Чайный Лис
Янтарь и Лазурит

Иллюстрации: пан вишенка, Neirdr

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © Random Illustrator / Shutterstock.com / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

© Чайный Лис, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1. Лазурит прибывает в страну Бессмертного Нефрита

Тигуса пала.

Огонь, как разъяренный зверь, охватил деревья, кусты, небольшие домики, не оставляя пустого места. Смерть пришла на землю божеств. Разрушительные багровые вихри взметнулись к небесам, словно рвущиеся к солнцу защитники острова, в то время как драконы исчезли.

Языки пламени поглотили храм верховной лисы, некогда возвышавшийся над Тигусой и державшийся до последнего. Но теперь он пылал, как погребальный костер. Резные колонны рушились с грохотом, причиняющим боль каждому последователю верховной лисы, крыши плавились, стекая на грязную землю золотыми слезами. Стены храма давно пошли трещинами и прогорели, но не сдавались, будто дух самого острова отчаянно цеплялся за дом бывших божеств. Однако силы верховной лисы не хватило, чтобы сохранить единственное убежище. Горела не просто древесина – пахло лекарственными травами, чернилами, бумагой, кровью. Беспощадный огонь пожирал священные артефакты, древние свитки – все, что обитатели острова защищали от чужих глаз, – и не останавливался на этом, испепеляя шерсть несчастных, совсем ослабших лисов, которые отбивали удары клинков и копий, а после переметнулся и на людей.

Треск обваливающихся стен сливался с предсмертными криками, лязгом стали, ревом пламени – весь остров стонал в агонии. Тяжелый дым вгрызался в легкие, обжигал глаза, превращал мир в настоящий кошмар. Он заволок небо и опустился на землю, луны больше не было видно.

Но и некому было смотреть.

Не стало страны Тысячи Трав. Населявшие ее лисы бились с армией королевства Сонгусыль, их лезвия, когти и клыки вонзались в плоть врагов, хвосты мелькали в мареве, словно угасающие искорки жизни, пока и они не исчезли вместе с драконами – те пропали раньше, в самый нужный момент, накануне великого сражения. Лисы скрестили клинки с людьми и перед гибелью от мечей вдруг растворились на глазах. Сомнения грызли их сердца. Почему Сонгусыль, союзник, друг… нет, те, кто воспевал их как божеств, решили напасть? Драконы оставили их одних, а не сразились плечом к плечу – неужели золотой дракон предал верховную лису? И зачем люди ворвались в храм? Что было настолько ценным, ради чего стоило стереть с лица земли целый остров?

Лишь некоторых детей успели переправить дружественные каппы[1] на крошечных яликах[2]: все крупные суда сгорели, из взрослых не осталось никого, а если кто и выжил, то больше не вернулся.

Некогда великая земля, гордо носившая имя Тигуса, была уничтожена за ночь. Людьми, которые поклонялись лисам, строили храмы в их честь, а в один миг обнажили мечи против своих божеств и сожгли священную территорию.

Нога человека в темных одеяниях ступила на землю, куда опустилось мрачное покрывало из пепла. Плащ собирал грязь, золу, кровь, но его владелец этого не замечал. Совсем недавно от его величественного вида люди падали перед ним на колени, а лисы и драконы относились с почтением. Теперь же его окутывала пугающая аура, словно густой туман, повисший над болотом посреди беззвездной ночи и спрятавший последние проблески света.

Юноша сделал шаг – зловещая аура сгустилась еще сильнее, даже темные пятна виднелись в воздухе. Он нахмурился, ощущая давящую на плечи тяжесть, свел брови и надавил пальцами на виски, после чего качнул головой и приоткрыл глаза.

Пустой взгляд. В выражении лица не осталось ни тени былой боли, окружавший его туман проявлялся четче и не просто следовал по пятам, а исходил от самого человека.

Ступени разрушенного храма, укрытые обгоревшими листьями гинкго, остались позади вместе с человеческими трупами в доспехах и потускневшими драгоценными камнями, юноша продолжал двигаться вперед – медленно и бездумно. В голове не осталось ни одной мысли, он просто переставлял ноги, брел в сторону сожженного леса, от которого остались одни обугленные пики стволов – такие же мрачные, как и сам человек. До развалин не доносился плеск волн, словно сам океан затих и скорбел по погибшей Тигусе.

В руке юноша сжимал длинный меч, источавший насыщенную зловещую энергию. От лезвия исходили черные искры, доспехи и единичные украшения плавились, крошились, пока не превратились в пыль. Хотя острие клинка и не касалось земли, из-за слишком мрачной ауры под ним оставалась темная дорожка, словно меч выжигал все за собой и устилал пеплом. Смерть обрушилась на некогда мирные земли. Тот, кто долгие годы находился в заключении в тайных залах храма верховной лисы, наконец-то заполучил свободу.

К горлу подступил ком, юноша сотрясся от сильного кашля и нахмурился, шаг стал тяжелее. Выдержит ли это тело?

Ноги подкосились, человек с гордо поднятой головой не устоял и опустился на одно колено, крепко стискивая рукоять длинного меча и держась за него как за опору, плащ сдуло ветром. Его тело, а быть может, и меч выпустили черную волну, что молниеносно накрыла весь остров с побережьем, а за ней куполом сгустился непроглядный туман, на десятки лет скрывая некогда великую светлую землю Тигусу от теплых солнечных лучей и блеска манящих ярких звезд, а вместе с ними и от всего мира.

* * *

– Суйгуй[3] больше вас не побеспокоит, – твердо заявил низкий мужской голос; решительный взгляд голубых глаз только подтверждал его уверенность.

– Премного благодарим, добрый монах Сюаньму, не задержитесь ли вы еще в нашем небольшом городке? – Женщина потерла руки друг о друга, стараясь согреть их и в то же время надеясь, что монах останется еще ненадолго. – Соседи жаловались, что всюду шастает нечисть, быть может, вы бы помогли сделать это место добрым и мирным, как в прежние времена? Поживите пока у нас, мы расплатимся чем сможем.

Она свела брови и сурово посмотрела на мужа, отчего тот только молча закивал. Эти небогатые простолюдины не могли отблагодарить деньгами, но были готовы предоставить кров и еду, однако монах лишь вздохнул и сложил руки за спиной.

Женщина говорила правду: нечисть потеряла страх и даже средь бела дня выбиралась из своих укрытий и нападала на людей. Шифу[4] рассказывал, что на его веку эти твари прятались от чужих глаз и почти не подкидывали монахам работы, поэтому он и его соученики посвящали большую часть времени тренировкам и духовным практикам. Молодому же поколению все чаще приходилось отлавливать опасных существ, осмелевших за последние двадцать лет.

– К сожалению, я сегодня же покину Даогу.

Он опустил голову, не в силах смотреть в лицо несчастной женщине. Несколько дней назад ее младший сын играл во дворе, копался в грязи и случайно вырыл могилу давно похороненной собаки. Сначала он принял кости за игрушки, пока мать в ужасе не отобрала их и не выбросила, вот только не знала она, что одну из них, совсем крошечный палец, он продолжал держать в руках.

Дух умершей собаки обратился суйгуем и пожелал вернуть часть своего тела на место.

В первую ночь хозяева дома слышали лишь протяжное завывание за окном, но, когда вышли посмотреть, никого не обнаружили. На следующую – кто-то скребся под дверью, даже едва заметные отметины оставил, а на третью – нечто откусило их сыну мизинец. Ребенок так визжал, что поднял на уши всех соседей.

В тот день через Даогу проезжал монах Сюаньму и услышал эту историю на улицах, после чего разыскал спрятанную мальчиком кость и упокоил дух собаки. Не мог пройти мимо.

Он полагал, что это не займет много времени, к тому же точно не знал, куда направлялось более опасное чудовище, за которым охотился последние несколько месяцев. По слухам, оно успело добраться до Сонгусыля, страны Бессмертного Нефрита, которую здесь, в Цзяожи, произносили как Сяньюй, а где именно притаилось – не знал никто.

Однако женщина смотрела грустно и тоскливо, ее лицо приняло столь несчастное выражение, что монах опустил голову. Он не мог позволить себе задержаться еще дольше, иначе жертв станет больше, и не от какого-то пустякового духа, а от настоящего кровожадного чудовища.

– Моя дочь работает служанкой в доме семьи Ли, – плаксивым голосом заговорила женщина. – Люди на рынке в страхе обсуждают, что кто-то скребется по ночам, но кто – они не знают, не находят. А если моя дочь также останется без пальца или, не дай небо, еще хуже – погибнет?

И теперь она давила на жалость…

Из покрасневших глаз потекли слезы, двумя руками она схватила Сюаньму за локоть и умоляюще потрясла, заставив вздрогнуть от непривычной близости.

– Простой монах не может вломиться в дом знатных людей, – попытался возразить он, но женщина даже закончить не дала:

– Так я вас провожу, слуги говорили, что и хозяева беспокоятся и не покидают покои по ночам.

Сюаньму замялся на месте, не привыкший к общению с окружающими, и в частности с настойчивыми женщинами. Не выходило придумать отговорку.

– Госпожа, уверен: местные монахи прекрасно изгонят любую нечисть, а мне необходимо попасть в Сонбак.

Он с трудом выговорил название города так, как учил шифу. В их диалекте это слово произносилось иначе.

– Столицу Сяньюя? – с удивлением переспросила женщина и выразительно посмотрела на Сюаньму – тот был вынужден вновь опустить голову. Привыкший к уединению, он не мог подобрать слова и объяснить, как ему сейчас необходимо продолжить свой путь. Та кровожадная тварь опаснее всех суйгуев Цзяожи.

Ему на выручку неожиданно пришел муж непреклонной женщины, который большую часть диалога молчал:

– Если память мне не изменяет, завтрашним утром торговый корабль господина Ли отправляется в Сяньюй…

– …и он определенно согласится взять с собой избавителя от мучившей их нечисти, – решительно перебила его жена.

Сюаньму вздохнул. Однако подобное развитие событий не худший вариант: сам он собирался передвигаться по суше, что пешком могло занять целый месяц. На корабле же были шансы доплыть всего за неделю.

– Ладно, показывайте дорогу.

Просторную резиденцию окружала высокая каменная стена, однако сам дом семьи Ли выглядел просто: без вычурных украшений, часто встречающихся в богатых поместьях. Сюаньму не раз бывал в подобных местах вместе со своим ныне покойным шифу, где помогал изгонять нечисть; знатные люди любили детальные барельефы, узорчатые колонны, необычные резные заборы, окна с разными переплетами и не упускали случая похвастаться своим богатством. Очень часто вдоль тропы к главному входу стояли статуи разных животных. Пусть это место не так выделялось на фоне других, однако и бедным его не назовешь.

Женщина прошла мимо парадных ворот с высеченными из камня фигурами, напоминающими двух львов с пушистой гривой, обошла забор и, как и подобало слугам, приблизилась к другому входу. Вдоль стен бурным потоком тек ручей, на берегу которого сидели молодые девушки и стирали господскую одежду.

– Цянцян! – тут же окликнула женщина и уверенно двинулась вперед, в то время как монах сложил руки за спиной и неторопливо последовал за ней.

Юная дева, так похожая на эту женщину, сидела на высоком камне с завязанными на поясе рукавами, но подняла голову на ее голос и с радостной улыбкой ответила:

– Матушка! – Она отложила одежду в сторону, встала и помчалась им навстречу, однако оступилась на камнях. Ее нога скользнула по мокрой поверхности, дева пискнула и попыталась удержать равновесие, замахав руками.

Женщина тоже вскрикнула, однако Сюаньму оказался быстрее. Все вокруг только моргнули, а он уже придерживал молодую служанку за пояс и помогал спуститься на сухую землю.

– В-вы же только что были за моей спиной… – ошарашенно произнесла женщина, но в следующий миг бросилась к дочери, совершенно не задумываясь о том, как все произошло. Сюаньму же лучше.

Пока мать обеспокоенно осматривала свою Цянцян, несколько других служанок с интересом подошли поближе и навострили уши, некоторые продолжили стирку, но все равно поглядывали в сторону гостей и прислушивались к их словам. От такого количества людей Сюаньму становилось не по себе, поэтому он постарался сосредоточиться на шуме воды и заглушить лишние голоса. Вскоре с ним остались лишь плеск ручья, дуновение ветра, шелест листвы, отдаленное пение птиц – от звуков природы он почувствовал себя гораздо спокойнее, умиротвореннее. Голоса людей заставляли нервничать, поэтому он на время отгородился от них, но затем вздохнул и расправил плечи.

До его ноздрей донесся неприятный запах, от которого монах нахмурился и задумчиво уставился вдаль. Не успел поразмыслить над ситуацией, как его окликнула женщина:

– Добрый монах Сюаньму, прошу, моя дочь проводит.

Остальные служанки посмеивались и с интересом посматривали в их сторону. Сюаньму пересек ручей, ловко и неторопливо ступая с камня на камень. Оказавшись на земле, он протянул деве руку и помог ей спуститься – в тот же миг раздалось восторженное оханье остальных служанок, что удивило и смутило монаха.

«Я сделал что-то не так? – спрашивал себя он, неуверенно прикусив нижнюю губу. – Шифу не запрещал притрагиваться к мирянам и даже к женщинам, если им требовалась помощь, почему они так реагируют?»

– Не обращайте на них внимания, – смущенно улыбнулась служанка, поклонилась матери на прощание и пошла вперед.

Под оживленное перешептывание они прошли вдоль ручья и оказались у одного из входов в крупное поместье. Цянцян первой зашла в приоткрытую дверь и сообщила остальным присутствовавшим, что привела монаха и он поможет разобраться с опасной нечистью. Сама она быстро пробежала мимо столов с нарезанной рыбой и овощами и вышла в коридор.

Пухлая женщина, месившая тесто, стряхнула муку с рук и оценивающе взглянула на гостя.

– Ой, недавно поселилось у нас здесь чудовище и не дает теперь покоя, – начала она жаловаться, возвращаясь к готовке.

Монахи носили темно-синие ханьфу[5] с широкими рукавами, в которых прятали талисманы для борьбы с нечистью. Обычно их узнавали по одежде, но взгляд пухлой женщины зацепился также за выглядывающие из-под рукава круглые бусины четок. Кроме того, в отличие от большинства населения Цзяожи – страны, в которой вырос Сюаньму, – монахи не завязывали волосы в хвост, а ходили с распущенными.

– Его кто-нибудь видел? Заметили особые признаки? – поинтересовался Сюаньму и попятился, когда женщина с жалостливым личиком решительно приблизилась к нему.

– Никто не видел, только хлюпанье по ночам слышим.

«Хлюпанье? – мысленно повторил монах. – Но мать Цянцян говорила, что нечисть скреблась. Тогда кто-то из водных?»

– Что-то еще? – вслух произнес он, делая еще шаг назад. – Оставляло ли оно следы? Или грязь?

Ему и так было неловко находиться среди людей, а женщина зачем-то еще и подступала все ближе. В этот раз на выручку пришел тонкий голос из коридора:

– Следы с тремя пальцами.

В кухню заглянула богато одетая девушка с аккуратно заплетенной верхней частью волос, придерживаемой цзи[6] с драгоценными камнями, остальные пряди рассыпались по спине. В отличие от невзрачной грубоватой ткани работников на кухне, ее фиолетовый ханьфу выделялся на их фоне, а широкие рукава свидетельствовали о том, что вряд ли она занималась простой работой вроде готовки, стирки, уборки. Такие рукава носили либо знатные люди, либо монахи – последние считали себя важной частью общества, защищавшей простых смертных от нечисти. На лице девы светилась добрая улыбка, а глаза сверкали любопытством – должно быть, молодая госпожа Ли. За ней с вежливо опущенной головой следовала Цянцян.

«Тремя пальцами?»

В знак приветствия монах Сюаньму кивнул и сложил перед собой руки, задумчивый взгляд устремился куда-то мимо госпожи. Неужели каппы еще остались в живых? Шифу рассказывал, что подобные существа обитали у берегов острова нечисти Цяньмо – страны Тысячи Монстров. Так его называли в Цзяожи. Вот только лет двадцать назад он затонул, и моряки не решались приблизиться и посмотреть, осталось ли что-то от него: мало ли, вдруг нечистая сила завладеет их разумом? Самые храбрые рассказывали о черном тумане на горизонте, но ближе не подплывали.

– И пятка тоже острая? – решил уточнить Сюаньму.

– Как вы догадались?

– Полагаю, этот скромный монах знает, что за существо поселилось в вашем доме.

Радостный смех молодой госпожи Ли заполнил всю кухню и вызвал у слуг улыбки.

– Мы можем на вас рассчитывать? – поинтересовалась она и с любопытством заглянула в его глаза. – Как же называется эта тварь?

– Помогите нам, уважаемый монах, – добавила пухлая женщина.

Другого выбора он себе уже все равно не оставил.

– Мне понадобится кувшин с чистой водой.

Молодая госпожа Ли сообщила родителям о прибытии монаха; те распорядились, чтобы для него подготовили покои и накормили, однако Сюаньму от всего отказался: не видел смысла оставаться в комнате, когда каппа бродил по коридорам. Поэтому и он собрался провести там ночь в окружении нескольких кувшинов и тазов с водой.

Хватило бы и одного, но слуги решили перестраховаться, поэтому принесли больше – чтобы точно поймать тварь. С другой стороны, не зря: теперь каппа захочет явиться именно сюда. Монах Сюаньму подозревал, что тому не нравилось, когда в его ручье стирали белье и загрязняли некогда чистую воду, поэтому по ночам каппа искал себе другую. Жители этой резиденции часто оставляли на ночь кувшины с водой, чем, сами того не ведая, приманивали это существо.

Также господа настояли, чтобы монаху не только постелили в коридоре и оставили его там с кувшинами, но и принесли все для его удобства. Они переживали, что последние несколько дней тварь хлюпала возле покоев их драгоценной дочери.

Пока все обитатели дома спали, Сюаньму сидел на одеяле с прикрытыми глазами и внимательно прислушивался. В одной руке он сжимал специальный мешок для ловли нечисти, в который готовился заключить каппу, а второй беззвучно перебирал четки, которые он когда-то высек сам под руководством шифу.

Вместо ожидаемого хлюпанья в коридоре раздались тихие шаги, затем на полу и стенах возникли отблески света. Сюаньму с подозрением прищурился: из-за угла вышла пухлая женщина – та самая настойчивая, которую он видел днем на кухне.

– Ох, уважаемый монах, глаз сомкнуть не могу – так мне страшно! – громким шепотом пожаловалась она, сжимая в руках фонарь.

Лицо Сюаньму на миг исказилось от злости, но он быстро совладал со своими эмоциями. Какая бы нечисть ни обитала тут, эта женщина уже точно ее спугнула.

– Тихо, – серьезным тоном потребовал он, не давая служанке возразить, поднялся и грозно посмотрел на нее.

Бесшумно ступая, Сюаньму сделал несколько шагов по коридору и тщательно вслушался: отдаленное журчание ручья и тихое стрекотание сверчков на берегу все еще доносились до его слуха, но не хлюпанье предполагаемого каппы. Только болотный запах намекал, что нечисть находилась где-то неподалеку.

– Вы спугнули его, – возмущенным шепотом произнес Сюаньму и, стараясь держать эмоции под контролем, безразлично посмотрел на служанку. Шифу не разрешал злиться на людей.

– Так этих тварей можно прогнать простым шумом? – удивилась пухлая женщина и изогнула широкие брови.

– Маленьких и безобидных – да.

– Как нечисть может быть безобидной? – возразила служанка, уже переходя с шепота на громкий тон.

Хлюп.

– Помолчите, – буркнул Сюаньму.

Хлюп. Хлюп.

Звуки доносились из покоев молодой госпожи Ли, вслед за ними усилился неприятный болотный запах, свойственный водной нечисти.

Монах осторожно приоткрыл дверь и бесшумно вошел внутрь, в то время как пухлая женщина зажала рот руками, чтобы не закричать от переполнявших ее эмоций, но и в стороне не осталась, а тоже с интересом и опаской заглянула. В покоях стоял полумрак, но отдельные силуэты все равно виднелись в слабом свечении из окна с узором бубуцзинь[7]: молодая госпожа Ли тоже не спала, а в ночной одежде полусидела на кровати, поджав ноги к груди и завернувшись в одеяло. После вопросительного взгляда монаха она вытянула руку и указала на деревянный комод.

Пухлая служанка наконец-то вошла в комнату с фонарем, чтобы осветить помещение, но монах сердито погрозил рукой, поэтому она смущенно отступила обратно. Сюаньму застыл на месте, стараясь не шевелиться, и даже затаил дыхание. Молодая госпожа Ли тоже не издавала ни звука и молча наблюдала, как вдруг из-под комода с замысловатым узором на дверцах послышалось очередное тихое «хлюп».

Сюаньму осторожно вытащил мешок из ворота халата, второй рукой крепко стиснул четки и прижал к губам указательный палец. В полумраке черные бусины засветились бледно-голубым, как и глаза монаха.

– Явись.

– Пощадите! – едва разборчиво пробулькало существо.

Из-под комода потекла слизь, вслед за которой показалась темная бородавчатая голова, напоминающая жабью, но без блюдца, которое упоминалось в учебниках и рассказах шифу. Неприятный запах болота – такой же Сюаньму днем почувствовал у ручья – с новой силой ударил в нос, теперь он походил на гниющую топь. Будь монах в лесу, предпочел бы миновать это место, но сейчас вонь исходила от существа под комодом.

Молодая госпожа Ли и по-прежнему подглядывающая служанка сморщили лица.

– Не убивайте, – вновь забулькало существо, но полностью вылезать не спешило.

– Что ты забыл в доме наших господ? – осмелела пухлая женщина и посветила фонарем, но от его вида в ужасе выскочила в коридор, завопила и помчалась поднимать панику.

Сейчас сюда сбежится толпа… Этого еще не хватало.

Сюаньму ловким движением руки распахнул мешок, а из четок выпустил энергию, которая проникла под комод, сковала слабое существо и вытянула его оттуда.

– Не убивайте, – вновь прохныкало оно перед тем, как мешок закрыли.

– Монах, – с подозрением в голосе обратилась молодая госпожа Ли, – почему ты не спросил, что нужно этой твари?

Сюаньму крепко связал плотную ткань мешка, которая начала сжиматься – в халат он спрятал его совсем маленьким, словно мешочек с деньгами, – после чего спокойно произнес:

– Я и так знаю ответ. Вода в ручье грязная, он искал чистую, как в кувшине молодой госпожи Ли.

– Вот как… – с любопытством протянула она.

В следующее мгновение в покои прибежали слуги с криками:

– Дева Ли! Дева Ли! Вы не пострадали?!

Монах вовремя отошел в сторону – толпа людей обступила кровать молодой госпожи и засуетилась, в их числе оказались та же пухлая служанка и Цянцян – дочь женщины, которая и привела его сюда. Сюаньму отошел к выходу, но не спешил переступать порог.

– Ты спас меня, монах… – замялась молодая госпожа Ли, не зная его имени. – Как тебя называть?

– Сюаньму.

– Монах Сюаньму, – улыбнулась она, – как я могу отблагодарить тебя?

– Мне ничего не надо, – по привычке ответил он и сжал губы, осознав, что пришел сюда не за этим. Но вылетевшее слово на четверке коней не догонишь[8], не будет же он теперь просить о любезности.

Цянцян, взгляд которой тоже светился благодарностью, отошла от остальных слуг, поклонилась своей госпоже и заговорила:

– Монах Сюаньму собирается в Сонгусыль.

Должно быть, матушка успела рассказать о нем.

Молодая госпожа Ли улыбнулась и ловко спрыгнула с кровати.

– Монах Сюаньму, если устроит морской путь, то я попрошу отца взять тебя на торговый корабль.

Она подошла и посмотрела в его глаза с интересом и… восхищением? Сюаньму ощущал в ее взгляде какую-то теплоту, но не понимал, что ее вызывало.

– Буду признателен, молодая госпожа, – негромко проговорил он, поклонился и покинул комнату.

Монахов не учили общаться с людьми, и уж тем более с женщинами, их небольшая группа во главе с воспитавшим его шифу лишь отлавливала нечисть и выполняла мелкие поручения. Если они находили зловещие артефакты или заброшенные храмы темных божеств, то сообщали о них в главный храм Цзяожи, располагавшийся в Янгуане – знаменитом городе монахов, что в народе прозвали второй столицей Цзяожи. Серьезными делами уже занимались высшие адепты ордена, а не простые монахи вроде него.

Сюаньму бездумно брел по длинным коридорам. Поскольку он отказался от собственной комнаты, деться было некуда: его временная постель находилась у покоев молодой госпожи, где столпилось много людей. Среди них ему было не по себе.

– Почему ты не убил меня? – раздался негромкий булькающий голос у него на груди, из того самого мешка, в который он поместил жабоподобное существо.

– Ты ведь каппа? – спросил Сюаньму вместо ответа. – Мне говорили, что каппы вымерли.

И характерного блюдечка на голове не было.

Некоторое время вместо слов он слышал то тихое «бульк-бульк», то «хлюп-хлюп», затем существо все-таки решило ответить:

– Многие погибли тогда на Тигусе, а выжившие…

Холодок пробежал по спине, внутри все сжалось от непривычного чувства. К душе словно прикрепили тяжелый камень – куда крупнее того, что шифу привязывал к ученикам во время тренировок.

Каппа не успел договорить, как за спиной раздался звук шагов. Сюаньму обернулся и увидел спешившую к нему служанку Цянцян, которая тут же вежливо поклонилась и сказала:

– Дева Ли распорядилась проводить вас в покои для гостей.

Этой ночью каппа больше не издал ни звука, а монах Сюаньму не смог сомкнуть глаз, гадая, почему от упоминания Тигусы в груди все сжималось. Он даже не знал, где находилось это место, а душа невыносимо болела.

На следующее утро сама молодая госпожа Ли в сопровождении служанки Цянцян явилась в его покои. По привычке проснувшийся на рассвете Сюаньму уже давно не спал, а когда они вошли, пил воду из оставленного для него на ночь кувшина.

– Я провожу тебя на пристань, монах Сюаньму, – решительно заявила молодая госпожа Ли, но на последнем слове щеки ее вспыхнули красным. Она смущенно отвернулась.

И чем он только заслужил такое внимание?

Цянцян попыталась прийти на помощь своей госпоже сменой темы:

– Вы к нам еще приедете, монах Сюаньму?

Почему-то и служанка смутилась от его имени. Неужели жители города Даогу вкладывали в него какой-то особый смысл? Так звали кого-то известного?

Это имя дал ему шифу: «Сюань» – «таинственный», потому что подобрал его в лесу ничего не помнившим ребенком, а «Му» – «дружественный», чтобы Сюаньму нашел себе друзей и жил в мире и спокойствии.

– Я надеюсь вернуться в Цзяожи, когда покончу с делом.

Он никогда не покидал страны, в которой вырос в окружении монахов, поэтому и дальше собирался здесь жить, выполнять поручения из храма и помогать людям, если жестокое чудовище не убьет его в Сонгусыле. И все же вчерашнее упоминание Тигусы не давало покоя. Он точно слышал это название раньше, но где? От кого?

– М-мы будем ждать тебя! – запнувшись, воскликнула молодая госпожа Ли и улыбнулась.

У Сюаньму не было с собой никаких вещей, кроме тех, что хранились в его длинном темно-синем халате, поэтому не требовалось времени на сборы. Обеспокоенная дева также распорядилась, чтобы его кормили все дни пути на корабле отца, и даже дала немного денег, от которых Сюаньму пытался отказаться. Достаточно было того, что его отвезут в Сонгусыль, но упрямая молодая госпожа твердо стояла на своем.

Она, как и обещала, вместе с Цянцян проводила его на пристань, где поднялась с ним на корабль, но на время оставила со служанкой и ушла попрощаться с отцом. Слуги переносили на корабль огромные ящики и кувшины и грузили их в трюм.

– Я не успела поблагодарить вас за спасение моего младшего брата, добрый монах Сюаньму, – потупив взор, смущенно произнесла служанка.

Монах сложил руки за спиной и ответил:

– Не стоит, твои родители уже поблагодарили меня.

– Женщины, бульк, – донеслось тихое бормотание из мешочка.

Каппа заговорил! В глазах монаха сверкнули огоньки, он поднес руку к груди, но не отодвинул ворот темно-синего халата. Спешка ни к чему: он еще успеет пообщаться с похожим на жабу существом за неделю пути. В резиденции семьи Ли он не открывал мешок, чтобы каппа не сбежал, а здесь у них будет уйма времени. Сюаньму не планировал вечность держать его в заточении, только хотел поговорить и затем выпустить в море – пусть живет себе.

Цянцян то ли не услышала каппу, то ли не подала виду, но обеими руками взяла монаха за рукав и потянула к себе. Он разжал пальцы и позволил поднести его ладонь к ее груди, которую она нежно сжала и сказала:

– Я не забуду вашей доброты.

Вскоре вернулась молодая госпожа Ли и сошла на берег вместе со служанкой, а нагруженный товаром корабль под крики чаек отправился в путь.

Шум и оживление на палубе стихли, матросы занимались делами, торговцы находились в своих каютах. Сюаньму положил руки на борт корабля и вгляделся в темную пучину океана, который им предстояло пересечь, чтобы оказаться в Сонгусыле. Вслушиваясь в плеск воды, ударяющейся о корабль, он ощущал необъяснимую тягу вдаль. Ничто так сильно не манило – Сюаньму впервые узнал столь яркое чувство, с которым не мог совладать. Он опустил руку в надежде, что брызги окропят его кожу.

– Чем ты там занимаешься? – пробулькало существо из мешка у него на груди.

Сюаньму отодвинулся от борта, но руки с него не убрал. Должно быть, в порыве эмоций случайно придавил мешок с каппой, вот тот и возмутился.

– Ты снова говоришь.

– Я и не переставал, – хихикающе булькнуло существо в мешке.

– Ночью перестал.

– Должно быть, заснул, – раздался смешок. – У тебя не найдется чего перекусить? Помираю с голоду.

Сюаньму сунул руку в халат и приоткрыл мешок, позволяя каппе выглянуть и вдохнуть освежающий морской бриз.

– Чем ты питаешься? Здесь летают мошки.

– Вода! – яростно воскликнуло существо в мешке, как только ощутило аромат свободы. Похоже, насекомые совершенно не интересовали его, а вот океан притягивал даже монаха, впервые оказавшегося на корабле. – Просто дай мне воды.

Каппа попытался выпрыгнуть, но Сюаньму придержал его рукой с четками, которые слабо засветились при соприкосновении с жабьей мордой. Та спряталась с жалостливым шипением, лишь два рыжих глаза вылупились со дна мешка и смерили монаха сердитым взглядом.

– Я не против выпустить тебя в океан, но сперва расскажи, что такое Тигуса.

Каппа издавал недовольные булькающие звуки, а потом возмущенно проворчал:

– А ты будто не знаешь.

Монах молчал.

– Да от тебя воняет Тигусой!

– Это место?

– Уже нет, – ехидно булькнул каппа. Сюаньму понемногу уставал от их диалога, не понимая, почему собеседник отказывался говорить напрямую. Вытягивать информацию было слишком утомительно, поэтому монах решил пригрозить:

– Ты на свободу хочешь или нет?

Каппа издал глубокий квакающий звук, как будто огромная жаба на болоте. Сюаньму даже по сторонам оглянулся, забеспокоившись, что привлек внимание.

– Это погибшая страна, – наконец выдало существо. – Жестоко разрушенная, сожженная, захваченная нечистой силой.

Описание походило на затонувший остров Цяньмо из рассказов шифу.

– Тогда почему ты не там? – искренне удивился Сюаньму. Раз каппа и сам нечисть, то должен был жить среди подобных себе.

– Потому что наши земли захватила куда более страшная сила, чем бедные и несчастные каппы. Не только мой народ, но и все остальные пали в том сражении.

«Хуже нечисти?» – удивился про себя Сюаньму, но промолчал и погрузился в раздумья. Шифу немного рассказывал о вымирающих существах с Цяньмо наподобие капп, с которыми по-прежнему сталкивались охотники за нечистью, но о Тигусе не говорил ни слова. Почему же тогда это название показалось столь знакомым и родным?

Сюаньму задумчиво прикусил нижнюю губу и невидящим взором уставился вдаль.

Первый день подходил к концу. Солнце опускалось за горизонт, небо и океан окрасились ярко-оранжевыми и алыми разводами, напоминающими языки пламени, при мысли о которых пробежали мурашки по спине. Перед глазами как будто мелькнуло какое-то воспоминание и в следующий миг исчезло, Сюаньму даже не успел ухватиться за него. Он вздрогнул и вышел из оцепенения, в то время как на душе повис камень, грозящий сбросить его в воду и утянуть на самое дно.

– О, очнулся, – булькнул каппа, почувствовав изменения снаружи. – Выпустишь меня наконец-то, пока я с голоду не помер?

Как назло, у Сюаньму тоже заурчало в животе, хотя после долгих практик он мог обходиться без пищи неделями. Еще о многом можно было спросить, а он весь день просто стоял. Вроде и размышлять пытался, но сейчас в голове осталась лишь пустота – монах не помнил, какие мысли посещали его за это время, кроме вспышки последнего воспоминания. Он испытывал боль, становилось тяжело дышать, глаза слезились, но деталей Сюаньму не мог разглядеть: пока старался ухватиться за краешек, картина ускользала от него все дальше.

– Ты сказал, что от меня пахнет Тигусой, – все-таки вспомнил он и решил хотя бы об этом узнать. – Почему?

– Не пахнет, а воняет, – хихикнул каппа вместо каких-либо объяснений.

Повисла тишина, нарушаемая лишь плеском волн.

– Ну? – не выдержал монах.

– Ты один из выживших с Тигусы.

Не поверивший ему Сюаньму тут же возразил:

– Я не покидал пределов Цзяожи.

Вместе с шифу они путешествовали только внутри страны, в том числе бывали в знаменитом городе монахов Янгуане, но даже до соседствующего Сонгусыля не добирались, а Хунсюй с западной границы был запрещен для посещений и обнесен высокой стеной, обклеенной защитными талисманами. Монахи из главного храма охраняли ее вместе с воинами Цзяожи.

– Но родился ты наверняка не здесь.

Сюаньму собирался оспорить его слова, но не помнил раннего детства, поэтому промолчал. Его первые воспоминания были связаны с шифу и соучениками в храме, затем уже с ними переплетались путешествия и обряды по изгнанию нечисти.

Через некоторое время каппа нарушил тишину:

– Спроси своих родителей, если не веришь.

Но у Сюаньму не было семьи. Лишь шифу, который растил его всю жизнь, обучал, передал все знания о нечисти, которыми сам владел, но недавно скончался от старости. Кроме него, никто не знал о прошлом Сюаньму. Последнему и в голову не приходило спросить, что случилось с его родителями. Он не помнил их внешнего вида и голоса, как и не знал, живы ли они вообще.

– Чего притих? – не выдержал каппа.

Два рыжих глаза на крупной жабьей голове выглянули из мешка и оценивающе осмотрелись, затем показалась и вся морда. Тело каппы напряглось: свобода была всего в прыжке от него, осталось только за бортом оказаться, но он не спешил действовать опрометчиво.

Сюаньму по-прежнему молчал. У каппы не оставалось другого выбора, кроме как попытаться сбежать, но только он приготовился, как рука с четками коснулась его морды, и существо было вынуждено вновь с позором прижаться к спасительному дну, угрожающе шипя.

Большая часть моряков давно легла спать, в то время как Сюаньму так и не сдвинулся с места. Он позабыл о голоде и каппе, о чудовище и цели своего странствования. Океан обладал чарующей силой, которая поглощала все его мысли с переживаниями и затягивала. Звезды мерцали на небе и яркими искрами отражались в темной воде, легкий прохладный ветер ласкал кожу и развевал длинные волосы, что успели спутаться.

Неожиданно за спиной раздался незнакомый голос:

– Почтенный монах, извините за беспокойство.

Караульный уважительно опустил голову и с волнением посмотрел на Сюаньму. Все-таки он обращался к гостю знатного торговца из Даогу.

– Вы не устали? Не голодны? – вновь нарушил он тишину.

Хотя Сюаньму и ощущал чувство голода, шифу запрещал есть перед сном, чтобы переполненный желудок не мешал отдыхать. «Зачем подниматься в гору с лишней ношей за спиной?» – вспомнил он одну из заповедей, поэтому решил, что как следует позавтракает утром.

– Нет, благодарю, – спокойно ответил он. – Океан очень живописный.

Сюаньму редко общался с окружающими не по делу, но сейчас захотелось поделиться своими впечатлениями. К его удивлению, осмелевший моряк вдруг возразил:

– Когда смотришь на волны каждый день, они уже не кажутся такими красивыми. Наоборот, все больше пугают, что однажды можешь не вернуться.

После этих слов он поклонился и продолжил свой осмотр, а Сюаньму приоткрыл мешок.

– Что ты знаешь про Цяньмо?

Раз каппа не желал рассказывать про Тигусу, монах решил выяснить о месте, которое шифу называл островом нечисти.

– Впервые слышу, – пробурчало недовольное существо.

– Шифу говорил, что каппы оттуда родом.

– Глупые людишки, – булькающе фыркнул каппа и грустно хихикнул. – Раньше считали обитателей Тигусы божествами, а теперь обзывают нечистью, разрушают храмы и истребляют выживших.

Столько смысла и эмоций было заключено в одно предложение.

– Я не желаю тебе смерти, каппа, – ответил ему Сюаньму, осознав, что вряд ли вытянет что-то еще. – Ты свободен.

После этих слов жабья голова выглянула из мешка и с подозрением осмотрелась, опасаясь обжигающих четок, однако ничего не произошло. Оранжевые глаза в свете звезд окинули монаха многозначительным взглядом.

В следующий миг раздался всплеск: каппа прыгнул в воду, но уплывать не спешил. Он вынырнул и еще раз уставился на Сюаньму, затем пробулькал что-то невнятное и скрылся в морской пучине.

Так прошла неделя.

Все дни Сюаньму стоял на палубе и любовался чарующим видом океана, вслушивался в успокаивающий плеск волн, пока в один день вдали не раздался неприятный шум, от которого он нахмурился и вернулся в реальность. На горизонте показалась суша – зеленый гористый остров.

Множество кораблей останавливалось в гавани и покидало ее, вскоре и их судно оказалось у высокого причала. Толпы людей ходили туда-сюда: кто переносил груз, кто прощался с отплывающими, кто встречал прибывших – все были чем-то заняты. Сюаньму поблагодарил господина Ли и сошел на деревянную пристройку, стараясь держаться края и ни с кем не сталкиваться. Вдали виднелась городская стена, отливающая светло-лазурным и зеленовато-нефритовым в ярких лучах солнца, за ней торчали покрытые деревьями горы, частично скрытые туманом. Сонбак – столица Сонгусыля и по совместительству главный торговый город. Осталось разыскать кровожадное чудовище, из-за которого пришлось покинуть Цзяожи. По словам шифу, рынок – отличное место для сбора всевозможных слухов и сведений, поэтому именно туда отправился Сюаньму.

Глава 2. Янтарю неведомы рамки приличия

Темно-коричневый капюшон скрывал лицо юной девы, которая озиралась по сторонам и пальцами придерживала края приятной на ощупь ткани, чтобы дующий с моря сильный ветер не выдал ее. Словно нарушитель, она кралась по улочкам Сонбака и прижималась к стенам домов, постоянно оглядывалась и высматривала людей в форме с блестящими в солнечных лучах наручами, пока не добралась до торговой площади.

Она старалась слиться с толпой, но ветер, как назло, пытался сорвать с нее плащ, приходилось второй рукой придерживать его на груди. Из-под плотной темной ткани сверху виднелась нежно-желтая чогори[9], а насыщенный, как спелый персик, низ ханбока[10] торчал всем напоказ вместе с яркой лентой. Пришлось отойти в сторону, пока никто не поймал ее, однако уши дева все равно навострила.

Этим утром Кохаку – а именно такое имя ей дали при рождении – слышала, как слуги обсуждали жестокое убийство несчастной женщины где-то за городом, но не обмолвились о конкретном месте. Либо сами не знали. В ярких красках они описывали, как беднягу растерзал ужасный монстр, и много вздыхали, но остальные моменты не уточняли. Как ярый борец за справедливость, Кохаку не могла оставаться в четырех стенах, поэтому мигом улизнула при первой возможности, даже не успела позавтракать. Зато теперь потрясающий аромат выпечки, а также вид свежих овощей и фруктов рушили все ее планы и манили к себе. К счастью, с собой было припасено немного денег, но вдруг кто-то заметит ее у прилавка и сразу сдаст? Кохаку не собиралась так просто уступать, для начала она выяснит все подробности о произошедшем. Достаточно было места убийства, куда она лично отправится.

Только Кохаку прикрыла глаза, постаралась забыть о голоде и вслушалась в голоса окружающих, как мимо прошли двое стражников из дворца. Кан Мёнхо и Сок Чонхён – она прекрасно запоминала лица и не забыла их имена. В любой другой день подошла бы и поздоровалась, справилась бы о здоровье, даже угостила бы и осталась побеседовать, но сейчас не могла раскрыть себя.

Как ошпаренная, Кохаку отпрянула и чуть не сбила с ног мужчину с ящиком овощей.

– Извините! – быстро выпалила она и убежала прочь под недовольную ругань, обошла несколько кварталов и лишь затем вернулась к огромному количеству лавок.

Некоторые занимали двухэтажные дома и выставляли свои товары на балконах, в основном книги и свитки, еду же продавали внизу. Также активно зазывали посмотреть на яркие шелковые ткани всевозможных цветов и уже готовые ханбоки, ленты, заколки и другие украшения. Прохожие заостряли внимание на узорах в виде колосьев, служивших символом приближающегося праздника урожая, матери уже сейчас выбирали красивые наряды для своих детей.

Кохаку не первый раз сбегала и давно подумывала раздобыть одежду простолюдинов, яркие цвета выдавали с ног до головы – тем более приходилось прятаться под плащом. Однако боялась приближаться к торговцам и просить самую непримечательную одежду, что они продавали, и обходилась своим повседневным ханбоком.

«Может, у Чинхёна что-нибудь найдется?» – с надеждой подумала Кохаку и решила заглянуть к другу, подпольному издателю. Он не раз прятал ее у себя, пока слуги искали свою госпожу по всей столице и ближайшим окрестностям.

Не то чтобы Чинхён нарушал закон, он просто умел рисовать. Ранее в Сонгусыле книги имели только образовательное предназначение, Кохаку заставляли читать труды великих мудрецов и затем проверяли, насколько она усвоила материал. А ее друг нарисовал несколько неприличных страничек и показал ей, в свою очередь Кохаку подсунула их другим знакомым, и со временем подобным заинтересовался весь Сонбак. Втайне. Чинхён занялся уже не отдельными иллюстрациями, а длинными сюжетами, которые переросли в эротические романы. Естественно, официально продавать их он не мог, зато даже знатные особы посылали в его скромную лавку свитков и чернил своих слуг, чтобы закупиться новыми историями.

Он и его младший брат происходили из далекого мирного города Анджу, по их внешнему виду и некоторым привычкам – Чинхён, к примеру, терпеть не мог убираться – Кохаку догадывалась, что родились они в богатой семье, но покинули дом и отправились в столицу то ли за знаниями, то ли за деньгами. Оба брата никогда не рассказывали свою историю полностью, лишь отрывками.

Кохаку посильнее натянула капюшон на лицо и решительно двинулась в сторону лавки друга, как вдруг ее нос учуял не просто запах моря, а нежный, давно забытый аромат чего-то родного. И нечеловеческого. Одновременно соленый и сладкий, свежий и удушающий, океан с примесью цветов – небесных хризантем, которые росли лишь там… На миг она оцепенела, стараясь забыть густой дым, перемешивающийся криками, треском дерева и лязгом металла, и резко обернулась, из-за чего плащ чуть не слетел с головы.

Всего в нескольких чанах[11] от нее у лавки с овощами стоял юноша в свободных темных одеяниях, ветер развевал его длинные распущенные волосы, местами отливающие голубизной на солнце. С такого расстояния Кохаку не видела цвета его глаз, но не сомневалась, что они были лазурными.

Обладая прекрасной памятью на лица – а эти глаза она бы не забыла в жизни, – она стояла как вкопанная, словно ноги ее пустили корни глубоко под землю, и не могла произнести ни слова.

«Рури?!»

Имя, которое никто не произносил уже двадцать лет, вертелось у нее на устах.

В детстве она всегда путала Рури с Тэнраном, пока в один момент не завязала свои глаза и не заставила братьев подходить по очереди, даже вручила пряную еду, перебивающую их собственный аромат. Так и запомнила. Хотя Рури никогда не отличался любовью к цветам, от него все равно больше пахло небесными хризантемами, что распускались в день его рождения. Он не мог избавиться от этого шлейфа и в холодные осенние дни, когда цветы увядали. Его отголоски доносились до ее чуткого носа.

Слезы подступили к глазам, в то время как грудь наполнилась теплом. Кохаку не заплакала, а продолжала стоять и смотреть.

Он жив.

Он выжил.

И он… бросил ее!

Вслед за переполнявшим счастьем пришли недопонимание, разочарование, боль.

Кохаку вновь смогла двигаться, и ноги уже сами несли ее к юноше в длинном темно-синем халате. Она остановилась в шаге от него, одной рукой придерживая плащ у горла, а вторую сжала в кулак, думая замахнуться и дать пощечину и в то же время пытаясь сдержаться.

– Рури! – выпалила она, вкладывая в одно имя все переполняющие ее эмоции.

Крик разнесся по округе, на несколько мгновений повисла тишина: люди перестали разговаривать, птицы умолкли и не пели, после чего раздались первые перешептывания, вновь поднялся типичный для торговой площади гул. Юноша обернулся, его лазурные глаза встретились с яростным взглядом Кохаку, которая, казалось, сейчас вспыхнет на месте, как загорается сухая веточка даже от небольшой искры.

– Дева, – замялся он, – вы меня с кем-то путаете.

Слегка заостренные уши отличались от воспоминаний из детства: она помнила более вытянутые и длинные, но это ничуть не смутило ее. Ей тоже было что скрывать.

Кохаку изогнула брови от удивления и ахнула:

– О нет, Рури, тебя я не забуду никогда.

– Я впервые в Сонгусыле, – немногословно ответил он и нахмурился, посматривая на людей. А затем прикусил нижнюю губу.

Рури делал так с глубокого детства, и эту привычку Кохаку переняла у него.

Такие родные лазурные глаза, наполненные искренним непониманием, смотрели на нее, но вскоре переключились на другое.

Их окружило сборище зевак, которые с интересом наблюдали за развитием событий. Кохаку проследила за встревоженным взглядом Рури, устремленным к шумевшей толпе, и вздохнула: не хватало еще привлекать лишнее внимание, мало ли – ее узнают и поймают?

Она жила по принципу «действуй, а потом разбирайся с последствиями», поэтому резко схватила юношу за руку и потащила прочь от выпечки.

– Куда… Ты!

По интонации она слышала, как Рури растерялся, и не смогла сдержать улыбки. Не то чтобы Кохаку питала к нему настоящую злобу или неприязнь – много времени уже утекло, да и Рури тогда был ребенком, как и она сама. Однако все эти годы Кохаку верила, что ее друг погиб, как и остальные, и теперь в один миг испытала целую бурю эмоций и не понимала, как вести себя дальше.

Пережил ли кто-то еще ту ужасную ночь? Иногда она вспоминала родной дом и близких, но начинала задыхаться, однажды даже сознание потеряла, поэтому старалась прогонять эти мысли. А теперь… вдруг выжил кто-то еще…

– Молчи и иди, – усмехнулась Кохаку, пытаясь оставаться невозмутимой, – если не хочешь привлечь еще больше внимания.

Краем глаза она видела, что на лице юноши промелькнуло недовольство, но он промолчал и не стал сопротивляться.

Кохаку решила, что логичнее всего сейчас заглянуть в лавку Чинхёна, куда изначально и направлялась узнать новости и попросить другую одежду. Если до него не успели дойти слухи, то всегда можно вернуться на торговую площадь, когда любопытные разойдутся и отвлекутся на что-то другое, а если Чинхён и сам все знает, то ей же проще.

Лавка свитков и чернил находилась в менее оживленном месте: с одной стороны от торговой площади располагался квартал с дорогими постоялыми дворами и увеселительными заведениями, с противоположной же тянулись ряды жилых домов. Лавка была на стыке с последними.

Вход украшала табличка с нарисованными крест-накрест кистями, напоминающими два пересекающихся меча. Внутри продавались как трактаты великих мудрецов, так и пустые свитки, часть из них хранилась в бамбуковых горшках на полу, остальные были разложены на полках вместе с несколькими переплетенными книгами. В нос сразу ударил запах сильных благовоний, что отпугивали надоедливых и прожорливых насекомых и помогали поддерживать товары в целости и сохранности; Кохаку часто здесь бывала и уже привыкла, а вот Рури с его более чутким с детства нюхом нахмурился и остановился на пороге.

Кохаку насмешливо посмотрела на него и затем крикнула:

– Чинхён-а!

Скорее всего, ее друг находился в подвале, где обычно создавал эротические романы. Она потащила Рури за собой и только возле одного из шкафов отпустила его руку, а также сняла капюшон, чуть не задев висящий у прилавка металлический фурин[12]. Она помнила эти колокольчики из детства и рассказывала о них Чинхёну, поэтому тот попросил ремесленника изготовить один для нее, но Кохаку побоялась приносить такой символичный подарок в свой нынешний дом. Ее друг не расстроился, а настоял, чтобы Кохаку сама разрисовала лист крепившейся к фурину бумаги, что она и сделала, неумело изобразив лису, дракона и цветы. Она думала о листьях гинкго, помнила их форму, но боялась, что Чинхёна могли казнить даже из-за животных, а те деревья и вовсе росли лишь на ее родине.

Кохаку попросила не вешать колокольчик снаружи, и тогда Чинхён прикрепил его за нить у прилавка и дописал на бумажке: «Здесь рождаются истории». Перед этими словами Кохаку добавила три аккуратных иероглифа 筆墨紙[13], которые прекрасно помнила с детства: они как раз отражали суть лавки. В Сонгусыле они произносились немного иначе, но писались точно так же, поэтому хоть так она не подставляла друга.

После ее крика внизу почти сразу послышался шум, люк у прилавка отодвинулся, оттуда показалась голова. Волосы юноши, должно быть, изначально были аккуратно стянуты в ровный пучок, но уже растрепались и торчали прядями, зато сетчатый мангон[14] удержался на лбу.

– При… – начал было он, но Кохаку в ужасе расширила глаза и так яростно посмотрела на него, будто сейчас вцепится в глотку, что он захлопнул рот и икнул. – Вы ч-что-то ищете?

Из подвала поднялся младший брат Чинхёна, о чем он сам уже жалел – плаксивый голос выдавал его.

– Чинги-я, – Кохаку улыбнулась как ни в чем не бывало, – Чинхён здесь?

Перепуганный юноша сглотнул и сложил перед собой дрожащие руки:

– Д-да, хён[15] внизу.

Кохаку и шага сделать не успела, как вслед за Чинги показалась голова Чинхёна: должно быть, услышал знакомый голос. Весь перепачканный в чернилах, даже лицо умудрился измазать, зато, в отличие от Чинги, его волосы были заплетены в аккуратный сантху[16].

– Нуним![17] – Сияющая улыбка озарила лицо Чинхёна; хоть кто-то радовался встрече с Кохаку.

Он отодвинул Чинги в сторону и подошел к ней, держа в руках несколько бамбуковых свитков.

– Читателям так понравился человек-дракон на заднем плане, что я решил нарисовать следующую историю про него, – с гордостью заявил он и самодовольно задрал подбородок. – Вот, посмотри.

Кохаку знала много старых легенд и помнила разных существ, о которых часто слушала от родителей перед сном, а теперь втайне рассказывала Чинхёну. Он вдохновлялся ими и, несмотря на жанр романа, все равно включал в сюжет. На удивление, людям это нравилось, хотя лисам они давно перестали поклоняться, говорить о «бывших божествах» было не принято. К драконам относились чуть спокойнее, местные учителя даже однажды пересказали искаженную легенду о том, как во времена сильной засухи дракон выполз из пустого колодца и пролил дождь над Сонгусылем. Но Кохаку знала, что явился он помочь по просьбе верховной лисы, пролетев долгий путь над океаном. Знала, а возразить не могла.

Совершенно позабыв о цели своего визита, Кохаку взяла свитки, уселась на прилавок и принялась рассматривать иллюстрации о том, как сбежавшая от родителей человеческая девушка соблазняла дракона, последний же совсем не сопротивлялся. Тушь еще не высохла, поэтому держать приходилось аккуратно, чтобы случайно не смазать. У Чинхёна неплохо получилось нарисовать хвост дракона – почти как настоящий, да и сама история оказалась хорошей, проникновенной.

Рури взглянул лишь на первый свиток, покраснел и мигом оказался у выхода из лавки.

– Стоять! – крикнула ему вдогонку Кохаку. – А то наш монстр и тебя растерзает.

– Ты знаешь про него?

– Дай мне немного времени, – усмехнулась она и вызывающе изогнула брови, затем вновь опустила взгляд, дочитывая последнюю страницу.

Кое с чем Чинхён все же ошибся.

– Чинхён-а, у драконов два.

Тот непонимающе посмотрел на неё и переспросил:

– Хвоста?

– Нет, Чинхён-а, не хвоста, – неоднозначно добавила Кохаку и выразительно посмотрела на него.

Вскоре его взгляд наполнился прозрением, и Чинхён воскликнул:

– А! Не хвоста, значит…

Он усмехнулся и скрестил руки на груди.

– Это я могу исправить, только не очень понимаю, как выглядит, – задумчиво произнёс он. – А остальное?

– То есть хвост ты понимаешь, как выглядит, а это – нет? – хихикнула Кохаку. – Остальное мне нравится.

Она повернулась к Рури, который стоял у выхода из лавки и с надеждой смотрел наружу. Кохаку и подумать не могла, что друг ее детства тоже интересовался жутким чудовищем, жестоко убившим несчастную женщину, и, возможно, желал с ним поквитаться, иначе зачем он отправился в Сонгусыль? Вряд ли причиной была Кохаку, раз Рури даже не помнил ее.

До нее долетали слухи об ордене монахов Цзяожи, охотящемся за нечистью, и похоже, ее друг входил в число их адептов. Темно-синяя форма, четки, талисманы – такое описание можно было услышать на улицах столицы, а в Сонбаке многое любили обсуждать.

– Спасибо, нуна. – Чинхён с улыбкой забрал страницы. – Тебе что-то нужно?

– У вас тут запасной одежды не найдется? А то я привлекаю к себе внимание. – Она чуть приоткрыла плащ и продемонстрировала желтые и персиковые цвета своего наряда.

– Женской нет.

– Давай мужскую.

Улыбка на лице Чинхёна стала еще шире.

– Она внизу, нуна может спуститься и переодеться.

Ноги уже несли Кохаку к лестнице в подвал, но тут она вспомнила про Рури и еще раз посмотрела на него, крикнув:

– Никуда не уходи, я быстро!

Она мигом скинула с себя плащ, развязала яркую нагрудную ленту и стянула верхнюю одежду, небрежно отбросила светло-желтую чогори в сторону, оставляя лишь белое нижнее белье. По полу были разложены разрисованные свитки, некоторые порванные и выброшенные. На низком столе лежали начатые иллюстрации, а также кисти, тушечница и сама тушь, возле него находились две подушки.

Кохаку скомкала свою одежду и положила на пол. Из ящика достала светло-коричневую чогори и темные мужские паджи[18], которые быстро надела. Немного спутанные на концах длинные волосы водопадом стекали по спине, Кохаку не потрудилась утром хоть как-то заколоть их, стараясь незаметно сбежать от слуг. Захватив с собой плащ, в котором пришла, она взлетела по лестнице и взглянула на Рури, боясь, что он сбежал, но тот по-прежнему стоял у порога. Чинги протирал пыль, а Чинхён сидел у прилавка и вдумчиво рассматривал свои иллюстрации – наверняка размышлял, что еще стоило подправить или перерисовать.

– Чинхён-а, – позвала Кохаку и подошла к нему, – до тебя доносились слухи о монстре?

Он с подозрением прищурился.

– Ты же не собираешься ловить его?

– Еще как собираюсь!

– Нуним, это опасно, – с тревогой в голосе произнес Чинхён, а Кохаку нахмурилась. Ему оставалось только вздохнуть. – Раз ты уже приняла решение, то все равно перевернешь весь город и найдешь информацию, так что лучше узнаешь от меня. В нескольких часах ходьбы отсюда, в сторону деревни Паллюн, находится разрушенный храм – в нем и… – Чинхён сглотнул, – …убили женщину.

– Это северный или восточный выход? – бесстрашно спросила Кохаку.

– Северный. – Чинхён замолчал, но вновь решил попытаться: – Нуна, это правда очень опасно.

– Опасно? Я с нечистью лучше другого справлюсь, – усмехнулась Кохаку и гордо приподняла голову.

– Стой. – Друг обогнул прилавок и подошел к ней со спины. – Хотя бы косу заплету, а то неприлично с распущенными волосами расхаживать по улицам Сонбака.

Чинхён протянул ленту, чтобы она подержала, пока сам взял несколько прядей и ловко разделил их на равные части. Кохаку прожила в Сонгусыле лет двадцать, но до сих пор не могла привыкнуть к местным прическам. Как можно ходить, когда что-то сжимает и тянет волосы? Она завидовала монахам вроде Рури.

Пока Чинхён заплетал косу, Кохаку краем глаза заметила, как Рури вышел на улицу.

– Чинги, держи его! – завопила она во всю глотку и рванула вперед, но айкнула, так как волосы по-прежнему держал Чинхён.

– Зная тебя, нуна, уверен, ты найдешь кого угодно, даже если он убежит на другой конец страны, провалится в колодец или переплывет океан, – попытался он обнадежить ее.

– Твоя правда.

Однако она нервно грызла губу и переступала с ноги на ногу, готовая в любой момент сорваться с места, пока Чинги не вернулся с Рури – только тогда Кохаку смогла вздохнуть спокойно.

– Чтоб больше не убегал! – требовательно воскликнула она, а Рури промолчал.

Чинхён наконец-то закончил с ее прической, Кохаку поблагодарила и накинула плащ на плечи, натягивая капюшон. Даже в более простой одежде не хотелось бы, чтобы кто-то узнал ее лицо. Она подошла к Рури, сердито пронзая его взглядом, и собиралась уходить, но напоследок обернулась и с хищной улыбкой добавила:

– Кстати, Чинхён-а, у ящериц тоже два.

С этими словами она вышла из лавки, а друг, задумавшись, крикнул ей вдогонку:

– И почему ты разбираешься в этой теме лучше кого-либо еще?

Несколько часов прошли в почти полной тишине. Кохаку не раз пыталась завести разговор на какую-нибудь отстраненную тему, рассказывала о странностях Сонгусыля и о жизни в столице, о вкусной местной еде, обращала внимание на необычные кусты и растения, комментировала красивое и порой раздражающее пение птиц, но все, чего она добилась от Рури, – это «м». Он не отвечал многословно, не делился ничем из своей жизни – правда, детали о себе Кохаку тоже умалчивала. В итоге она сдалась, надулась и дальше шла молча.

– И откуда нам знать, что мы не прошли мимо? – не выдержав, выпалила она. – Кстати, если не Рури, то какое имя ты считаешь своим? Как к тебе обращаются? Меня вот можешь звать нуной.

– Сюаньму. – Наконец-то он ответил что-то кроме «м». – Или монах Сюаньму.

На Кохаку напал ступор.

– Что? Как? Шуаньму? Как ты это произнес?

– Сюань.

– Шуань, – немедленно повторила Кохаку.

Как она ни пыталась выговорить «сю» в «сюань», все равно выходило что-то среднее между свистящим и шипящим.

– И чем тебе «Рури» не нравится? – пробурчала она себе под нос и продолжила попытки произнести «сюань». Хоть какое-то веселое занятие!

Вдруг она вспомнила недавнюю беседу с Чинхёном, а также его яркие и подробные иллюстрации и захотела кое-что проверить. Кохаку хищно улыбнулась и помчалась за Рури, который уже успел обогнать ее на несколько чанов. Слегка склонив голову набок, она остановилась перед ним и резко вытянула руку, хватая его между ног.

Сначала Рури не понял и тупо посмотрел на нее, затем опустил взгляд и отскочил назад. Его щеки, как и все лицо, налились красным, а глаза расширились от ужаса, напоминая две большие пиалы. Кохаку подумала, что он сейчас закричит:

«Ты что себе позволяешь?!»

Или хоть что-то возмущенное скажет, однако его хватило только на:

– Ты!

У Рури оказалось слишком много слоев одежды: и толстый верхний халат, и нижние то ли штаны, то ли юбка, поэтому Кохаку не успела прощупать то, что собиралась.

– Извини, Рури, я хотела проверить.

Он в ужасе развернулся и сошел с тропы, стремительно скрываясь в глубине леса.

– Рури! – крикнула Кохаку и помчалась за ним следом. – Извини, я, э-э… случайно! Да, рука дрогнула!

Как будто он ей поверит… Но она не знала, как еще объяснить свои действия; она должна была убедиться. И… она не могла гарантировать, что это не повторится.

– Шуаньму!

Кохаку не знала, как докричаться до него и извиниться, она уже начинала понимать, что совершила ошибку. Тем более он назвался монахом, значит, такие вещи были неправильными для него. Размышляя над этим, Кохаку задумалась, а не были ли монахи кем-то вроде евнухов, могли ли испытывать симпатию к другим людям? Или же их тоже лишали важной части, а может, заставляли пить специальные снадобья целомудрия? Она разбиралась в строении тел, в то время как особенности жизни монахов оставались для нее загадкой. Погруженная в свои мысли и фантазии, она случайно врезалась в Рури, даже не заметив, что тот успел остановиться.

– Тихо, – негромко, но серьезно проговорил он.

В его лазурных глазах, напоминавших небо и океан, застыл ужас, и в этот момент Кохаку почувствовала неприятный запах и проследила за направлением взгляда Рури. С дерева свисали кишки, которые можно было принять за мертвую змею, под ними на земле лежал труп хорька с надкусанной плотью. Неужели кровожадный монстр еще и отравил жертву?! Кохаку чувствовала, как ее переполняет ярость, руки непроизвольно сжались в кулаки, а все тело напряглось.

– Я убью его, – твердо и уверенно произнесла она.

– Стой, – сердито сказал Рури и кивнул в сторону хорька. Если они не будут осторожными, их постигнет подобная судьба.

Они молча обошли дерево и приблизились к заброшенному храму, лес надежно скрывал его от случайных путников. О прежних красных вратах напоминали два потускневших столба, один из которых наполовину разрушился. Рядом стояла безголовая статуя с тремя лапами и жалким подобием хвоста. У самого храма крыша давно обвалилась, в стенах имелись дыры, от ступеней уже и вовсе ничего не осталось.

Внутри на алтаре лежало оголенное женское тело, прикрытое светлой тканью чогори, издалека оно казалось живым. Запах сильных благовоний перебивал смрад, тело украшали цветы, тщательно разложенные по кругу. Можно было подумать, что женщина просто спала, если бы не ее чрезмерная бледность.

– Осторожнее, – предостерег Рури, когда Кохаку подошла ближе.

Лицо выглядело совсем молодым. Дева на алтаре была не старше Кохаку, чем-то напомнила младших «сестер». Возможно, еще не успела выйти замуж.

На алтаре оказалась лишь верхняя часть тела без рук, вместо них кто-то воткнул охапки цветов, а на голову надел венок. В горле стоял ком; Кохаку прикрыла рот рукой, чтобы содержимое желудка не вылезло наружу, но не спешила убегать с криками. Пальцами второй, стараясь не дрожать, чуть приподняла чужую чогори и вздрогнула. Когда она присмотрелась к глубоким разрезам на животе, то увидела, что длинные стебли цветов оплетали ребра несчастной; внутри тоже лежали букеты, неизвестный придал им формы органов.

– Я сейчас, – ровно произнесла Кохаку, стараясь выглядеть невозмутимой, вышла из храма, за углом согнулась пополам и позволила вчерашнему ужину оказаться на земле.

Пока ее рвало, на глазах выступили слезы. Протирая рот рукавом чогори Чинхёна, она взглянула вдаль и заметила, что на большинстве деревьев в округе были развешаны органы несчастной девы, а ее ногу всунули в дупло и украсили цветами.

Кохаку вновь согнулась пополам.

Она вздрогнула и резко обернулась, когда ее спины коснулась рука.

– Мне тоже не по себе. – Нахмурившись, Рури попытался приободрить ее. Кохаку ударила себя кулаком по лбу. Она слишком расслабилась и потеряла бдительность. А если бы на нее напал враг, а она не заметила его приближения?

– Это ужасно… – выдавила она из себя и сглотнула. – Мы должны убить это чудовище.

Кохаку чуть не ринулась вперед на поиски монстра, но слова Рури остановили ее:

– Я не чувствую присутствия нечистой силы.

– Как ты определяешь ее присутствие?

Рури вздохнул.

– Следы, запах, желтый порошок, – перечислил он несколько вещей, – но здесь и аура не ощущается. Мои четки не излучают хотя бы самого слабого свечения.

– Может, из-за благовоний? – предположила Кохаку, сжала руки в кулаки и заставила себя вновь подняться в храм. Она схватила курильницу и лежавшие поблизости палочки для благовоний, вышла наружу и бросила их на землю, после чего начала скакать и пытаться втоптать поглубже. – Даже так тяжелый запах выветрится нескоро, – сказала она и взглянула на Рури, который, очевидно, думал о том же. – Что делать будем?

– Тебе бы стоило вернуться в Сонбак, но… – Монах наконец-то говорил более длинными предложениями, но Кохаку перебила его:

– Не вернусь.

– Я бы и не отпустил тебя. – Их взгляды пересеклись. – Чудовище может напасть.

Рури беспокоился за нее! Несмотря на увиденный здесь ужас, Кохаку почувствовала, как грудь наполнило теплом.

– Пойдем в деревню Паллюн.

Судя по интонации, Рури не предложил, а просто сообщил о своем решении. Но чудовище могло скрываться где угодно: прятаться как в лесу, так и в столице, могло остановиться в ближайшей деревне или даже сидеть сейчас на дереве и наблюдать за ними. Никто не знал, как оно выглядело.

– Почему туда?

– Расспросим местных.

Об этом Кохаку не подумала. Она остановилась у входа в храм и еще раз с сожалением посмотрела на мертвую деву… на то, что от нее осталось.

– Идем? – позвал Рури, собираясь двигаться в сторону деревни.

– Мы не похороним ее?

– Родные или местные похоронят.

Рури сложил руки за спиной и сделал несколько шагов к тропинке.

– Идешь, нуна?

В груди Кохаку вновь разлилось тепло и бурным потоком потекло по венам, уголки ее губ дернулись, но она не улыбнулась. Возможно, стоило назвать свое имя? Но Рури не помнил ее и, вероятно, даже считал себя человеком.

Она покачала головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, и обвела взглядом близлежащие деревья, увешанные органами несчастной жертвы. Нахмурившись, она виновато посмотрела на Рури:

– Я так не могу.

«Надо будет заплатить Чинхёну», – мысленно сказала она себе и оторвала часть рукава. Обернув руки тканью, она подошла к деревьям и, борясь с омерзением и подступающим к горлу комом, достала ногу из дупла и задела цветы, что посыпались на землю, после чего вернулась и положила ее на пороге храма.

– Что ты делаешь?

Кохаку отчетливо уловила недовольство в голосе Рури, но не собиралась останавливаться. Она ни за что не оставит храм в таком виде. Как монах, он должен был понимать, что дух несчастной жертвы надо упокоить, иначе та может зацепиться за мир живых и лишить себя возможности переродиться.

– Помоги яму выкопать, если не затруднит, – фыркнула она вместо объяснений.

– Перестань, – потребовал Рури, пока Кохаку пыталась снять органы с другой ветки. – Нуна, перестань.

Монах схватил ее за локоть и не позволил притронуться к кишкам, чем только разозлил ее.

– Почему? Ты хочешь оставить все вот так?

Он тяжело вздохнул, продолжая сжимать ее руку. По хмурящимся бровям и изменениям в лице Кохаку видела, что Рури размышлял над словами, поэтому она молча смотрела на него, дожидаясь внятных объяснений. Наконец он заговорил:

– Мы не знаем, замешана ли в этом нечисть, провели ли здесь обряд или что-то еще. Вдруг ты нарушишь формацию и призовешь кого-то похуже?

Кохаку нахмурилась и медленно опустила руку, которую он все еще сжимал. Возможно, монахи все-таки разбирались в делах с нечистью и слова Рури имели смысл. Он сразу разжал пальцы и отпустил ее локоть.

– Тогда мне вернуть ногу в дупло? – вдруг спросила она, когда Рури уже успел вздохнуть с облегчением.

Лазурные глаза смерили ее недовольным взглядом.

– Ничего не трогай и рукав свой выброси.

– Хорошо, Шуаньму, – насмешливо произнесла она, стараясь сделать интонацию игривой, а он снова вздохнул – теперь с толикой разочарования. Даже в тяжелые моменты Кохаку старалась не терять самообладания.

От храма до деревни Паллюн оставалось около часа ходьбы. Путники шли совсем молча: Кохаку больше не пыталась завести разговор, а погрузилась в свои мысли. Гадала, что за ужасная тварь могла так жестоко поступить.

Она понимала тех, кто охотился на всех живых существ и в том числе питался людьми: хищники среди нечисти, которые нуждались в еде. Но такие поглощали энергию, пожирали тела или отдельные органы, а не вынимали их и не заменяли цветами. К тому же чудовище зажгло благовония: оно пыталось скрыть какой-то важный запах или просто проводило «обряд»?

Кусты неподалеку от тропы вдруг зашуршали, словно потянули ветку: в них определенно скрывался кто-то крупный. Кохаку, внимательно прислушиваясь к любым звукам на случай нападения, напряглась и крикнула:

– Кто там? Покажись!

Из-за кустов с единичными красными ягодами вышла женщина с поднятыми руками, на локте она держала корзинку. Рури нахмурился и бросил на Кохаку недовольный взгляд. Они достаточно близко подошли к деревне, вот и столкнулись с местными, но все равно лучше было перестраховаться, чем потом хоронить новые трупы. Или хуже – оставлять их, рискуя нарушить обряд.

– Не убивайте! – испуганно пискнула женщина. – Я собирала грибы и ягоды.

– А об убийстве вы не слышали? – ничуть не смутившись, парировала Кохаку.

– Слышала… – дрожащим голосом ответила ей женщина и с надеждой посмотрела на Рури, как будто надеялась, что он успокоит свою спутницу. – Но надо же чем-то питаться.

Однако тот не поддержал ничью сторону и вместо этого спросил:

– Вы можете рассказать о заброшенном храме?

– О… Хорошо, пойдемте ко мне, я поведаю все, что знаю.

Оказалось, Кохаку и Рури почти дошли до выхода из леса – деревня Паллюн стояла всего в чоне[19] от них. Она была крошечной по сравнению с Сонбаком: около двадцати небольших домиков, построенных на приличном расстоянии друг от друга. У каждого имелся двор с огородом, однако богатыми они не выглядели, да и все растения казались еле живыми. Неудивительно, что местной пришлось идти в лес.

Раньше такие поселения часто возникали вокруг храмов, куда ступала нога божества. Сейчас же Кохаку удивлялась, почему жители не перебрались в Сонбак или какой-то другой город, где стражники могли защитить от нападения хищников, нечисти и даже плохих людей.

Женщина вошла в один из домов без двери, вместо нее она использовала толстую потрепанную ткань, чтобы укрываться от ветра, однако от диких зверей и других опасных существ это не спасало.

– Вы монах? – справившись с первым страхом, поинтересовалась она и посмотрела на Рури.

– М, – только и произнес он.

– У вас нет каких-нибудь талисманов, отгоняющих нечисть? Так страшно после вчерашнего…

– Мы в основном ловим нечисть, а не… – попытался он объяснить, но женщина нетерпеливо перебила его:

– Умоляю, хоть что-то!

Рури молча достал из широкого рукава халата желтоватый вытянутый лист, сжал в руке четки и провел по нему пальцем. На бумаге красным проявились незнакомые Кохаку иероглифы, а Рури вышел из дома и прикрепил талисман к покрывалу, служащему дверью.

– Спасибо, добрый монах, спасибо большое! – искренне поблагодарила его женщина и расстелила на полу старую циновку, проеденную насекомыми в некоторых местах. – Прошу вас, садитесь.

Из небольшого мешка она взяла горсть риса и промыла его, затем высыпала в котел с водой и поставила на огонь. Кажется, женщина не соврала: люди голодали, запасы риса подходили к концу.

Тем не менее, не поскупившись, она переложила грибы в небольшой, почти пустой ящик, а корзину с ягодами поставила на маленький старый столик перед Кохаку и Рури.

– Угощайтесь, – сказала женщина и сама села рядом. – Что вы хотели узнать?

Кохаку почувствовала на себе хмурый взгляд Рури и недоумевающе посмотрела на него. Она сделала что-то не так? Чего он хотел? Тот судорожно вздохнул и опустил голову, и тут до нее дошло: Рури не любил разговаривать! Не с ней он не желал общаться в пути, а с людьми в целом! Поэтому, обрадовавшись, поспешила прийти ему на помощь:

– Что вы знаете о заброшенном храме?

Женщина как-то недовольно перевела на нее взгляд, но ответила:

– Молодые не знают, но когда-то наши предки поклонялись нечисти как божествам и строили для них храмы.

Волна напряжения накрыла Кохаку, заставив свести брови и спросить:

– Какой именно нечисти?

Повисла тишина.

Кохаку могла догадаться по потускневшим, разрушенным красным вратам. Могла, но всячески пыталась отбросить подкрадывающиеся воспоминания. Страшные события предательски всплывали из глубин памяти, хотя она тщательно старалась утопить их вместе с удушающим запахом. И все же… хотела узнать.

– Я была в том храме лишь раз в детстве и осмелюсь предположить, что видела там статую лисы. Должно быть, поклонялись лисам? Может, кому-то еще? – Женщина пожала плечами и встала из-за стола, как только закипела вода, чтобы помешать рис.

Кохаку поднесла ко рту руку и впилась зубами в ноготь большого пальца. Лисам… Та разрушенная статуя с тремя лапами, на которую они наткнулись сегодня, когда-то изображала лису. Внутри все сжалось, дышать стало тяжело, но Кохаку встряхнула головой и заставила себя опустить руку. Женщина уже вернулась на место, а Кохаку приняла невозмутимое выражение лица и задала следующий вопрос:

– Вы знали убитую? Она из деревни Паллюн?

Слезы выступили на лице хозяйки дома.

– Да, Ынха была дочерью моей соседки, – всплакнула несчастная женщина, руки ее задрожали, и она замолчала, не в силах говорить дальше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Каппа (яп. 河童) – водяной. (Здесь и далее – прим. автора.)

Вернуться

2

Ялик – небольшая лодка.

Вернуться

3

Суйгуй (кит. 随鬼) – дух потревоженного животного, преследующий разбудивших его людей (авторская нечисть).

Вернуться

4

Шифу (кит. 师父) – учитель, отец-наставник.

Вернуться

5

Ханьфу (кит. 汉服) – традиционная китайская одежда.

Вернуться

6

Цзи (кит. 筓) – шпилька для волос.

Вернуться

7

Бубуцзинь (кит. 步步锦) – узор в виде переплетения коротких и длинных реек, дословно переводится «шаг за шагом». Считается, что такой узор притягивает удачу.

Вернуться

8

«Слово вылетело – на четверке коней не догонишь» (кит.) – сказанное не вернуть, аналог пословицы «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь».

Вернуться

9

Чогори (кор. 저고리) – распашная блузка с длинными узкими рукавами, как мужская, так и женская.

Вернуться

10

Ханбок (кор. 한복) – традиционная корейская одежда.

Вернуться

11

Чан (кор.) – 3,03 м.

Вернуться

12

Фурин (яп. 風鈴) – колокольчик из металла или стекла с прикрепленным листом бумаги.

Вернуться

13

Хицубокуси (яп. 筆墨紙) – перо, чернила, бумага.

Вернуться

14

Мангон (кор. 망건) – повязка на голову, часть прически сантху.

Вернуться

15

Хён (кор. 형) – обращение младшего брата к старшему, также при неформальном общении обращение к мужчине старше.

Вернуться

16

Сантху (кор. 상투) – пучок с головной повязкой мангон, носили знатные мужчины.

Вернуться

17

Нуна (кор. 누나) – обращение младшего брата к старшей сестре, также при неформальном общении обращение к женщине старше. Нуним (кор. 누님) – более вежливая версия слова «нуна».

Вернуться

18

Паджи (кор. 바지) – свободные мешковатые штаны.

Вернуться

19

Чон (кор.) – 109,08 м.

Вернуться