в честь Джонни и Джозефа».

– Как трогательно, Джозеф, что ты подумал про своего брата, выбирая лягушонку имя, – ответила я.

Так головастик стал Джей-Джеем, а потом – лягушкой. Полупрозрачной генетически модифицированной лягушкой. Джей-Джей обитал в акриловом аквариуме, который мы поставили на середину кухонного стола. По мере того как Джей-Джей рос, мы делали его жилище все более просторным – до тех пор, пока владелец зоомагазина не рассказал нам, что эти лягушки растут пропорционально размеру их аквариума.

Друзья Джозефа тоже завели головастиков, которые превратились в генетически модифицированных лягушек и протянули в лучшем случае всего несколько месяцев. Но не таков был Джей-Джей. Прошел год, два, три. Джей-Джей чувствовал себя замечательно. Каждое утро, когда я заходила на кухню и зажигала свет, Джей-Джей вскакивал, словно пробуждаясь от ночного сна. И каждый раз я содрогалась, воображая, как однажды войду в кухню и найду Джей-Джея бездыханным – и тогда вера нашего сына в то, что этот питомец будет с нами вечно, рухнет. Но месяц за месяцем, год за годом Джей-Джей продолжал все так же подпрыгивать по утрам, когда я заходила на кухню.

И все же, хоть Джей-Джей и казался вечным, желание Джозефа завести собаку не ослабевало. Каждый раз, когда он принимался за свое: «Можно мы заведем собаку?», я заманивала его в зоомагазин обещаниями купить более мелкого и неприхотливого зверька. Так в нашем домашнем зверинце появились песчанки, хомяки, рыбки, потом снова рыбки – и снова.

Ближе к концу третьего класса, когда Джозефу было восемь, он спросил, может ли он усыновить пятерых тритонов, которые жили в классе естествознания с начала учебного года. За четыре прожитых мной на земле десятилетия я ни разу не задумывалась о тритонах. Я знала о них только одно – что они маленькие. Малюсенькие. Этого знания мне было достаточно, чтобы с легкостью и энтузиазмом дать Джозефу согласие на усыновление тритонов. Не одного, не двух, а целых пяти! Иногда быть хорошей матерью так легко. В последний учебный день Джозеф ждал меня на тротуаре у школы, сияя и прижимая к груди шестидюймовый прямоугольный аквариум.

– Правда они милые, мамочка? – спросил он, едва устроившись на заднем сиденье и пристегнувшись, держа аквариум на коленях.

Я откинулась назад и принялась внимательно изучать стекло. Моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы различить на покрытой мхом черной гальке крошечных черно-зеленых существ.

– Джозеф, таких милых насекомых я еще никогда не видела, – ответила я, изображая энтузиазм и одновременно вспоминая специалиста инсектицидной компании, который приходил к нам в дом в начале каждого месяца, чтобы опрыс-кать помещения от насекомых и грызунов. Тех, которые не в клетках.

– Мамочка, – прервал мои размышления Джозеф. – Тритоны не насекомые, а земноводные.

– Ого, как интересно! – я все еще разглядывала тритонов. – Я и не знала, что тритоны земноводные. Всегда узнаю от тебя что-то новое.

И это правда. Я не переставала удивляться тому, что слышала от своих мальчиков. Так, я ничего не знала о Беовульфе, пока Джонатан недавно не рассказал после занятий, как их учительница смастерила глиняные фигурки, чтобы изобразить сцены из эпической поэмы. О лиственных лесах я узнала, когда Джозеф однажды задумчиво произнес: «Джонни сказал, не надо грустить о том, что он переходит в среднюю школу, а я остаюсь в начальной. Он сказал, это как в лиственном лесу: деревья сбрасывают листья, чтобы солнечные лучи могли проникать к более низким растениям и деревьям, и что я вырасту и тоже стану высоким деревом».

Сидя в машине с Джозефом и наблюдая, как пять тритонов жмутся друг к другу в углу маленького аквариума, я в очередной раз испытала облегчение оттого, что мне удалось побыть хорошей матерью, что потребность Джозефа заботиться о ком-то удовлетворена и что при этом снова удалось обойтись без ужасающей меня собаки.

– Мамочка, – сказал Джозеф, оторвав взгляд от тритонов впервые с тех пор, как он сел в машину, и поглядев на меня. – Можно, мы заедем в зоомагазин и кое-что купим для тритонов? Мне было так грустно, когда все расходились по домам, а они оставались в кабинете одни. И раз теперь это мои тритоны, я хочу, чтобы в их вселенной все было идеально.

Я смотрела на него, сраженная наповал. Пораженная тем, какой он чуткий и сопереживающий. Тем, что он способен представить одиноких тритонов ночью в пустом классе. И что он хочет придумать и создать для них идеальную вселенную.

– Джозеф, это замечательная идея. Твои тритоны просто счастливчики, – сказала я и повернула ключ в замке зажигания. – Решено, едем в зоомагазин.

Пока я вслед за Джозефом бродила вдоль полок зоомагазина, наблюдая, как он бросает в тележку для покупок большие и маленькие камни, всякие штуки для аквариума, пластиковый пруд и какой-то корм, я поймала себя на мысли о том, как же повезло этим тритонам. Как только они поселятся в своей идеальной вселенной, обретут свободу быть самими собой. Им не придется учиться отличать добро от зла. Не нужно будет делать то, чего они не хотят. Или в одиночку отправляться исследовать большой неизведанный мир. Пять везунчиков-тритонов будут вместе жить в своей идеальной вселенной… Ну, я не знала тогда, как долго живут тритоны, но понимала, что на протяжении всей их жизни, сколько бы она ни длилась, все пятеро будут довольны и окружены заботой.

Тритоны, как и остальные питомцы Джозефа (за исключением Джей-Джея, который отвоевал себе территорию на нашей кухне), жили в комнате сына. Он любил их и заботился о них. И, что удивительно, все они, как и Джей-Джей, прожили дольше отведенного им срока.

Трое из пяти тритонов, которые, как я выяснила, живут до двадцати лет, прожили по двадцать два года.

Джозеф очень любил тритонов, как и других обитателей своей спальни. Но продолжал мечтать о собаке. За несколько месяцев до своего десятого дня рождения он, взяв в сообщники двенадцатилетнего брата Джонатана, снова начал меня обрабатывать.

– С собакой столько возни, – говорила я.

– Ну и что, мы согласны с ней возиться, – уверяли сыновья в один голос.

– Знаете, – настаивала я, – когда я еду в бассейн и выхожу из дома в половине шестого утра, в темень и холод, то вижу собачников на прогулке, и они укутаны с головы до ног. Там так холодно, что у них пар идет изо рта.

– Ну и что, холода мы не боимся.

Так мы и ходили по кругу. Уступать никто не собирался.

И вот, когда до дня рождения Джозефа оставалось две недели, мне попалась статья об африканских карликовых ежах. «Идеальный домашний питомец» – уверял заголовок. Идеальный питомец – это именно то, что нам было нужно. Я показала статью Джозефу.

– Ладно, – удрученно ответил он. – Раз уж мы не можем завести собаку, я согласен на африканского карликового ежа.

Как же я обрадовалась. Уже десять лет мне ловко удавалось отвертеться от собаки в доме. Осталось поуговаривать Джозефа всего каких-то восемь лет, пока он не поступит в колледж и не съедет от нас. Больше половины пути пройдено. Я позвонила в зоомагазин, указанный в статье, чтобы узнать подробности.

– Имейте в виду, – предупредил сотрудник зоомагазина, – африканские ежи довольно сильно колются, вроде дикобразов, и лучше взаимодействовать с ними в резиновых перчатках.

Мое сердце упало. Зачем нам животное, которое невозможно погладить, не надевая перчаток. Я представила, как Джозеф пытается подружиться с дикобразом. И поняла, что сопротивление бессмысленно. Я больше не могла оттягивать неизбежное. У нас было уже достаточно обитателей аквариумов и клеток.

Настало время завести собаку.

Три

Я не люблю делать покупки. Когда мы переехали из Бостона в Филадельфию, я осмотрела за день три дома и в тот же вечер купила один из них. Пока мои сыновья – Джонатан, Джозеф и Джош – были детьми, я дважды в год ходила в магазин одежды и покупала каждому из них по семь комплектов на неделю: спортивные штаны и толстовку либо шорты и футболку. Свою одежду я покупаю примерно по тому же принципу. Я не ищу, где дешевле. Когда мне нужна бытовая техника, я захожу в магазин, покупаю то, что порекомендует продавец, и надеюсь на лучшее.

Но при выборе собаки просто надеяться на лучшее было бы неразумно. Впервые в жизни мне нужно было стать информированным потребителем. Я отправилась в книжный и купила справочник «Все породы собак» на 536 страниц с описанием более 450 пород. Мы по очереди листали книгу и изучали разные породы. Мне вдруг стало интересно, что за собаки живут у друзей моих детей. Джозеф хотел большого пса. Мне заводить собаку не хотелось в принципе, но я полагала, что маленькая собака определенно лучше большой.

Я часто слышала, как родители подросших детей говорят: «Маленькие детки – маленькие бедки. Большие детки – большие бедки». И если про детей я не могла бы этого утверждать, то про собак – несомненно.

Прошло несколько недель. В один прекрасный понедельник Джонатан пришел домой от товарища по футбольной команде и принялся взахлеб рассказывать о его ирландском пшеничном терьере. Я нашла эту породу в нашем справочнике: собака гипоалергенная, среднего размера. Судя по описанию, умеет делать все, разве что посудомоечную машину не разгружает. Вот она, наша собака.

Я позвонила маме приятеля Джонатана и узнала имя заводчицы.

– У нас будут щенки в мае, – сказала заводчица, когда я ей позвонила. – Внесу вас в список ожидания.

Мальчишки были счастливы, ну а я – просто в восторге. Я оказалась хорошей матерью, нашла правильную собаку для нашей семьи, и это ничего мне не стоило. К тому же был только январь. До мая было еще так далеко, что казалось, будто он вообще не наступит. Впереди была целая вечность. Бродя по своему дому, свободному от собачьего присутствия, я даже смогла убедить себя в том, что тявкающая, грызущая подушки и писающая на ковер собака – фантазия, которая никогда не станет реальностью. Жизнь казалась прекрасной.

Через три дня мне позвонила заводчица.

– У нас есть Мэтти, ей десять месяцев. Мы планировали участвовать с ней в выставках, но у нее оказалась слишком короткая шея, так что мы готовы ее отдать. Если вам это интересно, можете приехать в воскресенье всей семьей. Мы познакомимся с вами, а вы познакомитесь с Мэтти. И если все сложится, сможете сразу забрать ее домой.

У меня упало сердце. Что я могла на это ответить? Мне и в голову не пришло сказать, что мы предпочли бы дождаться майского щенка, и выиграть тем самым немного времени. Мне и в голову не пришло, что детям сообщать об этом разговоре не обязательно. Я знала, что они захотят взять Мэтти сейчас, а не ждать до мая. И поэтому я могла дать только один ответ: «Это было бы замечательно».

В пятницу после школы мы отправились в зоомагазин. Мы ходили вдоль полок, выбирая миски, лежанки, игрушки, корм. Слушая, как мальчишки живо обсуждают, какая именно игрушка или миска идеально подойдет для Мэтти, я задалась вопросом, не так ли носятся по магазинам приемные родители, когда находят своего малыша. Я бы хотела сказать, что от радости моих детей у меня самой поднялось настроение и что я начала думать о появлении Мэтти с теплотой, но это не так. Правда была беспощадной. Я. Не. Хотела. Собаку. И все же стремление быть хорошей матерью оказалось во мне гораздо сильнее, чем протест против собаки.

В то воскресное утро, пока Энди и мальчики собирались в дорогу (до заводчицы ехать было пятьдесят минут), я медленно и печально прошлась по всему дому. Ему предстояло измениться навсегда.

Может, Энди и мальчики о чем-то и говорили по дороге, но я их не слышала. Меня охватил безотчетный страх. И дело было не только в собаке. Ощущение безнадежности и отчаяния, которое в целом мне свойственно, усилилось. Я чувствовала, как депрессия затягивает меня все глубже.

Заводчица и ее муж встретили нас у дома, разделенного на несколько уровней, и провели в гостиную. Они принялись расспрашивать мальчиков о школе, об их увлечениях, домашних питомцах и спортивных успехах. Заводчики явно оценивали моих сыновей, чтобы понять, можно ли доверить им Мэтти. И довольно быстро успокоились на этот счет, чему я вовсе не удивилась.

– Почему бы вам не пройти на кухню? – сказала заводчица, показывая в конец коридора. – А я пока спущусь за Мэтти.

Вслед за мальчиками я прошла на просторную, залитую ярким светом кухню и застыла посередине. У меня не было никаких ожиданий или предчувствий. Не было опасений. Мой разум словно оцепенел. И вдруг в дверь ворвалось белое облако, и не успела я глазом моргнуть, как оно очутилось у моих ног. Тогда, не понимая сама, что делаю, я упала на колени и обняла Мэтти. Мое сердце распахнулось перед ней.

Потом я просто сидела и смотрела, как Мэтти носится кругами от Энди к Джошу, Джонатану и Джозефу, виляя высоко поднятым хвостом. Но вот она снова прибежала ко мне и плюхнулась на мои колени.

Боже мой, я влюбилась! Да и разве можно было не влюбиться в это невероятное, пушистое чудо «среднего размера»? Радость и любовь, которые она излучала, оказались так заразительны.

Просто невозможно заразительны. Ну а моя собственная радость от встречи с Мэтти стала еще сильнее, когда я подняла глаза и увидела ликующие лица моих мальчиков.

Заводчица надела на Мэтти поводок. А потом Энди и муж хозяйки вынесли из дома большую металлическую клетку и поставили ее в багажник нашего универсала. Заводчица перенесла Мэтти в клетку. Прежде чем закрыть ее, она вытащила из кармана наполовину изгрызенного плюшевого единорога.

– Это особенная игрушка Мэтти, – сказала заводчица мальчикам и положила игрушку рядом с Мэтти.

Мальчики понимающе кивнули. У каждого из них тоже была особенная игрушка. Двое старших, правда, задвинули свои на дальние полки, но не убрали их совсем.

Мы попрощались с заводчиками и отправились в обратный путь. Не успели мы проехать и квартал, как я услышала поскуливание Мэтти.

– Это из-за мамы, – сказал мой шестилетний сын Джош. – Мэтти плачет, потому что скучает по своей маме.

Я обернулась посмотреть на своих сыновей. У всех троих по щекам катились слезы.

Мы приехали домой, и едва я открыла дверь, как зазвонил телефон. Это была моя мать.

– Какие новости? – спросила она.

– Мы только вернулись от заводчиков. Теперь у нас есть собака, – сказала я ей.

– Ну и как? – поинтересовалась мама. Она знала, что только мое отношение к материнству вынудило меня согласиться на собаку.

– Это просто чудо! Она ворвалась на кухню, едва заводчица открыла дверь, а я бросилась ее обнимать, как будто это моя собака, которую я давным-давно потеряла и вот теперь нашла, – я не могла сдержать восторг. – Она оказалась такой милой и ласковой. Я в нее прямо влюбилась.

– А что мальчики? Им-то вряд ли нужны эти телячьи нежности.

– Да они сами восторге, – беспечно отозвалась я. Я испытывала такое облегчение и была так удивлена тем, как легко все получилось с собакой, что даже забыла о мерах предосторожности против вечных насмешек матери. Забыла, что надо говорить четко и по делу, как на допросе. Моя мама – мастер находить плохое в хорошем.

– Заводчица проводила Мэтти, посадила ее в клетку для перевозки, и она начала скулить, едва мы выехали на дорогу. На повороте Джош сказал: «Я думаю, она скучает по своей маме». Я поворачиваюсь к мальчикам, а они плачут, все трое.

Мать молчала. Она любила повторять, что она родом из штата Мэн, а там люди умеют взять паузу и подождать, что скажет оппонент. Мне она звонила только по воскресеньям, и то, если не объявляла очередной бойкот. Но как бы она ни была со мной жестока, вычеркнуть ее из жизни я не могла. Да и отца тоже. Ничего не могла с собой поделать. Они были частью меня. Я любила их. И не переставала надеяться, что однажды они все же станут ко мне добрее.

Я не из штата Мэн, так что мне захотелось прервать молчание.

– Думаю, все будет в порядке.

– А когда Джош поступит в колледж, собака умрет, – отрезала мать.

Я прикинула в уме. Мама была права. Мэтти действительно могла умереть к тому моменту, когда Джош окончит школу и отправится в колледж. Если мне удавалось найти малейший повод для радости, мать никогда не упускала возможности его обесценить. Каждую ночь, начиная с самой первой, когда мы забирались в постель и Мэтти утыкалась носом в мои ступни, в моих ушах снова звучали мамины слова. И каждый раз я получала напоминание о том, что Мэтти с нами лишь на время, что ее жизнь быстротечна.

Еще много лет мать с неизменным удовольствием рассказывала историю о том, как она отправила подарок Джошу на бар-мицву[1], а курьер, который привез его, убил нашу Мэтти.

Четыре

Я лежала под обеденным столом рядом с курьером службы доставки, полностью растворившись в своем горе. Меня не обидело, что мужчина пытался утешить меня рассказами про своего кота. Как ни странно, я даже не злилась на него за то, что он убил мою собаку, да и меня вместе с ней.

Хлопнула входная дверь.

– Энни? Энни? – послышался голос мужа.

– Мы в столовой, – выкрикнул курьер из-под стола, когда стало понятно, что я отвечать не собиралась. Прежде чем я опомнилась, Энди тоже забрался под стол, и теперь слева от меня лежал сотрудник службы доставки, а справа – мой муж.

Я приподнялась с залитого слезами шерстяного коврика, чтобы вытереть лицо рукавом. И увидела двух полицейских, стоявших плечом к плечу в коридоре и внимательно изучавших нашу компанию под столом.

– Кажется, здесь все более или менее под контролем, – сказал один из полицейских напарнику, покачав головой. – По крайней мере, о ней есть кому позаботиться.

Его коллега кивнул, они развернулись и вышли за дверь.

Я уронила голову обратно на колючий коврик и снова разрыдалась. Никто не произнес ни звука и не шевельнулся.

У меня тяжелая депрессия. Единственное, что помогает мне хоть как-то поднять настроение, – это физическая активность. Каждый день я изнурительно тренируюсь по часу, разгоняя пульс. Иногда после такой тренировки я хорошо себя чувствую в течение нескольких часов. В другие дни меня хватает всего на несколько минут. Но даже минута лучше, чем ничего. Я довольствуюсь тем, что получаю. Главное – что-то делать и двигаться. Пассивность и бездействие выматывают меня еще сильнее. Так что я редко позволяю себе сидеть сложа руки.

Не знаю, сколько я пролежала под обеденным столом между Энди и тем курьером, прежде чем наконец решила встать. Роняя слезы, я выползла из-под стола и торопливо поднялась в свой кабинет. Села в кресло у рабочего стола и принялась листать свой органайзер, выискивая номер заводчиков Мэтти. Взяла телефон.

– Здравствуйте, меня зовут Энн Абель, – произнесла я, когда на том конце ответили. – Семь лет назад мы взяли у вас собаку. Мэтти, помните?

– Да, точно, мы планировали участвовать с ней в выставках, но она не подошла, – подтвердил мужчина, удивив меня свой цепкой памятью.

– В прошлом месяце Мэтти сбила машина, – сказала я. С момента гибели Мэтти прошло меньше часа, но я все же не до конца утратила связь с реальностью и понимала, что не могу признаться в этом. – Мы ищем новую собаку.

Пока я говорила, под моими окнами заурчал двигатель грузовика службы доставки.

– Мне очень жаль, но мы больше не разводим собак.

Плечи мои опустились.

– А вы знаете кого-то, кто разводит?

Он дал мне номер людей, у которых собака должна была принести помет в мае. Я позвонила туда и попросила включить нас в список. Но я понимала, что у меня нет сил ждать столько времени: на дворе стоял декабрь. Гибель нашей чудесной Мэтти стала трагедией. Трагедией для нее самой и для каждого члена нашей семьи. Записывая контакты заводчика, чья собака должна была родить в мае, я думала главным образом о себе. Я писатель-фрилансер, большую часть своего времени провожу дома за рабочим столом, и рядом с ним всегда стоит лежанка, в которой клубочком сворачивалась Мэтти. Когда я делала перерыв в работе, отрывала взгляд от экрана и смотрела на Мэтти, мирно сопящую на своем месте, сердце мое наполнялось радостью, я чувствовала прилив бодрости. Лучшего компаньона нельзя было и представить. Каждые пару часов я будила ее, нежно почесывая за ушами или поглаживая животик. Потом мы спускались по лестнице, и я выпускала ее на улицу на несколько минут. Когда она возвращалась, я давала ей лакомство, и мы вместе поднимались в кабинет, где я снова принималась за работу, а Мэтти погружалась в дрему.

На следующий день после того как мы взяли Мэтти, когда все отправились в школу и на работу, Мэтти поднялась со мной в мой кабинет и тут же уснула на своей новой лежанке. Я работала и поглядывала на нее. Чуть-чуть поработаю и проверяю, как она. Собака не елозила, не открывала глаза и не смотрела по сторонам. Она просто посапывала: вдох-выдох, вдох-выдох. Я позвонила Энди на работу.

– Энди, она ничего не делает, только лежит на своем месте и спит, – сказала я. – Как думаешь, с ней все в порядке?

Энди рассмеялся.

– А что, по твоему, она должна делать? Книжку читать?

Я его услышала. С тех пор для меня было более чем достаточно, что мы с Мэтти вместе, пока я работаю, а она спит.

Рядом с Мэтти я никогда не чувствовала себя одинокой или оторванной от мира. Поэтому, когда она погибла, помимо отчаяния и боли я испытывала страх, оттого что теперь буду дома одна.

Я боялась, что от каждого взгляда на пустую лежанку Мэтти моя депрессия будет обостряться. Чтобы заполнить эту пустоту не только эмоционально, но и физически, мне была нужна новая собака. Я прекрасно понимала, что заменить Мэтти в моем сердце будет не так-то просто, если не сказать невозможно. Но надеялась, что присутствие другой собаки хоть немного отвлечет меня и поможет смягчить боль, оттого что Мэтти больше нет.

Я набирала один номер за другим, обзванивала всех заводчиков подряд. И каждый раз меня ждало разочарование. Кто-то больше не занимался разведением собак. Кто-то раздражался и говорил, что щенок нужен мне в качестве рождественского подарка, a сразу после праздников я, несомненно, верну его.

Я собиралась сделать очередной звонок, когда в дверях появился Энди, чем меня напугал. Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда мной руководила травма. Мой инстинкт самосохранения вытащил меня из-под обеденного стола и отправил наверх, за мой рабочий стол, чтобы я смогла заняться делом, чтобы я двигалась вперед и не рухнула в разверзающуюся передо мной пропасть. А теперь, увидев Энди, я почувствовала, как моя защита – поиски новой собаки взамен Мэтти, полностью захватившие мое внимание, – рассыпается.

– Уже пора забирать Джозефа и Джоша, – сказал он, грустно качая головой.

Я взглянула на часы. Он был прав. Я снова посмотрела на Энди, и моя скорбь сменилась ужасом.

– О, Энди, как мы им обо всем расскажем? – спросила я.

До этого момента я тонула в своем собственном горе и не осознавала, что моим родным тоже будет больно. О семье я подумала первый раз. Прежде я думала лишь о себе и о Мэтти.

– Поедем за мальчиками вместе, – сказал Энди. – Мы справимся.

За те десять минут, что мы ехали до школы, ни я, ни Энди не произнесли ни слова. Мы приехали до звонка с урока, оставили машину на нижней парковке, где я всегда встречала мальчиков, и принялись ждать. Вскоре на парковке один за другим стали появляться дети, они высматривали свою машину и торопливо пробирались к ней, радуясь, что их уже встречают.

Мы с Энди вышли из машины и стояли посреди парковки, глядя на двери школы. Некоторые дети узнавали нас, здоровались или просто махали в знак приветствия. Я выдавливала из себя улыбку. Наконец мы увидели, что в нашу сторону направляются Джозеф и Джош. Заметив Энди, мальчики расплылись в улыбках и помчались к нам.

– А ты что тут делаешь? – подбежав, обрадованно спросил Джозеф.

Я смотрела на сыновей, не на Энди. И видела, как изменились их лица, когда Джозеф уже задал свой вопрос, а никто из нас еще не ответил: они поняли, что случилось что-то страшное.

– Мэтти погибла. Ее сбил грузовик службы доставки прямо на нашей дорожке, – сказала я, обняла обоих и снова начала всхлипывать.

– Нет! – закричал Джозеф. – Нет!

Он выронил рюкзак с учебниками и обеими руками крепко прижал меня к себе.

– Нет, нет, – все повторял он, уткнувшись лицом мне в плечо, отчего его голос звучал приглушенно.

Мы все вчетвером стояли посреди парковки, обнявшись, и эти семейные объятия были полны скорби и отчаяния. В какой-то момент я подняла глаза и встретилась взглядом с матерью одного из друзей Джозефа. Она грустно улыбнулась мне.

Когда мы наконец отпустили друг друга и сели в машину, парковка уже опустела. Дорога домой была такой же тихой, как и дорога в школу, разве что время от времени я всхлипывала или кто-то из мальчиков шмыгал носом.

Дома мы молча посидели за кухонным столом, изучая заплаканные лица друг друга. Спустя какое-то время Джозеф вскочил с места.

– Мне надо делать уроки, – он тряхнул головой и вытер глаза.

– И мне, – сказал Джош, поднялся и закинул за плечо рюкзак с учебниками.

Мы с Энди смотрели, как мальчики выходят из кухни.

– Я не могу просто сидеть здесь, – сказала я Энди, оставшемуся напротив меня за столом. – Пойду потренируюсь.

И хотя утром я уже отзанималась положенное время, я надела спортивный костюм и снова села на велотренажер. Это мое самое действенное успокоительное. Я устроилась на сиденье, надела наушники и включила старые хиты, которые для меня скачал Энди. Ноги устали сильнее обычного, потому что тренировка в тот день у меня уже была. Я сосредоточилась на энергичном ритме, позволила ему проникнуть в голову и спуститься ниже – в ноги, заставляя их крутить педали. Я отключила разум от всего, кроме музыкального ритма и обратного отсчета тренировки. Минута за минутой я добралась от шестидесяти минут до нуля.

Когда тренировка закончилась, я уронила голову на панель тренажера. Сердце бешено колотилось. По рукам и по телу ручьями стекал пот, а майка промокла насквозь. Я сделала глубокий вдох, подняла голову и спрыгнула с велотренажера. Пока прилив энергии после тренировки не иссяк, я схватила толстовку и побежала в свой кабинет – обратно к телефону. Я по-прежнему хотела найти новую собаку.

Усевшись в кресло, я внезапно вспомнила про Джейн, жену одного из коллег Энди. У нее жили пять собак. Одна из них – бишон-фризе[2], маленькая комнатная собачка, которая не линяет. Джейн на звонок не ответила. Я оставила ей слезливое голосовое сообщение. Затем отправилась в постель – без душа, без ужина, надеясь поскорее уснуть и положить конец этому ужасному дню.

Пять

Уснуть той ночью мне никак не удавалось. Перед глазами стояла открытка, которую однажды мать прислала мне ко дню рождения. «Нашей замечательной дочери» – было написано золотыми буквами на лицевой стороне открытки, изображавшей букет в пастельных оттенках. Внутри, на правом развороте, тем же шрифтом – «Еще один год для единственной и неповторимой тебя». А на левом развороте черной ручкой было приписано личное поздравление от моей матери: «Дорогая Энн! Когда ты родилась, мне было 22 года. Я тебя не хотела, у меня были совсем другие планы. Но вот ты есть. С любовью, мама».

Эту открытку она прислала мне через три недели после того, как мне исполнилось сорок четыре года. И хотя с тех пор прошло уже пять лет, эти слова до сих пор меня ранят. Всю жизнь моя мать вела против меня партизанскую войну. Она редко упускала возможность нападения. А если не нападала, то затаивалась в засаде. В результате я десятилетиями боролась с депрессией. Каждую неделю я встречалась с психоаналитиком и перепробовала два десятка антидепрессантов. В основном мне удавалось держаться на плаву. Но после каждого удара матери я чувствовала себя опустошенной, несмотря на все мои усилия.

Получив ту открытку ко дню рождения, я швырнула ее на столик в коридоре, поднялась к себе и бросилась на кровать лицом в подушку. Не знаю, сколько я так пролежала, когда в комнату вошел Джозеф, которому тогда было двенадцать, в сопровождении радостно виляющей хвостом Мэтти.

– Мамочка, с тобой все в порядке?

Я села на кровати и в ответ на его вопрос покачала головой.

– Это из-за бабушки? – когда я открывала конверт с открыткой, Джозеф оказался рядом.

Я кивнула. Жестокосердие моей матери ни для кого не было секретом. Мы и раньше с этим сталкивались.

– А ты пойдешь на игру к Джонни?

Джонатану было четырнадцать. Вечером того дня мы с Джозефом планировали пойти к нему на футбольный матч.

– Я никуда не пойду, – безучастно ответила я. Джозеф застыл в дверях, не говоря ни слова.

Когда я отвернулась и уставилась в окно, он вышел, беззвучно прикрыв за собой дверь спальни.

Не отрываясь, я смотрела на голую костлявую ветку, тянущуюся вдоль оконных стекол. Я устала. Ужасно устала от всего, устала ненавидеть мать.

Вдох-выдох. Я представила Джозефа, идущего на матч без меня. Свесила ноги с кровати, встала, подошла к шкафу, скинула спортивные штаны и натянула джинсы и свитер. Припудрилась перед зеркалом и сделала шаг назад, чтобы оценить, как я выгляжу. Подбородок обвис, глаза полуприкрыты с опухшими от слез веками. Я все еще разглядывала себя в зеркале, когда вернулся Джозеф.

– Мамочка, я думаю, Вискерса придется усыпить, – голос Джозефа дрожал. – Когда он пытается ходить, ему очень больно, я вижу.

Вискерсом звали четырехлетнюю песчаную крысу Джозефа. За три месяца до этого Вискерсу сделали операцию и удалили опухоль на правой передней лапке. Теперь опухоль снова появилась. Ветеринар сказала, что в этом случае единственный выход – ампутация. Но делать ее не советовала, потому что тогда качество жизни крысы заметно ухудшится.

Я взглянула на Джозефа, сгорбившегося передо мной, а потом перевела взгляд на часы. Без десяти шесть, пятница. Я бросилась к телефону, позвонила ветеринару и попросила ее задержаться. Мне не хотелось продлевать это мучение до понедельника. Я схватила пальто, Джозеф взял Вискерса, и мы рванули к машине.

Обычно я вожу машину как придется, но в тот день мы ехали в час пик, и я была сосредоточена. На соседнем сиденье всхлипывал Джозеф.

– Джозеф, Вискерс прожил длинную и прекрасную жизнь. Ты любил его и замечательно о нем заботился.

Джозеф закрыл глаза, кивнул и сглотнул подступающие рыдания.

– Я знаю, мамочка. Но это так грустно. Я буду скучать по нему.

– Да, это грустно. Очень грустно. Но он не будет знать, что происходит. Он ничего не почувствует, Джозеф. Просто уснет, вот и все. Мы все будем по нему скучать.

И хотя я редко видела Вискерса, который жил в клетке на комоде Джозефа, в тот момент я действительно верила, что буду скучать по этому маленькому грызуну.

На парковке перед ветеринарной клиникой стояли всего две машины. Из-за стойки нам сочувственно улыбнулась женщина в клюквенно-красном медицинском костюме.

– Присаживайтесь. Мы пригласим вас через несколько минут.

Мы с Джозефом сели в пустом холле и стали ждать. Джозеф, ссутулившись, прижимал к груди клетку с Вискерсом. Я обнимала сына, поглаживая его плечо. Руки и ноги у меня были холодными, плечи – напряженными; я вспомнила золотые буквы на открытке: «Нашей дочери». Тут медсестра вышла пригласить нас в смотровой кабинет, и я замешкалась в нерешительности. Но когда Джозеф вскочил на ноги, инстинктивно последовала за ним.

Ветеринар извлекла Вискерса из клетки и обхватила зверька ладонями. Вискерс дрожал. Она гладила его по голове указательным пальцем и что-то ворковала, пока прощупывала правую лапку и изучала опухоль. Врач держалась так спокойно, ее мягкость так убаюкивала. Я надеялась, что вот сейчас она посмотрит на нас и предложит другое решение. Но этого не произошло.

– Ты прав, Джозеф. Опухоль Вискерса растет теперь очень быстро. Ему ужасно неудобно передвигаться с такой лапой, – ветеринар, миниатюрная женщина лет тридцати, все еще гладила Вискерса по голове. Она немного наклонилась к Джозефу, чтобы быть с ним на одном уровне.

– Он прожил очень долгую, очень хорошую жизнь. Ему не будет больно. Его жизнь останется прекрасной до самого конца, а на небесах он будет счастлив.

Джозеф кивнул. Он застыл неподвижно и не отрываясь смотрел на Вискерса, которого ветеринар все еще сжимала в ладонях. Женщина грустно улыбнулась мне и вышла, унося Вискерса с собой. Когда дверь за ней закрылась, Джозеф повернулся ко мне и уткнулся лицом в мой пуховик. Мы стояли обнявшись и плакали. Я могла бы плакать вместе с ним вечность. Первым объятия разомкнул Джозеф. Он принялся вытирать глаза рукавом своей куртки, пока я не отыскала в кабинете упаковку салфеток. Истребив кучу салфеток и сделав несколько глубоких вдохов, мы решили, что достаточно успокоились и можем пройти обратным путем через холл.

Добежав до машины, мы захлопнули дверцы, посмотрели друг на друга и снова расплакались. Я обнимала Джозефа одной рукой, а другой гладила его по голове. Мимо прошли ветеринар и медсестра, они грустно улыбнулись нам и сели в свои автомобили. На полу в машине тоже лежала упаковка салфеток, и мы с Джозефом по очереди передавали ее друг другу.

Движение на дорогах и тротуарах уже стихло, но никто из нас и не заикнулся о том, что пора домой. Мы затаились в машине под покровом темноты. Держась за руки, мы с Джозефом время от времени легонько пожимали друг другу ладони. С каждым пожатием я делала глубокий вдох и старалась стереть из памяти написанные моей матерью слова: «Я тебя не хотела».

– Хочешь, поедем и купим тебе другую песчанку? – спросила я через некоторое время. Зоомагазин находился всего в десяти минутах езды, и я подумала: не поможет ли новая крыса сгладить горе Джозефа.

– Да нет, мамочка, – сказал он. – Я не могу просто заменить Вискерса другой крысой.

Я улыбнулась ему, тронутая глубиной его чувств.

Когда мы въехали в гараж, свет в нашем доме уже не горел. Я выключила зажигание, но никто из нас не шелохнулся, и наши рыдания возобновились с новой силой. Фонари в гараже погасли.

– Мамочка, а ты плачешь из-за бабушки? – мягко, но настойчиво спросил Джозеф.

– Да, Джозеф. Я плачу из-за Вискерса, из-за бабушки, и… Джозеф, я плачу вообще из-за всего.

Он потянулся ко мне через сиденье и вложил свою ладонь в мою.

– Мамочка, теперь мы твоя семья, и мы тебя любим.

От его слов я расплакалась еще сильнее. Потом, крепко сжав его руку, закрыла глаза.

– Пошли домой, – наконец произнесла я и открыла дверцу машины. На кухню поздороваться с нами прибежала Мэтти.

– Мэтти, как хорошо, что ты здесь, – сказал Джозеф, плюхнулся на колени и обнял ее.

Вместо песчанки размером с ладонь передо мной теперь была Мэтти, и мне нужно было перестроится на ее габариты, ее отзывчивость и активность. Наблюдая, как Мэтти галопом несется за Джозефом в холл, я содрогнулась, представив, какую печаль испытает Джозеф, когда умрет Мэтти, раз сейчас он так горюет по Вискерсу.

За ужином Энди сказал несколько слов о Вискерсе, о любви Джозефа к животным. Все остальное время мы молчали. В конце ужина Джозеф позвал Мэтти и, когда она, виляя хвостом, прибежала из холла, мы все потянулись погладить ее. Наблюдая, как беззаботно раздает свою любовь Мэтти и как веселятся мальчики, я немного зарядилась энергией, поднялась со своего места и поплелась наверх в ванную умыться.

В ванной было холодно, а мое лицо в зеркале над раковиной казалось ужасно бледным из-за кафельной плитки цвета авокадо. Я взяла из стаканчика зубную щетку. Еще одно дело, и этот жуткий день с запоздалой открыткой от матери и смертью Вискерса закончится. Я выдавила зубную пасту на щетку и сунула ее в рот.

– Мамочка, я уже выучил наизусть две молитвы для бар-мицвы. Хочешь послушать? – спросил Джозеф, возникнув в проеме двери в ванную.

Его кожа насыщенно-оливкового оттенка, его темные волнистые волосы, казалось, затмевали яркий свет беспощадной флуоресцентной лампы, сочившийся из шкафа позади него. Сейчас этот бодрый парнишка, принесший свернутую в рулон голубую брошюрку о бар-мицве, совсем не походил на того мальчика, который плакал навзрыд у меня на груди в ветеринарной клинике всего пару часов назад. Он робко улыбнулся и переступил с ноги на ногу. Вернуть Вискерса мне не под силу, но выслушать молитвы я вполне могу.

– Ага, – пробормотала я, гадая, как он додумался вечером в пятницу – вечером того дня, когда случилось такое несчастье, – готовиться у себя в комнате к бар-мицве, празднику, до которого еще целых девять месяцев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Достижение еврейским мальчиком религиозного совершеннолетия (13 лет и 1 день). – Прим. ред.

Вернуться

2

В России породу также называют «французская болонка». – Прим. ред.

Вернуться