Чернов Дмитрий
796 ударов в минуту. Эхо

КНИГА 3: «796 УДАРОВ В МИНУТУ. ЭХО»

ГЛАВА 1. ГОДОВЩИНА

Оливер проснулся за час до рассвета — как всегда. Не потому, что нужно было рано вставать. Не потому, что его будили кошмары, хотя они приходили всё чаще. Просто тело больше не умело спать дольше пяти часов. Привычка, выжженная десятилетиями войны, подполья, выживания.

Комната была маленькой — намного меньше, чем предлагал Совет после победы. «Герою революции полагается апартаменты в Акрополе», — говорила Москва пятнадцать лет назад. Оливер отказался. Взял эту комнатушку на окраине Шахтерска, в том же доме, где когда-то жил с отцом. Не в той же квартире — там теперь жила молодая семья с тремя детьми. Но в том же доме. Та же лестница со сколотой перилой на третьем этаже. Тот же скрип на седьмой ступени.

Он лежал на спине, глядя в потолок, где трещина разрослась за годы — тонкая паутина, похожая на реку с притоками. Оливер знал эту трещину наизусть. Иногда ему казалось, что она живая, что растёт понемногу каждую ночь, пока он спит. Метафора старения. Метафора распада.

За окном Город ещё спал. Шахтерск изменился до неузнаваемости за пятнадцать лет. Граффити на стенах теперь были не бунтарскими, а декоративными — официально одобренными Комитетом по культуре. Проекции, когда-то запрещённые, теперь мелькали на каждом углу: реклама, объявления, развлечения. Правление запрещало Воображение. Новая власть коммерциализировала его. Оливер не знал, что хуже.

Он поднялся, босиком прошёл к окну. Площадь внизу готовилась к празднику. Рабочие устанавливали трибуны, натягивали флаги — красные с золотым символом открытой ладони. Пятнадцать лет назад на этой площади стоял Постамент. Теодор произносил речи. Корректоры избивали инакомыслящих.

Теперь тут стоял памятник.

Памятник Оливеру Кейну.

Он ненавидел эту статую. Ненавидел бронзового себя — молодого, уверенного, смотрящего в будущее с поднятым «Ундервудом» в руках. Ненавидел, что его превратили в символ. В икону. В мёртвый образ, удобный для пропаганды.

— Ты опять не спишь, — раздался голос от двери.

Оливер не обернулся. Узнал по интонации.

— Лис. Ты рано.

— Я всегда рано, когда ты не спишь, — ответил Лис, входя. Он держал две кружки с дымящимся чаем. Та же привычка, что пятнадцать лет назад. Та же жест заботы, которую Лис всегда отрицал.

Оливер принял кружку, отхлебнул. Слишком горячий. Слишком горький. Как и всегда.

— Сегодня годовщина, — сказал Лис, вставая рядом у окна.

— Знаю.

— Тебе нужно выступать через пять часов.

— Знаю.

— Речь готова?

— Нет.

Лис вздохнул — тяжело, как человек, уставший повторять одно и то же.

— Оливер. Ты не можешь выйти перед тысячей людей без речи.

— Могу. Я герой. Мне простят.

— Москва не простит.

— Москва давно перестала прощать что-либо.

Они помолчали. За окном рабочие закончили с флагами, начали устанавливать динамики. Город просыпался — медленно, неохотно, как старик с больными суставами.

— Ты видел манифест? — спросил Лис тихо.

Оливер напрягся.

— Какой манифест?

— Тот, что появился вчера вечером. Проекция. По всему Городу одновременно. Кто-то взломал старую сеть Постамента.

— Кто?

— Не знаю. — Лис достал из кармана маленький «Скетчер», активировал. Над его ладонью возникла проекция — запись.

Оливер увидел лицо. Молодое. Мужское. С серыми глазами, которые он узнал бы где угодно.

Тим.

Его ученик. Его первый ученик. Мальчик, который не говорил год. Юноша, который научился создавать океаны из света. Мужчина, которого Оливер не видел три года.

— Граждане Метрополиса, — говорил Тим в записи. Голос спокойный, уверенный, без тени сомнения. — Сегодня мы празднуем пятнадцатую годовщину падения Правления. Мы говорим о свободе. О победе. О новом мире.

Он помолчал. В паузе было что-то тяжёлое.

— Но какой мир мы построили? Мы заменили Постамент Советом. Цензоров — Комитетами. Корректоров — Службой Порядка. Мы сменили лица. Но не систему.

Проекция исказилась, превратилась в образы: Москва, подписывающая указ. Служба Порядка, разгоняющая мирный митинг студентов два месяца назад. Здание Школы Воображения с табличкой «Государственная лицензия обязательна».

— Они говорят, что защищают нас. Что ограничения нужны для нашей безопасности. Что мы ещё не готовы к полной свободе.

Его лицо приблизилось, глаза смотрели прямо в камеру.

— Это ложь. Та же ложь, что говорило Правление. Вы освободили нас от одной тюрьмы. Но заперли в своих страхах.

Проекция погасла.

Оливер стоял, сжимая кружку так сильно, что костяшки побелели.

— Когда это появилось?

— Вчера в 20:47. Одновременно на всех площадях, всех перекрёстках, всех экранах. Продлилось три минуты. Москва приказала стереть, но…

— Но слишком поздно.

— Да. Слишком много людей видели. Слишком много записали.

Оливер отошёл от окна, сел на кровать. Чай пролился на пол — он не заметил.

— Он прав, — сказал он тихо.

— Что? — Лис повернулся резко.

— Тим. Он прав. Мы построили новую тюрьму.

— Оливер, не начинай…

— Когда мы начали требовать лицензии на Воображение? Когда решили, что государство должно контролировать, кто может создавать проекции, а кто нет?

— После инцидента. После того, как тот мальчишка создал проекцию огня и сжёг полквартала. Семь человек погибло. Ты забыл?

— Не забыл. Но мы наказали всех за ошибку одного. Мы испугались. И сделали то, что делало Правление, когда боялось.

— Это не то же самое. Правление запрещало Воображение полностью. Мы просто…

— Регулируем? Контролируем? Защищаем? — Оливер усмехнулся горько. — Теодор говорил то же самое. Другими словами. Но суть та же.

Лис сел рядом. Долго молчал.

— Что ты хочешь сделать?

— Не знаю. Но я не могу выйти сегодня на трибуну и врать, что всё хорошо.

— Москва ждёт речи. Город ждёт речи. Если ты откажешься…

— Я не откажусь. Я выступлю. Но не с той речью, что они хотят услышать.

Лис посмотрел на него долго, изучающе.

— Ты изменился. За эти годы. Стал опаснее.

— Или честнее.

— В нашем мире это одно и то же.

Оливер спустился на кухню в семь утра. Общая кухня на двенадцать квартир — пережиток старых времён, который никто не убирал. Когда-то тут готовили впроголодь, делились последним хлебом, шептались о Правлении. Теперь тут стояли новые плиты, новые холодильники, но люди почти не приходили. У каждого теперь была своя кухонька в квартире.

Но Оливер приходил. По привычке. По памяти.

За столом уже сидела старуха Вера — соседка с пятого этажа. Ей было за восемьдесят, она помнила времена до Правления. Иногда рассказывала истории о том, как Город был другим. Оливер не всегда верил, но слушал.

— Здравствуй, мальчик, — сказала она, не поднимая глаз от чая.

— Здравствуйте, Вера Петровна.

— Сегодня праздник. Ты готов?

— Нет.

Она усмехнулась — беззубая, сухая улыбка.

— Честный ответ. Редкость в наше время.

Оливер налил себе чай из старого чайника, сел напротив.

— Вы пойдёте на площадь?

— Зачем? Слушать, как вы хвалитесь победой? Я пережила три режима. Все хвалились.

— Мы не режим.

— Пока нет. Но идёте к тому. Медленно. Осторожно. Но идёте.

Она отхлебнула чай, посмотрела на него внимательно.

— Тот мальчик, Тим. Он твой ученик?

Оливер напрягся.

— Был.

— Видела его проекцию вчера. Умный. Злой. Правильный.

— Он опасен.

— Ты тоже был опасным. Пятнадцать лет назад. Когда пришёл сюда, в этот дом, с отцом. Худой. Испуганный. Но в глазах — огонь. Я сразу поняла: этот сожжёт мир или спасёт.

— Я не сжёг.

— Спас. А теперь боишься, что он сожжёт то, что ты спас.

Оливер молчал.

— Дети всегда сжигают мир родителей. Это нормально. Так должно быть. Иначе мир застынет.

— Но мы только начали строить. Пятнадцать лет — это ничто. Нам нужно время, стабильность…

— Время? — Вера рассмеялась. — Молодым всегда нужно время. А старым всегда кажется, что его мало.

Она встала, прихрамывая подошла к окну.

— Знаешь, что я помню о временах до Правления? Хаос. Свободу. Страх. Радость. Всё вместе. Жили на краю. Но жили.

— А потом пришло Правление.

— Да. Обещало порядок. Безопасность. И дало. А потом забрало всё остальное.

Она повернулась к нему.

— Ты обещал свободу. Дал. Но теперь начинаешь забирать. Потихоньку. Лицензии. Комитеты. Правила. Скоро начнёте цензурировать. Потом запрещать. А через двадцать лет кто-то свергнет вас. И цикл повторится.

Оливер встал резко.

— Мы не такие!

— Все так говорят. Все. Каждый режим. Каждое правительство. «Мы другие. Мы лучше. Мы не повторим ошибок». А потом повторяют. Потому что власть меняет людей. Не наоборот.

Она подошла ближе, положила сухую ладонь на его плечо.

— Ты хороший мальчик, Оливер. Честный. Добрый. Но доброта не спасает от ошибок. Иногда делает их хуже. Потому что совершаешь их с верой, что делаешь правильно.

Она вышла, оставив его одного на кухне.

Оливер стоял, глядя в окно на площадь, где готовился праздник его победы.

В девять утра Оливер пришёл в Школу Воображения.

Здание изменилось. Пятнадцать лет назад это был бывший Инженерный Корпус — полуразрушенный, но живой. Двенадцать столов, двенадцать «Ундервудов», проекции на стенах. Свобода. Творчество. Надежда.

Теперь это была Государственная Академия Воображения имени Лео Кейна.

Мраморные ступени. Колонны. Охрана у входа. Электронная пропускная система. Программа на пять лет обучения. Экзамены. Дипломы. Лицензии.

Оливер ненавидел всё это.

Он не хотел, чтобы школу назвали именем отца. Не просил мрамор и колонны. Не соглашался на программу. Но Совет решил иначе. «Нужна система образования», — говорила Москва. «Нельзя учить Воображению хаотично. Нужны стандарты».

Оливер сопротивлялся три года. Потом устал. Отступил. Согласился на компромиссы. На «разумные ограничения». На «необходимую структуру».

А потом, пять лет назад, просто перестал преподавать.

Ушёл. Оставил школу новым учителям — молодым, образованным, сертифицированным. Тем, кто верил в программу. В стандарты. В систему.

Но сегодня он вернулся. Потому что сегодня был особый урок. Показательный. Для гостей. Для прессы. Для истории.

У входа его встретила директор — женщина лет сорока, строгая, в костюме.

— Мистер Кейн, мы рады вас видеть. Класс уже собрался. Пресса на месте.

— Пресса?

— Конечно. Годовщина. Основатель школы возвращается для специального урока. Это событие.

— Я не хотел прессы.

— Но Совет настоял. Это важно для…

— Для пропаганды.

Директор смутилась.

— Для истории.

Оливер прошёл мимо неё, не ответив.

Коридоры были чистыми. Слишком чистыми. Стены покрашены в нейтральный бежевый. Никаких граффити. Никаких проекций студентов. Портреты «великих мастеров Воображения» в рамках — включая его собственный. Оливер отвернулся.

Класс находился на третьем этаже. Тот самый, где когда-то он учил Тима. Где мальчик впервые заговорил после года молчания. Где родилась надежда.

Теперь тут стояли новые столы — пластиковые, одинаковые. Новые «Ундервуды» — стандартизированные модели, выпускаемые государственной фабрикой. Никакой индивидуальности. Никакой души.

Двадцать студентов сидели ровно, в одинаковой форме. Смотрели на него с любопытством, смешанным с благоговением. Для них он был легендой. Символом. Не человеком.

У задней стены стояли камеры. Репортёры. Оператор Совета, записывающий «для архива».

Оливер подошёл к столу учителя, сел. Посмотрел на студентов.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, мистер Кейн, — ответили хором. Натренированно.

Он поморщился.

— Вам сказали, что говорить?

Тишина. Смущение.

— Директор провела инструктаж, — призналась девушка в первом ряду. — Сказала, что нужно быть вежливыми. Отвечать только когда спрашивают. Не задавать неуместных вопросов.

— Каких неуместных?

Девушка замялась.

— О… о манифесте. О Тиме. О том, что случилось три года назад.

Оливер усмехнулся.

— То есть о том, что важно.

Он встал, обошёл стол, сел на его край — как делал пятнадцать лет назад.

— Забудьте инструктаж. Задавайте любые вопросы. Неуместные особенно приветствуются.

Студенты переглянулись. Репортёры зашевелились. Оператор поднял камеру выше.

Первым поднял руку мальчик лет шестнадцати, худой, с горящими глазами.

— Вы согласны с Тимом? С тем, что мы заменили одну тюрьму другой?

Оливер помолчал. Репортёры замерли.

— Не полностью. Но отчасти — да. Мы совершили ошибки. Построили систему, которую не хотели строить. Испугались свободы, которую обещали.

В классе повисла тишина.

— Тогда зачем вы это сделали? — спросила другая студентка. — Зачем вводили лицензии, программы, экзамены?

— Из страха. Из желания защитить. Из веры, что контроль равен безопасности.

— И вы ошиблись?

— Да.

Шёпот прокатился по классу. Репортёры записывали лихорадочно.

— Но без контроля будет хаос! — воскликнул кто-то. — Инцидент пять лет назад доказал…

— Инцидент пять лет назад доказал, что нужно лучше учить. Не запрещать. Не ограничивать. Учить ответственности. Не через законы. Через понимание.

— Это невозможно. Нельзя научить всех.

— Можно. Если учитель верит в учеников. Если система создана не для контроля, а для роста.

— Но вы сами создали эту систему! — девушка встала. — Вы согласились на программу, на лицензии…

— Да. Моя ошибка. Моя вина. Я устал бороться. Поверил, что компромисс лучше конфликта. Оказалось — нет.

Он подошёл к окну, посмотрел на площадь.

— Тим был моим первым учеником. Мальчик, который не говорил. Я не учил его по программе. Не давал экзаменов. Просто показал, что возможно. И он заговорил. Создал океан. Поверил.

Оливер повернулся к классу.

— А потом я предал его. Когда он хотел идти дальше, я сказал: «Стоп. Опасно. Нужны правила». Он ушёл. Я потерял лучшего ученика, потому что испугался.

— И что теперь? — спросил мальчик. — Вы собираетесь отменить лицензии? Закрыть программу?

— Я не могу. У меня нет власти. Я не в Совете. Не в Комитете. Я просто старый учитель, который сделал слишком много ошибок.

— Тогда зачем вы нам это говорите? — девушка смотрела на него напряжённо. — Чтобы мы тоже разочаровались?

— Чтобы вы не повторили моих ошибок. Не шли на компромиссы, когда дело касается свободы. Не верили, что безопасность важнее творчества. Не строили тюрьмы из страха.

Он взял со стола свой старый «Ундервуд» — тот самый, с западающей буквой «ё». Принёс специально.

— Урок окончен. Идите. Творите. Ошибайтесь. Учитесь. Не спрашивайте разрешения. Просто делайте.

Студенты сидели, не двигаясь. Потрясённые. Растерянные. Вдохновлённые.

Репортёры щёлкали камерами.

Оливер вышел из класса, не оглядываясь.

В коридоре его перехватила директор — бледная, дрожащая.

— Что вы наделали?! Это записывали! Это увидят все!

— Хорошо.

— Совет…

— Совет ничего не сделает. Я герой. Помнишь? Икона. Символ. Мне простят.

Он ушёл, оставив её стоять в коридоре.

На улице шёл дождь — первый весенний, холодный, чистый.

Оливер стоял, подставляя лицо каплям.

До речи оставалось три часа.

А он всё ещё не знал, что скажет.

Дождь закончился к полудню, но небо осталось серым — тяжёлым, давящим, предгрозовым. Оливер шёл по улицам Шахтерска, не замечая людей, которые узнавали его, кланялись, пытались заговорить. Он был погружён в себя, в тот внутренний диалог, который вёл последние пятнадцать лет и никак не мог закончить.

Телефон завибрировал. Сообщение от Москвы: «Немедленно в Акрополь. Нужно говорить».

Оливер усмехнулся. Быстро же до неё дошла запись из школы. Система работала эффективно — слишком эффективно. Как при Правлении.

Акрополь возвышался в центре Города — массивное здание из серого камня и стекла, построенное Правлением как символ власти. После революции его хотели снести. Москва была против: «Зачем уничтожать? Используем. Символы можно переписать».

Тогда Оливер согласился. Теперь жалел.

Охрана пропустила его без проверки — все знали лицо героя. Лифт поднял на двенадцатый этаж, где располагался кабинет Председателя Совета. Не премьера. Не президента. Председателя — они выбрали это слово, чтобы звучало демократично. Но функция была та же: власть.

Москва сидела за столом — массивным, деревянным, тем самым, за которым когда-то сидели главы Правления. Она тоже не хотела его менять. «Дерево не виновато», — говорила она.

Пятнадцать лет изменили её. Волосы поседели, хотя ей было только за сорок. Морщины легли глубокими бороздами от носа к губам. Глаза оставались жёсткими, но в них появилась усталость — та, что приходит не от работы, а от разочарования.

— Садись, — сказала она, не поднимая головы от документов.

Оливер сел.

— Ты видел запись?

— Какую именно? Из школы или манифест Тима?

— Обе.

— Видел.

Москва отложила ручку, посмотрела на него.

— Ты специально? Специально сказал студентам, что мы построили тюрьму? В день годовщины?

— Я сказал правду. Разве мы не обещали всегда говорить правду?

— Правда — это роскошь, которую не могут позволить себе правители. Ты это знаешь.

— Знаю. Поэтому я и не правитель. Я учитель.

— Ты символ. Нравится тебе или нет. И когда ты говоришь, что мы ошиблись — весь Город слышит. И сомневается.

— Может, им и нужно сомневаться.

Москва резко обернулась.

— Ты понимаешь, что делаешь? Ты раскачиваешь систему в самый опасный момент. Тим выпустил манифест. Студенты бунтуют. Рабочие требуют отмены квот. И ты подливаешь масло в огонь!

— Может, система и должна рухнуть. Если держится только на страхе и лжи.

Москва замерла. Смотрела на него долго, как на незнакомца.

— Ты изменился. Или я тебя никогда не знала.

— Мы оба изменились. Ты стала тем, против чего боролась. А я наконец понял, что молчание — тоже преступление.

— Я стала? — Москва рассмеялась — резко, без радости. — Я стала правителем, потому что кто-то должен был им стать! Ты отказался. Лис отказался. Амадей умер. Кто остался? Я. И я делаю что могу.