# Волны и джунгли

Джин Вулф

Топ в рейтинге «Лучшие книги года по версии SF Site».

Путешествие гигантского корабля, занявшее много сотен лет, закончено.

Обитатели Круговорота Длинного Солнца осваивают два новых далеких и опасных мира Короткого Солнца – Синий и Зеленый.

Летописец и книгопечатник Бивень ведет хронику последних лет путешествия, рассказывая собственную историю. Его семья хорошо устроилась на одном из островов Синего. Но ускоряющийся распад общества и грядущий хаос оставляют колонистам только одну надежду: найти патеру Шелка, легендарного лидера и духовного вождя, исчезнувшего сразу после прибытия людей на эти планеты.

Отправившись в долгий и тяжелый путь, Бивень пересекает моря и архипелаги, возвращается на орбитальный Круговорот, попадает в мир инопланетных вампиров-ингумов и сталкивается с таинственными Соседями – древними обитателями планет. Чем сложнее путь, тем больше его воспоминания путаются, прошлое и настоящее переплетаются, а границы между личностями стираются.

Кем же является Бивень на самом деле – и не стал ли он тем самым человеком, которого отправился искать?

«Повествование Вулфа светится – богатое и соблазнительное, как всегда». – Kirkus Reviews

«Вулф напоминает Вэнса своей поэтической пышностью инопланетных миров; в проходящей через весь цикл загадке идентичности слышны отголоски Борхеса; мрачный и пронзительный тон повествования вызывает ассоциации с Мелвиллом.

И все же, продолжая свое произведение-шедевр, Вулф остается самим собой, как всегда мастерски ведя читателя через ослепительный, новаторский, внушающий трепет лабиринт своей истории». – Люциус Шепард

«Читая книги Джина Вулфа, мы оказываемся в положении Дороти в тот миг, когда она переступает порог дома и впервые попадает в Оз. Мир из черно-белого внезапно становится цветным; он пульсирует оттенками, каких мы никогда прежде не видели. На каждом шагу нас ждут новые чудеса. Мы готовы немедленно отказаться от красных башмачков, потому что миры, создаваемые Вулфом, каждый раз оказываются куда лучше родного дома». – Джонатан Кэрролл

Gene Wolfe

The Book of Short Sun

Volume I


ON BLUE’S WATERS

Copyright ©1999 by Gene Wolfe

IN GREEN’S JUNGLES

Copyright © 2000 by Gene Wolfe

The Night Chough

Copyright ©1998 by Gene Wolfe


Опубликовано с разрешения наследников автора и агентства Вирджинии Кидд (США) при содействии Игоря Корженевского из Агентства Александра Корженевского (Россия)


Перевод с английского Дмитрия Старкова


© Д. Старков, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

## На волнах синего

> С уважением, Рою и Мэтту


### Имена собственные, встречающиеся в тексте

Многие личности и места, упоминаемые в этой книге, уже появлялись на страницах «Книги Длинного Солнца», к каковой и отсылаю читателя. Наиболее значимые имена и названия начертаны в перечне, приведенном ниже, ПРОПИСНЫМИ БУКВАМИ, прочие же – строчными.

А

Альбухара – одна из конкубин.

Б

Бахар – один из министров РАДЖАНА.

Барсат – лесоруб.

Белед – прибрежное поселение на СИНЕМ, основанное и населенное выходцами из Тривиганта.

БИВЕНЬ – нововиронский ремесленник, хозяин бумажной мельницы, главное действующее лицо.

Большая земля – восточный континент.

Братик – маленький мальчик, живущий с сестрой в лесу к северо-западу от ГАОНА.

В

капитан ВЕЙЗЕР – мореплаватель, шкипер из Дорпа.

ВЕЧЕРНЯ – конкубина, подаренная РАДЖАНУ ГАОНСКОМУ НАБОЛЬШИМ В ХАНЕ.

ВЗМОРНИК – однорукая девушка.

ВИРОН – город в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА, где родились ШЕЛК, БИВЕНЬ, КРАПИВА и многие другие, называемый также Старым Вироном.

Уичотэ – приречное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Воркушка – нововиронский кузнец.

Г

Гайер – один из путешественников, собравшихся в ПАХАРОКУ.

ГАОН – континентальное поселение на СИНЕМ, переживающее нелегкие времена.

Гелада – заключенный, убитый Чистиком в давние-давние времена.

Гефест – один из меньших богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Гиацинт – женщина исключительной красоты, жена ШЕЛКА.

Д

«Штурмовик» Дарджан – гаонский мальчишка.

Джали – ингума, спасенная РАДЖАНОМ с ВЕЧЕРНЕЙ.

Дорп – прибрежное поселение.

Ж

ЖИЛА – старший из сыновей БИВНЯ с КРАПИВОЙ.

З

Затень – название, данное БИВНЕМ западному континенту.

Западная Лапа – полуостров, западная оконечность острова ЯЩЕРИЦЫ.

ЗЕЛЕНЫЙ – худшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

Зихра – дочь главного садовника РАДЖАНА.

И

Иеракс – один из великих богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, бог смерти.

ИНОСУЩИЙ – единственный бог, в которого веровал ШЕЛК.

К

Квадрифонс – проявление ИНОСУЩЕГО в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

патера Кетцаль – ингум, сделавшийся Пролокутором ВИРОНА.

Килхари – охотник из ГАОНА.

Киприда – богиня любви в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

«Книга о Шелке» – грандиозный литературный труд БИВНЯ с КРАПИВОЙ, называемый также «Книгой Длинного Солнца».

Копыто – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

КОРОТКОЕ СОЛНЦЕ – звезда, вокруг которой вращается КРУГОВОРОТ.

КРАЙТ – ингум, усыновленный БИВНЕМ.

КРАПИВА – жена БИВНЯ.

Кречет – нововиронский негоциант.

Кровь – крупный преступный воротила, ныне покойный.

КРУГОВОРОТ – корабль поколений, доставивший поселенцев к КОРОТКОМУ СОЛНЦУ.

КРУГОВОРОТ ДЛИННОГО СОЛНЦА – внутренняя часть КРУГОВОРОТА.

Л

Лал – маленький мальчик из ГАОНА, внук Мехмана.

Лиатрис – нововиронская негоциантка.

озеро Лимна – обширное озеро к югу от ВИРОНА.

Лис – адвокат из КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

М

майтера МРАМОР – бывшая сибилла, отправившаяся с поселенцами на СИНИЙ и там вернувшаяся к прежнему призванию; хема.

МАЛЫШ – ручной гус.

Мамелхва – спящая, спасенная ШЕЛКОМ, ныне покойная.

Матерь (также Матушка) – чудовищная морская богиня с СИНЕГО.

Махават – погонщик слона на службе РАДЖАНА.

Мехман – главный садовник РАДЖАНА.

МОЗГ – нововиронский негоциант.

Молибден – имя, принятое майтерой МРАМОР.

капрал Молот – солдат виронской армии.

Мота – житель ГАОНА.

Моти – одна из конкубин.

МУКОР – молодая женщина, наделенная сверхъестественными способностями.

генералиссима Мята – героиня Виронской революции; известна также как майтера Мята.

Н

НАБОЛЬШИЙ В ХАНЕ – правитель поселения ХАНЬ.

НАДИ – река, протекающая мимо ГАОНА.

Намак – офицер гаонской орды.

Науван – адвокат.

НОВЫЙ ВИРОН – поселение, основанное на СИНЕМ выходцами из ВИРОНА.

О

Оливин – юная хема из ВИРОНА.

Он-Взять-Лук – один из подначальных Он-Держать-Огонь.

Он-Держать-Огонь – капитан посадочной шлюпки, житель ПАХАРОКУ.

Он-Загонять-Овцы – охотник.

Он-Петь-Заклинание – один из подначальных Он-Держать-Огонь.

Он-Приносить-Кожа – житель ПАХАРОКУ.

Она-Брать-Ягоды – жена Он-Загонять-Овцы.

ОРЕВ – ручная ночная клушица.

П

Пас – главное божество, отец богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

ПАХАРОКУ – призрачное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Пехла – старшая из конкубин.

Прежние боги – боги СОСЕДЕЙ.

Прежний народ – СОСЕДИ.

Р

РАДЖАН ГАОНСКИЙ – повествователь.

Раджья Мантри – первый министр РАДЖАНА.

рани – правительница Тривиганта.

патера Ремора – глава нововиронского Капитула.

майтера Роза – престарелая сибилла, ныне покойная.

Роти – житель ГАОНА.

С

генерал Саба – одна из высших офицеров тривигантской орды.

Свин – наемный боец из КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Сестренка – маленькая девочка, живущая с братом в лесу к северо-западу от ГАОНА.

генералиссима Сийюф – командующая ордой рани.

Синель – девушка, отправившаяся с Чистиком на ЗЕЛЕНЫЙ.

СИНИЙ – лучшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

Скани – континентальное поселение, городок в некотором отдалении от ГАОНА.

Склеродерма – подруга майтеры МРАМОР, ныне покойная.

Солнечная – широкая диагональная улица в ВИРОНЕ.

Сомвар – адвокат.

СОСЕДИ – разумная раса, коренные жители СИНЕГО.

капитан Стрик – мореплаватель, шкипер из Дорпа.

Струп – нововиронский негоциант.

Сцилла – одна из великих богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, покровительница ВИРОНА.

Т

Тамаринд – вдова рыботорговца.

Тартар – один из великих богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, бог тьмы и торговли, покровитель воров.

Тотер – сын Стрика.

Трехречье – континентальное поселение невдалеке от НОВОГО ВИРОНА.

Тривигант – город среди пустыни далеко к югу от ВИРОНА.

Туз – один из путешественников, собравшихся в ПАХАРОКУ.

Тур – житель ГАОНА.

У

Удод – один из писцов РАДЖАНА.

Урбасекунд – чужеземное поселение невдалеке от НОВОГО ВИРОНА.

Утес – скала с плоской вершиной на острове ЯЩЕРИЦЫ.

Ф

Фельксиопа – одна из великих богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, богиня познания, магии и плутовства.

Х

ХАНЬ – многолюдное поселение к югу от ГАОНА.

ХАРИ МАУ – поселенец, приведший РАДЖАНА в ГАОН.

Хвост – южная оконечность острова ЯЩЕРИЦЫ.

тетушка Хмель – одна из сестер КРАПИВЫ.

Ч

Чанди – одна из конкубин.

«Чаща» – таверна в ПАХАРОКУ.

Чистик – виронский вор-домушник.

Чота – прозвище, данное ВЕЧЕРНЕ прочими конкубинами.

Чура – длинный прямой однолезвийный нож, предпочитаемый РАДЖАНОМ всем прочим.

Ш

патера ШЕЛК – кальд ВИРОНА в те дни, когда поселенцы грузились в посадочные шлюпки; известен также как кальд ШЕЛК.

Шкиехаан – летун, сопровождавший ШЕЛКА, БИВНЯ и прочих в Майнфрейм.

Шкура – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

Щ

патера Щука – предшественник патеры ШЕЛКА.

Э

Эхидна – великая богиня, мать богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Ю

Юксин – путешественник, обобравший и бросивший ЖИЛУ.

Я

остров ЯЩЕРИЦЫ (или просто ЯЩЕРИЦА) – остров к северу от НОВОГО ВИРОНА, где находится бумажная мельница БИВНЯ.

### Каждому поселению

Подобно вам, мы оставили друзей и родных и свет Длинного Солнца ради этого нового, общего с вами круговорота. С радостью встретим и примем братьев своих у себя дома, если выпадет случай.

Нам сделать это хотелось давно. Хочется ли и вам того же?

Человек нашего поселения, Он-Держать-Огонь, долгое время трудился там, где высоко поднимает голову над деревьями наша шлюпка. Теперь серый человек говорит с Он-Держать-Огонь и с нами, и вот его слово: она готова полететь опять.

Скоро она поднимется на столбе большого огня и полетит как орел.

Мы могли бы прижать ее к брюху, но среди охотников так не заведено, а постелей из шкур у нас много. Пришлите человека полететь с нами. Пришлите женщину, если таков ваш обычай.

Только по одному от каждого поселения в этом новом круговороте, будь то он или она.

С нами тот, кого вы пришлете, вернется в наш старый дом среди звезд.

Шлите скорее. Шлите не больше одного. Мы мешкать не станем.

Слово наше перескажите другим.

> Люди ПАХАРОКУ

### I. «Книга Бивня»

Чего он стоит, этот старый пенал, привезенный мной из Вирона? Да ровным счетом ничего. Можно бродить по рынку целый день напролет, но не найти ни единого живого духа, кто согласился б отдать за него хоть сырое яйцо. Однако же в нем хранятся…

Ладно, хватит.

Да, хватит. Фантазии подобного рода уже у всех навязли в зубах.

Хранятся в нем сейчас два пера: третье я вынул. Пара лежала внутри, когда я отыскал этот пенал на пепелище нашей лавки. Третье, которым я все это пишу, не так давно обронил Орев, а я подобрал, сунул в пенал и забыл – и об Ореве, и о пере.

Еще в пенале лежит нож для очинки перьев и небольшая склянка чернил, полная почти на две трети: в нее я макаю перо. Видишь, насколько темней сделалась моя писанина?

Что мне действительно нужно, отчаянно нужно, так это факты, а фантазии… да катись они на Зеленый!

Зовут меня Бивнем.

Пенал мой точно таков же, какой имеется у любого ученика в моем родном городе, в Вироне, и, несомненно, во многих других: футляр из плотного картона, оклеенного черной кожей, латунная петля со стальной пружинкой и крохотная латунная защелка, удерживающая запертой крышку. Торгуя такими в лавке, мы запрашивали по шесть долек за штуку, но, если покупатель не ленился хоть малость поторговаться (а поторговаться покупатели вроде наших не ленятся никогда), отец уступал и за четыре.

И даже за три, если пришедший покупал что-то еще – скажем, десть писчей бумаги.

Кожа совсем обшарпана… Ладно, о фактах продолжу после, когда выдастся время: Раджье Мантри необходимо прочесть мне очередную нотацию.

* * *

Перечитывая написанное вчера, вижу, что начал писать безо всякого плана, совершенно не заглядывая вперед и, мало этого, не имея ни малейшего представления, чего хочу добиться и ради чего взялся за эту затею. Именно так у меня начинается любое дело в жизни. Наверное, мне требуется начинать, пока я не успел как следует поразмыслить над задачей. В конце концов, главное дело – начать, ну а далее главное дело – закончить… и труды я, как правило, завершаю куда хуже, чем начинал.

Сейчас весь мой труд еще там, в пенале. Бери чернила, плети из них нужные строки, и все дела.


Не подобрал бы я этого старого пенала там, где стояла когда-то отцовская лавка, – вполне возможно, до сих пор разыскивал бы Шелка…

Гонялся бы за фантомом, ускользнувшим от меня в трех круговоротах.


Может статься, Шелк уже здесь, на Синем. Я разослал письма в Хань и кое в какие другие поселения… словом, посмотрим. Посмотрим. Как же удобно, оказывается, иметь под рукой личных гонцов!

Ну а сам я ищу здесь, хотя, пожалуй, на весь Гаон, кроме меня, не найдется ни единого человека, не знающего, где его искать. Для поисков вовсе не обязательно необходимо движение. Возможно, рассудив иначе или приняв как данное, без раздумий, что, сидя на месте, ничего не найдешь, я и совершил первую, страшнейшую из совершенных ошибок.

Посему я, верный собственной клятве, продолжаю поиски. Расспрашиваю путешественников, пишу новые и новые письма, изымая из них одни факты и добавляя другие, сочетая лесть с угрозами в надежде, что то и другое побудит тот или иной городок прийти мне на помощь… и мой писец, вне всяких сомнений, думает, будто в эту минуту я составляю еще одно письмо подобного сорта, а как только закончу, ему, горемыке, придется с затейливыми пышными росчерками переносить мои излияния на тоненько выскобленную овечью кожу.

Чего нам здесь не хватает, так это бумажной мельницы – единственного дела, знакомого мне от и до.


Жаль, Орева со мной нет…


Но ладно. Теперь я знаю, чего задумал добиться, а значит, могу начинать. Начинать, но не с начала. Начинание с начала поглотит чересчур много времени и бумаги, не говоря уж о чернилах. Начать я собираюсь, когда соберусь, всего-то за день-другой до того момента, как поднялся на борт шлюпа и вышел в море.

Что ж, стало быть, завтра. Завтра, без спешки, поразмыслив, как наилучшим образом изложить изрядно запутанную историю долгих напрасных поисков патеры Шелка, моего идеала, авгура нашего мантейона в Квартале Солнечной улицы Священного Нашего Града, Вирона, во чреве Круговорота, во времена…

Во времена моей юности.

* * *

Помнится, в тот день дал трещину основной вал. Не успел я хотя бы высвободить его из ступиц, как на мельницу сломя голову ворвался один из близнецов – кажется, Шкура.

– Там лодка! Большущая лодка, к нам идет!

Я объяснил, что на лодке, видимо, прибыли желающие купить пару-тройку кип бумаги и с покупателями мать разберется не хуже меня.

– И Жила тоже здесь!

Больше затем, чтоб спровадить Шкуру с глаз долой, я велел ему сообщить обо всем матери, а как только он умчался, вынул из тайника иглострел и сунул его за брючный пояс, под подол замасленной рубахи.

Действительно, Жила расхаживал по берегу, вдоль кромки воды, с хрустом топча башмаками пурпурные, розовые, белоснежные раковины изумительной красоты. Увидев меня, он насупился, и потому я велел ему принести из шлюпа подзорную трубу – ту, что получше. Хватило б ему духу, ослушался бы наверняка… С полминуты мерились мы взглядами, а после он отвернулся и двинулся прочь. Я думал, уйдет вовсе – прыгнет в коракл, переправится на Большую землю, да там и останется на недельку, а может, на месяц, и этого мне, сказать правду, хотелось куда сильнее, чем получить подзорную трубу.

Прибывшая лодка действительно оказалась большущей. Точно помню, я насчитал по меньшей мере дюжину парусов. Несла она пару кливеров, по три паруса на каждой из высоких мачт, да еще стаксели. Я до тех пор в жизни не видывал лодки такой величины, чтоб стаксели между мачтами помещались, и ошибиться никак не могу.

Тут на берег воротился Жила с подзорной трубой. Спросил я, не хочется ли ему взглянуть на гостей первым, однако он только глумливо осклабился. Опять! Опять я забыл, что добром с ним в последнее время не сладить, дырявая моя голова! Неизвестно еще, что он выкинул, стоило мне, приставив подзорную трубу к глазу, отвлечься от него…

Труба у меня была добрая, будто бы дорпской работы, а жители Дорпа и моряки хоть куда, и линзы шлифуют прекрасно. (Мы в Новом Вироне тоже считаем себя мореходами не из последних, но линзы у нас не шлифует никто.) В трубу я смог разглядеть лица собравшихся у планширя. Смотрели они все до единого в сторону бухты Хвоста, куда их лодка, по всему судя, и шла. Борта ее выше воды были выкрашены в белое, а ниже – в черное, это я помню тоже.

Здесь, на Синем, море если не синее до такой степени, что хоть полотно в нем крась, то серебристое – ничего общего с зеленью волн озера Лимна на родине. Разумеется, я-то и к серебру, и к синеве местного моря давным-давно привык и, видимо, вспомнил о них только потому, что Гаон изрядно далек от морских берегов, но сейчас мне, сидящему над рукописью за предоставленным гаонцами рабочим столом, украшенным великолепными инкрустациями, кажется, будто в тот миг, сквозь линзы подзорной трубы, море предстало передо мной подобно чему-то новому, непривычному, будто некое волшебство, привезенное огромной черной с белым лодкой, сделало для меня новым весь Синий. Я нисколько не удивлюсь, если так оно и случилось, ведь лодки – живые создания, сотворенные из железа и досок руками обычных людей, – волшебны сами по себе.

– Пираты небось, – вполголоса прорычал Жила.

Опустив трубу, я обнаружил, что он вынул из ножен длинный охотничий нож со стальной рукоятью и пробует пальцем остроту лезвия. Точить нож как следует Жила так и не выучился (в то время ему помогала с этим Крапива), однако делал вид, будто освоил сию науку до тонкостей, и я, прежде чем продолжить изучение лодки, невольно задумался: не пырнет ли он меня, не попробует ли присоединиться к приплывшим, если к нам вправду снова пожаловали пираты? Нет, подняв трубу к глазу, я разглядел среди стоящих у планширя женщину, а в одном из мужчин узнал старого патеру Ремору. Наверное, здесь следует подчеркнуть, что из приехавших я хорошо знал только его да Мозга.

Гостей, не считая матросов Кречета, взятых с собою, чтоб править лодкой, прибыло пятеро. Пожалуй, здесь нужно перечислить и описать всех пятерых – на случай, если Крапиве захочется показать все это еще кому-нибудь. Знаю, знаю, дорогая моя, ты справилась бы гораздо лучше, описала бы каждого куда остроумнее, изобретательнее – совсем как в те времена, когда мы писали «Книгу о Шелке», но… увы, я сим умением не обладал в той же степени никогда.

Вдобавок ты, несомненно, запомнила их всех куда лучше.


Кречет изрядно жирен, быстроглаз, благороден лицом; копна его темно-каштановых волос слегка тронута сединой. Лодка принадлежала ему, о чем он не преминул сообщить сразу же, как только сошел на берег, помнишь?


Струп – человек высокий, сутулый, с длинным, вечно унылым лицом, на слова скуп, пока не разгорячится всерьез. Конечно же, на Синий он прибыл в нашей посадочной шлюпке, как и Мозг с патерой Реморой.


А вот женщина, та прилетела позднее – наверное, с посадочной шлюпкой Кречета. Зовут ее Лиатрис, и у нее есть чувство юмора, как у тебя, что среди женщин встречается редко. Знаю, тебе она пришлась по сердцу, и мне тоже. В разговоре она упоминала о принадлежащих ей фермах, а значит, ферм у нее, вдобавок к торговой компании, как минимум две.


Мозг грузен, солиден, уже не так жирен, как дома, но облысел с тех пор куда сильнее, чем я. Когда мы с тобой были маленькими, он держал зеленную лавку и прилавок с овощами и фруктами на рынке и, кажется, до сих пор торгует, в основном фруктами да овощами. Ни разу в жизни не слышал, чтоб Мозг кого-то надул, а порой он даже способен на щедрость, однако хотел бы я взглянуть на того, кто сумеет его переторговать! После того как меня обокрали в Новом Вироне, из всех пятерых один только Мозг мне и помог.


Его Высокомудрие патера Ремора, первое лицо Виронской Веры, довольно высок ростом, но вовсе не мускулист, жидковатые седины отращивает до необычайной длины, а некогда, в Старом Вироне (как здесь у нас говорится), занимал пост коадъютора. Человек добрый, довольно мягкосердечный, он вовсе не так хитроумен, как полагает, нередко склонен к чрезмерной осторожности.


В нашем домишке столько народу, конечно же, не поместилось бы ни за что. Пришлось нам с Копытом и Шкурой на скорую руку соорудить на берегу стол из досок, уложенных поверх ящиков и кип бумаги. Жила выволок из дома все кресла, я принес с мельницы и низкие, и высокие рабочие табуреты, а ты накрыла стол полотном и выставила перед незваными гостями скудное угощение, нашедшееся в запасе. Вот так мы с тобой ухитрились принять всех пятерых (и даже матросов Кречета) более-менее достойно.

Мозг постучал по импровизированному столу, призывая всех к порядку. Наши сыновья с матросами, сидя на берегу, толкали друг дружку в бок, перешептывались, швыряли в серебристые волны ракушки и камешки. Будь у меня возможность, отослал бы их всех прочь вообще, но, к сожалению, матросами распоряжался не я, а Мозг разрешил им остаться.

– Для начала позвольте поблагодарить вас обоих за гостеприимство, – начал он. – В конце концов, вы нам ничем не обязаны, а вот мы прибыли к вам с огромнейшей…

– С тем, чтобы оказать вам немалую честь, – перебил его Кречет.

Судя по его тону, об этом они уже спорили, причем не раз и не два.

Мозг равнодушно пожал плечами.

– Пожалуй, для начала мне следовало объяснить, кто мы такие. Имена наши вам теперь известны, а о том, что мы – пятеро богатейших жителей поселения, вы, надо думать, знали и раньше, пусть даже живете от него так далеко.

Ремора звучно откашлялся.

– Не вполне… м-м… не вполне. Не прекословия… э-э… ради, но я к таковым… м-м… не отношусь.

– У твоего Капитула гельтух куда больше, чем у любого из нас, – сухо заметил Струп.

– Но не моих же, э? Я им… м-м… единственно страж. Блюститель.

Нежный соленый ветерок взъерошил его шевелюру, придавая ему довольно странный, глуповатый и в то же время блаженный вид.

Ну а Лиатрис сначала заговорила с тобою, Крапива, и только после со мной:

– Мы – всего-навсего пятеро, обскакавшие остальных в погоне за деньгами и властью. Добившиеся, чего хотели… и вот, пожалуйста: молим вас – удержите, спасите нас, пока мы сами себе глотки не перерезали.

– Только… м-м… не…

– Конечно, он от всего этого отопрется, – пояснила нам Лиатрис, – но тем не менее это святая истина. Наши деньги принадлежат нам: мои – мне, деньги Кречета – Кречету и так далее. А вот он, патера, собирается настаивать, будто его деньги – вовсе не его, будто они принадлежат Капитулу, а он за ними только приглядывает.

– Браво! Вполне… м-м… э-э… да, именно так и есть.

– Однако же деньги эти у него в руках, и – Струп верно сказал, – скорее всего, их куда больше, чем у любого из нас. И собственных браво, шпанюков, готовых проломить башку всякому, на кого он укажет, у него не меньше.

Ремора упрямо покачал головой.

– Готов признать, среди правоверных немало людей… э-э… мужественных, благородных, однако мы… м-м… вовсе не…

– Просто ему своим платить не приходится, а мы нашим платим, – растолковала нам Лиатрис.

– А если это не так, что ты тогда тут делаешь? – поддержал ее Струп.

Мозг вновь постучал по столу.

– Одним словом, вот кто мы таковы. Теперь понимаете?

Тут ты, дорогая моя Крапива, бросила взгляд в мою сторону, призывая меня высказаться, однако мне в голову не пришло ничего, кроме:

– Вряд ли.

– Естественно, зачем мы здесь, ты не знаешь, – согласился Мозг. – Об этом пока разговора не было, но вскоре, вскоре мы все объясним.

– Новому Вирону кальд нужен! – прорычал Кречет. – Кальд, это всякому ясно!

Ты, дорогая моя Крапива, согласно кивнула:

– Да, поселение ужас во что превращается.

– Вот именно, – хмыкнул Кречет. – Мы ж с вами почему сюда прибыли? Из Квартала Солнечной улицы бежали, так? Из Квартала Солнечной улицы да из Орильи… только и то и другое с собой привезли.

– И дело не только в преступности, – уточнила Лиатрис, – хотя с ней тоже уже перебор. Колодцы загажены, грязища повсюду…

– Совсем как дома, – вновь хмыкнув, подытожил Кречет.

– Хуже! Грязь, мухи. Крысы. А главное, кальд нужен не только простому народу, хотя простонародье его и требует. Кальд нужен нам. Всем нам, деловым людям, основе поселения. Негоциантам, ремесленникам… жуликам, если угодно!

– Должен сказать, – начал Ремора, – я… э-э…

– Ладно, ладно: всем, кроме Его Высокомудрия, никогда не отклоняющегося от истины даже на толщину пальца… как утверждает он сам, – согласилась Лиатрис, одарив Ремору насмешливой улыбкой. – Но нам, остальным, дела нужно вести, а в Новом Вироне это стало почти невозможным.

– И положение все хуже и хуже, – добавил Мозг.

– Именно! Именно: все хуже и хуже.

– Так отчего бы кому-то из вас не стать кальдом? – спросила ты.

Кречет расхохотался в голос. Громоподобный, гулкий смех его неожиданно оказался довольно приятным на слух.

– Допустим, станет один из нас кальдом. Как насчет старины Мозга? Он не откажется! Хоть завтра готов!

– Уверена, дела немедля пойдут на лад.

– Спасибо на добром слове, Крапива, – поблагодарил тебя Мозг. – У тебя и твоих родных – уж точно. А с ними, по-твоему, что станет? – спросил он, указав взглядом на Кречета, Ремору, Струпа и Лиатрис.

– Думаю, у них дела тоже пойдут в гору.

– Вот уж дудки! – Прежде Мозг стучал по столу довольно деликатно, но на сей раз хрястнул о стол кулаком, да так, что кружки с тарелками жалобно звякнули. – Я заберу себе все, до чего дотянусь. Все, что смогу, пущу в ход, только бы разорить их, и своего, не сомневайся, добьюсь.

Улыбнувшись, он вновь обвел взглядом четверку спутников, которых я до этой минуты считал его друзьями.

– О чем им, дражайшая моя Крапива, прекрасно известно. И мало этого, любой из них поступит со мной точно так же.

– Нам здесь кальд Шелк нужен, – объяснил тебе Струп. – Я первым его предложил.

– Он ведь до сих пор там, в Круговороте, не так ли? И… не хотелось бы мне об этом напоминать…

Лиатрис, потянувшись к тебе через сооруженный нами стол, накрыла твою руку ладонью.

– Тогда я напомню. Возможно, его уже нет в живых. Я улетела оттуда шестнадцать лет назад, а за такой срок всякое может случиться.

– Гм! – кашлянул Ремора. – Теократия, э? Я предлагал, однако они… э-э… не пожелали. Со мной э-э… во главе… ни за что, однако… м-м… патера Шелк, а? Да. Да, на сие согласились. Третья сторона. По-прежнему авгур, э? Помазание… э-э… несмываемо. А посему… м-м… модифицированная? Умеренная теократия. Мы… м-м… вдвоем… сообща. Я согласен.

– Вот такие дела, – подытожил Кречет. – Иначе мы перегрыземся между собой – и поселение погубим, и сами, надо думать, все сгинем. Мозг, покажи им письмо.

* * *

Прежде всего нам с Хари Мау пришлось навести порядок в судебных слушаниях. Похоже, до сих пор тяжебщики попросту всеми правдами и неправдами старались пробиться к раджану (так именовался на родине их правитель) и изложить свои доводы. Свидетелей могли вызвать, а могли и нет… и так далее. Конечно, наша система – лишь первый опыт, однако в сравнении с отсутствием какой-либо системы любая система станет грандиозным шагом вперед. Всех истцов, если адвокатам не захочется поделить обязанности иначе, будет представлять Науван, а всех ответчиков – Сомвар. На них же ляжет обязанность подготавливать к слушанию дела мной все улики, обеспечить явку свидетелей и тому подобное, а в делах уголовных я буду назначать обвинителем того либо другого, смотря по обстоятельствам.

Чувствую себя, будто Лис.

Разумеется, их услуги придется оплачивать, но пошлины, взимаемые с обеих сторон, наверняка подтолкнут тяжущихся к примирению до суда, так что толк из этой затеи, возможно, и выйдет. Опять же, система штрафов… Эх, разбирался бы я получше в виронских законах! У этих людей законов, похоже, нет вообще.

Однако вернемся к делу.


Наставляемый Реморой, я произнес слова клятвы, положив левую руку на Хресмологическое Писание, а правую подняв ввысь, к Короткому Солнцу. Вот этот момент мне всем сердцем хотелось бы позабыть. Слов в точности не припомню – если уж начистоту, мне и без того скверней некуда, – но что поклялся сделать, забыть не могу никак, и совесть каждый день, каждый день напоминает: ты-де не выполнил обещания до сих пор…

Все. Никаких больше писем. Довольно этого фарса!


Отбывая восвояси, Кречет предложил прихватить в Новый Вирон и меня, а я поблагодарил его, но предложение отверг в силу трех разных причин. Пожалуй, перечислю их здесь: уж очень наглядно они демонстрируют, что творилось в моей голове, когда я покидал Ящерицу.

Во-первых, мне хотелось поговорить с родными наедине, избавив их – особенно тебя, дорогая моя Крапива, – от нажима со стороны Мозга, Лиатрис и самого Кречета (в том, что они принялись бы давить на вас всеми силами, можно не сомневаться).

С разговором я подождал до ужина и даже дольше, чтоб вы успели покончить со всеми вопросами и пересудами, порожденными визитом пятерки гостей. Пока я разделывал зажаренную на вертеле добычу Жилы, Жила полюбопытствовал, о чем шла речь, когда мы с тобою, Ремора и прочие удалились на самый кончик Хвоста.

– Ты же слышал, о чем говорилось до этого, – не прекращая разделки, напомнил я, – а стало быть, прекрасно знаешь, чего они хотели.

– Да я не особо-то слушал.

Услышав твой вздох, Крапива, я сразу же вспомнил, как ты подслушивала под дверьми переговоры Шелка с двумя советниками. Разумеется, мне немедля пришло в голову, что ты подслушала и мой приватный разговор с Мозгом и прочими и сейчас все разъяснишь сыновьям, но тут ты сказала:

– Им хочется, чтоб мы писать перестали. Все дело в этом, ведь так?

Догадка твоя показалась мне настолько нелепой, что я едва не рассмеялся вслух. Когда же я опроверг ее, ты возразила:

– А я была уверена, что ради этого они и заявились. И до сих пор так считаю: ты, Бивень, вон какой мрачный, хотя обычно человека жизнерадостнее тебя не найти…

Не знаю, не знаю. Я себя жизнерадостным человеком не считал сроду.

– Они бумагу в кредит взять хотели, – проворчал Копыто. – В городке дела плохи. Маргаритка только что оттуда… говорит, хуже некуда.

– И что, отец? Дал ты им кредит? – присоединился к нему Шкура.

– Нет, – ответил я, – но если что, дал бы.

– Этим-то порткартам ходячим? – осклабился Жила. – Да уж, пришлось бы!

– Ошибаешься, – возразил я, указав в его сторону ножом для разделки мяса. – Разъясню для начала вот что: плясать под их дудку мне незачем. Ну да, грозить-то они мне грозили – по крайней мере, Кречет… вернее сказать, пытались грозить, поскольку угроз я не испугался. Возможно, Кречету есть чем на нас надавить, но не пройдет и года, как он с ладони у меня есть будет.

Жила глумливо фыркнул.

– Думаешь, не справлюсь? Может, и думаешь… но только потому, что я ради матери вечно глажу тебя по шерстке. В моей семье, уж поверь, с детьми не церемонились, да и в ее семье тоже. Ну? Призна́ешь, что был неправ, если уже до завтрашней затени о прощении взмолишься? – прорычал я и, дабы подчеркнуть сказанное, пристукнул по столу рукоятью ножа. – Мужества хватит?

Жила насупился и не ответил ни слова. Старшего из наших сыновей я, конечно, любил, однако с годами он нравился мне все меньше и меньше (в те времена уж точно, хотя на Зеленом положение переменилось).

Уверен, сам он ко мне тоже теплых чувств не питал, и Крапива обо всем этом, естественно, знала.

– Вот это хуже всего, что б они ни сказали, – пробормотала она.

– Так а что, что они сказали-то? – не выдержал Копыто.

– Чего они хотят, матушка? – по обыкновению поддержал брата Шкура.

Не сомневаюсь, как раз в этот момент я передал отрезанный ломоть тебе, дорогая. Прекрасно помню, каков он был с виду, сколь бы странным это ни казалось сейчас, нынче вечером. Должно быть, я уже тогда понимал, чувствовал невероятную важность происходящего и как-то связал все это с ляжкой зелюка, доставшейся нам на ужин.

– Кое в чем ты совершенно права, – заговорил я, повернувшись к тебе. – Привела их к нам наша книга, хотя они старательно умалчивали о ней, пока я не припер их к стенке. Ты, Копыто, тоже кое в чем прав. Жизнь с каждым годом становится все труднее и голодней. У всех без исключения. Как по-твоему, отчего?

Копыто пожал плечами. Близнецы наши – просто загляденье и, на мой взгляд, унаследовали от твоей матери гораздо больше, чем от любого из нас, хотя ты (знаю, знаю) притворяешься, будто считаешь, что похожи они на меня.

– Ненастья, неурожаи… семена хиреют.

– Ну да, тот, тощий, как раз об этом и говорил, – добавил Шкура. – Мне вроде как интересно стало, я и…

Я подал Жиле неизменно, хороши времена или плохи лопавшему в три горла, толстый ломоть мяса с уймой хрящей.

– А отчего семена каждый год приносят все меньшие урожаи?

– Так это ж не я говорю – меня-то чего спрашивать?

– Какая разница, спрашивают тебя или нет? Это, видишь ли, правда, а ты – старший из братьев и, значит, соображать должен лучше. Считаешь себя умнее их – докажи. Отчего семена хиреют? Или ты чересчур занят был – камешки в волны швырял, вместо того чтобы слушать?

– А мне, – начал Копыто, – все-таки интересно…

– Чего хотели от нас эти пятеро. Об этом сейчас и речь.

– Хорошие семена, – неторопливо заговорил Жила, – это семена со шлюпок. Так все говорят. Те, что крестьяне на развод оставляют, смешно даже сравнивать. Хуже всего дела с маисом, но остальное тоже мало на что годится.

Ты, дорогая Крапива, согласно кивнула.

– С этого они и начали. Мне обо всем этом давно известно, и отцу вашему, уверена, тоже, но Струп с Лиатрис все равно сочли нужным нас просветить. Что ж, давайте с маиса и начнем. Как с самого важного и самого наглядного. На родине его имелось столько сортов… помнишь, Бивень?

Я, улыбнувшись, кивнул.

– Только желтого маиса помню по меньшей мере четыре сорта, притом, что сроду им специально не интересовался. Кроме того, был еще черный, красный, синий, с полдюжины сортов белого… а из вас кто-нибудь хоть раз в жизни какой-либо, кроме желтого, видел?

Сыновья не ответили ни слова.

Пока ты говорила, я отрезал от ляжки еще пару ломтей и, оделив мясом Шкуру с Копытом, продолжил:

– Дома я не видал ничего подобного первому урожаю, снятому с нашей фермы. Початки длиною в кубит, зерна крупные, одно к одному! А вот початки от следующего посева уродились не длиннее ладони.

– Видела я такие недавно на рынке и на деревенских огородах, – заметила ты.

– Да-да. Теперь о том, чего я прежде не знал, а узнал только из их объяснений. Тут дело в скрещивании. Лучший маис дают гибриды двух сортов. Разумеется, с гибридами раз на раз не приходится, но самые удачные плодоносят куда обильнее любого из первоначальных сортов, устойчивее к болезням и требуют меньше воды.

Усевшись, я принялся резать на куски ломоть мяса, только что взятый себе. Судя по выражениям лиц, ни Копыто ни Шкура так ничего и не поняли.

– Например, те, что получены скрещиванием красного с черным, – добавила ты. – Не так ли, Бивень?

– В точности. Но еще нам рассказали вот что: исключительные качества гибрида держатся всего год. То есть уже второй посев, скорее всего, даст урожай гораздо хуже любого из двух изначальных сортов и наверняка гораздо хуже гибридного сорта – того, что получен их скрещиванием.

– Ну да, – пробормотал Жила, качнувшись назад так, что спинка кресла со стуком уперлась в стену (меня эта манера раздражала всю жизнь), – семена же получены не от чистого сорта. Взяты они из хорошего урожая, а хороший урожай – он, конечно, хорош, но не чист. А тот бог, грузивший шлюпки припасами, он же семена от смешанных сортов взял, так? Не от чистых, и нам теперь самим ничего не скрестить.

– Пас, – напомнила ему ты. – Посадочные шлюпки для нас в своей безграничной мудрости приготовил Пас. Можешь в него не верить, но Пас – величайший бог.

– Ну, там, в Круговороте Длинного Солнца, может, и величайший, – пожав плечами, протянул Жила, – но здесь – точно нет.

– Все эти боги, о которых вы рассказываете, Сцилла с сестрами… они ж только там и боги, – добавил Копыто.

В твоей улыбке, дорогая Крапива, отразилась такая печаль, что у меня защемило сердце.

– Однако они прекрасны и истинны, – ответила ты, – и существуют взаправду, точно так же, как мои родители и отец твоего отца, хотя их тоже здесь, с нами, нет.

– Совершенно верно, – подтвердил я, – а ты, Копыто, чушь несешь. С чего ты взял, будто Пас – бог только в Круговороте Длинного Солнца?

Правду сказать, втайне я с ним был согласен, только признаваться в этом очень уж не хотел.

Но тут за брата, здорово удивив меня и обрадовав, вступился Жила:

– Ну тут-то Пас не такой уж и бог, что бы ни говорил тот старикан, Пролокутор из поселения.

– Согласен. Но вот о чем вы оба забываете… как бы понятнее объяснить? Мы называем этот круговорот Синим, а наше, здешнее, солнце Коротким Солнцем, так?

– Ясное дело.

– Ну а на родине Круговоротом Короткого Солнца называли круговорот, из которого пришли наши предки. Уверен, твоя мать это прекрасно помнит, а сам я помню, как беседовал с патерой Шелком обо всей мудрости, всей учености, оставленной там.

– Об этом в нашей книге тоже есть, – добавила ты.

– А как же!

– А я, – давно дожидавшийся случая вставить слово, вмешался Шкура, – никак не пойму: маис-то тут при чем?

– А вот при чем. Я как раз собирался напомнить, что Пас грузил посадочные шлюпки припасами… где? В прежнем Круговороте Короткого Солнца. Он, видишь ли, был богом и там… и, сдается мне, величайшим, а если так, то вполне способен стать богом здесь, пусть даже пока не стал им или не посчитал нужным извещать нас об этом.

На это никто возражать не дерзнул.

– Однажды вечером я был наказан за то, что высмеивал, передразнивал патеру Шелка, и у нас с ним зашел разговор о науке Круговорота Короткого Солнца. Чудесную повязку, заживившую его лодыжку, сделали там. Нам сделать подобную не по силам: мы не умеем. Не знаем как. Стекла, Священные Окна и множество других чудесных вещей, имевшихся у нас дома, мы получили лишь потому, что их изготовили там, в Круговороте Короткого Солнца, а Пас снабдил ими наш. Взять для примера хоть хемов – живых людей из металла и солнечного огня…

Тут Жила качнулся вперед, громко стукнув об пол ножками кресла, но не сказал ни слова.

Покончив с мясом, я отрезал себе еще ломоть.

– Вот этого зелюка ты убил нам на ужин из лука.

Жила кивнул.

– Сейчас я намерен вознести молитву. Захочет кто-то из вас присоединиться, буду рад. Предпочтете продолжить еду – как угодно: это, кроме вас лично и бога, не касается никого.

– Отец, – начал Шкура, – я…

Но я уже начертал над тарелкой символ сложения, склонил голову, прикрыл глаза и воззвал к Иносущему, божеству, почитаемому Шелком превыше всех прочих богов, моля его о помощи, о ниспослании мудрости в предстоящих действиях.

– Ну вот, теперь ты перескочил с маиса ко всем прочим штуковинам, имевшимся у вас с матушкой в Круговороте, – посетовал Копыто, стоило мне, открыв глаза, вернуться к еде.

– Ты же обещал рассказать, чего хотели эти пятеро, – в тот же миг подхватил Шкура.

Ты погрозила обоим пальцем, веля замолчать, а Шкуре ответила:

– Думаю, твой брат уже понял. С чем они приезжали, Жила?

Жила лишь отрицательно покачал головой.

– А почему он про твой лук вспомнил? – спросил его Копыто.

– Хотел сказать, что у них вещи получше были, – проворчал Жила. – Пулевые ружья там, иглострелы. Но пулевые ружья и у нас в поселении сейчас делают, а иглострел у отца есть до сих пор, сами видели. Он мне один раз подержать давал…

– А в скором времени – может, уже сегодня или завтра – подарю насовсем, – сказал я.

Жила, невольно вытаращив глаза, вновь покачал головой.

– Умели бы мы здесь делать такие штуки – могу поспорить, еды б у нас стало хоть завались, – со вздохом сказал Копыто.

– Эти новые пулевые ружья старым в подметки не годятся, – напомнил ему Жила, – но все равно для нас дороги чересчур, а конъюнкция-то уже на носу. Еще пара лет, и опять… хотя вы, мелюзга, последней наверняка не помните.

– Ингуми толпой заявились… людей перебили – страсть, – пробормотал Шкура.

– Было б у нас побольше иглострелов да новых пулевых ружей, глядишь, и отбились бы легче, – добавил Копыто.

– А наше-то пулевое ружье вот-вот совсем откажет, – вспомнила ты (почти уверен, что ты), дорогая моя Крапива.

После этого все разом умолкли. Мальчишки принялись есть, и я тоже сделал вид, будто ем с аппетитом, хотя менее голоден, чем в тот момент, не бывал сроду.

В молчании прошла минута и даже более.

– А почему ты-то? – наконец спросил Жила.

– Потому что я выстроил нашу мельницу. И потому что почти никто в Новом Вироне не знает патеру Шелка лучше, чем я.

Жила, покачав головой, вновь склонился к тарелке.

– А это-то тут при чем? – удивился Шкура.

– По-моему, дело ясное, – ответила ему ты, Крапива. – Позволь, Бивень? Думаю, я все поняла.

Полагаю, я ответил что-то вроде «конечно», а может, просто согласно кивнул.

– Нам, Шкура, требуются новые семена. Причем не просто новые семена, а чистые сорта, чтоб скрещивать их самим. Надо думать, чистые сорта можно как-нибудь получить из имеющегося зерна… возможно, кто-то уже и пробует, но дело это крайне долгое. До новой конъюнкции…

– Да мы, – как обычно, перебил тебя Жила, – даже игл сами делать не можем, а иглы – это же просто металлические штырьки! И от большей части пулевых ружей, у кого они есть, толку уже никакого: заряды-то кончились! Потому все насчет следующей конъюнкции и волнуются. По-моему, на этот раз мы еще отобьемся, как прежде, а дальше что? Новую с одними луками да копьями придется встречать. Кто-нибудь помереть до тех пор собирается? Вот и я тоже нет, – подытожил он, не дождавшись от нас ни слова.

– Оставив Круговорот Короткого Солнца и поднявшись на борт Круговорота, мы лишились целого яруса знаний, – пояснил я. – И за три, если книжники не напутали в счете, сотни лет не вернули себе ни крупицы, а теперь – тут Жила полностью прав – теряем еще ярус.

Старший из сыновей отвесил мне шутовской поклон.

– Будь дело в одном только оружии, это само по себе беда – серьезнее некуда, а у нас бед целая куча, просто до них разговор пока не дошел.

– Но ведь мы привезли с собой кое-какие знания, пусть они и невелики, – возразила ты. – В этот круговорот слетелось множество выходцев из других городов. Если собрать вместе все нам известное…

Я согласно кивнул (причем, кажется, вряд ли взглянул на нее, но сейчас, когда пишу эти строки, явственно вижу перед глазами ее лицо – чисто умытое, без тени улыбки).

– Да, скорее всего, ты права. Но, чтобы делиться друг с другом знаниями, нужны стекла, а у нас нет даже Окна для Великого Мантейона.

– Желтохвост говорит, старик Пролокутор пробует соорудить Священное Окно, – вставил Шкура.

– Ага, то-то и оно: пробует, – осклабился Жила.

– А если стекла нам не по зубам, – оставив его смешки без внимания, продолжил я, – то хотя бы крылья, как у летунов, или суда вроде тривигантского воздушного корабля.


Однако же, дорогая моя, я уже просидел над воссозданием нашего разговора за ужином по меньшей мере часа четыре – в точности как мы с тобой, воссоздавая беседы с Шелком для нашей общей книги. Труд этот пробуждает в памяти множество теплых, приятных воспоминаний о тех временах, но ты, несомненно, помнишь нашу беседу гораздо лучше, чем я, и без труда дополнишь упущенное сама, а мне пора спать.

* * *

Далее я на три дня лишился возможности сесть за продолжение этого сбивчивого, отрывочного повествования, начатого без помощи Крапивы. Полагаю, особой беды тут нет: моей писанины она все равно никогда не прочтет, а если прочтет, то со мной рядом, и, стало быть, эти подробности излишни… однако Крапива, как я уже говорил, может показать написанное мной кому-то еще. Разве жители нашего поселения не вправе узнать, что сталось с посланцем, отправленным ими за Шелком? Как, в чем он оплошал? Как ослеп Свин, и все прочее? Словом, если уж я продолжу сей труд, то продолжу с расчетом на то, что его прочтут посторонние, а может быть, даже начнут переписывать по цепочке, снова и снова, как вышло с нашей книгой – с той самой книгой, из-за которой я в итоге и оказался здесь.


Прежде всего следует объяснить, что наш дом и мельница находятся на острове Ящерицы. Остров Ящерицы наречен так, поскольку мы, взглянув на него с посадочной шлюпки, тут же заметили его сходство с сим пресмыкающимся, а вовсе не потому, что первым на нем (как полагают ныне) поселился некто по имени Ящерица. Такого человека среди нас нет и не было.

Форма головы Ящерицы в некоторой степени напоминает гроб, обе пары лап вытянуты в стороны, а скалистые пальцы растопырены во всю ширь. Песчаная стрелка, образующая хвост, уходит довольно далеко в море и изгибается к северу, защищая от непогоды бухту Хвоста, где мы храним бревна. Продольный гранитный гребень служит Ящерице спинным хребтом, а высочайшая из его вершин, та, что ближе к хвосту, называется Утесом. Там, на Утесе, обеспечивая нам прекрасный, мощный поток воды, берет начало ручей, вращающий колесо нашей мельницы. Наш дом выстроен в некотором отдалении от моря, однако фундамент мельницы уходит прямиком в бухту, чтоб легче было цеплять и втаскивать внутрь бревна.

Так-так, что же еще?

Голова Ящерицы обращена к северу. Наша мельница и дом – с наветренной стороны острова: выбор места за нас определил ручей. С подветренной стороны, в рыбацкой деревушке из шести домов, также называемой Ящерицей, живут ближайшие наши соседи. Новый Вирон, лежащий южнее, от нас довольно-таки далеко: в хорошую погоду – день хода под парусом.


В тот вечер я, неспешно прогуливаясь по прибрежной гальке, вспомнил весь остров таким, каким увидел его с посадочной шлюпки двадцать лет тому назад. Зеленая с черным ящерка, застывшая в неподвижности среди серебристо-синих волн… какой же крохотной, какой прекрасной казалась она с высоты! Тут-то меня и осенило, да с такой ясностью, что сердце едва не вырвалось из груди: если нам удастся построить воздушный корабль наподобие корабля генерала Сабы, я смогу снова увидеть остров точно таким же…

Увидеть и снова, пусть хоть на миг, вернуть себе молодость. Чего б я только ни отдал, лишь бы еще разок стать тем, прежним мальчишкой об руку с юной Крапивой!

Ладно. Пора приниматься за дела судебные. Надеюсь, вечером сумею продолжить.

* * *

Ну вот опять! Снова запутанный случай, притом, что каждое дело, представленное на мое рассмотрение, необходимо разбирать, исходя из обычаев и здравого смысла, совершенно не разбираясь в юридических ухищрениях и не имея под рукой хоть самого завалящего свода законов… хотя виронские законы здесь все равно не имеют никакой силы.

Итак, к чему я вел? Да, к отбытию, но прежде – к тому, как меня, возвращавшегося домой вдоль Хвоста, прыгая по плавучим бревнам с ловкостью и проворством, которым мне оставалось лишь позавидовать, догнал Жила. Подбежав ко мне, он шумно перевел дух и спросил, не раздумываю ли я до сих пор об отъезде. Я ответил, что об отъезде мне больше раздумывать незачем: пришло время думать, как ехать, что взять с собой и когда уезжать.

Жила осклабился и даже потер руки, будто лавочник в предвкушении выгоды.

– Я так и подумал! Лежал в постели, размышлял обо всем этом, и… знаешь же, как оно бывает? Вдруг понял: тут и гадать смысла нет. Ты уже все решил, просто стараешься, чтоб мы с мамой твой отъезд легче приняли. Хочешь, расскажу, как догадался?

– Известно как: видел, как я дал клятву. Вместе со всеми прочими.

Конечно, обещания для Жилы (возможностей убедиться в этом мне выпало множество) не значили практически ничего, но, полагаю, он понимал, насколько серьезно отношусь к единожды данному слову я сам.

– А что я книгу твою читал, знаешь?

Я ответил, что знаю, но только с его слов.

– Вы с мамой прилетели сюда только потому, что вам Шелк так велел. Но сам он-то не полетел никуда, а вы все равно полетели. А я вспомнил об этом и, как только вспомнил, понял: ты вправду собираешься уезжать.

– Это совсем не одно и то же.

– Ну да, конечно! Сюда вам пришлось лететь, потому что так захотелось какому-то богу – тому самому, главному в Круговороте Длинного Солнца. Теперь старому Пролокутору с этой ведьмой захотелось, чтоб вы его самого сюда привезли – ради этого все и затеяно, а вовсе не из-за маиса и даже не из-за иглострелов… а ты каким там был, таким же в точности и здесь остался, и мама тоже.

Я покачал головой.

– В первую очередь нам нужно разыскать Шелка и поставить его во главе Нового Вирона, если, конечно, он еще жив. Разумеется, маис и знания, необходимые для изготовления стекол, иглострелов и многих других вещей, тоже весьма важны, но это не основное. Ну а насчет того, чтоб привезти сюда Всевеликого Паса… о таком никто даже словом не упоминал. Упомянул бы, только на смех бы себя выставил. Заговори кто о возвращении назад с озером Лимна – и то серьезней восприняли бы…

Жила, по-прежнему скалясь от уха до уха, придвинулся так близко, что я почувствовал щекой его дыхание.

– Однако к этому все и идет. Шелк же стал частью вашего Паса, верно? Как та подружка Пасова предложила.

– Стал ли, нет ли, мне это неизвестно. И тебе также.

– Ну так он ведь ушел куда-то с тем человеком, с летуном, а вам с мамой за ними пойти не позволил. У вас в точности так и сказано.

Я только пожал плечами.

– Да, так у нас и написано, поскольку больше мы ничего не знали. И сейчас знаем об этом не больше, чем в то время, когда трудились над книгой.

– А он, по-твоему, отказался? Сам понимаешь, нет! Кто б отказался на его месте? Выходит, если вы сюда его привезете, будет у нас за главного как бы товарищ того всемогущего бога. Вот ты говоришь, бога назад привезти не получится… ну да, естественно, не получится. Но если этот Пас вправду бог, он сам сюда, или куда захочет, когда угодно может прийти!

На это я не сказал ничего.

– Молчишь? Вот видишь! Сам понимаешь: я прав. Шлюп заберешь? Если да, новый придется строить… хотя старый все равно маловат.

– Да, – ответил я.

– Ага! Значит, вправду уедешь, так я и знал. Что за завтраком сказать собираешься? «Поднимите руки»?..

Всего за миг до этого определенно решивший забрать шлюп, я тяжко вздохнул.

– Я намеревался спросить, как должен поступить, у каждого в отдельности, начиная со Шкуры и заканчивая вашей матерью. В надежде, что все вы к тому времени, поразмыслив, поймете: я должен, должен ехать, как обещал, и поеду, пусть даже крайне необходим здесь.

Отвернувшись, я вновь вздохнул, но уже с облегчением, и двинулся вдоль Хвоста к дому.

Жила бросился следом, будто дурно воспитанный пес.

– А вдруг она скажет: ты, мол, остаться должен?

– Не скажет. Надеюсь, такого не скажет никто. Но если кто-нибудь скажет, я заново объяснюсь с ним и постараюсь переубедить его. Да-да, «его», так как это наверняка окажется Шкура, или Копыто, или же ты, но не Крапива.

Озаренное звездами лицо Жилы засияло от удовольствия.

– А что, по-моему, здорово! Мама может у тетушки Хмель пожить, а мы с мелюзгой тут управимся.

– Ваша мать останется здесь, присматривать за хозяйством, включая и вас троих. Работать на мельнице и чинить что потребуется придется тебе. С закупками и торговлей она, полагаю, управится, главное – действуйте с умом.

Тут мне показалось, что сейчас он бурно запротестует, однако Жила смолчал.

– В устройстве мельницы и рабочем процессе ты разбираешься, – продолжил я, – или по меньшей мере имел кучу возможностей разобраться. Запасов отбеливателя из последней партии хватит на полгода, а то и больше, если зря не транжирить, а там уж, надеюсь, и я вернуться успею. Словом, расходуй бережно… да, и с продлением кредитов будь осторожен, а с отказами продлевать их – вдвойне. И главное, ни бревнышка не бери не глядя, ни лоскутка не пощупав, – благодушно (как ни далек был от благодушия) рассмеявшись, закончил я. – Мне эта наука обошлась недешево, а тебе – видишь? – достается задаром.

– Отец…

– Есть вопросы насчет мельницы или сортов нашей бумаги – задавай прямо сейчас. С утра не до них будет.

Повернув назад, к кончику Хвоста (именно там я и давал клятву), мы вскоре вышли туда, где и почва, и камень, и грубая хрусткая галька исчезали, уступая место раковинам да песку с темнеющим там и сям плавником, выброшенным на берег неугомонными волнами. Тут я, наконец, вынул из-за пояса иглострел и подал оружие Жиле, предупредив, что игл в нем всего пятьдесят три, а стало быть, тратить их понапрасну – непоправимая глупость.

Однако Жила отрицательно качнул головой.

– Отец, он же тебе самому пригодится в пути к этому самому… как его…

– Пахароку. Городок такой… поселение, только никто, похоже, не знает, где оно. Скорее всего, не у моря, хотя я надеюсь, что все-таки на побережье. Говорят, там сумели заново оснастить одну из посадочных шлюпок, чтоб долететь через бездну до нашего Круговорота, и предлагают Новому Вирону прислать кого-нибудь в пассажиры.

– Тебя.

– Я знаю Шелка лучше, чем кто бы то ни было… кроме майтеры Мрамор, – дабы не грешить против истины, уточнил я. – Вернее, Магнезии, как она зовется сейчас.

С этими словами я вновь протянул Жиле иглострел:

– Говорю же, оставь себе. Пригодится.

– Ну а майтера Мрамор к путешествиям, говорят, неспособна. Она ведь была ужасно старой уже в те дни, когда мы сюда прибыли, двадцать лет тому назад.

Тут я на пару секунд задумался, подыскивая подходящие доводы, но вовремя вспомнил, что мне его никакими доводами не переубедить, и сказал:

– Не возьмешь – прямо сейчас в море выкину.

Стоило мне занести руку над головой, будто бы с тем, чтоб исполнить угрозу, Жила, бросившись на меня, будто снежный кот, вцепился в иглострел мертвой хваткой.

Разжав пальцы, я поднялся и стряхнул с брюк налипший песок.

– Я его, когда при себе не носил, держал на мельнице. Место – надежнее не придумаешь: вы с братьями туда если и заходите, так только из-под палки. Не хочешь, чтобы Копыто со Шкурой до него добрались, прячь там же.

Жила нахмурился.

– Хорошо. Обязательно.

Еще я мог бы показать ему, как заряжать иглострел и стрелять, однако, наученный опытом, понимал, что любые попытки выучить его хоть чему-нибудь будут приняты в штыки. Вместо этого я просто сказал:

– Может быть, ты и прав. Может, он и пригодился бы мне в дороге. Однако в дороге он может и не пригодиться, а зная, что ты и твоя мать с братьями в безопасности, я хотя бы смогу оставить вас со спокойным сердцем. Кроме того, путешественника, вооруженного иглострелом, вполне могут убить именно ради оружия, как только кто-нибудь узнает о нем.

Жила глубокомысленно кивнул.

– До новой конъюнкции два года. Последнюю – и штормы, и приливные волны – ты, несомненно, помнишь. Держать бревна здесь, в бухте, станет смертельно опасно. Ну и конечно же эти… – Подыскать подходящее слово удалось не сразу. – Гости. Пришельцы. Чужие. Порой очень… убедительные. Достоверные.

Похоже, тут-то Жила и вспомнил конъюнкцию во всей ее красе.

– Не уезжай, отец!

– Надо. Ничего не попишешь, надо, и не только из-за торжественного обещания: первым из людей, нарушившим клятву, я бы не стал уж точно. И, ясное дело, не из-за Мозга с прочими: рискнут сцепиться со мной – им же придется куда хуже, чем нам… а потому, что я ведь с самим собой не уживусь потом, если не поеду. На мельнице вы с матерью вполне управитесь без меня, а вот таких шансов убедить Шелка присоединиться к нам нет больше ни у кого. Нынче за ужином мы все согласились, что здесь, на Синем, катимся к полной дикости – еще немного, и будем отбиваться от ингуми копьями да стрелами, с которыми сейчас охотимся. Возможно, ты уверен, что мы сумеем выжить и в дикости, и даже со временем вернуть утраченное. Несомненно…

Как же знакомо, привычно это упрямое покачивание головой!

– Вот и я в этом не уверен. До нас здесь уже жили люди, или какие-то существа, очень похожие на людей. Жили, цивилизацию создали – куда там нашей, однако кто-то их истребил. Если не ингуми, то кто?

– Я еще об одном с тобой поговорить хотел.

Пауза… возможно, Жиле потребовалось собраться с мыслями, а может, у него просто пересохло во рту.

– Ты хочешь привести сюда Паса… и всех богов из Круговорота Длинного Солнца.

– Ничего подобного, – возразил я.

Возражения Жила будто бы не услышал.

– Дело хорошее: боги ведь нам помочь могут, если захотят. Но ведь у них, у Прежнего народа, жившего здесь до нас, свои боги имелись. Они нам тоже могут помочь. На Большой земле место такое есть… если на Ревущую гору подняться, немного не доходя до границы леса. Я его отыскал чуть не год назад. Наверное, надо было и тебе о нем рассказать…

* * *

Вижу, я написал, что отказался уезжать с Ящерицы в компании пятерых гостей, как они предлагали, в силу трех разных причин. Во-первых, мне (как я уже рассказывал) хотелось проститься с родными и, по возможности, заручиться их общим согласием на мой отъезд. Крапива, разумеется, согласилась бы из любви ко мне, а Жила, в чем я твердо уверен, из неприязни, и с их помощью я надеялся убедить в необходимости отъезда близнецов.

Во-вторых, мне хотелось отправиться на поиски Пахароку в собственной лодке, а не в той, что предлагал отдать в мое полное распоряжение Мозг, как она ни будь хороша. Нет, я вовсе не намеревался принизить его предложение, как он, возможно, подумал: изрядно щедрый подарок, прими я его, вверг бы Мозга в серьезный убыток. Лодку эту, «Морскую лилию», он мне показывал, беседуя со мной в поселении, и, следует полагать, она, при большей остойчивости и вместительности, почти не уступит в быстроте хода моей.

– Я ведь, пока нас сюда не занесло, по воде не ходил сроду, – признался Мозг, – и по сей день в море выходил только дважды. Пришел бы ты ко мне в лавку или на рынок и сказал бы, что я когда-нибудь лодки для себя заказывать буду, я б подумал: не иначе, головой малый треснулся здорово. Я и Пророка Чистика, когда там с ним говорил, принял за чокнутого, и про любого, сказавшего, что мне однажды лодки потребуются, подумал бы то же самое. Этого, насчет Чистика, ты в свою книжку не вставил. Что я его посчитал ушибленным на всю голову. Однако ж я посчитал.

Я рассказал Мозгу, что в подземельях Чистика вправду угораздило расколоть череп.

– А я его часто на жертвоприношениях видел, – вздохнул Мозг, грузно опершись на увесистую резную трость. – В мантейоне старого патеры Щуки. Мы с супружницей туда время от времени заглядывали приличия ради, потому как он и его сибиллы у нас в постоянных покупателях числились. Была там такая майтера Роза, и молодая майтера Мята, только за покупками обычно майтеру Мрамор гоняли. А Балабан к ним не ходил вовсе, только жену посылал, но мясо они все равно у него покупали – ведь она ж, почитай, ни одной службы не пропускала. Теперь-то обоих уже нет в живых… а ты мантейон Щуки, я так понимаю, помнишь?

Разумеется, я его помнил и помню по сию пору. Простота крылокаменных стен и раскрашенное (причем здорово облупившееся) изваяние Владыки Паса останутся со мной до последнего дня жизни, неизменно слегка окрашенные детским изумлением при виде черного петуха, рвущегося из рук старика в черных ризах даже после того, как тот перерезал ему горло… казалось бы, петух уже мертв, но его крылья хлопают, хлопают так отчаянно, словно еще могли бы продолжить жизнь где-то в иных краях, если только сумеют окропить все вокруг кровью, прежде чем утратят последние силы.

Ну а моя птица улетела – улетела неизвестно куда. При мне остается лишь одинокое черное перо, порхающее над этим листом бумаги (который, насколько способен судить хоть я сам, хоть кто-либо из местных, вполне мог быть изготовлен на моей же собственной мельнице), кропя Синий круговорот чернилами, натворившими так много добра и так много бед. Кабы не наша книга, Мозг с остальными, бесспорно, выбрали бы кого-нибудь другого… однако наш труд, «Книга о Шелке», или же «Книга Длинного Солнца», как он зовется среди людей, разлетается по сему круговороту с быстротой, на какую мы с Крапивой не смели даже надеяться. Шелк…


«Шелк стал фигурой почти мифической», – начал я, склонившись к листу бумаги. Но правда-то в том, что он действительно стал фигурой мифической, без оговорок. Доходили до меня слухи и об алтарях, и о жертвоприношениях. И об адептах, в жизни его не видавших, однако несущих людям его учение. Да, если б не наша книга, Хари Мау и прочие наверняка выбрали бы кого-то другого, а то и вовсе не выбрали бы никого.

* * *

Боюсь, до сих пор я писал обо всем, что ни придет в голову. Далее постараюсь представить твоему вниманию повествование более связное, но для начала позволь объяснить, на какого читателя я рассчитываю и надеюсь.

Прежде всего, это, конечно, Крапива, моя жена. Я полюбил ее еще мальчишкой и на всю жизнь.

Во-вторых, сыновья, Копыто и Шкура. Жила – тот, надо думать, буде все это когда-нибудь попадется ему на глаза, забросит чтение сразу же, как только поймет, кто автор, а после, если не изменился за минувшее время самым коренным образом, сожжет мой труд. Горящая «Книга Бивня» наверняка должна породить немало едкого дыма, однако, если ей и суждено сгореть, я запаха гари до сих пор не чую. Как бы там ни было, Жила сейчас на Зеленом, а значит, моя книга вряд ли попадется ему на глаза. (Многие годы опасавшийся, что он покусится на мою жизнь, в итоге я сам готов был покончить с ним, так что пусть, пусть жжет мою книгу, если угодно.)

В-третьих, наши потомки – сыновья и дочери сыновей и их дети. Если с моих времен сменилась дюжина поколений, не сомневайся, ты тоже из них: спустя дюжину поколений иначе быть просто не может.

* * *

Как же нелегко тронуть дух этих людей, хоть я и сомневаюсь, что они чем-то хуже других! Вот два крестьянина поспорили из-за полоски земли. Я выехал туда с ними, взглянул на нее. Как обнаружилось, земля эта не годна ни на что, кроме рубки дров, и то – много ли там нарубишь? Каждый утверждает, будто застолбил ее сразу же после высадки, и прав его никто даже не думал оспаривать вплоть до последнего времени: споры начались лишь два-три месяца тому назад. Я велел каждому сообщить мне, какую цену он запросил бы с другого, сдавая ему эту полоску в аренду на десять лет, затем присудил землю тому, чьи притязания оказались скромнее, и велел ему сейчас же, не сходя с места, отдать ее за указанную цену в аренду другому. Поскольку наниматель запрашивал в два с лишним раза больше, сделка для него выходила очень и очень выгодной, о чем я ему и сообщил, но он со мной, кажется, не согласился.

Однако все это – в лучшем случае полумеры. С землевладением у нас положение вообще крайне запутано, если не хуже того. Тут требуются реформы, разумная система, насколько возможно защищенная от злоупотреблений.

Ее созданием мне и предстоит заняться. Общие принципы таковы: долгое время никем не оспариваемое право собственности достаточно всего-навсего закрепить на бумаге, но невозделанные и незастроенные угодья отходят в собственность поселения. Итак, начнем.

О нашей беседе за ужином я уже рассказал куда больше, чем следовало. Более не скажу о ней ничего, хотя, стоит только, прикрыв глаза, откинуться на спинку кресла, ноздри словно бы снова щекочет аромат ржаных булочек только что из печи, взгляд радует окрасивший темным золотом дно глиняной миски мед, а на языке сам собой возникает привкус минувшего лета, заботливо сохраненный вином. Тем вечером я резал мясо и ужинал, как ужинал многие годы, но если б знал то, что знаю сейчас… если б позволил собственному воображению перенести меня на несколько дней вперед – прижал бы жену к себе и не разжимал объятий, пока не придет час отправиться в путь.

Надеюсь, к этому времени она нашла себе нового мужа, достойного, доброго человека. Женщиной Крапива всегда была разумной, рассудительной (именно так, помнится, отзывался тот самый ингум, Его Высокомудрие, о Молибден). Желаю им обоим счастья, а ему в особенности пожелаю ужиться с Копытом и Шкурой удачнее, чем я с Жилой.

Впрочем, на борту посадочной шлюпки, а впоследствии на Зеленом, он стал моей правой рукой, а еще бросил мне свой нож… хотя об этом я, вижу, еще не писал.

Перед отъездом он, как я и предсказывал за ужином, принялся умолять меня простить его и не уезжать. Уверен, мое решение отбыть той же ночью, пока Крапива с близнецами спят, изрядно потрясло его, да и меня самого, честно признаться, тоже: вообще-то покинуть Ящерицу я собирался только поутру.

Рассказывал ли я, насколько Жила похож на меня? Вероятнее всего, нет. Сходство просто-таки демоническое. Близнецы – большеглазые, с чересчур правильными чертами лиц – по-моему, весьма походят на мать Крапивы, тогда как сама Крапива больше похожа на отца. Жила же выглядит совершенно как я в те времена, когда мы, покинув Большую землю, строили мельницу. Жили мы тогда в шатре на берегу, а он был всего-навсего крикливым карапузом, едва выучившимся ходить, однако в определенной степени уже отнял у меня Крапиву. Что до близнецов, те еще не родились: о них мы пока даже не помышляли.


Уплыл я той же ночью, не то чтобы по завершении разговора с Жилой – скорее, устав от его болтовни. С собой не взял почти ничего, так как уже тогда отнюдь не рассчитывал, что в покинутом Круговороте меня примут с распростертыми объятиями или хотя бы снабдят каким-нибудь транспортом. Знай я, сколь долго не смогу коснуться ногой земли круговорота, где был рожден, наверное, взял бы побольше вещей… впрочем, все они все равно достались бы грабителям. Из Пахароку мне, кроме пары ножей, не удалось прихватить почти ничего, а с Зеленого – ничего вообще, даже колечка Взморник.

Что взял я с собой? Две смены одежды и теплое одеяло.

И экземпляр нашей книги: ее я собирался перечитать, коротая штили и тому подобное… нет, не затем, чтоб освежить в памяти описанные нами события – скорее уж, чтобы мягко, исподволь направить память в сторону наших с Шелком бесед, а также разговоров о нем с Крапивой, Моли и прочими. Тут ты, читатель, пожалуй, мне не поверишь, но, по-моему, из изложенного нами с Крапивой в книге я не забыл и никогда не забуду ничего.

Да, еще три кипы нашей лучшей белой бумаги – на продажу, и кое-какие другие ценности, которые я надеялся обменять на провизию.

Собираясь в дорогу, я не на шутку опасался, что Жила перебудит всех остальных – особенно Крапиву и что при виде нее мне не хватит решимости отправиться в путь. Нет, будить мать с братьями Жила не стал, но, провожая меня, вышел на наш плавучий причальчик и, к немалому моему удивлению, помахал мне рукой, а после, когда разделившее нас расстояние, казалось бы, уже не позволяло бросить что-либо без промаха, швырнул в меня чем-то, просвистевшим над ухом в полукубите от моей головы и со стуком упавшим в лодку.

Это меня тоже здорово удивило, однако с него вполне сталось бы как-либо навредить мне, пока я беззащитен, и вскоре меня осенило: да ведь он вполне мог бы выхватить из-за пояса мой иглострел и покончить со мной навсегда! Нет, Жила желал лишь моего унижения: как бы ему ни хотелось убить меня, выстрелить он не посмел. Камень либо ракушка (так рассудил я поначалу) подходил для его намерений куда лучше.

Обогнув Хвост и получив возможность, ничем не рискуя, закрепить паруса, я принялся шарить в плещущейся на дне лодки воде – интересно ведь, чем он таким в меня запустил, и отыскал там его охотничий нож, самую ценную для Жилы вещь после лука, в им же собственноручно сшитых ножнах черепашьей кожи. Уверен, сам он полагал, что, по крайней мере, сквитал счет: известно, долг перед тем, кого ненавидишь, – самый обременительный из долгов.

Описывать во всех подробностях переход вдоль побережья до Нового Вирона, по-моему, ни к чему. Вообще-то выходить в море в такое время – чистой воды безрассудство, но для меня все завершилось благополучно. До ростени я, зарифив паруса, подремывал у руля (чтоб закрепить в нужном положении румпель да лечь спать, мне еще не хватало уверенности, хотя после я поступал так чуть ли не каждый день), однако время от времени раздумывал, не убрать ли оба паруса и не поспать ли два-три часа как следует. В основном я любовался звездами, как на Хвосте, пока меня не разыскал там Жила. Среди звезд Круговорот Длинного Солнца, где родились мы с Крапивой, казался крохотной тусклой искоркой, если был виден вообще. К этой-то искорке меня (как мне тогда представлялось) и должна была доставить из Пахароку каким-то образом починенная, возвращенная к жизни посадочная шлюпка, но в голову снова и снова лезли иные мысли: насколько охотнее я бы добрался до нее под парусом! Незадолго до ростени Круговорот Длинного Солнца коснется морских волн на юго-западе, так отчего бы не пойти прямо туда? Невероятно привлекательная, к тому времени, как меня всерьез сморил сон, эта идея уже казалась практически осуществимой.

Как-то раз в глубине промелькнула чудовищная фосфоресцирующая тварь вчетверо, если не впятеро больше моего шлюпа: в море ведь, как всем известно, такие рыбины есть – проглотят громадину, что проглотила злосчастную подругу Шелка, Мамелхву, и не поморщатся. Однако, хотя гибель лодок, не вернувшихся с моря, и принято списывать на них, по-моему, истинные бедокуры почти в каждом случае – погода да беззаботность, пусть даже громадные рыбы тоже вполне способны утопить (и, случается, топят) лодки намного больше моего старого шлюпа.

Миг – и ночь обернулась днем.

По крайней мере, мне показалось именно так. В какой-то момент я уснул, навалившись на румпель, и спал, пока луч нашего Короткого Солнца не ударил изо всей силы прямо в лицо.

В одном из рундуков хранились бутылки с пресной водой, для сладости слегка, самую малость разбавленной вином, а позади мачты, ближе к корме, стоял ящик с песком для разведения огня. Наживив на удочку кусочек вяленой рыбы, я принялся вылавливать себе завтрак, превратившийся к тому времени, как был изловлен, в обед. Не висел бы на поясе охотничий нож Жилы, пришлось бы разделывать и потрошить добычу стареньким, сточенным карманным ножом, вместе со мной прилетевшим на Синий из Старого Вирона. Орудуя ножом Жилы, я вдруг подумал, что тот вполне может спросить, пригодился ли мне хоть раз его подарок, и мне захотелось ответить: да, еще как (подобные жесты, несмотря на всю их бесплодность, давно вошли у меня в привычку). А нож, выкованный здесь, на Синем, кузнецом по имени Воркушка из цельного куска стали, которого хватило и на клинок, и на кургузую гарду, и на рукоять, был хорош, спору нет. Помню, отметив его остроту, я сообразил, что округлое увесистое навершие годится для удара ничуть не хуже, чем клинок – для рубки. Сейчас у меня имеется азот Гиацинт (хранящийся в надежном тайнике под замком), но я бы, пожалуй, предпочел получить обратно нож Жилы, кабы тот согласился расстаться с ним во второй раз.

Здесь, в окруженном со всех сторон сушей Гаоне, людям наверняка показалось бы крайне странным, что мы, выходцы из города, где о морях, можно сказать, слыхом не слыхивали, выбрали место под новое поселение на побережье. Однако Вирон – изначально город приозерный, причем это озеро Лимна ушло от Вирона, а не Вирон от озера. Приземляясь здесь, мы посчитали естественным направить шлюпку к берегу нашей бухты, так как решили, что вся эта вода внизу годится для питья и, разумеется, для полива. Ясное дело, тут нас постигло разочарование, но море обеспечивает нас пищей вполне – по-моему, такого изобилия не обеспечит ни одно, даже самое большое озеро – однако и это еще не самое важное. Позволяющее передвигаться самим и перевозить товары с легкостью и быстротой, недоступной ни повозкам, ни вьючным мулам, море стало для нас лучше лучших дорог. Конечно, холодная чистая река Нади для Гаона – сущее благословение, но моря Новый Вирон, по-моему, не променял бы на нее ни за что.

Когда мы с Крапивой, без особых успехов попробовав жить крестьянским трудом, решили построить мельницу, нам сразу же сделалось очевидно: место нужно подыскивать там, куда можно гнать бревна по воде. В поисках такового мы истоптали все окрестные берега, и наконец я сообразил, что места, удобного для сплава бревен по морю, продолжая поиски с суши, сколько ни ищи, не найти. Тогда-то я и построил нашу первую лодку вроде заостренного на конце ящика со смехотворно коротенькой мачтой и обыкновением исподволь отклоняться от курса в подветренную сторону, по сути, весьма забавным, однако изрядно мешающим в серьезном деле. Наконец Тамаринд, жена рыботорговца, благодаря роду занятий кое-что знавшего о рыбаках и их лодках, показала мне, как оснастить лодку шверцем, который при необходимости можно опускать за борт и поднимать, подходя к мелководью. После этого да с новой мачтой, повыше, чуть дальше выдвинутой вперед, наш плавучий ящик не один год служил нам верой и правдой.

С его борта мы впервые сошли на берег Ящерицы. Рыбацкая деревушка (если четыре весьма скромных домика можно считать деревушкой) на острове, в глубине Восточной бухты – то есть далеко не в самой лучшей, на наш взгляд, части острова, – имелась уже тогда. Заручившись поддержкой Пролокутора, мы застолбили за собой Утес и все земли к западу от Утеса – благо на эти земли больше никто не зарился. Почва здесь скудна, сплошной песок (разве что участок под огород мы облагородили кухонными отбросами), зато рядом Утес с ручьем, снабжающим нас питьевой водой и вращающим мельничное колесо, а еще бухта Хвоста, окруженная Хвостом наполовину, если не больше: сюда лесорубы пригоняют для нас бревна в нужном количестве.

Пишу и словно бы вижу все это воочию… По-моему, я вполне мог бы нарисовать здесь неплохую карту, изобразив, где расположен наш дом, а где мельница, вычертив и Утес, и Западную Лапу, и все остальное, но что толку в подобной карте? Пусть даже предельно точная, домой она меня не вернет.

Одним словом, западная часть острова Ящерицы подошла нам как нельзя лучше: места для окорки и измельчения бревен, вытаскиваемых на берег лебедкой, – хоть отбавляй, вот только житье в глуши, вдалеке от людей, довольно опасно… Впрочем, не стоит забывать, что близнецы подросли: от рождения до двадцати каждый год сойдет за целую вечность.

* * *

Вскоре после того как я покончил с пойманной рыбой, поднявшееся солнце засияло точно над головой. Полностью привыкнуть к солнцу, движущемуся по небу от горизонта до горизонта, мне так и не удалось. Среди нас принято называть покинутое солнце Длинным, а новое, под которым мы поселились, Коротким, но мне кажется, что разница в форме не так уж и велика, а вот разница между движением одного из них и неподвижностью другого неизмерима. Дома, на родине, часть солнца прямо над головой всегда казалась ярчайшей, а к западу и к востоку его яркость будто слабела – чем дальше смотришь, тем оно становилось тусклей. В полуденный час здешнее солнце не слишком-то отличается с виду, но неподвижность Длинного Солнца словно бы извещает всех нас о бессмертии человеческого духа. Это Короткое Солнце (на редкость меткое название!) каждый день напоминает о мимолетности всего, что видит, наглядно изображая течение человеческой жизни, вначале прекрасной, взрастающей, набирающей силу, так что невольно веришь, будто она и продолжится, как началась, но, увы, достигая пика, ее сила неуклонно идет на убыль.

Много ли проку в возвышении и владычестве солнца, если весь его жар не в силах предотвратить неизбежное угасание? Здешние авгуры (уж какие есть) разглагольствуют о бессмертном духе в каждом человеческом существе по сию пору, но… учения менее убедительного, по-моему, не придумаешь. Подобно кое-каким семенам с посадочных шлюпок, она, взращенная под иным солнцем, едва дает всходы при свете местного – вот что проповедую я наряду с прочим, убеждая в этом прежде всего самого себя.

Уезжая из дома, я, в расчете, или, по крайней мере, в надежде, что западный ветер не подведет, был твердо уверен, что около полудня пришвартуюсь к пристани Нового Вирона. Однако в разгаре утра ветер начал слабеть, а пока я мыл вилку с небольшой тарелкой из красной глины, стих вовсе. Тогда я, улегшись в теньке под фордеком, уснул.

Поспать до пробуждения мне, кажется, удалось не больше двух часов. Тень грота слегка увеличилась и сдвинулась чуть в сторону, а в остальном все оставалось по-прежнему. За полминуты медлительная маслянистая волна приподняла шлюп от силы на ширину ладони, а еще полминуты шлюп опускался книзу. На полпути к горизонту над волнами, высматривая рыбу, кружила одна из морских птиц с длинной змеиной шеей, созданий, способных воспарить почти к самым звездам, обычно не поднимающимся выше ослиных ушей.

Вот тут-то, лишь после того, как я вправду поспал, на меня и навалилась вся тяжесть принятого решения. Самопровозглашенные (можете не сомневаться) власти поселения, приехавшие говорить с нами, свято верили (либо делали вид, будто верят), что моя разлука с семьей, с домом и мельницей, построенной нами с Крапивой своими руками, – дело всего-навсего временное, вроде поездки в Трехречье. Что я без труда разыщу Пахароку, взойду на борт посадочной шлюпки в точности так же, как перед полетом сюда, навещу Круговорот Длинного Солнца, где (опять-таки, без труда) найду Шелка, в два счета уговорю его лететь со мной, попутно раздобуду образчики культур маиса и прочие семена, вызнаю все возможное насчет изготовления того и сего либо, еще того лучше, подыщу знающего человека, согласного отправиться с нами, и благополучно вернусь домой. Послушать их, на все это, при малой толике везения, должно было уйти от силы месяца два-три… но в тот день, на борту шлюпа, я понял, что с тем же успехом мог вызваться своим ходом, размахивая руками, как крыльями, долететь до Зеленого и истребить, извести всех тамошних ингуми под корень. Одно оказалось бы нисколько не легче другого.

Конечно, оценить в полной мере чудовищность клятвы, столь легкомысленно данной на кончике Хвоста, я еще не успел и оценю ее только после того, как поплыву в одиночку (вернее, вдвоем с Малышом) вдоль побережья к северу, но… Кабы я смог сию минуту добраться до Нового Вирона – пошел бы к Мозгу и прочим, заявил бы, что передумал, вернулся бы к шлюпу и немедля отправился обратно на Ящерицу. Однако возможности бросить взятое на себя дело у меня не имелось, как и возможности его продолжить. Слева от меня замерли в неподвижности рифы и скалы Большой земли. Горизонт справа, качнувшись вниз, скрылся из виду за бортом. Ничто вокруг не двигалось – лишь белая птица кружила вдали так печально, неторопливо, так утомленно, что при виде двух пар поднимавшихся кверху и опускавшихся крыльев мне всякий раз казалось, будто она вот-вот рухнет в море, да Короткое Солнце ползло, кралось к пустынному горизонту с той же неотвратимостью, с какой всякий из нас, людей, шаг за шажком крадется к своей могиле.

### II. Заштилевший

Способность к ничегонеделанию – особый талант. Сам я им, увы, обделен, но знавал нескольких человек, обладавших этим даром в высочайшей степени, как, например, один из моих здешних писцов. Подобные люди, стоит им только захотеть, способны сидеть или даже стоять час за часом, не занимаясь ничем вообще и ни о чем не думая. Глаза их при этом открыты, круговорот перед собою видят прекрасно, но… точно так же видят круговорот глазки картофелин.

Нет, я серьезно: глаза их все воспринимают, однако для обладателя глаз это ровным счетом ничего не значит. Шелк однажды сказал, что мы словно человек, видящий одни только тени и полагающий тень вола самим волом, а тень человека – самим человеком. Эти люди устроены в точности наоборот. Видят человека, но полагают его тенью, отброшенной листьями ветки, качающейся на ветру… по крайней мере, до тех пор, пока человек этот не наорет на них или не отвесит им подзатыльник.

Впрочем, упомянутого писца (зовут его, кстати, Удодом) я не ударил ни разу, сколь ни велико порой искушение. Раз или два накричал на него либо спрашивал, что он писал до того, как на его пере высохли чернила, но никогда не интересовался, каким образом ему удается ничего не делать и как бы этому выучиться мне на случай, если я опять окажусь один в лодке посреди моря в безветренную погоду. Не забыть бы спросить…

На лодке наподобие шлюпа всегда отыщется с полдюжины мелких дел. Например, подтянуть кое-где стоячий такелаж, хоть это и проще простого. Или, скажем, самую чуточку увеличить либо уменьшить наклон мачты. А вода на дне? Вроде ее и немного, но вычерпал – и доволен: труд невелик, а на судне порядок. И гарпун с бухтой гарпунного линя, кое-как уложенный Шкурой два дня тому назад, можно уложить аккуратнее, чтоб то и другое занимало чуточку меньше места. Работы эти я одну за другой отыскал и все переделал, а после, со всем усердием поразмыслив, чем бы заняться еще, распаковал немногочисленные пожитки, прихваченные с собой, заново уложил их и снова упаковал – все, кроме нашей книги…

И уселся за чтение. Отыскав главу о поездке Шелка с Синелью к озеру Лимна, я еще раз прочел о плакате, попавшемся им на глаза, и о том, как они порешили разделиться, после чего Синель, едва Шелк ушел, нарисовала цветным мелом на заборе его портрет… и все это – аккуратным, без малого писарским почерком жены.

Как долго, как старательно трудилась она, переписывая экземпляр за экземпляром, пока их не набралось целых шесть и с полдюжины человек не потребовали еще, а несколькие не принялись снимать копии с готовых (причем с величайшей беспечностью выпускали и краткие изложения, и аннотированные издания, в которых отнюдь не всегда выделяли собственные примечания явно, а порой не выделяли их вовсе)! Затем она – то есть ты, ты, дорогая моя, – хотя и трудилась уже больше полугода, дабы удовлетворить обычную, как ей наверняка думалось (и, говоря откровенно, порой думается мне самому), прихоть, вновь села за работу и, наконец, завершила седьмую точную копию, которую с гордостью преподнесла мне в подарок.

Как велико было искушение оставить ее дома… Нет, вовсе не потому, что мне она не понравилась – напротив, я полюбил ее всем сердцем и даже чересчур: ведь никто не может быть настолько уверен в здравии собственного ума, чтобы бездумно расточать на неживые вещи страстную привязанность, которую всякий хороший, честный человек порой испытывает к другой особе. Конечно, решив взять книгу с собой, в Круговорот Длинного Солнца, и подарить Шелку, я сознавал, что повезу предмет своей любви навстречу смертельной опасности. Так оно и вышло: я едва не лишился ее уже в самом начале пути, и после она осталась при мне совсем ненадолго. Могу лишь сказать, что я с самого начала понимал, чем рискую, с открытыми глазами пошел на риск и очень этому рад.

Да, так оно и вышло, но где же та Крапива, что возьмется переписывать копию за копией начатую мной хронику моих собственных странствий, опасных приключений и счастливых избавлений от гибели, «Книгу Бивня»? Впрочем, ты наверняка уже думаешь, что я, увлекшись, оставил того, прежнего себя, и наш неподвижный шлюп далеко позади…

Но ошибаешься, поскольку как раз в тот момент, за чтением на борту шлюпа при свете клонящегося к западу солнца, меня осенила мысль насчет книгопечатания. Читал я, если не ошибаюсь, о том, как Шелк набрел на камень с резным образом Сциллы, а от резного образа на камне, шаг за шагом одолевая неосязаемые мыслительные ступени, дошел до вырезанных в мелкозернистом камне картинок для книг (так порой делали художники на родине), а от картинок до вырезания таким же образом, подобно картинкам, целых страниц, после чего их можно будет копировать снова и снова, а от резных страниц к воспоминаниям о походе в печатню с отцом, поставившим ее владельцам под заказ бумагу и чернила, часть каковых оказалась негодной.

Тут необходимо заметить, что книгопечатание мы с Крапивой обсуждали задолго до того, как я описал происшедшее с Шелком, остановившимся помолиться у камня с изображением Сциллы. Да, обсуждать – обсуждали, но оба вскоре пришли к заключению, что переписать два-три экземпляра (на большее мы тогда не рассчитывали) от руки куда проще, чем сооружать печатные станки и учиться работать с ними по ходу дела. Так мы, вполне разумно рассудив, что книгопечатание нам не по зубам, забросили все мысли о нем.

Однако же, поглядев, как живо разошлись по рукам экземпляры, переписанные Крапивой, я снова задумался о книгопечатании, но в совершенно новом свете, поскольку твердо знал: в течение года нам удалось бы продать и двадцать, и даже тридцать копий, если б они имелись у нас в наличии.

Мало этого, мы также могли бы напечатать куда более краткую хронику нашего отбытия из Старого Вирона, завершенную Склеродермой незадолго до ухода из жизни. Теперь рукопись хранит (и позволяет желающим переписывать для себя) ее внук. Разумеется, Крапиве он тоже позволит снять копию, а с этой копии мы сумеем отпечатать и продать по меньшей мере дюжину экземпляров. Еще говорят, будто схожую книгу написал один из жителей Урбансекунда, но я ее ни разу не видел. У нас есть и бумага, и скромные навыки, и инструмент, необходимый для сшивки сложенных вдвое листов в книгу, а после мы запросто сделаем для нее переплет из тоненьких плашек бегун-дерева. Чтобы по-новому, с выгодой пустить в ход бумагу, которую мы уже успешно производим и продаем, нужен только печатный станок…

Впрочем, нет, не только. Для печати десятков тысяч слов наверняка потребуются сотни, а то и тысяча с лишним пригодных для повторного использования букв, литер. В печатне, которую я посещал с отцом, литеры делали, разливая по металлическим формам расплавленный металл. (Вспомнив описанный Синелью способ изготовления голов для талосов, я отыскал его описание и перечел заново.) С виду льющийся в формы металл – одна из работниц плавила его в железном ковше над горящим древесным углем – показался мне чистым серебром, но отец объяснил, что на литеры идет в основном свинец.

Все это, в свою очередь, напомнило мне о недельной давности разговоре с Жилой, обожающим обсуждать любого рода оружие и разглагольствующим о нем с видом знатока при всяком удобном случае. Я настаивал на том, что иглострелы подходят для здешней жизни куда лучше пулевых ружей, так как заряжаются и стреляют простыми тонкими цилиндриками, мало чем отличающимися от коротких обрезков проволоки. Пулевое ружье у нас имелось тоже, то самое, из которого Крапива палила по пиратам, и хотя само ружье устроено гораздо проще иглострела, для каждого выстрела из него нужна отдельная гильза и множество прочих вещей, причем сплошь одноразовых: капелька специального химиката в крохотной медной чашечке, вещество, взрывом выталкивающее из ствола пулю, собственно пуля, да еще кружок плотной, обильно навощенной бумаги, чтоб запечатать гильзу, и вот этот последний (подчеркнул я) – единственное из всего перечня, что нам под силу изготовить самим.

– Один человек в городке, – заспорил Жила, – дал Воркушке пару игл для образца и велел наделать железных. Воркушка и наделал. Разрубил на кусочки тонкий пруток из имевшихся запасов, прокатал между докрасна раскаленных железных плит и отполировал. А потом показал мне свои иглы и настоящие. На вид – как две капли. Я отличить не смог. А вот зарядишь в иглострел – не стреляет. Воркушка так и сказал: все равно что соломы в магазин насыпать.

Я начал было возражать, однако Жила меня перебил:

– А с пулевыми ружьями совсем по-другому. Ружья мы уже делаем сами, и стреляют они как надо. В той книге, написанной вами с матерью, один солдат у тебя говорит кому-то, что пули к ним сделаны из какой-то штуки… как ее… я о таком даже не слышал.

– Да, – подтвердил я, – из обедненного урана. Так он, по словам Шелка, и говорил.

– Ну, что это такое, я не знаю, но знаю, что в поселении пули льют из свинца. Ты насчет серебряной копи в горах слышал?

– Слышать – слышал: судачат о ней все вокруг. Сам туда не ходил, не видел, но, говорят, дело многообещающее.

– Вот-вот… – На миг Жила умолк, и в его взгляде искоркой промелькнула мечта отыскать место под такую же копь самому. – Нам много всякого требуется, а значит, хорошо бы иметь для обмена товар, который не займет в лодке много места и не испортится. Серебро подойдет прекрасно. Рудокопы уже меняют его на все, что им нужно, вроде инструментов да пороха, а ювелиры делают из него кольца и прочие безделушки, чтобы дороже продать. А можно просто обменять небольшой серебряный слиток на железо по весу, один к двадцати. Куда лучше бумаги: все купцы охотно берут.

– Хочешь сказать, серебро можно заряжать в гильзы для пулевых ружей вместо обедненного урана? Или не серебро, а железо? Естественно, железо обойдется дешевле.

Жила отрицательно покачал головой.

– В серебряной руде есть свинец. Свинец тяжелей серебра, и отделить одно от другого – дело несложное. То есть у нас теперь есть не только серебро, но и свинец, и с ним получается просто здорово. На обмен он пока не годится, потому как тяжел и никому особо не нужен, однако ружья заряжать вполне подойдет, а запасы чьи? Наши!

А еще из свинца можно отливать типографские литеры, или даже не отливать, а резать вручную, если с литьем не заладится. Свинец дешев, достать его проще простого, и начинать с тысяч отдельных буковок для книгопечатания совсем ни к чему. Большинство тех, кому нужна наша бумага, покупает ее, чтоб писать письма. А мы можем предложить им – и непременно предложим – бумагу не простую, узорчатую! К примеру, отчего бы тому же Мозгу, если захочет, не украсить бумагу узорами из стручков мозгового горошка, отпечатанных зелеными или желтыми чернилами? А обладателям птичьих имен вроде Чистика, Кречета и Воркушки должно подойти изображение собственной птицы. Рисует Крапива весьма умело, и Шкуру с Копытом уже научила рисовать почти так же хорошо, как сама. Множество женщин наречены в честь цветов, а цветы рисовать вообще легче легкого (Крапива порой рисует их для забавы), и печатать будет несложно…

Взволнованный открывающимися возможностями, я принялся бы расхаживать взад вперед, если бы на борту шлюпа хватило места. Однако подобных вольностей шлюп мой не допускал, а посему я просто, вскарабкавшись на бушприт, замахал шапкой гребням безлюдных волн и далекой суше. На поглощенную ловлей рыбы птицу моя выходка, кажется, впечатления не произвела.

Вернувшись к брошенной книге (прежнее место я, разумеется, потерял), я вновь принялся за чтение, то и дело отвлекаясь на мысли о собственной печатне и ее чудесных возможностях, пока случайно не наткнулся на пассаж о том, как Шелк читает Прощение Паса над талосом, убитым им в подземельях, поразивший меня, точно гром с ясного неба. Множество молитв и благословений уже забылись, вышли из обихода, однако Крапива как-то рассказывала об одной знакомой, записавшей их, многие дюжины, на листах нашей бумаги и развесившей дома, на стенах, для сбережения. Точно так же могут поступить (и, несомненно, уже поступают) другие, однако в печатном виде подобные вещи можно не только сохранять, но и распространять!

И даже это еще не все. У Его Высокомудрия патеры Реморы (с ним я надеялся, добравшись до поселения, побеседовать еще раз) хранится экземпляр Хресмологического Писания, привезенный из Вирона, – на этой-то книге я и дал клятву. Таким образом, у нас есть третий текст, куда длинней первых двух, а печатая и продавая избранные места из него, мы не только сохраним и увековечим веру, называемую здесь среди чужеземцев Виронской, но сможем распространять ее далее, и…

Эта мысль заставила меня призадуматься. Если богов, известных нам по Круговороту, здесь, как многие из нас думают, не найти, выходит, Виронская Вера – сплошной обман, не заслуживающий ни моего, ни еще чьего-либо доверия. Как жаль, как жаль, что Шелк не отправился с нами!

* * *

Наконец! Наконец-то я отыскал краску, надежно ложащуюся на линзы очков! Возможно, для тех, кто со мной разговаривает, облегчение и невелико – все они в один голос клянутся, что разницы никакой, – но для меня самого… Мне самому так гораздо, гораздо легче. Ближе к ночи, вернувшись в эту просторную спальню, любовался собственным отражением, будто девчонка.


Остановился я на сожалениях о том, что Шелк не отправился с нами, как собирался. Как же мне сейчас жаль, что я не сумел привезти его с собою сюда, в Гаон!.. Однако к делу – точнее сказать, к описанию той жуткой ночи на борту шлюпа.

Усни я, наверное, Шелк мог бы явиться ко мне во сне и помочь распутать затейливый узел веры; продолжи читать, нечто им изреченное (и помещенное в книгу моей же собственной рукой, а затем позабытое) могло бы решить все разом… однако в сон меня не клонило, а Короткое Солнце опустилось так низко, что читать оставалось недолго. Рассудив так, я наживил удочку, забросил крючок в море, устроился на корме и погрузился в раздумья.

Вполне возможно, божественное могущество Паса с Эхидной, и Сциллы, и ее братьев с сестрами ограничено Круговоротом Длинного Солнца. Такого мнения, в чем я был твердо уверен, держался Шелк, однако это мнение он высказал прежде, чем наша шлюпка покинула Круговорот. Кроме того, мы ведь – отчего бы нет? – могли, как утверждает Ремора, каким-то образом привезти их с собой. Тем более, в некотором смысле, он определенно прав: люди, поклонявшиеся этим богам полжизни (а среди нас таких множество), действительно привезли их на Синий в своих сердцах.

Как там сказал Жила?

Если Пас вправду бог, он сам сюда, или куда захочет, когда угодно может прийти… Резонно. Если Шелк прав, то Пас мог остаться в Круговороте Длинного Солнца только потому, что сам так пожелал… либо (в конце концов, Пас с очевидным успехом был злодейски убит женой и детьми) другие боги ему как-нибудь да помешали. То же самое можно сказать и об Эхидне, и о Сцилле, и об остальных… но если им удалось обуздать Паса, кто обуздал их? Вполне может статься, боги действительно здесь, с нами, только нам не показываются, поскольку у нас нет Священных Окон, из которых они обращались к нам дома!

Впрочем, среди богов имеется по меньшей мере один, которого даже Шелк рассчитывал отыскать здесь. Иносущий оттого так и назван, что находится как вне пределов круговорота, так и внутри. Следует полагать, он-то здесь, хотя подтверждений сему наблюдается ничуть не больше, чем свидетельств присутствия других богов. Я, в подражание Шелку, время от времени молился ему с тех самых пор, как мы высадились на Синем, но с течением лет, видя, что молитвы бесплодны, все реже и реже, а обычай молиться за семейной трапезой поддерживал только в надежде, что он поспособствует нравственному развитию сыновей.

Надежды, надежды…

В этом-то и беда с любыми молитвами, какие ни вспомни. Воодушевленные надеждой, мы отыскиваем успех там, где никакого успеха не сыскать днем с огнем. С какой легкостью я написал бы здесь, что Жила вырос бы куда хуже, если б не этот пустопорожний молитвенный ритуал! Да, может, это и правда, но попробуй найди где-нибудь честного человека, готового добровольно признать, что нравственному развитию Жилы хоть что-то пошло на пользу!

Ладно. По крайней мере, на Зеленом он держался храбро и до поры до времени оставался мне верен.

* * *

Что до богов, помянутых Жилой в ночь моего отплытия с Ящерицы, изначальных, исконных богов Синего Круговорота… Какой они могли обладать силой, не спасли ли, по возможности, хоть кого-то из верующих? В то время об этом оставалось только гадать, но теперь я конечно же знаю куда как больше.

Добравшись до Нового Вирона, я спросил об этом Ремору, и тот, к моему удивлению, воспринял вопрос крайне серьезно: длинное лицо его вытянулось в длину сильней прежнего, костлявые пальцы раз, другой, третий откинули назад жидкую челку, упорно падавшую с высокого лба, мешая видеть.

– М-м… э-э… а? – промычал он, причем каким-то неведомым образом ухитрился вложить в эту невнятицу немало достоинства верховного священнослужителя. – А-а… а… э-эм-м…

– Кабы боги не желали, чтоб им поклонялись, к чему б им тогда благосклонно принимать наши молитвы и жертвы? – рассудил я. – А если допустить, что на молитвы они порой отвечают – по-моему, Твое Высокомудрие в этом не сомневается, – значит, им требуется от нас поклонение, так? А раз требуется, они должны…

– Хм-м-м… к-ха!

Кашлянул он с явным намерением меня перебить, и я послушно умолк.

– Логика, э? Да… м-м… логика. По-твоему, логика – все равно что бог. В книге у тебя, а? Сказано. Сказано… только якобы Шелком.

Действительно, примерно так Шелк мне однажды и говорил, и, по-моему, эта мысль вполне могла прийти ему в голову, пока он карабкался на возведенную восставшими баррикаду, но докучать Реморе сими подробностями я не стал.

– Однако ж твой бог… м-м… логика… тебя подводит.

Я ответил: не понимаю-де в чем.

– Э-э… мультиформ… по-разному, а? Ну… э-э… для начала. У нас здесь множество – да, множество тех, кто… э-э… не верует. Эти жертв не приносят и… не посещают жертвоприношений, э? Носа в наш мантейон… м-м… не кажут. Я… м-м… при случае… если случай удобен… м-м… осведомляюсь. Касательно личных молений и… э-э… особых приверженностей. Нет. Ничего. Отрицают. И я им, в большинстве случаев… э-э… верю.

– Я б тоже поверил, Твое Высокомудрие, – кивнув, согласился я.

– Неверие, а? Численность… э-э… колеблется. Прекрасно известны в Капитуле на родине, э? Весьма, весьма набожны. Порой. Во времена… э-э… невзгод. Испытаний, а? К примеру… э-э… тех же потопов. Пожаров. Моровых поветрий. Войн. Или после очередной теофании, э? В иные же… разве что самую малость, – подытожил он, бессильно уронив поднятую было ладонь. – Вверх, вниз, э? Понимаешь?

Я вновь кивнул.

– Ну а, допустим, упадет… э-э… до нуля? Вовсе сойдет на нет? Ни единого духа, а? Никого. Нет, нет, пока я жив, этому не бывать… м-м… ни за что. Но допустим. Ни одного верующего. Не могли ли эти… э-э… чужеземные боги, о которых ты… м-м… завел речь, по сему поводу… э-э… разгневаться? Покарать?..

– Да нет, вряд ли, – возразил я.

– М-м? Позволь не согласиться! Весьма, весьма, не побоюсь этого слова… э-э… вероятно. Продолжим далее. Ты… э-э… мы полагаем их вымершими. Этот Прежний народ, а? Круговорот сей… э-э… обширен? Пространен? Велик. Согласен?

– Пожалуй, да.

– Колоссаль. Уже прогресс. И еще один… м-м… фактор. Небесная твердь, э? Точнее… м-м… отсутствие таковой. Одни только… э-э… так называемые звезды. Родной наш Круговорот закругляется кверху, а? Открываясь… э-э… всем взорам. Этот же… э-э… наоборот. Напротив. Закругляется книзу. Ты ведь… м-м… прибыл сюда по воде?

– Да, – подтвердил я и рассказал ему, что случилось на шлюпе.

– Воистину, воистину! Манифик… э-э… колоссаль! Одна молитва, а? Всего одна и… э-э… малая толика веры, как ты признался. Поведал… э-э… сообщил. Видишь, какова сила единственной ничтожной молитвы?! – воскликнул он и в ликовании закачался взад-вперед, что есть сил стиснув пальцами в синих прожилках подлокотники кресла.

Я откровенно ответил: кабы, мол, Иносущий не откликнулся на мою молитву – помолился бы хоть кожешкуру, лишь бы тот снизошел.

– Неблагодарность. Пышным цветом цветет… э-э… повсеместно, – вздохнул Ремора, сокрушенно покачав головой. – Однако мы… э-э… отвлеклись. Да, отвлеклись. Прибыл ты сюда… м-м… морем. Сие выяснено. Установлено. И, значит, не мог не отметить, что большая часть сего абсолютно нам чуждого круговорота от нас… сокрыта. Не то что дома, э? Полагаешь, прежнее его… м-м… население… вымерло, а? Угасло. Все вокруг так и думают. Даже… э-э… я сам. А спросишь, откуда мне знать, я… э-э… вынужден буду ответить: в точности мне сие неизвестно. Чистые… м-м… умозаключения. Домыслы. У тебя… э-э… так же? Синонимически, а?

Я лишь кивнул, втайне гадая, как бы подвести разговор к тому, о чем мне больше всего хотелось спросить.

Однако пора готовиться. Вскоре мне предстоит взрезать горло камнескоку для Эхидны и обратиться к пастве с назидательным словом.

* * *

Вижу, упомянув о молитве на борту шлюпа, я не сказал о ней ничего содержательного.

Если уж начистоту, со временем меня начал одолевать страх: Короткое Солнце садится, на ветер ни намека, на удочку, заброшенную в море, ничего не попадается вот уж который час… Конечно, запасы воды и провизии позволят, не терпя особых неудобств, просидеть в неподвижной лодке еще денек, но после этого дела мои станут плохи. Тут-то я, как уже рассказывал, и задумался о богах – решил рискнуть, помолиться. В конце концов, если боги, к которым я обращусь, меня не услышат, чья в том вина, моя или их? Оставалось сообразить, к кому из них обращаться, и вскоре я обнаружил, что убедительные доводы имеются в пользу трех.

Во-первых, Пас. Величайший среди всех богов, и, кажется, Шелк, не только мой наставник, но и верный друг, может на него повлиять.

Еще убедительнее выглядели доводы в пользу Сциллы. На Синий я прибыл из посвященного ей города, где был рожден, и плыл в Новый Вирон, также принадлежащий ей (пускай условно, но все-таки). Кроме того, Сцилла – богиня вод, а я как раз среди моря и вскоре могу оказаться без воды, годящейся для питья.

И, наконец, Иносущий, немногим хуже подходящий к моему случаю. Казалось, именно он верней остальных услышит мои молитвы. Возможно, поводов вспомнить меня добрым словом у богов маловато, но у него их больше, чем у любого другого, кого ни возьми. Вдобавок Шелк ставил его выше всех прочих, и, когда не утверждал, будто не верит ни одному из богов (в чем, правду сказать, признавался довольно часто), говорил, что верит одному только Иносущему.

На всякий случай я решил обратиться ко всей троице разом. Встал на колени… и тут у меня будто язык присох к нёбу: а как? Каким образом обращаться к ним всем совместно? Пас вполне может оказаться (или не оказаться) Шелком, по крайней мере, отчасти – насчет этого Жила совершенно прав. Дочь Паса, Сцилла, судя по рассказанному нам с Крапивой Чистиком и Синелью, своенравна, буйна и мстительна. Если какая из богинь и склонна возмутиться тем, что ее поставили на второе место, так это она.

Ну а Иносущий в то время казался мне не менее безликим и таинственным, чем бог или божества древних обитателей круговорота, нареченного нами Синим. Вдобавок к этому, он – бог изгоев и беглецов, сломленных и отверженных. Разумеется, ни изгоем, ни беглецом я себя не считал, а уж отверженным тем более – наоборот, мне предстояло взять на себя задачу, жизненно важную для всего поселения… а в таком случае что я мог ему сказать? Что не имею никаких прав на его благосклонность, но надеюсь получить от него помощь и без нее?

В конце концов я принялся молиться любому богу, какой меня ни услышит, особо подчеркивая беспомощность и безнадежность, охватившую нас, поселенцев, во исполнение воли Паса оставивших мантейоны и Священные Окна, и многое другое из того, чем дорожили.

«Сейчас мне как никогда пригодился бы ветер с запада, с севера или с востока, – твердил я этому предполагаемому богу. – Мне нужно попасть в Новый Вирон, а после добраться до Пахароку, поселения, совершенно мне неизвестного, пока их шлюпка не отправилась в полет. Самый слабенький бриз, лишь бы он сдвинул с места лодку, я приму с радостью и благодарностью!»

Закончив молитву на этом, я уберегся бы от бесконечного множества страхов и треволнений, однако сдержаться не смог. Далее я от всего сердца заговорил о собственном одиночестве, о том, как горько чувствовать себя отрезанным от людей, и прочих чувствах, овладевших мной, дожидающимся перемены погоды вот уже полдня с лишним. После этого я посулил разузнать все, что сумею, об Иносущем и о божествах сего круговорота, воздать высочайшие почести Пасу и Сцилле, буде когда-нибудь вернусь в родной круговорот, и сделать все, что в моих силах, дабы привести обоих сюда, если они до сих пор не здесь. Еще я торжественно поклялся (на этот раз себе самому), добравшись в Новый Вирон, купить пару весел и напоследок прочел все молитвы, какие смог вспомнить.

Насколько все это могло затянуться, ты, думаю, представляешь себе вполне. Подняв наконец-то голову, я обнаружил, что уже затень: от Короткого Солнца остался только тончайший серпик, едва брезживший над западным горизонтом. День уходил, но мне казалось, будто до него от меня ушло еще что-то. С полдюжины минут, не меньше, понаблюдав за Коротким Солнцем, я огляделся в надежде понять что же. На борту совершенно ничего не изменилось, только воды на дне, под сланями, с тех пор как я ее вычерпал, чуток поприбавилось. Небосвод потемнел, редкие белые облака зарумянились, однако этого и следовало ожидать. Туманный, далекий (по крайней мере, мне он казался страшно далеким) берег Большой земли потемнел почти дочерна, но в остальном тоже нисколько не изменился.

В чем дело, я сообразил лишь долгое время спустя: рыбачившая птица исчезла из виду. Я-то жаловался (и, скорее всего, вовсе не кому-либо из богов) на одиночество, молил ниспослать мне компанию, а у меня отобрали, отняли единственное живое существо в обозримых пределах! Вот оно, доказательство жестокосердия либо полного отсутствия богов в круговороте, выбранном для нас их царем и отцом…

Подумав так, я рассмеялся, но смех мой оборвал громкий всплеск, а поплавок удочки резко, рывком ушел под серебристую морскую гладь. Стоило мне поднять руку, леска оборвалась и исчезла из виду, прежде чем я успел до нее дотянуться, оставив мне на память только разом обвисший обрывок около двух кубитов в длину, привязанный к кофель-нагелю. Изрядно оторопевший, я замер, таращась в воду, и тут шлюп встряхнуло с такой силой, что меня едва не вышвырнуло за борт.

Пережитый в тот миг ужас не оставит меня окончательно до самой смерти. Оглянувшись, я увидел огромные шероховатые когти толщиной в топорище каждый, цепляющиеся за левый планширь, бороздя дерево не хуже плотницких стамесок. Спустя еще мгновение ко мне метнулась поднявшаяся над водой голова. Сомкнувшись, три жутких челюсти лязгнули, точно с маху захлопнутые створки двери, и я, инстинктивно отпрянув назад, рухнул в море.

Не утонул я лишь чудом. Нет, вовсе не из-за неспокойной воды – на море царило безветрие – и не из-за тяжести рубашки, брюк и сапог, а исключительно поддавшись панике. Сомнений быть не могло: сейчас кожешкур отпустит борт шлюпа, поднырнет под днище и сожрет меня в две секунды, и я, парализованный ужасом, оказался не в силах ни отыскать путь к спасению, ни подобающим образом приготовиться к гибели. Определенно, то были самые долгие мгновения моей жизни.

Тем временем море и воздух по-прежнему оставались спокойны, и наконец меня осенило: разносящийся над водой шум – не что иное, как скрежет когтей кожешкура, не оставляющего стараний вскарабкаться на борт. Вместо того чтоб, согласно моим опасениям, бесшумно стремительно поднырнуть под шлюп, он в идиотской ярости рвался прямиком туда, где в последний раз меня видел.

Умелый пловец, я принялся оценивать шансы добраться до суши вплавь. Разумеется, я понимал, что проплыть придется целую лигу, а то и больше, поскольку, стоя на шкафуте шлюпа, едва мог разглядеть берег, однако море спокойно, вода тепла, и, если не тратить сил зря…

Еще мгновение, и я понял, что на успех нет ни единого шанса. Кожешкур попросту последует за мной, перевалив планширь правого борта, а, оказавшись в воде, наверняка сразу услышит плеск и пустится в погоню. Пусть невеликий, но шанс на спасение обещало разве что возвращение на борт, как только кожешкур вернется в море.

К тому времени, как я это понял, мне удалось стряхнуть с ног сапоги. Постаравшись нырнуть без лишнего шума, я проплыл к носу шлюпки, вынырнул и рискнул ухватиться за бушприт, установленный на пару с Жилой, когда обоим нам сделалось очевидно, что новому шлюпу не помешает еще один стаксель.

Шлюп все еще раскачивался, будто на штормовых волнах: очевидно, стараний взобраться на борт кожешкур не оставил. Я замер, изо всех сил стараясь дышать как можно тише, прислушался и не только услышал – почувствовал, как жесткое тело огромного зверя рухнуло на дно шлюпа, осевшего под его тяжестью в воду почти по самый планширь.

Я, подтянувшись кверху, рискнул выглянуть из-за борта.

Открывшегося зрелища мне не забыть никогда. Один из самых крупных на моей памяти, кожешкур оперся тремя парами толстых лап о планширь правого борта, накренив шлюп так, что через борт обильно хлынула серебристая морская вода, вытянул длинную жилистую шею к последним отсветам Короткого Солнца и, разинув пасть во всю ширину, нацелил вперед острия тысячи клыков. Прежде чем я успел хотя бы перевести дух, кожешкур, рухнув за борт, снова ушел в спокойную маслянистую воду.

Бушприт взмыл вверх, словно поднятый рукой великана, и выдернул из воды меня, хотя я едва не разжал пальцы. Как только он, качнувшись книзу, хлестнул по воде (полузатопленный шлюп снова встряхнуло, будто невесть откуда налетевшим шквалом), я наконец сумел выбраться на фордек.

К тому времени как я поднялся на ноги, услышавший мою возню кожешкур повернул назад, держа голову над водой. Массивная туша зверя мчалась к шлюпу с такой быстротой, что море над нею бурлило, пенилось. По колено в воде, я дотянулся до гарпуна, убранного днем на место, и едва громадные когти кожешкура вцепились в планширь с правого борта, а жуткие челюсти сомкнулись на зазубренном наконечнике, вогнал оружие в глотку зверя так глубоко, что разодрал о клыки кожу на правой ладони. Из пасти кожешкура хлынула кровавая пена, и зверь, вновь рухнув в море, скрылся из виду, а линь гарпуна стремительно, свистя на лету, потянулся за ним.

Охваченный опасениями, как бы он не утащил в глубину лодку, я принялся лихорадочно вычерпывать воду, снова и снова твердя себе, что нужно обрезать линь, привязанный к ввинченному в киль рым-болту. Наконец я, замирая от ужаса (вдруг разматывающийся линь захлестнет петлей запястье или лодыжку?), потянулся к нему, но, хотя еще час назад мог бы поклясться, что нащупаю этот рым-болт даже в кромешной тьме, не нашел ничего.

Кожешкур, вынырнув кубитах в тридцати по носу, звучно отфыркнулся водой пополам с кровью. Минуты не прошло, как шлюп сорвался с места и, устрашающе накренившись, куда быстрей, чем под парусом, помчался за ним. Обнаружив, что искал рым-болт чересчур близко к корме, я бросился было вперед, чтоб перерезать линь, но кожешкур избавил меня от хлопот: рывок – и линь ослаб.

К этому времени в небе замерцали первые звезды. Пожалуй, мне следовало отчерпать воду, смотать линь и, несомненно, переделать множество прочих дел – к примеру, вынуть из рундука небольшой жестяной фонарь и зажечь его, но…

Но ничего этого я делать не стал. Просто по давней привычке уселся на корму, опустив дрожащие руки на румпель, и шумно вздохнул, переводя дух. Сердце в груди стучало как бешеное, во рту было солоно от морской воды. Обессилевший, потрясенный настолько, что не смог даже подняться и вскрыть бутылку с пресной водой, я сплюнул – раз, другой, третий.

Над горизонтом поднялся Зеленый, крупнее, ярче любой звезды, летучий круговорот, обладающий явной шириной, тогда как звезды – всего лишь мерцающие точки в небе. Глядя, как он карабкается наверх, над туманными белыми утесами и легонько покачивающимся ладанным лозняком, я невольно задумался, видел ли его Шелк в том сне, на дне могилы (вот где подобное украшение оказалось бы как нельзя более к месту!), и запамятовал об этом, проснувшись, или же просто забыл рассказать о нем мне. Впрочем, если и видел, осознать всего ужаса увиденного он наверняка не сумел.

Спустя час с лишним я понял: появившись несколькими минутами позже, кожешкур покончил бы со мной однозначно. В последних лучах Короткого Солнца я спасся от него чудом.

А вот в темноте…

Эта мысль придала мне бодрости, хотя отчего – объяснить не смогу. Подняв на мачту зажженный фонарь, я отыскал черпак и принялся выплескивать за борт черную, точно тушь, воду, зачерпнутую со дна лодки. Когда я был мальчишкой, мы поднимали воду из колодцев помпами: ведер в колодцы, чтоб, зачерпнув воды, вытаскивать их полными на веревке, не бросал никто, кроме самых темных крестьян да беднейших среди бедняков, и за работой мне пришло в голову, что при помощи похожего устройства отчерпывать воду из полузатопленной лодки куда проще, чем черпаком. Исполнившись решимости соорудить нечто подобное при первой возможности, я принялся раздумывать над устройством такой штуковины. Трубка из меди либо воскового дерева, поршень, вначале тянущий воду кверху, а после того как движение рукояти затворит впускной клапан и отворит выпускной, выдавливающий ее сквозь другое отверстие обратно в море…

Как не хватало мне в эту минуту бумаги, пера и чернил! Конечно, бумаги в грузовых рундуках имелась уйма, но я, опасаясь, как бы она не намокла, ни за что не отважился бы открыть их, да и чернил или еще чего-либо, пригодного для черчения, у меня с собой не было все равно.

Поначалу, когда вода высока, отчерпывать ее проще простого. Чем ближе к концу, тем дело (как всем, полагаю, известно) сложнее. Со временем черпак начал скрести о доски, и тут я услышал негромкий, едва уловимый для уха звук, словно бы долетевший из давнего прошлого, отголоски шума, неразрывно связанного в памяти с очень похожей работой, с минувшей юностью, с едким запахом желтой пыли. Прекратив черпать, я выпрямился, расправил спину, прислушался и, вдобавок к достопамятному практически неслышному шороху, сумел расслышать легкое поскрипывание мачты.

«Видно, волнение малость усилилось, вот нас и качает», – подумалось мне, однако слани под ногами оставались неподвижными, точно пол. Наверное, едва уловимый шорох, возобновившись, сделался чуточку громче, и на этот раз я узнал его – вернее, понял, откуда он мне знаком: точно так же шуршал страницами счетной книги отец, пока я мел полы в его лавке. День миновал, палестре на сегодня конец, лавка вот-вот закроется. Пора переписывать проданное: столько-то (совсем немного) того, столько-то (еще меньше) сего; прикидывать, что нужно будет заказать в конце месяца, или в конце года… Пора подвести итог долькам в денежном ящике и высчитать, что общая сумма прибыли не покрывает стоимости нынешнего ужина для Бивня (так неохотно помогающего в лавке) и остальной мелюзги с женой…

– Закрываться пора, – объявил я вслух, хотя рядом никого не было, и направился к корме, где одна за другой шелестели, переворачивались на слабеньком ветерке забрызганные водой страницы книги о Шелке, оставленной на рундуке.

Закрываться пора.

В самом деле, пора… и, кажется, именно тогда я задумался об этом впервые в жизни. Мальчишество кончилось, отошло в прошлое давным-давно, молодость осталась позади тоже. Женился я оттого, что это казалось само собой разумеющимся. Стать мужем и женой мы с Крапивой задумали еще в детстве и, пока живы, по собственной воле друг с другом не расстанемся ни за что, какие бы расстояния нас ни разделяли, а если она уйдет из жизни первой, другой жены я не возьму. Жизнь и случай одарили нас тремя сыновьями. Хотелось бы, конечно, и дочку – да, дочку, может быть, даже двух, но для этого теперь уже, наверное, поздновато, а если и нет, к тому времени, как я вернусь из Круговорота Длинного Солнца, станет поздно наверняка.

Стало быть, пора закрываться. Пора подводить итоги.

Это, как осознал я, сидя посреди безмятежного моря, и послужило главной причиной моей готовности взять на себя дело, с которым явились те пятеро. Как же они удивились! Они-то приготовились к продолжительным уговорам, прихватили с собой провизию, шатры, целые сундуки одежды, рассчитывая провести на Ящерице неделю, а то и больше, однако в моих книгах Шелк так и остался неподведенным итогом, да таким, что остальные в сравнении с ним – сущие пустяки. В свои пятнадцать я считал его величайшим среди великих. В тридцать пять, разве что самую чуточку выше ростом, изрядно раздобревший, облысевший почти целиком, считаю великим по-прежнему.

Закрыв книгу, я бережно спрятал ее в потайной шкафчик под фордеком.


Он обещал, если сможет, встретиться с нами у посадочных шлюпок, но к шлюпкам так и не пришел. Прибывшие позже – например, тот же Кречет – рассказывали, что на момент их отбытия из Вирона он все еще оставался кальдом, но даже их сведения устарели не на один год. По подземельям в то время шастали тривигантские штурмовики, и мне тогда (то есть на борту шлюпа) казалось весьма вероятным, что Шелка схватили по пути к нам. В таком случае генералиссима Сийюф наверняка вскоре восстановила его в должности кальда, подчиненного ей самой. Этим вполне можно объяснить рассказы прибывших позднее, а значит, он может править Вироном и по сию пору, только все решения ему диктует какая-то из надменных, жестокосердных тривигантских генералов…

Однако есть и с полдюжины других вариантов. Приток поселенцев из Старого Вирона иссяк не один год назад, и Шелк вполне мог погибнуть на борту посадочной шлюпки, не добравшейся до того или иного круговорота: о том, что не все шлюпки, покинувшие Круговорот, благополучно приземлились на Синем или Зеленом, известно каждому.

С той же вероятностью он мог быть позже убит по приказу Сийюф, либо смещен, если не ею, так еще кем-то из тривиганток, и в таком случае, возможно, живет в изгнании.

Наконец, он – с Гиацинт или без – мог сесть в шлюпку, завезшую его на Зеленый, и, если так, по-видимому, погиб. Равным образом он мог приземлиться в какой-либо отдаленной от нас части Синего. (Мне это, как я и указывал в начале сего беспорядочного повествования, представляется вполне возможным.) Перед тем как гости отбыли с Ящерицы, я завел разговор об этом с Мозгом и остальными, и они согласились, что такой вариант тоже не стоит целиком сбрасывать со счетов, однако… Да, в той части Синего, где я пишу эти строки, весьма и весьма отдаленной от Нового Вирона, о Шелке слыхом никто не слыхивал, но это еще ничего не значит. В конце концов, его могло занести лиг на сто к востоку от Гаона и от меня, либо куда-то на Затень – вот вам и объяснение, отметающее все возражения разом.

Возможно, я его еще отыщу. Настойчивость и молитва! Пока я не брошу поиски, ничто не потеряно.

* * *

Ужасно занятый последние несколько дней, я наконец был вынужден отказать всем остальным, рвавшимся ко мне на прием либо желавшим поговорить со мной снова, непреклонно объявив, что нуждаюсь в отдыхе и молитве (причем сказал чистую правду), а дела их, выслушав просьбы и взвесив представленные доказательства, решат мои подчиненные. Подчиненным же я, в свою очередь, объявил, что вполне доверяю их суждениям (причем не то чтоб солгал) и не стану оспаривать принятых ими решений, пока они не начнут потворствовать любимчикам либо брать взятки.

Разъяснив все это и подчеркнув, что говорю серьезно, я удалился в сию прекрасную комнату и заперся на замок. Здесь, в благостной тишине, я помолился, перечел заново сумбурный рассказ о начале собственных приключений и помолился вновь. Перемежалось все это расхаживанием из угла в угол, ударами кулаком о ладонь и распоряжением принести корма со свежей водой на случай возвращения моего пернатого друга, покинувшего уютный шесток.

Поразительно: насколько же мой рассказ никудышен! Перечитанный, он не поведал мне обо мне самом (и о Крапиве, и о мальчишках, и даже о патере Шелке) совершенно ничего нового. Где планы возвращения домой – то самое, о чем я сейчас должен думать в первую очередь? Хотя какие в подобных условиях могут быть планы…

Освободиться под каким-то предлогом от этих симпатичных, щедрых, бездумных и беззаботных людей да раздобыть где-нибудь коня побыстрее? Можно, конечно, и какую-либо другую скотину, но, по-моему, лучше всего коня. В дорогу с собой обязательно прихватить достаточно карточек – или этих новых прямоугольничков из золота, порой заменяющих здешним жителям карточки, – чтоб купить небольшое, но ходкое и остойчивое суденышко, когда доберусь до побережья, а далее… Далее все в руках Иносущего и богов стихий Синего – к примеру, той чудовищной богини, которую Взморник звала Матушкой.

Такой вот, стало быть, план. Загадывать дальше в сложившихся обстоятельствах нет никакого смысла. Что самое ужасное, этим людям отчаянно нужен некто вроде меня, и я, можно сказать, в ответе за собственное похищение.

Точно так же, как и за них. Они сделали меня над собою правителем, пусть номинальным, но обладающим немалой властью, а я принял должность. Здесь у меня, имеющего лишь одну жену и тоскующего о ней от всего сердца, появилось еще – ни больше ни меньше – пятнадцать жен, по молодости лет годящихся мне в дочери, пятнадцать изящных, очаровательных девушек, которым я порой, в знак особого благоволения, позволяю играть и петь для меня, пока сижу в кресле, грезя о доме.

Нет, не о Старом Вироне, хотя родным домом всю жизнь считал Старый Вирон. Грежу я о бревенчатом домике, построенном нами в юности у подножья Утеса, о лохматом шатре из выскобленных и пропитанных салом шкур зелюков у берега моря и о жарких объяснениях насчет выделки бумаги, адресованных Крапиве, а порой – просто соленому ветру. Грежу о Ящерице, о бурной воде, о глухом стуке молотов мельницы, о мерном лязге огромного механизма, о частой проволочной сетке, поднимающейся с грузом кверху, о золотистом сиянии Короткого Солнца, погружающегося в море за бухтой Хвоста, от края до края заполненной первосортным деревом мягких пород.

Некогда я собирался не только выделывать бумагу, но и печатать на ней книги… однако об этом уже сказано выше. Стоит ли твердить об одном и том же по нескольку раз?

### III. Сибилла и чародейка

Знакомый мне с мальчишеских лет, некогда Мозг был человеком дородным, тучным, в лучшем смысле этого слова, толстяком, чья корпулентность намекала на изрядную силу и придавала ему довольно-таки солидный, начальственный вид. С годами он сделался нетверд в ногах и (совсем как в свое время Шелк) ковылял, опираясь на трость. Лицо его покрылось морщинами, остатки волос побелели от седины, однако я, ничуть не греша против истины, мог бы сказать, что с тех пор, как мы вместе отбивались от тривигантцев в подземельях Вирона, он почти – почти не изменился. По-прежнему тучный, былой напор он несколько подрастерял, зато его начальственный вид обрел под собою почву, а в остальном…

В остальном Мозг остался самим собой.

– Ну, мне тебя, Бивень, учить ни к чему, – сказал он. – Я тебя знаю: ты сделаешь все, на что способен, а больше мне и знать ничего не нужно. Может, сам о чем-то спросить хочешь? Если да, спрашивай, все растолкую. Если нуждаешься в чем – что смогу, обеспечу или из наших кому-нибудь поделиться велю.

Я ответил, что в поселение прибыл, главным образом, чтоб закупить провизию да разузнать дорогу, что большую часть наших запасов хочу оставить родным, а напоследок напомнил о его обещании разыскать кого-нибудь, бывавшего в Пахароку и знающего, как туда лучше добраться, не понаслышке – на собственном, так сказать, опыте.

– С провизией решим запросто, – заверил меня Мозг, небрежно махнув рукой. – Дам тебе бочку яблок, кой-каких фруктов в сушеном виде, и кукурузной муки, и порошковой закваски… – Сделав паузу, он задумчиво наморщил лоб. – И ветчины тоже дам. И грудинки. И еще ящик вина, и бочонок свиной солонины.

Я, усомнившись, что мне потребуется этакая прорва пищи, так ему и сказал.

– Пускай лучше будет, да не понадобится, чем понадобится, да не окажется под рукой. К нам как дошел? Без приключений?

– Гарпун потерял, – пожав плечами, признался я.

– Ничего, новый тебе раздобуду, только это займет день-другой.

Подхлестнутый свежими воспоминаниями о встрече с кожешкуром, я спросил, не одолжит ли Мозг мне на время пулевое ружье, прибавив, что купить его мне не по карману.

Кустистые брови Мозга приподнялись кверху.

– А иглострел не пойдет? У тебя вроде был раньше, в прежние-то времена. При тебе еще или как?

Я отрицательно покачал головой.

– Добудем! – Откинувшись на спинку, Мозг причмокнул губами. – Правда, не знаю… с этим и затянуться может. Ладно, в самом уж худшем случае свой отдам. Мне-то он вряд ли еще когда-нибудь пригодится.

– Лучше бы пулевое ружье. Я слышал, их здесь уже кто-то делает, и заряды к ним делают тоже.

Мозг, грузно опершись на трость, поднялся с кресла.

– У меня есть пара в соседней комнате. Идем, покажу.

Дом его намного превосходил величиной наш, однако, по-моему, выстроен был не так прочно. У стен комнаты, куда он отвел меня, возвышались шкафы, а середину занимали несколько кресел превосходной работы и громадный, заваленный бумагами стол. Разумеется, первым делом я, склонившись над столом, пригляделся к бумагам.

Заметив это, Мозг подхватил один из листов наугад.

– Твоя. Почти вся, что тут есть. Еще купцы привозят порой на продажу, но я так скажу: у них-то бумага в основном со шлюпок. Видят, что мы в Новом Вироне свою делаем, – дивятся, глазами хлопают, – хмыкнув, протянул он. – То есть «мы» – это на сей раз ты. Хвастаюсь им пулевыми ружьями собственной выделки – это про Кречета, а насчет выделки бумаги – про тебя.

Сунув листок мне в руки, он выудил из кармана ключ.

– Мы и еще кое-что сами умеем делать, и это куда как серьезнее. Бумажную мельницу можем соорудить, и токарные станки, и фрезерные, да не по дереву – по металлу, позволяющие пулевое ружье скопировать! Но этим я перед ними не хвастаю. Нам покупатели надобны, а не конкуренты.

Я возразил: дескать, ему-то с моей бумажной торговли никакой выгоды нет.

Мозг улыбнулся.

– Бывает, ты мне бумагу продаешь.

– Да, и весьма тебе благодарен. Покупатель ты знатный.

– А я ее после продаю им – не всю, конечно, часть. И с ружейной торговли Кречета тоже ничего не имею – то есть так, чтобы напрямик. Однако все это приводит к нам деньги, и я – рано ли, поздно – свой ломоть получу. И остальные тоже. Вот ты, когда мельницу строил, столярничал-плотничал сам, так?

– Сам, лично, – подтвердил я.

– А по металлу как? Тоже работал сам?

– Нет, металлические части пришлось заказывать на стороне. Пришлось им в кредит нам поверить, однако мы с ними давно уже полностью расплатились.

Ключ скрипнул в замке, и дверца шкафа распахнулась во всю ширину.

– И ты смог сделать бумагу, а Кречет с работниками вычертили на ней части этого пулевого ружья. Вот так-то, Бивень, вся жизнь и устроена: как говорится, рука руку моет.

– Ты ведь вроде сказал, что они копировали по частям пулевое ружье, привезенное кем-то из дому.

– А как же! Но один раз замерить и начертить куда удобней, чем перемерять каждый раз. Не стану требовать, чтоб ты угадал, какое сделано там, в прежних краях, а какое здесь. С этим ты справишься запросто, как и любой другой, если мозги у него на месте. Лучше подержи-ка ты оба в руках. Подержи, приглядись да скажи, какое из них, по-твоему, должно лучше стрелять и почему.

Для начала я, открыв затворные механизмы, убедился, что оба ружья разряжены.

– Новое чуточку неподатливо. Грубовато. У старого механизма ход плавный, да и само ружье малость легче. Одного не пойму: отчего бы им не стрелять одинаково хорошо?

– Все верно, разницы никакой. Оба они мои, и я посчитаю за честь подарить тебе любое. Нужно – так выбирай… – Тут Мозг, помрачнев, ненадолго умолк. – Поселение должно бы тебе заплатить, только не сможем мы. Нет у нас столько, и даже полстолька, чтоб ты согласился на все это ради денег. Вопрос вот в чем: разбогатеет Новый Вирон через пару лет или станет беднее? Спроси меня – я не знаю. Но все дело в этом, а не в чепухе насчет нравственности и так далее, о которой разглагольствует наш старик-Пролокутор. Шелк нужен нам по тем же причинам, что и новое, лучшее посевное зерно, а мы тебя просим привезти его к нам, сюда, задарма.

Я, выбрав себе пулевое ружье местной, недавней выделки, сказал Мозгу, что для него потребуется хоть какой-то ремень.

– Неужто ты со мной спорить не собираешься? Твой кальд Шелк, я так думаю, наверняка бы возражать принялся.

– Не собираюсь, – подтвердил я. – Чем беднее родители, тем голоднее дети. Шелку бы этого вполне хватило, и мне за глаза хватит.

– Ну что ж, тут ты прав. Чем беднее, тем голоднее. И детям, и их родителям. Тот твой парнишка сказал бы: человек, мол, охотой прокормиться способен, однако подумай, каково это – из года в год наполнять каждое брюхо в поселении, добывая дичь по лесам! Придется рассеяться, рассредоточиться, а после – каждой семье охотиться для себя… и все. Никакой больше бумаги, никаких книг, никакой плотницкой работы, потому как стоянку придется менять каждые два-три дня, а таскать с собой столы и так далее нелегко. В скором времени у людей вьючных седел – и тех не останется.

Я заметил, что это уже мелочи, поскольку лошадей либо мулов владельцы съедят через год-другой, и Мозг, мрачно кивнув, рухнул в кресло.

– Нравится ружье?

– Да, еще как.

– Владей, твое. Пойдешь обратно, забирай к себе, в лодку. И вон тот зеленый ящик с нижней полки прихвати. Там заряды со шлюпки, и упаковка целехонька. Наши, новые, тоже ничего, но эти куда как лучше.

Я сказал, что все-таки предпочту новые, и Мозг кивнул в сторону деревянного ящика, где их хранилось полсотни штук. Затем я предложил возместить – пусть хоть частично – стоимость пулевого ружья и обещанной им провизии, отдав ему привезенную с собой бумагу.

Мозг отрицательно покачал головой.

– Подарок тебе, – объяснил он. – И ружье, и все остальное – заряды, гарпун, яблоки с вином и так далее. Ради большого дела жертва невелика. Бумагу, если хочешь, оставь, а я все, что за нее выручу, жене твоей передам, пойдет? Или могу придержать деньги у себя до твоего возвращения.

– Будь добр, отдай их Крапиве. Я ей оставил не так уж много, а им с Жилой вскоре лес с ветошью потребуется закупать.

Мозг смерил меня взглядом из-под насупленных бровей.

– И лодку у них забрал тоже, хотя я свою тебе отдать предлагал.

– Уверен, лодку Жила построит новую. Хочешь не хочешь, построит, и, по-моему, еще одно дело, кроме как управляться с мельницей, пойдет ему только на пользу. Видеть, как твой труд мало-помалу превращается во что-то осязаемое… для человека это важно. Особенно поначалу.

– Глубоко мыслишь. Да, знаю, ты куда хитроумней, чем кажешься. По твоей книге видно.

Я ответил: надеюсь-де, что ума мне хватает, и спросил, отыскал ли он кого-нибудь, действительно бывавшего в Пахароку.

– Нет пока, однако новые купцы приходят в гавань каждые два-три дня. Подождать согласишься?

– Пару дней подожду уж точно. Думаю, сведения из первых рук того стоят.

– На письмо их не хочешь еще раз взглянуть? Где их искать, там, конечно, не говорится – по крайней мере, я не нашел ни словца, но вдруг я что упустил, а ты разглядишь? Ты ж там, на своем острове, в него едва заглянул, а?

– Моя там только южная часть… южная треть или около. Нет, перечитывать его заново я не хочу. Не сейчас. Лучше поручи кому-нибудь переписать его для меня целиком, да поразборчивее. Сможешь? Копию я бы с собой взял охотно.

– Запросто. Мой писарь и сделает… – Сощурившись, Мозг снова смерил меня пристальным взглядом. – С чего тебя писарь мой вдруг взволновал?

– Вообще-то не с чего бы.

– Сам знаю. Вот мне и любопытно с чего.

– Понимаешь, в подземельях, и на шлюпке, и первые годы после высадки мне думалось, что…

Не сумев подыскать подходящих слов, я в растерянности замолчал.

– Что все мы здесь станем свободны да независимы, вроде тебя?

Я неохотно кивнул.

– Вот ты со своей девчонкой, с супружницей, ферму завел. И вы с ней не справились, так? Даже самим себе на прокорм вырастить не смогли.

Нет, это слишком, слишком болезненно… а боли в круговороте хватает и без того. Стоит ли лишний раз себя мучить?

* * *

На Зеленом мне довелось познакомиться с человеком, неспособным видеть ингуми. Казалось бы, вот они, рядом, однако его разум отказывался, не желал их воспринимать. Можно сказать, страх перед ними затмевал взгляд. Точно таким же образом мой внутренний взор отказывается сосредоточиваться на материях, причиняющих мне боль. В гостинице Горностая мне снилось, будто я убил Шелка. Возможно ли, что я действительно однажды покусился на его жизнь, выпустив в него заряд из иглострела Крапивы, когда он исчез в тумане? Или что в действительности не отдал ему своего?

(Пожалуй, следовало бы объяснить Жиле, что оставленный ему иглострел когда-то принадлежал его матери. В свое время Крапива забрала его у генерала Сабы, а после, у входа в подземелья, отдала мне, и лучшего иглострела я до тех пор не видал – разве что после.)

Новая мука… но написать об этом нужно. Дабы избавить себя от лишних мучений, дальнейшее опишу как можно короче, постаравшись уложиться в абзац-другой.

Вернувшись к шлюпу, я обнаружил, что меня обокрали – что грузовые рундуки взломаны и бумага исчезла наряду с большей частью снастей и еще кое-какими пожитками, прихваченными с острова Ящерицы.

Перед тем как уйти, отправившись к Мозгу, я попросил хозяина лодки, пришвартованной о бок с моей – как-никак, вместе когда-то ходили в палестру – приглядеть, за шлюпом, пока меня нет. Он обещал, что за лодкой присмотрит, и я, обнаружив покражу, отправился поговорить с ним. Бывший однокашник не смог взглянуть мне в глаза, и я тут же понял: обокрал меня не кто иной, как он сам. Понял, полез в драку… и трепку ему, конечно, задал изрядную, но бумаги обратно так и не получил.

Тогда я, весь в синяках да ссадинах, обратился за помощью к Кречету, Лиатрис и Струпу, но никакой помощи не дождался: Струп ушел в море на одной из собственных лодок, а Кречет с Лиатрис не смогли принять меня ввиду множества неотложных дел.

По крайней мере, по словам их приказчиков.

Кое-какой малостью помог мне Лытка, поклявшийся, что больше ничем поделиться не может, а от прочих братьев я не получил ничего. В итоге пришлось воротиться к Мозгу, объяснить ему, что со мною стряслось, и попросить у него взаймы три карточки. Мозг, согласившись, принял от меня долговую расписку на эту сумму плюс восемь процентов сверху и тут же, при мне, порвал ее в мелкие клочья. Впрочем, я должен ему намного больше трех карточек и сего слишком, слишком немногословного выражения признательности…


Поправив оснастку, я отчалил от пристани и повернул к югу, вдоль берега, на поиски так называемой скалы со стогом сена наверху.

Беседуя с Мозгом перед тем, как меня обокрали, я размышлял, как бы разузнать, о чем Его Высокомудрие не пожелал распространяться при встрече в тот день, в день моего прибытия. Мало-помалу мне сделалось ясно, что все мои хитрости прозорливый, хваткий Мозг видит насквозь. Оставалось одно – спросить напрямик, что я в итоге и сделал.

– Девчонка до сих пор жива, – ответил он, почесав подбородок, – но я уж давненько ее не видал и ничего не слыхал ни о ней, ни о старухе-сибилле.

– Вот и я ее тоже давненько не видел, а зря. Жила она здесь, в поселении, а я большей частью на Ящерице и все думал, что непременно как-нибудь встречу ее, привозя бумагу на рынок. Наверное, – терзаемый угрызениями совести, добавил я, – воображал, будто смерть – это не про нее… будто, если потребуется, всегда в поселении ее разыщу…

– Мальчишки все поголовно так думают, – кивнув, подтвердил Мозг.

– Твоя правда. Мои – уж точно. Когда ты молод, за время твоей жизни вокруг почти ничего не меняется, и к этому поневоле привыкаешь, начинаешь считать, будто все это навсегда. Мысль совершенно естественная, но крайне неверная… чаще всего неверная, хотя бы в нравственном смысле.

На этом я умолк, ожидая ответа, но Мозг не ответил ни слова.

– И вот теперь… Понимаешь, я отправляюсь искать Шелка, а он далеко, если вообще еще жив… и, по-моему, уезжать, не повидавшись с Магги, – дело совсем уж скверное. Кстати, она больше не сибилла.

– Ошибаешься, – едва ли не виновато возразил Мозг. – Наш Пролокутор снова возвел ее в сан.

– А мне об этом ничего не сказал… – (Говоря откровенно, Пролокутор наотрез отказался рассказать о ней вообще хоть что-нибудь.) – Ты ведь знаешь, что я говорил с ним?

Мозг кивнул.

– О ней-то я, главным образом, разузнать и хотел. Хотел выяснить, что стряслось с ней и с Мукор, но он не ответил и даже не соизволил объяснить почему. Только признался, что обе до сих пор живы, а ты наверняка должен знать, где они.

– Я всего-навсего слыхал кое-что от тех, с кем торговлю веду. Следить за всеми и каждым, что бы там люди ни воображали, мне, знаешь ли, недосуг.

Сложив ладони на набалдашнике трости, Мозг смерил меня долгим, задумчивым взглядом и лишь после этого продолжил:

– Вряд ли я знаю столько же, сколько он, но ей, понимаешь, хотелось помогать людям, ребятишек учить, как привыкла. Потому он снова сделал ее сибиллой, а еще она у него и уборкой заведовала, и стряпней, только девчонку свихнувшуюся он в доме держать запретил.

Я улыбнулся собственным мыслям: удержать Мукор за дверьми – задача нелегкая.

– С ней там что-то неладно вышло. Ну, с этой свихнувшейся внучкой.

Умолкнув, Мозг выжидающе взглянул на меня, и я согласно кивнул в ответ. Когда мы с Крапивой присматривали за Мукор, она нередко швырялась в нас едой и тарелками.

– А еще начали поговаривать, будто она других людей с ума сводит. Я в это не верю и ни секунды не верил, однако всем-то ртов не заткнешь. Вот обе как-то, в один прекрасный день, и ушли. По-моему разумению, старик Пролокутор их выставил. Нет, чтоб он в этом сам признавался, я не слыхал, но, думаю, с него сталось бы. Может, он и с переездом им немножко помог, а было это… – задумавшись, Мозг поднял взгляд к потолку, – лет пять тому назад или около. Может, даже все шесть.

С этим он, одной рукой опираясь на трость, а другой ухватившись за самый конец подлокотника, увенчанный потемневшим, до блеска натертым ладонью полированным шариком, закачался взад-вперед вместе с креслом.

– Я в их дела нос не совал, но кто-то рассказывал, будто он подыскал им ферму за пределами поселения. Правду сказать, я думал, там эту безумную девчонку, внучку-то, дикие звери схарчат, а майтера вернется к нам…

– Но этого, насколько я понимаю, не произошло, – закончил я. – Что ж, рад слышать.

– Да, верно, совсем из головы вылетело: ты же знавал их обеих. Я в свое время тоже, как и ты, ходил в палестру и с майтерой, выходит, знаком. Только ума не приложу, откуда у нее вообще могла взяться внучка. Все говорят, приемная.

Очевидно, нашей книги Мозг, сколько бы ни принимал вид человека осведомленного, до конца не прочел, а то и вовсе пролистал, проглядел с пятого на десятое, и я постарался кивнуть как можно уклончивее.

– Они и сейчас на ферме, подысканной Его Высокомудрием? Мне бы повидать их, пока я здесь.

Мозг вновь взглянул на меня вприщур.

– На острове, как и ты. Странно, что ты не знаешь.

Последнее я оставил без пояснений.

– Не то чтоб на острове… так, скала посреди моря, – не дождавшись от меня ни слова, добавил Мозг. – А на скале хижина вроде стога сена. Так мне рассказывали. Высокая – сам знаешь, как крестьяне сено сушат, – куча, а под сеном жерди.

Подобное казалось слишком несуразным, чтоб в это поверить, и я спросил, видел ли Мозг их хижину лично.

В ответ он отрицательно покачал головой.

– На самом деле, наверное, из плавника, не из сена. От нас на юг. Плыть целый день, даже при хорошем ветре.

* * *

Заночевал я, ясное дело, на борту шлюпа и потому сумел уже с ростенью отправиться в путь. Лучшего завтрака, чем в лодке, когда ветер так силен, что на ходу лодка чуть задирает нос, по-моему, не придумаешь. Большую часть обещанной Мозгом провизии доставили еще до того, как я закончил приводить в порядок оснастку, а вдобавок я еще кое-что прикупил сам и, со вкусом поужинав ветчиной, свежим хлебом, маслом и яблоками, запил все это разбавленной вином водой и, ничуть не греша против истины, решил, что трапезы роскошнее в жизни еще не видывал.

Мозг удивлялся, что мне ничего не известно о майтере Мрамор (как ее, видимо, следовало именовать снова) с Мукор, хотя обе живут на острове в двух днях ходу под парусом от моего. На самом-то деле я вполне мог кое-что о них слышать. Люди с лодок, заходящих в бухту Хвоста, чтоб прикупить бумаги, порой поминали о некоей ведьме с юга, тощей как смерть чародейке, поселившейся на голой скале и предсказывающей судьбы либо мастерящей обереги в обмен на провизию или одежду. Слушая их россказни, я даже не предполагал, что этой ведьмой может оказаться Мукор, однако в тот день, во время плавания, припомнил их, поразмыслил и отыскал несколько самых разнообразных доводов в пользу подобного вывода… но и еще с полдюжины доводов против. В итоге решил до времени оставить вопрос открытым.

Дело близилось к вечеру, а описанной Мозгом хижины из плавника мне на глаза все не попадалось. Побоявшись проглядеть ее в темноте, я убрал паруса, соорудил плавучий якорь и, радуясь тихой, теплой погоде, провел ночь на открытой воде.

Хижину я заметил лишь на второй день плавания, в самом разгаре утра, причем, вопреки моим предположениям, не возле берега, где удобно пристать, а в полулиге с лишним по правому борту, на отвесной черной скале, столь одинокой, что с виду она казалась не отколовшейся частью материка, но последним осколком некоего древнего континента – земли, поглощенной морем спустя недолгое время после того, как Иносущий выстроил этот круговорот.

Вздор, разумеется… однако такого одиночества мне не случалось чувствовать больше нигде – ну разве что рядом запоет Взморник.

* * *

Три дня. С тех пор как я написал эти последние строки, миновало три дня. Нет, вовсе не из-за множества дел (хотя занят я был изрядно) и не из нежелания писать, но потому, что чернила кончились. Чернил здесь, похоже, не делают… точнее сказать, не делали вовсе. Товар этот, кому требовалось, покупали на рынке, как только он там появится, в больших количествах – про запас, на случай грядущих перебоев в поставках. На сей раз чернил на рынке не появлялось уже довольно давно, у моих писцов их осталось совсем немного, а у большинства прочих – точнее сказать, тех, кто что-либо пишет либо ведет счетные книги, – не осталось ни капли. Мы с Крапивой, не имея возможности найти хоть малую толику чернил в Новом Вироне, готовили их сами, и я не вижу препятствий к изготовлению их здесь.

Конечно, тут потребовалось с полдюжины проб, однако, располагая моим прежним опытом, мы вскоре сумели получить вот эти чернила, вполне пригодные для письма. Клей здесь – как, полагаю, и повсеместно – варят из костей, копыт и рогов. Мы смешали его с выжатым из льняного семени маслом и копотью, а после (вот тут-то нам и пришлось ставить опыты) снова выварили все это, добавив самую малость воды. По-моему, сохнут наши чернила чуть быстрее, чем те, что мы с тобой делали из живицы, а значит, мы пусть на шажок, но приблизились к чернилам, которые готовил в задней комнате лавки мой отец. Как бы там ни было, они, сама видишь, вполне хороши – и цветом черны, и в других отношениях вполне удовлетворительны.

Кроме обычных чернил отец мой, Темя, делал и цветные. По-моему, нам здесь цветные чернила тоже не помешают. Сложностей с ними никаких нет: все дело в том, чтоб подыскать подходящие разноцветные порошки вместо сажи с копотью, и я уже поручил одному смышленому юноше заняться этим вопросом. Мои писцы говорят, что цветных чернил не видели еще никогда – ни на рынке, ни в этом огромном лазурно-розовом доме, который у нас, кстати заметить, именуется моим дворцом. Полагаю, продаваться они будут прекрасно… и это, видимо, значит, что я начинаю мыслить, как Мозг. Впрочем, положение наше довольно-таки похоже, так что удивительного в этом ничего нет.

Здесь меня так и подмывает описать рынок в Новом Вироне и, возможно, сравнить его с местным, но это я сберегу на потом – не в последний же, в конце концов, раз открываю пенал.

Сейчас самое время вернуться на шлюп.


С юго-восточной стороны Скалы Мукор отыскалась крохотная бухта, способная послужить прекрасным укрытием от непогоды. Причалив там, я прихватил с собой кусок свиной грудинки и мешок кукурузной муки и поднялся крутой узкой тропкой наверх. Мукор меня, насколько я мог судить, не узнала. Правду сказать, я сам не узнавал ее, пока не взглянул ей в глаза – по-прежнему бессмысленные, мертвые, точно такие же, какими запомнились мне в юные годы. На словах ведьму мне описали как особу невероятно тощую. Да, доля правды в этом имелась, однако она оказалась отнюдь не настолько тощей, как во Дворце Кальда, а после на шлюпке, – не столь худой, как воистину похожая на скелет девчонка из моих воспоминаний.

Еще о ней говорили, будто она высока ростом. На самом деле это не так: высокой она только кажется из-за худобы в совокупности с прямизной осанки и короткой изорванной юбкой.

Кроме этого, та Мукор, из прошлого, ни за что не заговорила бы со мной первой. Эта, которую люди называли ведьмой и чародейкой, заговорила, но поначалу так, будто, то и дело облизывая растрескавшиеся губы, вспоминает почти позабытый чужой язык:

– Что… тебе… нужно?..

– Поговорить с тобой нужно, Мукор, – ответил я, показав ей грудинку и хлопнув по мешку кукурузной муки, который нес на плече. – Взгляни, что я тебе привез. Думаю, пригодится. Надеюсь, то и другое придется тебе по вкусу.

Мукор, ни слова более не сказав, отвернулась и направилась в хижину, оказавшуюся просторнее, чем я ожидал. Я, видя, что дверь осталась открытой, двинулся за ней следом.

Свет проникал в хижину только сквозь распахнутую дверь да божьи врата в самой верхушке конической крыши. Остановившись сразу же за порогом, я щурился и моргал, наверное, с полминуты. Внутри, спиной ко мне, лицом к золе довольно давно прогоревшего костерка, огороженного кольцом закопченных камней, сидела без движения женщина в черном. Сморщенные узловатые пальцы сидящей крепко сжимали длинную окоренную палку из какого-то светлого дерева. Подойдя к ней, Мукор коснулась ее плеча и молча уставилась на меня. За ними, по ту сторону каменного кольца, зашевелился еще кто-то, однако в темноте я его не разглядел – только услышал возню.

– Это майтера Мрамор? – спросил я, указав на женщину в черном.

Голова сидящей повернулась вокруг оси так, будто она устремила взгляд куда-то левее меня. Открывшееся мне металлическое лицо (его ровный, гладкий овал запомнился мне на всю жизнь) оказалось знакомым, однако изуродованным, словно пораженное какой-то заразной хворью.

– Это моя бабушка, – выдержав долгую, по-моему, чересчур долгую паузу, объявила Мукор. – Ей известно будущее.

Я опустил на пол мешок и уложил поверх него грудинку.

– Тогда она сможет ответить на великое множество интересующих меня вопросов. Но прежде всего у меня есть вопрос к тебе. Ты узнаешь меня? Кто я?

– Бивень.

– Да, так и есть. А Крапиву помнишь?

Ответом мне был лишь немигающий взгляд.

– Мы с Крапивой порой приносили тебе поесть, пока ты жила во Дворце Кальда… то есть во дворце Шелка, – поправился я, после того как Мукор не откликнулась и на это.

– Бивень? Бивень? – прошептала майтера Мрамор.

– Да, майтера, – подтвердил я и, подойдя ближе, опустился перед ней на колено. – Я самый и есть.

– Добрый, добрый мой мальчик… проведать нас заглянул!

– Спасибо… спасибо за похвалы, майтера, – пробормотал я, обнаружив, что, глядя в ее лицо, не могу выговорить ни слова. – Майтера, я только что вспоминал, как, помогая тебе, носил еду твоей внучке. Знай: я и сейчас принес для нее кое-что. Правда, тут только грудинка с мешком кукурузной муки, но у меня в лодке еще провизия есть. Пускай выбирает что хочет… или сама для нее что захочешь выбери. Как насчет яблок? У меня целая бочка. Хорошие, спелые.

Металлическая голова майтеры неторопливо качнулась вверх-вниз.

– Да, яблоки. Принеси нам три штуки, будь добр.

– Сейчас, – ответил я. – Я мигом.

Рука Мукор едва шевельнулась, однако ж остановила меня, едва я шагнул к порогу.

– А ты с нами поешь?

– Разумеется, – подтвердил я, – если вы сможете чем-нибудь поделиться.

– Там плоский камень. Внизу. Ты наступал на него.

Поначалу я решил, что она имеет в виду один из плоских камней, служивших полом их хижины, но тут же вспомнил, о каком камне речь, и кивнул.

– Когда пришвартовывал шлюп? Тот камень, у самой воды?

– На нем найдешь рыбу. Ее принеси наверх тоже.

Я ответил: с радостью-де принесу – и обнаружил, что без труда – напротив, с облегчением могу, переступив порог хижины, выйти на солнце.

В одном месте крутая тропка, спускавшаяся с более-менее ровной верхушки острова к крохотной бухте, где я пришвартовался, открывала превосходный вид на остров (а также на всю бухту целиком), но никакой рыбы на указанном Мукор камне не оказалось. Тем не менее я продолжил спуск, рассудив, что вместо рыбы прихвачу, кроме яблок, еще что-нибудь. Однако, добравшись до плоского камня, я обнаружил на нем целых три рыбины, и все они бились, скакали так энергично, словно вот-вот улизнут назад, в море. Бросившись к ним, я изловил двух рыб из трех, а третья, выскользнув из пальцев, с плеском канула в воду, но…

Секунду спустя та же рыбина вновь выпрыгнула из воды на камень, где я наконец и сумел ее изловить. Сунув добычу в порожний мешок, случайно оказавшийся на борту, я опустил мешок в воду, извлек из пожертвованной Мозгом бочки три яблока, увязал их в узелок из лоскута парусины и, в последний момент спохватившись, запихнул в карман бутылочку масла для жарки, а в другой карман – бутылку пресной воды.

К моему возвращению в хижину в очажке из камней пылал жаркий огонь. Отдав яблоки майтере Мрамор, я разделал рыбу охотничьим ножом Жилы и вместе с Мукор прекрасно изжарил ломти над огнем, обернув их тонко нарезанной грудинкой и насадив на вертелы из сухого плавника. Еще я, смешав часть кукурузной муки с маслом (соль захватить позабыл), изготовил из нее лепешки и уложил их в золу возле самого огня печься.

– Как поживает дорогая моему сердцу Крапива? – спросила майтера Мрамор.

Я ответил, что оставил Крапиву в добром здравии, а далее перешел к объяснениям. Рассказал, что, посланный нововиронцами назад, в Круговорот Длинного Солнца, дабы привезти сюда Шелка, направляюсь в чужеземное поселение под названием Пахароку, где, говорят, имеется посадочная шлюпка, в отличие от всех наших пригодная для обратного перелета. Рассказ вышел значительно подробнее приведенного здесь, но майтера Мрамор с Мукор выслушали его до конца, не проронив ни слова.

– Думаю, – подытожил я, – чем мне можно помочь, вы уже догадались. Мукор, не откажешься ли ты отыскать Шелка и объяснить мне, где он?

Ответа не последовало.

Выждав в молчании некоторое время, я вытащил из очага одну из кукурузных лепешек, впился в нее зубами, и тут майтера Мрамор полюбопытствовала, что я такое ем, а я… До той минуты я даже не подозревал, что она слепа, хотя должен был догадаться об этом еще час назад.

– Лепешек налепил и испек, майтера, – пояснил я. – Твоей внучке тут тоже хватит, если она согласится поесть.

– Дай одну мне, – попросила майтера Мрамор.

Я вытащил из огня еще лепешку и вложил ей в ладонь.

– Вот тебе яблоко.

Отерев яблоко подолом грязного изорванного облачения, она протянула руку ко мне. Я принял угощение с благодарностью.

– А это, Бивень, будь добр, положи на колени внучке. Отыщет тебе патеру и съест.

Я, взяв второе яблоко, уложил его на колени Мукор.

Тут майтера Мрамор, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, резко, пронзительно свистнула. На ее свист из темноты по ту сторону очага, жадно глядя на яблоко, но в то же время настороженно косясь на меня, вышел молодой гус.

– Сюда, Малыш, сюда! – позвала его майтера Мрамор и снова свистнула. – Ко мне, Малыш!

Гус, громко стуча о каменный пол короткими толстыми когтями (некоторые называют их копытами), поглядывая то на меня, то на протягиваемое майтерой Мрамор угощение, двинулся к нам. Под его лютым, обжигающим взглядом мне сделалось довольно-таки неуютно, хотя опасаться нападения, пожалуй, не стоило. Помедлив, поколебавшись, гус принял предложенную еду: яблоко ухватил кургузыми пальцами передней лапы, а кукурузную лепешку проглотил сразу же, причем я сумел разглядеть его острые, пожелтевшие, едва начавшие проклевываться между губами клыки куда лучше, чем хотелось бы.

– Ну, разве Малыш не мил? – сказала майтера Мрамор, как только зверь, ковыляя на семи лапах, удалился в угол за очагом. – Подарок внучке от шкипера с какой-то чужеземной лодки.

Возможно, я вправду ухитрился дать ей какой-то подходящий ответ, хотя, боюсь, только буркнул нечто невнятное, вроде того же гуса.

– Можно сказать, у нас все равно что ребенок появился, – объявила майтера Мрамор. – Один из тех, которых любишь и жалеешь от всего сердца, поскольку боги из неких неведомых нам, однако добрых, благочестивых соображений не одарили его остротой ума. Малыш так старается порадовать нас, развеселить… ты себе просто не представляешь!

Вот это было чистейшей правдой.

– Тот шкипер опасался, как бы на остров, пока мы спим, не высадились и не напали на нас какие-нибудь злонамеренные особы, а Малыш бодрствует в основном по ночам. Судя по объяснениям нашего гостя, гусы – вообще звери ночные, вроде той птицы, что держал при себе наш драгоценный патера Шелк.

Я заметил, что сам на гусов никогда не охотился, однако рассказы сына подтверждают все это вполне.

Вздох майтеры Мрамор прозвучал, словно кто-то устало провел мокрой тряпкой по вымощенному плиткой полу.

– Посему для меня наш дорогой кроха, Малыш, бодрствует круглые сутки. У меня ведь ночь постоянно… – Еще один вздох. – Да, я понимаю: должно быть, так распорядились моей судьбой сами боги – и как могу стараюсь смириться… однако мне еще никогда в жизни не хотелось вновь обрести зрение так, как сегодня, когда в гости к нам заглянул ты, Бивень.

Отважившись выразить сочувствие, я только смутил и ее, и себя самого.

– Нет, нет, я не ропщу. Несомненно, такова воля богов, и все-таки… все-таки…

Старушечьи ладони стиснули белый посошок, словно стараясь разломить его надвое, но, тут же разжавшись, сцепились друг с дружкой в борьбе у нее на коленях.

Я возразил: на мой, дескать, взгляд, кроме богов благожелательных существуют и злые, и рассказал о собственном столкновении с кожешкуром неделю тому назад, а завершил рассказ так:

– Понимаешь, майтера, я молил хоть о какой-то компании и хоть о каком-то ветре всех богов, кто меня ни услышит. Да, то и другое получил, но вряд ли от одного и того же бога.

– Я… ведь ты, Бивень, знаешь, что я снова стала сибиллой? Должно быть, да, раз уж зовешь меня майтерой.

Я объяснил, что слышал об этом от Мозга.

– Поскольку мы с мужем расстались, и, несомненно, навсегда… ладно. Уверена, ты все понимаешь.

В ответ я согласно кивнул.

Майтера Мрамор вздохнула снова.

– Мы начали ребенка, дочку. Отыскать нужные детали или хоть материалы, чтоб изготовить детали самим, оказалось ужасно, ужасно трудно. Поэтому далеко мы продвинуться не успели, и, видимо, ей, горемычной, вовсе не суждено родиться, если только супруг не возьмет за себя новой жены.

Я, как умел, постарался принять сочувственный вид.

– Одним словом, меня ничто не удерживало. Возможности завести дочку, дитя, о котором мечтала все эти пустопорожние годы, я теперь лишена. Вот и подумала: если так, отчего бы мне снова не взяться за обучение детишек-био вроде тебя, как в те времена, когда я была помоложе? Его Высокомудрие сказал, что в исключительных обстоятельствах наподобие моих устав Капитула – с согласия Пролокутора – позволяет становиться сибиллами и замужним. Согласие он дал, я приняла обет заново. Немногим… считаным единицам из нас довелось принять его дважды…

Точно не помню, но, кажется, я лишь кивнул: большую часть моего внимания занимала Мукор, молча сидевшая у очага с нетронутым яблоком на коленях.

– Ты меня слушаешь, Бивень?

– Да, – спохватившись, откликнулся я. – Да-да, конечно.

– Не один год я учила детишек грамоте здесь, в Новом Вироне, и содержала в порядке дом Его Высокомудрия. Невероятная честь… вот только люди так нетерпимы к тем, кто на них непохож…

– Если не все, то некоторые – уж точно.

– Капитул, сколько я себя помню, боролся с этой нетерпимостью и многого, очень многого сумел достичь. Однако я сомневаюсь, что ее когда-нибудь удастся извести под корень.

С этим я согласился охотно.

– Есть у нас, Бивень, детишки весьма сродни Малышу. Не в буквальном, конечно же, смысле… просто не слишком-то развитые, однако способные любить и ценить по достоинству любые крохи любви к ним самим. Казалось бы, кому они могут прийтись не по сердцу… но вот, поди ж ты! Многим и многим.

Тут я как бы невзначай перевел разговор на Мукор, заметив, что поиски Шелка оказались неожиданно долгими.

– А как же, Бивень? Прежде всего, ей нужно добраться до круговорота, где мы с тобой жили раньше. Путь туда очень, очень далек, и ее духу, как ни быстр его лет, требуется пролететь весь этот путь от начала до конца. Затем, прилетев туда, нужно еще отыскать патеру Шелка, а, отыскав его, вернуться к нам.

Я объяснил, что Шелк вполне может быть здесь, на Синем, а то и на Зеленом.

Майтера Мрамор, покачав головой, ответила, что это только усложнит дело.

– А бедный Малыш как расстроен! Всегда волнуется, всякий раз, когда она уходит. Простые вещи понимает прекрасно, но подобного ему не объяснишь ни за что.

Да уж… мне бы кто-нибудь объяснил!

– На самом-то деле хозяйка ему она… – Костлявые старушечьи руки, снятые майтерой Мрамор с тела покойной майтеры Розы, потянулись к гусу, хотя тот успел убраться далеко за пределы ее досягаемости. – Он ее любит, и она, по-моему, любит его точно так же, как меня. Вот только трудно им здесь, очень трудно обоим, а все из-за воды.

Поначалу мне подумалось, что речь о море, но после в голову пришла еще одна мысль.

– Майтера… я думал, у вас тут родник есть.

Майтера Мрамор отрицательно покачала головой.

– Только дождевая вода со скал. Скапливается там и сям лужицами от случая к случаю, понимаешь? Моя драгоценная внучка говорит, здесь есть и глубокие расщелины, где она не высыхает долгое время. Самой мне жажда незнакома совсем. Ну разве что обычное желание напиться в жаркую погоду, но чтоб серьезная, многодневная жажда – нет, подобного я себе даже не представляю. Лишь от других слышала, насколько она страшна.

Я рассказал об источнике на вершине Утеса, порождающем ручей, вращающий нашу мельницу, и признал, что тоже, как и она, никогда в жизни не испытывал продолжительной жажды.

– Ему, Малышу, как и ей, без воды не прожить. Если на днях не случится дождя…

Умолкнув на полуслове, она сокрушенно покачала головой, а я только тут, с непростительным запозданием вспомнил, что чересчур увесистый, неловко оттопыривающий карман предмет – бутылка с пресной водой. Вручив бутылку майтере Мрамор, я объяснил, что это. Майтера Мрамор рассыпалась в благодарностях, а я заверил ее, что бутылок у меня в лодке еще много, и пообещал оставить ей хоть целую дюжину.

– Не мог бы ты, Бивень, спуститься и принести их прямо сейчас, пока внучки нет?

В голосе майтеры Мрамор слышалось искреннее нетерпение, тем более трогательное, что для нее вода не имела никакой, ни малейшей ценности. Изрядно тронутый, я скрепя сердце попросил позволения вначале дождаться Мукор и наверняка выслушать все, что она скажет по возвращении, не упустив ни слова.

– Ждать ее, Бивень, придется долгое, очень долгое время, – прежним тоном, тоном для классной комнаты, заверила меня майтера Мрамор. – По-моему, она вряд ли успела хотя бы достичь нашего прежнего круговорота. Времени, чтоб спуститься к морю и вернуться, у тебя более чем достаточно. Очень прошу: сходи за водой немедля.

Однако я упрямо покачал головой, и после этого мы около часа, если не больше, просидели в молчании – пара-другая малосущественных замечаний не в счет.

Наконец я поднялся, предупредил майтеру Мрамор, что ухожу за водой, и взял с нее обещание запомнить и в точности пересказать мне принесенные внучкой вести, если Мукор заговорит без меня.

К острову я причалил утром, однако, выйдя из хижины, обнаружил, что Короткое Солнце уже миновало зенит. Кроме того, меня одолевала усталость, однако я непреклонно напомнил себе, что никакой работой с утра занят не был. Не слишком спеша (опасная крутизна тропки спешке вообще не способствовала), я снова двинулся вниз.

В уже упомянутом месте, открывавшем прекрасный вид на бухту, я ненадолго остановился и пригляделся к плоскому камню, на котором нашел для нас рыбу. Озаренный солнцем, в то время, когда я не сумел разглядеть скачущих на нем рыбин, камень находился в тени, и я рассудил, что они наверняка прыгали там, заметил я их с тропки или нет, но тут же вспомнил их буйные прыжки. Если они и бились на суше, когда я смотрел вниз, на шлюп, то наверняка успели бы ускользнуть в море задолго до моего прихода…