# Разбитое зеркало

Наталия Ершова

Анна просыпается в своей квартире и понимает: что-то не так. Часы, сломавшиеся два года назад, идут. Дверь не открывается. Отражения в зеркалах живут собственной жизнью, а по углам шепчутся тени. Рациональная, спокойная, никогда не паникующая девушка оказывается заперта в ловушке собственного дома, где реальность плавится на глазах.

Три дня ада. Три дня борьбы с тем, что нельзя объяснить. А потом выясняется: всё это было игрой. Съемки шоу «Кривые зеркала», метод Станиславского, сценарий в тумбочке. Бабушка жива, родители в Дубае, Игорь ждет внизу с кофе. Но когда Анна выходит из душа, смывая с себя роль, на запотевшем зеркале появляется надпись: «Ты уверена?» А стена за окном начинает течь краской, обнажая фанеру и балки. Где заканчивается декорация и начинается реальность? И главное — кто на самом деле смотрит на неё из всех отражений?

## Глава 1 Потерянное равновесие.

Анна только проснулась, открыла глаза и сразу поняла: что-то не так.

Ощущение было смутным, почти навязчивым — как если бы она забыла что-то важное, но не могла вспомнить, что именно. Комната выглядела обычно: знакомый свет из окна, знакомые трещинки на потолке, старый ковер на стене. Но воздух был каким-то другим. Более легким, с нежным чуть уловимым ароматом ванили, что ли? Он был слишком прозрачным, будто у него не хватало той привычной пыльной тяжести, что всегда висит в старых квартирах.Анна приподнялась на локте и осмотрелась внимательнее.Квартира была двушкой в хрущевке, доставшейся от бабушки. Обои в мелкий цветочек в комнатах и в полоску в коридоре — бабушка считала, что это «расширяет пространство». Мебель старая, но крепкая: платяной шкаф с резными филенками, который невозможно передвинуть в одиночку, диван с деревянными подлокотниками, отполированными за десятилетия до блеска, книжный стеллаж во всю стену, где корешки книг выцвели до не читаемых оттенков. На полу — половики, которые бабушка называла «дорожками», тканые, с длинными ворсинками, собирающими всю пыль мира. В углу спальни — трюмо с тремя зеркалами, среднее из которых было чуть мутноватым, как лужица после дождя.Всё было на своих местах. Всё было привычным до мелочей. Анна знала этот запах — смесь старой древесины, книжной пыли и неуловимого бабушкиного духов «Красная Москва», который, казалось, въелся в стены навсегда. Но сегодня от запаха чуть иным и от него кружилась голова. Или это не от запаха?Она села, опустила ноги на пол. Тапки стояли на своем месте — носками от кровати. Она помнила, что вчера ставила их именно так. Или не помнила? Странная пустота в голове, когда пытаешься ухватиться за вчерашний вечер: чай, книга, странный сон про бесконечный коридор с множеством дверей. Она помнила это. Но между сном и пробуждением была какая-то дыра. Не провал памяти, а именно дыра — пустое пространство, в котором ничего не происходило, но оно было. Оно длилось.Анна потрясла головой, сунула ноги в тапки и пошла на кухню варить кофе. Движение привычно успокаивало.На полпути она остановилась.Настенные часы в коридоре показывали восемь часов пятнадцать минут. Это было правильно — она всегда просыпалась минута в минуту, без будильника. Но часы тикали. Корпус был тот же — темный полированный деревянный круг с латунным ободком, — но стрелки, застывшие года два назад на без четверти три, теперь двигались. Секундная дергалась на цифре «девять» с удивительно отчётливым, почти издевательским щелчком. Тик. Тик. Тик.Анна перевела взгляд на пол. Дорожка лежала ровно, но ей показалось, что рисунок на ней — темно-бордовые ромбы по выцветшему фону — стал чётче, будто кто-то прошёлся по нему свежей краской.— Странно, — сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, будто эхо прокатилось в ответ, с небольшой задержкой в звучание.Она прошла на кухню. Здесь было светлее — окно выходило во двор, и утреннее небо, затянутое ровной серой пеленой, заливало все ровным, без теневым светом. Кухня была маленькой, как и во всех хрущевках: газовая плита, раковина, узкий столик у окна, на подоконнике — герань в горшке. Бабушка любила герань. Анна ее не поливала уже неделю, но цветок выглядел свежим, даже слишком свежим — листья торчали упругими зелёными лопухами, будто их только что вымыли.Турка стояла на плите, банка с кофе — в шкафчике над раковиной. Анна открыла кран. Вода полилась привычно, но звук был другой — не журчащий, а какой-то глухой, будто она лилась не в раковину, а в вату. Анна подставила ладонь. Вода была холодной и нормально мокрой — ничего странного.Она зажгла газ. Конфорка загорелась ровным синим огнем, но пламя не дрожало. Оно стояло как нарисованное.Анна поставила турку на огонь и подошла к окну. Двор был пуст. Ни вечно припаркованной красной «Матиза» соседа из двадцать третьей, ни бабушек на лавочке, ни мальчишки с мячом. Качели висели неподвижно. Лужи после вчерашнего дождя блестели, но на их поверхности не дрожало ни одной морщинки от ветра, хотя флюгер на крыше сарая внизу крутился. За спиной кофе начал подниматься шапкой. Анна машинально сняла турку, налила в чашку и сделала глоток.Кофе был без вкуса. Совсем. Не горький, не кислый, даже не горячий — просто теплая жидкость, отдающая чем-то металлическим. Как если бы пила из старой жестяной кружки, которую забыли помыть. Анна посмотрела на чашку — фарфоровая, белая, с золотым ободком — и поставила обратно на стол.В коридоре зазвонил телефон. Старый, проводной, который стоял на тумбочке у входа. Черный, тяжелый, с диском, который надо крутить пальцем. Анна его не отключала, но он молчал годами — все звонили на мобильный.Звонок был резким, каким-то злым. Анна пошла на звук. Трубка лежала на рычагах, но телефон надрывался. Она подняла трубку.— Алло?Тишина. Не гудки, не помехи — вакуумная пустота, от которой сразу заложило уши, будто в самолете при взлете.— Алло! — повторила она громче.На том конце что-то щелкнуло, и раздался звук, от которого Анна похолодела. Это был её собственный голос, но записанный, искаженный, с металлическим эхом, как на старой пленке, которую прокручивают слишком медленно:— ...Московское время восемь часов , пятнадцать минут ...Трубка выпала из рук, повисла на шнуре и закачалась маятником. Анна смотрела, как она раскачивается, ударяясь о тумбочку, и не могла пошевелиться. Внутри поднималась липкая, холодная волна — не страх даже, а что-то первобытное, от чего немеют пальцы.Она отступила на шаг, врезалась спиной в стену и вдруг поняла, что хочет уйти. Просто выйти. Открыть дверь, спуститься по лестнице, вдохнуть воздух двора, увидеть людей. Любых.Она рванула к входной двери, вцепилась в ручку, дернула вниз.И в ту же секунду пальцы провалились в пустоту.Ручка была — Анна чувствовала её металлическую прохладу, ощущала ребристую поверхность под подушечками пальцев, — а в следующее мгновение её не стало. Пальцы сжались в кулак, прочертив воздух, и в них не было ничего. Анна замерла, глядя на свою пустую ладонь. Ручка — старая, латунная, чуть стертая посередине — висела на месте. Анна снова протянула руку, медленно, боясь спугнуть. Коснулась.Металл был холодным. Твердым. Реальным. Она сжала пальцы — и снова они сомкнулись в пустоте, а ручка осталась висеть там же, на своем месте, насмешливо поблескивая.— Нет, — выдохнула Анна. — Нет-нет-нет.Она попыталась еще раз. И еще. Каждый раз одно и то же: мгновение контакта — и исчезновение, будто ее пальцы проходили сквозь мираж, будто материя на миг становилась призраком, чтобы тут же вернуться в прежнюю плотность. Анна не могла её удержать. Не могла даже толком ощутить — прикосновение длилось долю секунды, недостаточно, чтобы понять, холодная она или теплая, гладкая или шершавая.Ручка была. И её не было. Одновременно.Анна отшатнулась, прижимая ладони к груди. Дверь стояла глухой стеной. Обычная деревянная дверь, обитая снаружи коричневым дерматином, с круглым глазком на уровне лица. Анна посмотрела в глазок — там было темно, хотя на лестничной клетке всегда горел свет.— Спокойно, — сказала она вслух. Голос опять прозвучал глухо, будто из соседней комнаты. — Просто спокойно.Она отошла от двери на ватных ногах, прошла в гостиную, подошла к окну, выходящему во двор. Внизу по-прежнему никого не было. Качели чуть качнулись — хотя ветра не было.И тогда она заметила это. На подоконнике, в щели между рамой и стеклом, лежал дохлый шмель. Толстый, полосатый, с прозрачными крылышками. Он лежал там уже несколько дней. Анна всё собиралась его убрать, но забывала. Она точно помнила, что вчера вечером шмель лежал головой к левому углу окна. Сейчас он лежал головой к правому. Анна зажмурилась, сильно, до разноцветных кругов, досчитала до пяти и открыла глаза. Шмель лежал головой к левому углу.Она выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.Секундная стрелка на часах в коридоре снова дернулась. Часы пробили одну тонкую, стеклянную ноту — и затихли.Было восемь пятнадцать.

## Глава 2. Наблюдатели

Анна стояла посреди коридора и пыталась унять дрожь в руках.Стрелки на часах больше не двигались. Снова замерли — теперь уже навсегда, как ей показалось, — на той же цифре восемь пятнадцать. Анна смотрела на них и не могла вспомнить, сколько времени прошло с того момента, как она впервые проснулась. Минута? Час? Целая вечность?В квартире было тихо.— Надо начать всё сначала, — мысленно приказала она себе. —Начну с начала.И легла в кровать, закрыв глаза.Она вообще была человеком, который не паниковал. Это качество в семье считали семейным — папа шутил, что у них вместо крови течет жидкое спокойствие. За двадцать семь лет жизни Анна не попадала в серьезные передряги, но не потому, что ей везло, а потому, что умела их обходить. Трижды она предотвращала конфликты на работе (два раза — когда увольняли коллег, один раз — когда чуть не уволили её саму). Один раз вытащила провалившегося под лед собачника в парке, просто потому что рядом никого не было, а она успела оценить расстояние и толщину льда за те три секунды, пока другие кричали.Мама говорила: «У тебя внутри якорь». Папа уточнял: «Железобетонный».Жизнь у Анны была обычная, но по-хорошему обычная. Детство в этой самой квартире, с бабушкиными пирожками и дедушкиными рассказами о войне (она их не любила, но слушала). Школа без травли, институт без завалов, работа — дизайнер в небольшом издательстве — без нервотрепки. Мама и папа жили в соседнем районе, здоровы, на пенсии, каждое последнее воскресенье ждали её в гости с тем самым бабушкиным сервизом, который пережил всё.Был даже парень. Игорь. Познакомились полгода назад в кофейне — он перепутал её стол, извинился, разговорились. Обычная история. Работает в IT, спокойный, предсказуемый, ни разу не повысил голос. Анна думала, что это, наверное, оно. Не любовь до гроба, но тёплое, надёжное, правильное. Вчера они должны были встретиться — он обещал зайти вечером, принести тот самый сыр, который она любит, из магазина у метро.Вчера.Анна села на кровати и попыталась ухватить вчерашний день за хвост. Он ускользал. Она помнила утро позавчера — совещание, дурацкий макет, который правили в пятый раз. Помнила вчерашний вечер? Смутно. Кофе? Книга? Она любила читать перед сном, дочитывала детектив, какой-то скандинавский, там всё время шёл дождь. Но что было после книги — провал. Пустота. Не сон, а именно провал, будто кто-то вырезал кусок плёнки и склеил оставшееся.Игорь приходил? Она не знала. В комнате не было его следов — ни чашки из-под кофе, ни забытой зарядки, ни записки на столе. Но ощущение было такое, будто кто-то был. Или должен был быть.Анна потёрла виски. Ладно. Сейчас она ещё раз встанет, сходит в душ, сварит кофе, и всё встанет на свои места. Она не из тех, кто расклеивается из-за плохого сна или забывчивости. Железобетонный якорь, как говорит папа. Игорь над этим смеялся: «У тебя даже тапки дисциплинированные». Она смеялась в ответ. Всё было хорошо.Всё будет хорошо....через несколько минут, стоя у зеркала в ванной, она поймала своё отражение и вдруг подумала: а какое у неё было лицо, когда она открыла глаза? Испуганное? Удивлённое? Она не помнила. Она вообще плохо помнила момент пробуждения — только это смутное «что-то не так».Она посмотрела в глаза своему отражению. Те же карие, с крапинками, мамины глаза смотрели на неё спокойно и внимательно. Анна кивнула себе и пошла на кухню.В коридоре её встретил тикающий звук. Она остановилась, нахмурилась.Часы на стене, сломавшиеся два года назад, показывали восемь пятнадцать и отсчитывали секунды. Анна моргнула.Часы не могли идти. Она помнила тот день, когда они встали — бабушка расстроилась, но махнула рукой: «Старьё, пора новые купить». Анна предлагала купить современные, но отец сказал, что «память». Часы так и висели мёртвым грузом, а стрелки вечно показывали без восемь пятнадцать.Сейчас они шли. Тикали. Точно тикали. В звенящей тишине гулким эхом словно нарастал звук: Тик . Тик. Тик.Анна подошла ближе, прислушалась. Механизм работал ровно, с лёгким металлическим шелестом. Она протянула руку, чтобы коснуться стекла, и отдёрнула. Стекло было тёплым. Будто часы работали давно, будто их кто-то завёл, будто время внутри них никогда не останавливалось. Она отступила на шаг.Всё хорошо. Всё будет хорошо. Она просто не помнит, как чинили часы. Или папа заходил и починил. Или...Она не помнила вчерашнего дня. Совсем. Только провал.Анна сглотнула и пошла на кухню снова сварить кофе. Железобетонный якорь работал: сначала кофе, потом разбираться. Как всегда.Сегодня было другое.Даже тишина эта была другой — не пустой, а наполненной. Как будто кто-то дышал в такт с ней, но чуть-чуть не попадал в ритм.Девушка попятилась стараясь плотнее прижаться спиной к стене, почувствовать опору и закрыв глаза просчитала до десяти. Превозмогая неясный внутренний страх, Анна заставила себя отлепиться от стены и пройти в зал. Нужно было чем-то заняться. Включить телевизор. Позвонить кому-нибудь по мобильному. Проверить, работает ли интернет. Глупо бродить по квартире и бояться неизвестно чего.Она взяла телефон с тумбочки. Экран загорелся привычно — зарядка была полная, время показывало восемь пятнадцать. Конечно. Анна попыталась открыть контакты, набрать маму, подругу, хоть кого-нибудь. Связи не было.Не просто «нет сети» — значок антенны вообще исчез, будто телефон никогда не умел звонить. Анна нажала на иконку браузера. Страница не загружалась, просто белый экран и мигающий курсор в адресной строке. Она попробовала открыть фото — галерея была пуста. Все снимки, все воспоминания, годы жизни — исчезли. Остались только стандартные обои: абстрактный цветок на синем фоне.Она отложила телефон, стараясь не думать о том, что это значит. Включила телевизор. Экран засветился ровным серым шумом — ни каналов, ни меню, ни даже надписи «нет сигнала». Просто серая рябь, как старая, забытая всеми частота.— Ладно, — прошептала Анна. — Ладно.Она выключила телевизор и резко повернулась.В углу комнаты, между шкафом и стеной, кто-то стоял.Анна замерла. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, часто и мелко, как птица в силках. Она смотрела в угол, и угол смотрел на нее.Там никого не было. Конечно, никого. Просто темнота, просто тень от старого платяного шкафа. Анна моргнула, и тень слегка изменила очертания. В ней угадывался силуэт — человеческий, сгорбленный, с длинными руками. Это просто игра света. Солнце двигается за окном, тени ползут. Но солнце не двигалось — она видела это по лужам во дворе, они всё так же неподвижно блестели, не морщась от ветра.Анна сделала шаг к углу. Тень не шелохнулась. Еще шаг. Теперь она видела, что это просто складки халата, висящего на гвоздике, и торчащий край гладильной доски. Ничего страшного. Она выдохнула и тут же почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом.Там, в углу, на уровне ее лица, в темноте блеснули два глаза.Не звериные, не человеческие — просто два мутных блика, которые тут же погасли, когда она попыталась сфокусировать взгляд. Анна отшатнулась, ударилась спиной о косяк и вылетела в коридор.— Ерунда, — сказала она вслух, и голос опять прозвучал глухо. — Просто нервы. Просто блики от стекла. Там нет стекла.Она зажмурилась, приказывая себе успокоиться. В конце концов, если здесь кто-то есть, пусть покажется. Пусть сделает что-нибудь. А она будет сидеть на кухне, пить этот дурацкий кофе без вкуса и ждать, когда всё это кончится.Она открыла глаза. Зеркало трюмо висело прямо перед ней. Анна смотрела в него каждый день. Протирала, поправляла прическу, рисовала стрелки , глядя на свое отражение. Она знала свое лицо лучше, чем чье-либо еще. Знала, где у нее родинка над губой, где веснушки рассыпались по переносице, как падает челка, когда она наклоняет голову.Сейчас из зеркала на нее смотрела чужая женщина.Та же прическа. Та же родинка. Те же глаза. Но взгляд был другим — настороженным, испуганным, чуть скошенным в сторону. Анна смотрела прямо в зеркало. Отражение смотрело чуть левее, куда-то ей за плечо.Анна медленно, стараясь не делать резких движений, обернулась. За спиной никого не было. Только коридор, часы на стене, дверь в спальню, дверь на лестничную клетку.Она снова повернулась к зеркалу. Отражение стояло теперь ровно, глядя прямо на нее. Но губы его были плотно сжаты, хотя Анна чувствовала, что ее собственные губы приоткрыты — она дышала ртом, потому что сердце колотилось слишком сильно.Она подняла руку, чтобы коснуться лица. Отражение подняло руку с опозданием. На секунду — меньше чем на секунду — их движения разошлись. Правая рука Анны была уже у виска, а правая рука отражения только начинала подниматься. Анна отдернула руку, будто обожглась. Отражение тоже отдернуло, но позже. И улыбнулось. Краешком губ. Чуть-чуть. Так, что можно было бы принять за игру света, за случайное искажение в старом мутноватом стекле.Но Анна знала, что она не улыбалась. Она попятилась от зеркала, врезалась в тумбочку, больно ударилась копчиком, не обратила внимания. Надо уйти. Надо спрятаться. Надо не смотреть в зеркала.Она вбежала на кухню и первое, что увидела — свое отражение в темном стекле духовки. Оно стояло к ней спиной.Анна резко обернулась. В кухне никого не было, кроме нее. Она снова посмотрела на дверцу духовки. Отражение стояло к ней спиной, но голова его была повернута. Лицо, искаженное выпуклым стеклом, смотрело прямо на Анну. Губы беззвучно шевелились. Анна схватила со стола полотенце и набросила на дверцу духовки, закрыв проклятое стекло. Руки тряслись. Она прижалась спиной к стене, скользя взглядом по кухне в поисках других отражающих поверхностей. Нож. На разделочной доске лежал нож с широким лезвием. В нем, в полированном металле, тоже было отражение — размытое, вытянутое, но узнаваемое. Оно смотрело на нее. Оно тянуло к ней руки.Анна перевернула нож лезвием вниз. Выдвинула ящик со столовыми приборами и засунула его туда, под ложки и вилки. Захлопнула ящик и прижала его коленом, будто боялась, что он откроется сам.Дышать стало легче, когда пропали последние отражения. Она сползла по стене на пол, обхватила колени руками и зажмурилась.Тишина давила на уши.А потом она услышала это.Шепот. Тихий, почти неразличимый, идущий отовсюду сразу. Анна замерла, пытаясь понять слова. Это был ее собственный голос — она узнавала интонации, тембр, дыхание. Но слова были чужими, бессвязными, будто кто-то нарезал ее речь на куски и склеил в случайном порядке.— ...восемь пятнадцать... — шептал голос из-за плиты.— ...спи, спи, спи... — нашептывало прямо над ухом.Анна зажала уши ладонями. Шепот не исчез. Он стал громче, настойчивее, в нем проступили новые голоса — мужские, детские, старческие. Все они говорили одно и то же, но в разное время, накладываясь друг на друга, создавая какофонию, от которой закладывало виски.— Кто здесь?! — закричала Анна, вскакивая. — Кто вы?!Шепот оборвался.Наступила мертвая тишина. Такая плотная, что Анна слышала, как кровь шумит в ушах. Она стояла посреди кухни, тяжело дыша, и смотрела на полотенце, которым накрыла дверцу духовки. Полотенце медленно сползало вниз. Само. Без ветра, без сквозняка, без всякой причины.Она рванула к духовке, схватила полотенце, сдернула его. В стекле никого не было. Только пустая кухня, стол, стулья, и она сама, стоящая с полотенцем в руках. Нормальная. Обычная. Одно отражение, одно лицо, один взгляд.Анна всмотрелась в свои глаза на стекле. Те же самые. Родинка над губой, веснушки, растрепанные волосы. Отражение моргнуло одновременно с ней. Подняло руку — одновременно.Она выдохнула.И в ту же секунду отражение подмигнуло ей. Левый глаз закрылся и открылся. Медленно, нагло, уверенно. Анна отшатнулась, ударилась спиной о холодильник и закричала. Звук вырвался из горла сам, без ее воли — короткий, хриплый, похожий на вой.Она металась взглядом по кухне, и везде, на любой мало-мальски блестящей поверхности, теперь были глаза. На чайнике, на вилке, забытой в раковине, на стеклянной банке с крупой, на полированной ручке газовой плиты. Глаза смотрели на нее. Десятки глаз. Они не моргали, не двигались, просто смотрели.Анна вжалась в угол между холодильником и стеной, закрыла лицо руками и зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули разноцветные пятна. Она не хотела этого видеть. Она не хотела знать, что там, за спиной, в отражении настенных часов, кто-то медленно выходит из коридора и приближается к ней.Она чувствовала его спиной. Холод. Запах пыли и старых книг, а на губах сладковатый привкус ванилиДыхание — ровное, спокойное, чужое — коснулось затылка.Анна открыла рот, чтобы закричать, и в эту секунду часы в коридоре пробили снова.Один удар. Тонкий, стеклянный.И всё исчезло.Анна стояла в углу кухни с закрытыми глазами. Холодильник урчал за спиной обычным, житейским урчанием. За окном — она слышала — проехала машина. Первый звук из внешнего мира за всё это время. Она медленно, боясь открыть глаза, опустила руки.В кухне было пусто. Чайник стоял на плите, тускло поблескивая, но в нем не было никаких глаз — обычный металл, обычные блики. Вилка валялась в раковине. Банка с крупой стояла на полке.Анна подошла к дверце духовки и заглянула в стекло. Свое обычное лицо. Усталое, испуганное, но обычное. Отражение смотрело на нее с тем же выражением. Никаких подмигиваний, никаких чужих взглядов. Она выдохнула и вдруг заметила кое-что.На столе, рядом с нетронутой чашкой кофе, лежала вещь, которой раньше не было.Маленькое старческое зеркальце в потертой серебряной оправе. Бабушкино. Она потеряла его лет десять назад, обыскала всю квартиру и смирилась с потерей. Теперь оно лежало здесь. Открытое. Повернутое стеклом вверх.Анна протянула руку, чтобы взять его, и замерла. В зеркальце, в маленьком круглом стекле, отражался не потолок кухни. Там была темнота. И в этой темноте, приближаясь, вырастал силуэт — тот самый, сгорбленный, с длинными руками, который она видела в углу спальни.Силуэт поднял голову.У него не было лица. Вообще. Гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. Но Анна знала, что он смотрит на нее. Смотрит из этого маленького зеркальца, которое она держит в руках.Зеркальце выскользнуло из пальцев, упало на пол и покатилось под стол. Анна не стала его поднимать.Она пятилась к выходу из кухни, не в силах оторвать взгляд от темноты под столом, где закатилась проклятая вещь. Пятясь, она вышла в коридор, врезалась в вешалку, схватилась за нее, чтобы не упасть.И замерла.На вешалке, среди ее собственных курток и пальто, висел чужой плащ. Старомодный, длинный, темный, с бархатным воротником. Бабушкин. Тот самый, в который она очень любила.Анна помнила этот запах — нафталин, старость и «Красная Москва». Она своими руками отдала этот плащ в церковь, вместе с остальными вещами, после похорон бабушки.Теперь он висел здесь. Между ее джинсовкой и пуховиком.И рукав его — левый рукав — был влажным. Будто его только что сняли после прогулки под дождем.Анна смотрела на этот рукав, и где-то на грани слышимости, под урчание холодильника и шум проехавшей за окном машины, ей послышался тихий, старческий вздох. Прямо над ухом.Часы в коридоре снова пошли. Секундная стрелка дернулась, делая первый шаг по новому кругу.

Было восемь пятнадцать.Как всегда.

## Глава 3. Зеркала

Продолжая сидеть на полу в коридоре, Анна прижим