Пол Бушкович
Троянская война в России XVI столетия

УДК 930(47)«15»

ББК 63.1(2)43

Б90

Редакционная коллегия серии HISTORIA ROSSICA С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман Редактор серии И. Мартынюк Перевод с английского А. Серегиной Научный редактор М. Лавринович

Пол Бушкович

Троянская война в России XVI столетия / Пол Бушкович. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия Historia Rossica).

Новая работа известного американского историка-слависта Пола Бушковича посвящена культурно-историческому контексту появления в России XVI века перевода «Истории о разрушении Трои», написанной сицилийцем Гвидо делле Колонне в XIII столетии. Среди читателей этого труда, основанного на сюжетах античной литературы и мифологии, был царь Иван IV: в частности, он упоминается в первом послании к политическому оппоненту – князю Андрею Курбскому. Полный текст «Истории» был впоследствии включен в Лицевой летописный свод, один из известнейших литературных памятников позднесредневековой России. Автор книги исследует, как создавалась «История» в Италии и готовились ее переводы в Новгороде и Москве. Появление перевода этого сочинения в Московском государстве символизировало новый важный момент в истории религиозной культуры допетровской Руси, связанный с апроприацией канонов светской литературы западного Средневековья. Пол Бушкович – американский историк, профессор.

ISBN 978-5-4448-2941-7

© Paul Bushkovitch, 2024

© А. Серегина, перевод с английского, 2026

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Введение

Троянская война кажется чем-то совершенно чуждым и незначительным для России XVI века. Однако в домодерном мире она была не просто мифом. В античную эпоху, в Византии и в средневековой Западной Европе ее считали реальным событием и, соответственно, рассказы о ней включали во всемирные истории. Сведения из византийских источников занимали несколько страниц в исторических компиляциях, имевших хождение на Руси в Средневековье и раннее Новое время, включая «Хронограф», в других сочинениях. Тем не менее до середины XVI века история Париса, Елены Троянской, Ахилла и Гектора, троянского коня и бегства Энея играла незначительную роль в древнерусских представлениях о мире. К середине XVI века был сделан полный перевод очень популярного западного сочинения о Трое – латинской «Истории разрушения Трои» («Historia destructionis Troiae»), написанной жившим в XIII веке сицилийским судьей Гвидо делле Колонне. Текст перевода был включен в Лицевой летописный свод – обширную всемирную историю, включавшую Русь и проиллюстрированную тысячами миниатюр. Эта историческая компиляция была, скорее всего, составлена в последние годы царствования Ивана Грозного, а перевод истории Трои к тому времени был хорошо известен придворной элите, светской и церковной. Сам царь Иван IV ссылался на него в своем послании князю Андрею Курбскому.

История появления в Москве перевода «Истории разрушения Трои» – не просто интересный эпизод в истории древнерусской литературы. Она побуждает задаваться вопросами о характере мысли и культуры в допетровской Руси. Долгое время историки считали, в целом справедливо, что русская культура того периода была преимущественно религиозной. Россия была частью «Slavia orthodoxa», по выражению Рикардо Пиккьо. Наиболее важными произведениями русской культуры были жития святых, гомилии и исторические повести наподобие тех, что рассказывали о Куликовской битве как об истории проявления божественной воли и доблести благочестивых православных князей. В рамках этого подхода русская культура была по сути своей религиозной, основываясь на православии, а конфессиональная граница в XVI веке отделяла ее от остального мира. Россия была единственным независимым православным государством. Вне ее пределов православные жили под властью османских султанов или католической династии Ягеллонов. Изоляция сохраняла в России чистоту веры.

Представления об истории, доминировавшие в Москве, отражали эту культуру. Всемирная история начиналась с повествования о сотворении мира, за ним следовала ветхозаветная история древнего Израиля, небольшие отрывки о Вавилоне, Персии и Александре Великом, а затем длинный и подробный рассказ о Риме со времен Юлия Цезаря, плавно переходивший в историю Византии до 1453 года. Внутри этой схемы Троянская война была лишь событием, обозначавшим переход от греческого мира к римскому через бегство Энея в Италию. То была малая часть божественного плана, простиравшегося от Сотворения и Откровения к Израилю, затем к Риму через Рождество Христово и обращение Константина. Конечным пунктом была Россия – последняя страна, верная христианству. Русская история, развивавшаяся в соответствии с этим планом, была представлена во множестве детальных описаний событий, чтобы каждый раз напоминать читателю о божественном провидении и о защите веры в критические моменты.

История Трои Гвидо делле Колонне не вписывается в такое представление о мире. Хотя автор явно был добрым католиком, в его тексте почти нет отсылок к христианству. Ближе всего к христианской тематике он подошел в длинном отступлении, где рассуждал о том, что языческие боги греков изначально были героями, обожествленными невежественными людьми («евгемеризм»). В других местах герои его истории посещают языческие храмы и приносят жертвы без всяких комментариев от автора. Боги не играют такой же большой роли в повествовании, как в сочинениях Гомера и Вергилия, но они присутствуют у Гвидо. Современному читателю его троянская история кажется в целом «светской». Как случилось, что в России перевели эту историю, и как русские читатели воспринимали прочитанное? Зачем им понадобилась история, написанная на Сицилии? Была ли она типичным продуктом средневековой западной культуры? Я надеюсь хотя бы отчасти ответить на все эти вопросы. Русский перевод троянской истории может рассказать о многом, и мое исследование обращается лишь к этим вопросам в надежде пробудить интерес к дальнейшему его изучению.

*

Прежде чем мы перейдем к более подробному введению в историю России XVI века и к сочинению Гвидо в его собственном контексте, необходимо затронуть еще одну проблему. Каково воздействие историй о прошлом – реальном, мифологическом или просто воображенном? Не являются ли они просто «историями», «измышлениями», призванными развлечь читателя? Мне кажется, что такие истории дают ключ к представлениям о мире и ценностях мужчин и женщин прошлого, потому что в свое время служили основой для понимания их собственного мира. Обратимся к примеру, географически отстоящему от России, но современному периоду перевода и распространения истории Трои в России.

В ноябре 1519 года армия Эрнана Кортеса, испанские солдаты и их союзники-индейцы, вошли в Теночтитлан (Мехико), столицу империи ацтеков. Это событие стало поворотным моментом испанского завоевания земель в Западном полушарии и одним из самых важных в мировой истории. Среди испанских солдат был Берналь Диас дель Кастильо, который десятилетия спустя рассказал о произошедшем в своей истории завоевания Новой Испании. В 1519 году Диас был молодым человеком. Пятью годами ранее он приехал в Новый Свет из Испании и присоединился к Кортесу. Он припоминал изумление, охватившее испанцев при виде столицы ацтеков: большая ее часть была построена на насыпных островках в озере, и ее во всех направлениях пересекали каналы. Это был огромный оживленный город с великолепными дворцами и множеством сиявших золотыми украшениями и яркими красками пирамидальных храмов, архитектурные стили которых были неизвестны в Европе. По словам Диаса, Теночтитлан был похож на город из «Амадиса Гальского»: «Мы испытывали все возрастающее удивление и говорили, что все это похоже на волшебные рассказы из книги об Амадисе!»¹

Книга об Амадисе – повествование об Амадисе Гальском, испанский рыцарский роман, опиравшийся на французские романы XII века о короле Артуре, «британский цикл», входивший в круг чтения европейских элит начиная с позднего Средневековья и вплоть до XVII века. «Амадис» появился в Испании в XIV веке, а в 1508 году была напечатана версия Гарси Родригеса де Монтальво. Эта версия распространилась по всей Европе благодаря французскому переводу – адаптации Николя Эрбре Дез Эссара, изданной в 1510–1543 годах, одной из любимейших книг французского короля Генриха IV. На этом повествовании основаны либретто к операм Люлли и Генделя, созданные в начале XVIII века.

Комментарий Диаса показывает, что романы, которые для современной аудитории являются вымыслом и развлечением, воспринимались совершенно серьезно читателями Средневековья и раннего Нового времени. Дело не в том, что они считали правдивым все, что описывалось в книгах, но в том, что книги придавали структуру их собственному опыту. Диас истолковывал завоевание Мексики при посредстве книги об Амадисе – и город Мехико, который казался ему сошедшим со страниц романа, и битву испанцев и индейцев². Опираясь на «Амадиса Гальского», а также на свои знания о реальной истории Александра Великого, Юлия Цезаря, Ганнибала и Гонсало Фернандеса де Кордовы («великого капитана», el gran capitán), Диас создал свое сочинение, один из главных источников по истории завоевания, практически равный по значению донесениям, которые Кортес отправлял Карлу V, королю Испании. Подобно тому как Амадис Гальский стал для Диаса дель Кастильо опорой для понимания завоевания Мексики, в котором сам Диас был действующим лицом, история Троянской войны давала придворным Ивана Грозного основу для понимания событий своего собственного времени. Мы увидим, из чего она состояла.

*

Начиная с середины XIX века историки и писатели считали, что западная культура пришла в Россию только в правление Петра Великого (1689–1725) и этот процесс имел колоссальные последствия. В последние лет пятьдесят стало ясно, что царь начинал не с нуля: поколение московских придворных, царской семьи и элит, предшествовавшее Петру, читало западные книги, однако выбор был небольшим, а аудитория – ограниченной. То же самое верно и в отношении придворных проповедников и поэтов, например Симеона Полоцкого³. Историки предполагали, что примерно до 1660 года с Запада не приходило ничего значительного, в основном потому, что до того времени культура России была полностью религиозной, а западная культура была либо порождением других религий, католицизма и протестантизма, либо светской – плодом Ренессанса⁴. В соответствии с этим подходом православие возвело стену между Россией и Западом. Оно отвергало католическую религиозную культуру, включая схоластику, а также западную светскую культуру. Православие в России, как и славянский православный мир Балкан, кроме того, не получило и светской культуры Византии, опиравшейся на античное наследие. Именно из такого представления о русской культуре исходят исследователи культуры великокняжеского, а затем царского двора⁵. Русская культура раннего Нового времени, несомненно, была преимущественно религиозной, однако в отношениях с Западом православие служило не стеной, а фильтром. Некоторые аспекты западной культуры приходили в Россию, какие-то – в неизменном виде, какие-то адаптировались, но они туда все же проникали. Затруднения для историков отчасти возникают из‑за научных подходов. Исследователи древнерусской литературы имели дело с письменной культурой, которая была преимущественно религиозной. В советский период этот факт необходимо было затушевывать, хотя он проявлялся достаточно отчетливо. Тем не менее было очевидно, что в XVI веке происходили изменения. Д. М. Буланин обратил внимание на то, что в конце XV века негативная реакция на античное наследие начинает ослабевать. Сформулированная им проблема заключалась в том, что перемены казались очень ограниченными⁶. Изменения действительно оказались ограниченными по своему объему, однако другая часть проблемы состоит в том, что одно из важных, пожалуй, даже важнейшее свидетельство перемен оказалось практически неизвестным большинству ученых. То был перевод «Истории разрушения Трои» Гвидо делле Колонне. История Трои попала на страницы Лицевого свода, ее читали и обдумывали придворные и сам царь Иван Грозный⁷. Как возник перевод этой истории и что он означал для истории русской культуры раннего Нового времени? Ответ на этот вопрос и составляет предмет этой книги.

*

В других областях культуры были отмечены явные изменения. Русские летописи и давно известные источники прямо говорят, что стены Кремля, царский дворец и все кремлевские соборы, кроме одного, были творениями итальянских архитекторов. Другими словами, в конце XV – начале XVI века католиками были возведены резиденция православных великих князей и царей и главные святые места Русской православной церкви. Конечно, итальянцы адаптировали свои проекты к традициям древнерусского церковного строительства, но в украшениях Архангельского собора отчетливо видны западные декоративные мотивы. Сохранившаяся часть царского дворца, Грановитая палата, имеет итальянские прототипы. Кроме того, ученые, исследовавшие славянские рукописи и древнерусскую литературу, давно уже обнаружили случаи переводов отрывков латинских католических текстов, включая части Вульгаты, для первой полной славянской Библии – Геннадиевой Библии 1499 года. Однако до сих пор не было попытки соединить эти линии, показать и объяснить, как и почему православная культура России раннего Нового времени оказалась способной принять и ассимилировать элементы мысли и искусства, в том числе религиозного, Запада с его католической верой. Равным образом без объяснения остается и импорт элементов культуры, которые мы можем назвать «светскими», – эта идея знакома историкам средневековой Западной Европы, но не применялась к православному славянскому миру.

Одним из этих «светских» элементов была «История разрушения Трои», принадлежавшая перу сицилийского судьи XIII века Гвидо делле Колонне⁸. Это повествование, изобилующее храбрыми воинами-рыцарями, мудрыми и безрассудными царями, содержащее несколько любовных историй, но, естественно, не включавшее христианские элементы, широко разошлось по позднесредневековой Европе. Сочинение Гвидо было переведено или адаптировано на большинство европейских языков, даже там, где Гомер был пока еще неизвестен. В начале XIV века флорентиец Филиппо Чеффи перевел труд Гвидо на итальянский язык⁹. Первый французский перевод был сделан около 1380 года для короля Франции, а за ним последовали еще четыре. Жак Миле из Орлеана в середине XV века сочинил стихотворный перевод и даже пьесу на основе текста Гвидо – одну из первых французских пьес на светскую тему. Другой французский перевод был плодом трудов священника Рауля Лефевра, капеллана Филиппа Доброго, герцога Бургундского; этот текст появился около 1459 года и содержал множество дополнений переводчика¹⁰. Эту версию вскоре напечатали. Чосер упомянул Гвидо в поэме «Дом славы» (строка 1469), написанной в 1383–1384 годах, а Джон Лидгейт представил свой сильно расширенный пересказ на английском языке (около 1410 года) как «Троянскую книгу». Более того, первой печатной книгой в Англии стал расширенный перевод Лефевра, в свою очередь переведенный на английский Уильямом Кэкстоном («Собрание повествований о Трое», «Recuyell of the Histories of Troy»), а первой печатной чешской книгой – чешский перевод («Троянская хроника», «Kronika Trojánská»)¹¹. Уже около 1391 года Ганс Мейр из Нёрдлингена перевел труд Гвидо на немецкий, и этот перевод в XV веке издали несколько раз¹². Испанский и каталанский переводы тоже появились в конце XIV века¹³. Эта история переводов, копирования и публикаций показывает, что повествование Гвидо о Трое, в разных видах, было одним из самых широко распространенных текстов позднесредневековой Европы. Существуют двадцать шесть латинских и вернакулярных инкунабул, а также сохранилось по крайней мере двести сорок латинских рукописей¹⁴. Наконец, в первые десятилетия XVI века перевод «Истории» пришел в Россию¹⁵.

Книга присутствовала во многих королевских библиотеках. Рукописный французский перевод хранился в библиотеке Генриха VIII в Англии¹⁶. В библиотеке императора Максимилиана I имелась копия немецкого перевода¹⁷. Подобным же образом у короля польского и великого князя литовского Александра была латинская история Трои, скорее всего, сочинение Гвидо¹⁸. Одной из самых знаменитых коллекций гобеленов из всех сделанных для бургундского двора в XV веке была серия из одиннадцати гобеленов на сюжеты Троянской войны, взятые из этой истории в переложении Бенуа де Сен-Мора и Гвидо делле Колонне. Серия гобеленов была произведением мастерской Паскье Гренье из Турне. Она была сначала приобретена для двора Карла Смелого в последние годы его правления, но другие версии гобеленов отправились в Лондон, Париж и многие другие резиденции правителей и аристократов. Гобелен с троянским сюжетом добрался и до дворца венгерских королей в Буде¹⁹. Циркуляция текстов и их использование для создания гобеленов, предназначенных для украшения королевских дворцов и домов знатных дворян, показывают, что русский переводчик выбрал не маргинальное или необычное произведение западной средневековой культуры, но предпочел текст, который был широко распространен и имел множество читателей в центрах культуры и власти.

*

Первая часть этой книги – попытка описать и объяснить реакцию православной Руси на католический Запад начиная с XV века. Русские не просто отвергли власть папы и ряд католических учений и практик. Они также имитировали некоторые плоды западной католической культуры. Процесс отбора заметен уже в русских сообщениях о Ферраро-Флорентийском соборе, хотя это и кажется маловероятным. Как мы увидим, осуждение собора на Руси не исключало восхищения католическими монашескими орденами и некоторыми благочестивыми практиками. Поколение спустя великий князь Иван III женился на византийской принцессе Зое Палеолог. Многие историки и еще более многочисленные журналисты рассматривали их брак как канал распространения на Руси византийской культуры и традиции, хотя они и не были в состоянии указать на тексты или примечательные произведения искусства, которые принадлежали бы этой традиции. На деле же Зоя была подопечной папы римского, жила в Риме, а греки, которых она и правда привезла с собой, подобно ей самой, были эмигрантами, осевшими в Италии. Эта история в самом деле указывает на реальные контакты московских князей с папским престолом, следы которых были впервые обнаружены в конце XIX века иезуитом Павлом Пирлингом. Открытые им архивные документы с тех пор составляют основу всех исторических повествований²⁰.

В то самое время, когда шли переговоры, а Зоя, переименованная в Софью, выходила замуж, ее супруг Иван III перестраивал Кремль и его соборы усилиями итальянских архитекторов-католиков. Российским искусствоведам уже более столетия известно, что Кремль был построен итальянцами, а Иван III заявил строителям, что желает получить крепость «как в Милане», то есть подобную замку Сфорца. Типично «русский» вид стенам Кремля придают шатровые навершия башен, но их добавили только в 1670‑х годах²¹. Еще удивительнее история кремлевских соборов. Единственный кремлевский храм, построенный русскими архитекторами, – это Благовещенский собор, главная дворцовая церковь. Успенский собор, в котором служил сам митрополит/патриарх, был построен Аристотелем Фиораванти. Два храма, в которых хоронили представителей правящей династии, – Архангельский собор для мужчин и Вознесенский собор для женщин – также были построены итальянцами. Последние возвели и собор Чудова монастыря – кремлевской обители, имевшей теснейшие связи с правящим домом. Из состояния современного Архангельского собора и в еще большей степени – из реконструкций искусствоведов следует, что зодчие воспроизвели традиционную форму православного храма, но с ренессансными декоративными мотивами²². Итальянцы также построили великокняжеский дворец, большая часть которого теперь утрачена, но сохранившаяся Грановитая палата явно следует итальянскому образцу, так же как и крыльцо (лоджия) во внутреннем дворе²³. В 1630‑х годах голштинский посланник Олеарий счел, что кремлевский дворец выглядел итальянским²⁴.

Облик Архангельского собора свидетельствует, что итальянцы работали в рамках православной традиции, но вносили нечто новое, прежде всего свои декоративные мотивы, да и их строительные приемы были необычными, ведь инженерные решения тривиальными не бывают. Кроме того, за относительно короткий промежуток времени итальянцы построили много церквей (Алевиз Новый возвел двенадцать храмов за пределами Кремля), обеспечив материальную инфраструктуру для развития православной приходской сети в Москве. Конечно, знания и навыки строителей обеспечили скорость строительных работ и долговечность зданий. Заимствование итальянских строительных технологий и декоративных мотивов для крепостей и церквей не вызвало, насколько нам известно, никаких возражений, но другие аспекты церковного искусства развивались без западного воздействия. Иконы до середины XVII века эволюционировали в рамках традиции без западного влияния. В произведениях Симона Ушакова и других иконописцев того времени впервые появляется перспектива²⁵. Русские заимствовали одни элементы западной культуры и игнорировали другие.

Пока Зоя, переименованная в Софью, жила в кремлевских палатах и производила на свет наследников трона, новгородский архиепископ Геннадий выделял средства на подготовку серии переводов. Этой теме посвящена вторая часть книги. Переводили западные латинские тексты, в том числе книги Ветхого Завета, отсутствовавшие в славянской традиции. Геннадиева Библия, как ее принято называть, первый в истории славянской кириллической письменности полный текст Библии, содержит значительную часть Ветхого Завета из латинской Вульгаты. Присутствуют там и другие католические тексты²⁶. Эти переводы могли бы показаться незначительными – ведь их число невелико, – если бы не важнейший факт: их появление связано с центрами древнерусского общества и государственности, прежде всего с Новгородом – древним городом северо-западной Руси, с ее новой столицей – Москвой, а также с группой знакомых между собой людей и сочинений, объединивших Москву и Новгород. На протяжении столетий Новгород был центром контактов с Западной Европой благодаря торговле с Ганзой и Ливонским орденом, причем торговые и прочие контакты продолжались до конца XVII века. Близкие связи между двумя городами были созданы российским государством, возникшим к концу XV века, в правление Ивана III. К середине XVI века в рукописях, созданных благодаря покровительству митрополита Московского, появились переводы католических текстов.

*

Чтобы понять, с чем столкнулись русские читатели, когда им попалась написанная Гвидо история Троянской войны, необходимо знать, что она собой представляла и каким был контекст ее возникновения. Третья глава этой книги описывает создание написанной на Сицилии истории Троянской войны, которую решили перевести в России. Историю Гвидо и его сочинения необходимо рассмотреть в деталях не только потому, что она – фон для русского перевода, но и потому, что она никогда не вызывала большого интереса западных медиевистов.

Нам нужно учитывать византийские представления о роли Троянской войны в мировой истории и их бытование в средневековой Руси до XVI века, чтобы понять, почему русских вообще мог заинтересовать этот сюжет. Византийская модель мировой истории основывалась на христианском истолковании ветхозаветных пророчеств Даниила²⁷. Во второй главе Книги пророка Даниила (II век до н. э.) вавилонскому царю Навуходоносору снится сон: он видит истукана с глиняными ногами, серебряной грудью, медным животом и золотой головой. Затем статую разбивает падающий камень (Дан. 2:31–35). Ни один из царских мудрецов, кроме Даниила, не может истолковать сон; он же говорит царю, что статуя обозначает его собственные (золото) и четыре меньших царства, разрушенные Богом в конце времен. Путаницы добавляет и сон Даниила: в седьмой главе ему снятся четыре выходящих из моря зверя – лев, медведь, барс и зверь с десятью рогами, уничтожающий остальных (Дан. 7:2–7). Затем появляется Ветхий днями (Дан. 7:9) и Сын человеческий (Дан. 7:13) – этим словосочетанием в Новом Завете обозначают Христа.

Книга пророка Даниила – одна из последних в Ветхом Завете, но она входит в еврейский библейский канон. Христиане быстро составили толкования к ней. Около 200 года н. э. св. Ипполит Римский написал комментарий к Книге пророка Даниила и в своих примечаниях к седьмой главе истолковал первого зверя как обозначение Вавилона, второго – Персии, третьего – греков, а четвертого, рогатого зверя – как символ Рима²⁸. По крайней мере к XI веку его комментарий был известен в славянской традиции и доступен на Руси²⁹. С тех пор и вплоть до конца XV века эта идея присутствовала в славянских всемирных историях, хронографах. Другим источником для хронографов, наполненным фактическими деталями, а не теологической интерпретацией из Книги пророка Даниила, были византийские всемирные истории, сочинения Иоанна Малалы, Георгия Амартола и Константина Манассии³⁰. В целом византийские авторы следовали ветхозаветной истории, выстраивая нарратив от сотворения мира к истории древнего Израиля, вставляя краткие экскурсы о Вавилоне и Персии и более длинный рассказ о завоеваниях Александра Великого. Византийская традиция, связанная с Александром, была сложной, так как греки, естественно, имели античные источники – Плутарха, Арриана и Диодора Сицилийского, но располагали также и романом об Александре, источником которого была история Псевдо-Каллисфена – беллетризированная история Александра из эпохи поздней Античности³¹. Эта история Александра подарила византийцам перенос империи от Персии к «грекам», то есть к эллинистическим царствам. Она не просто была частью всемирных историй, но зажила собственной жизнью. В средневековой Руси история Александра затем вошла в состав всемирных историй, в особенности хронографов. Роман об Александре также пришел на Русь в сербской редакции, известной как «Сербская Александрия»³². История Александра рассказывала о переносе империи из Персии в греческое царство, но также имела собственную аудиторию задолго до появления истории Троянской войны.

Следующим царством после греков в византийских исторических сочинениях была Римская империя, и именно история Трои объясняла перенос империи от греков к Риму. Конечно, в этом не было никакого смысла с точки зрения хронологии, поскольку Александр жил гораздо позже предполагаемой даты Троянской войны, но авторы византийских всемирных историй нашли способ обойти это препятствие. Главным было соединить Энея и основание Рима. Иоанн Малала (VI век) включил в пятую книгу своей «Истории» довольно длинное описание, опиравшееся на «Диктиса Критского», но Георгий Амартол (IX век) просто упомянул прибытие Энея из Трои. Константин Манассия (XII век) привел полный рассказ, хотя и в кратком виде. Все три текста были известны в славянском переводе и рано попали на Русь. Используя их, древнерусские книжники в конце XIV века составили свою собственную всемирную историю – «Летописец еллинский и римский», где просто упомянули Энея как основателя Рима, но не включили историю Трои³³. Первая древнерусская история, в которую вошла история Троянской войны, появилась в конце XV или начале XVI века в русском «Хронографе»: это была краткая «Повесть о создании и пленении Тройском»³⁴. Древнерусские книжники и читатели, казалось, довольствовались повторением пророчества Даниила, но их повествования о последней империи, Римской, начинались с основания Рима Энеем. Авторы старательно отмечали, что он прибыл из Трои, но мало говорили о событиях, которые привели его в Италию. К шестнадцатому столетию они готовы были воспринять полную историю.

Текст, попавший на Русь в начале XVI века, не был «Илиадой» или каким-либо ее изводом. Это была «История разрушения Трои» Гвидо делле Колонне (1287). Латинское сочинение, в свою очередь, было прозаическим переложением старофранцузского «Романа о Трое» Бенуа де Сен-Мора, написанного в конце XII века во французских владениях династии Плантагенетов. Бенуа опирался на два позднеантичных труда, известных как произведения Диктиса Критского и Дарета Фригийского. Оба считались современными событиям описаниями хода военных действий. История, получившаяся у Бенуа, Гвидо и их источников, сильно отличалась от «Илиады», сфокусированной на «гневе Ахилла». Вместо этого оба средневековых сочинения повествовали о событиях, случившихся после похищения Елены (с прологом о Ясоне и Медее) и до окончательного падения Трои. Отношения между Ахиллом и Агамемноном в целом были дружескими, не считая нескольких мелких стычек. Ахилл в конце концов убил Гектора, хотя детали отличались. Ахилл влюбился в троянку Поликсену и в конце концов погиб, когда Гекуба под предлогом разговора о свадьбе заманила его в храм Аполлона в Трое, и там его убил Парис. В сочинении Гвидо Ахилл не был героем: он убивал сильных людей коварством, и Гвидо называл его «тираном»³⁵. Напротив, Бенуа представил его как благородного рыцаря³⁶. Оба автора отошли не только от версии Гомера, но и от Вергилия и Овидия, потому что объясняли падение Трои обманом и предательством Энея и Антенора – еще один сюжет, заимствованный из Дарета Фригийского. Бенуа представил Антенора как главную побудительную силу, стоявшую за предательством, хотя и включил в число заговорщиков Энея, среди менее важных фигур³⁷. Гвидо подчеркивал, что Эней, основатель Римского государства и империи, предал собственный народ, троянцев³⁸.

*

Последняя часть данного исследования – это история перевода и восприятия сочинения Гвидо в России. Перевод был включен в Лицевой летописный свод, скорее всего, в 1570‑х или 1580‑х годах, то есть в последние десятилетия правления Ивана Грозного, и тогда же появился при царском дворе. Лицевой летописный свод – огромная по объему всемирная история – охватывал период от сотворения мира до 855 года н. э., а затем рассказывал об истории Руси от 1114 до 1567 года (первая часть утрачена), в основном по Никоновской летописи. Ученые впервые заметили Лицевой летописный свод в конце XIX века, но документ, находясь в рукописном собрании Государственного Исторического музея в Москве и в других коллекциях, привлекал мало внимания до публикации в 2012–2014 годах полного факсимильного издания текста, с транскрипцией и переводом на современный русский язык. Тысячи миниатюр делали рукопись особенно ценной, но до публикации к ней обращались немногие ученые³⁹. Трудно представить себе другое место в средневековой Руси, располагавшее ресурсами, чтобы нанять многочисленных писцов и миниатюристов и создать тысячи миниатюр для огромной компиляции. Царский двор не только был резиденцией монарха и политическим центром, но и играл культурную роль⁴⁰. К сожалению, немногочисленные исследования практически полностью фокусируются на разделах текста, посвященных истории Руси, и в особенности на миниатюрах⁴¹. Дело не только в том, что история Троянской войны в этом сборнике оказалась неизученной: есть очень мало работ о любом из разделов Лицевого свода, посвященных всемирной истории. Библейские разделы были взяты из старославянской Библии, которая заканчивалась Книгой Руфи. Остальные исторические сведения в Лицевом своде заимствованы из «Летописца еллинского и римского», но с несколькими большими вставками, самыми примечательными из которых были история Троянской войны и «Иудейская война» Иосифа Флавия. Существующие исследования рассматривают каждый отрывок отдельно, вне контекста Лицевого свода, и не задаются вопросом, как эти отрывки сочетаются между собой. Этот недочет невозможно исправить в исследовании, посвященном переводу сочинения Гвидо делле Колонне, но можно сделать несколько наблюдений.

Самым примечательным обстоятельством, связанным с присутствием текста Гвидо в Лицевом своде, является тот факт, что кто-то вообще решил его туда поместить. Там уже была история Трои, потому что составители Лицевого свода включили краткий отрывок из «Хронографа» 1512 года⁴². Текст перевода сочинения Гвидо был довольно необычным: других его копий в российских библиотеках, насколько нам известно, немного. В то же самое время существует ряд ссылок на этот перевод, вышедших из-под пера Максима Грека, В. М. Тучкова-Морозова, Иосифа – наставника царевича Ивана Ивановича, и самого Ивана Грозного. Перевод явно был в обращении среди представителей элиты, но известные нам списки немногочисленны. Только когда в XVII веке появились краткие редакции, круг читателей «Истории» расширился⁴³. В этой книге предпринята попытка объяснить появление перевода и известных ученым реакций на него.

Один момент, однако, стоит прояснить с самого начала. История перевода труда Гвидо и судьба этого текста в России – не о Возрождении. Российские историки десятилетиями заигрывали с идеей ренессансных влияний в России, но без большого успеха. Искушение двояко: переводы того времени делались с латыни, а период, в который они появились, после 1490 года, – ключевой для Возрождения на Западе⁴⁴. Дело в том, что сочинение Гвидо было классическим средневековым текстом, а не плодом Ренессанса, что явствует из немногочисленных работ итальянских и других западных ученых. То был один из четырех «romans d’antiquité», рассказывавших истории Энея, Трои, Фив и Александра Великого и широко известных в Западной Европе с XII века. Троянская история относилась к «римскому циклу» (точнее, греко-римскому), бытовавшему наряду с «британским» (артуриана) и «французским циклом» (истории Карла Великого и Роланда). Произведения «римского цикла», или «romans d’antiquité», как их обозначали ученые Нового времени, разделяли литературные приемы и рыцарские ценности с более известными историями Роланда или артуровским циклом Кретьена де Труа и его современников. Согласно Жану Боделю, написавшему около 1200 года один из романов французского цикла, три темы отличались друг от друга:

Et de ces iii matieres n’i a nule samblant.
Li conte de Bretaigne sont si vain et plaisant;
Cil de Rome sont sage et de san aprenant;
Cil de France de voir chascun jor apparent⁴⁵.

(«Ни одна из трех тем не похожа на другую. Истории Британии слабые и приятные, римские мудрые и имеют ученый смысл, французские разыгрываются каждый день»). Русские нашли мудрую и ученую историю. Они не стали переводить артуровские истории или французский цикл, столь вдохновлявший Ариосто. Читая повесть Гвидо, русские знакомились не с ценностями Возрождения, но с культурой средневековой Западной Европы, о которой они раньше знали очень мало⁴⁶. Они сделали свой выбор.

Глава 1. Древнерусская культура и Запад в XV – начале XVI века

Флорентийский собор

Флорентийский собор 1438–1439 годов может показаться странной точкой отсчета для истории появления повести Гвидо делле Колонне о Троянской войне в России. Однако момент выбран верно, потому что члены небольшой делегации из русских земель составили сочинения о соборе, сформировавшие модель восприятия католической церкви и западноевропейской культуры на все следующее столетие. Ответ русских книжников был адресован католической церкви, а не «Западу», так как этого понятия до XIX века не существовало, католическая (за исключением Чехии) Европа в тот период имела общую культуру, единую вплоть до Реформации. До эпохи Лютера в восприятии русских (и греков) Запад означал и католическую церковь, и католическую веру. Как только православные поняли, что именно они думают о католичестве, то решили, можно ли заимствовать некоторые аспекты западной культуры, и если да, то какие именно. Это было верно уже применительно к византийцам, а к XV веку – и в отношении русских.

Средневековая Русь, разумеется, имела литературную традицию, разъяснявшую заблуждения латинян. Первый разрыв произошел в 1054 году, вскоре после обращения Руси в христианство. Ранние древнерусские тексты, бичевавшие оппонентов, предсказуемо оказывались переводами с греческого. Их немного, и вклад древнерусских авторов в них незначителен. Против латинян выдвигались различные обвинения, касавшиеся особенностей обрядности и практик, но в особенности – использования пресного хлеба в евхаристии, исхождения Святого Духа (filioque) и целибата священства. Имели хождение легенды о том, как и когда папы отпали от истинной веры, но о папстве как об институте говорилось мало⁴⁷. Полемические сочинения против латинян продолжали появляться в XIII и XIV столетиях, и все они были короткими трактатами, переведенными с греческого⁴⁸. Сложное отношение византийской церкви к католикам, колебавшееся между усвоением значительной доли схоластической философии некоторыми православными писателями (Иосифом Вриеннием, Георгием Схоларием), отвержением ее другими, особенно исихастами, и редкими обращениями в католичество (Димитрия Кидониса), не находило почти никакого отклика на Руси⁴⁹. Конечно, русские имели много контактов с католическими странами. Рельефы владимирских соборов XII века – работа западных скульпторов, которые явно не были православными. Новгород поддерживал отношения со своими западными соседями: Ливонским орденом и Швецией (тогда включавшей Финляндию). Порой эти отношения бывали враждебными, и самый известный тому пример – военные кампании князя Александра Невского в 1240‑х годах. Авторы житий Александра представляли конфликты как борьбу за веру против западных крестоносцев, чем эти войны и в самом деле были. Однако Новгород ежегодно торговал с ганзейскими купцами, прибывавшими из Любека в устье Невы. У ганзейских купцов в Новгороде было подворье с церковью, сохранившиеся и после покорения Новгорода Москвой в 1470‑х годах⁵⁰. Князья владимирские и московские находились слишком далеко от католических земель на западе, чтобы вовлекаться в многосторонние отношения, однако когда князь Ягайло после избрания королем польским в 1386 году обратился в католичество, Русь приобрела в качестве западного соседа могущественную католическую династию, с которой у нее было множество связей, включая брачные.

*

Интерес нового русского государства к западной культуре возник в неожиданный момент и в неожиданном контексте: после Флорентийского собора⁵¹. Собор заседал во Флоренции, так как был созван по инициативе папы Евгения IV (1431–1447), находившегося за пределами Рима. После окончания авиньонского пленения в 1377 году папы теоретически пребывали в Риме, однако склонность римлян – горожан и магнатов, подобных семье Колонне, – и сеньоров папских владений к мятежу означала, что на деле папы жили в своей столице довольно редко. Власть папы Евгения зависела от поддержки Флоренции. Вскоре после своего избрания папе Евгению пришлось бежать от очередного восстания в Риме, и в 1434 году он укрылся во Флоренции. Он прибыл как раз вовремя, чтобы стать «посредником» между Козимо Медичи и его соперниками. Результатом стало начало шестидесятилетнего правления династии Медичи⁵². В январе 1438 года Евгений IV открыл заседания собора в Ферраре, но чума вынудила его сменить место проведения, и он предпочел дружественную Флоренцию, где собор и завершил работу в июле 1439 года. Основными предметами обсуждения стали filioque, природа Святого Духа, тип евхаристического хлеба и эпиклеза. Похоже, греки прибыли, ожидая настоящей дискуссии и достижения компромисса, но католическая делегация, которую возглавляли папа Евгений IV и кардинал Джулио Чезарини, потребовала от них подчиниться⁵³. Греки сдались после долгих колебаний и приняли католические определения спорных вопросов с незначительными «компромиссными» изменениями, а также признали папу как главу вселенской церкви⁵⁴. Маленькую русскую делегацию возглавлял прокатолически настроенный грек Исидор, митрополит Киевский, а единственным русским епископом из присутствовавших был Авраамий Суздальский. Греки – сторонники унии были подобающим образом вознаграждены. Папа Евгений сделал митрополита Виссариона Никейского кардиналом, а Исидора – папским легатом на Руси, ответственным за проект унии. По возвращении в Москву Исидор столкнулся с волной сопротивления. Великий князь Василий II сначала бросил его в тюрьму, а потом изгнал из страны. Греки, в особенности император Иоанн VIII, надеялись, что уния принесет им помощь против турок, но она так и не материализовалась. В 1453 году пал Константинополь, и греческая церковь, ее паства и духовенство, в основном враждебные к унии, вернулись к православию. Виссарион и Исидор провели остаток жизни в изгнании в Италии, где были неплохо обеспечены. Русская церковь формально провозгласила свою независимость от греческой в 1448 году с избранием епископа Ионы Рязанского митрополитом⁵⁵. Эта история хорошо известна и составляет поворотный момент для Русской православной церкви.

Приехавшие во Флоренцию русские образовали небольшую группу. Они, похоже, не участвовали в дискуссиях, предоставляя эту обязанность Исидору. Русские путешественники составили три описания своей поездки и событий, произошедших на соборе. Эти истории образуют группу, которая обычно воспроизводится целиком в рукописях, однако они не предоставляют единообразной картины путешествия и собора⁵⁶. Одна из них – ее чаще всего цитируют историки – «Повесть об осьмом Соборе» Симеона, который не стеснялся в выражениях, объясняя, почему не принял решения об «объединении» православной церкви с католической. В его рассказе греков папа просто подкупил, чтобы они предали свою веру⁵⁷. Его история составляет основу для позднейших повествований о соборе, в частности для «Слова избранного», которое присутствует на страницах многих русских летописей⁵⁸. Однако наряду с обвинениями Симеона в адрес папы Евгения IV и сторонников унии среди греков – императора Иоанна VIII, Виссариона и Исидора – русские книжники включали в свои рукописные сборники другой текст, содержавший неожиданно нейтральный и порой даже одобрительный рассказ о католических практиках и институтах, хотя и не о самом соборе. Это была повесть анонимного автора, который, вероятно, входил в состав делегации суздальского духовенства. Этот текст известен под многими заглавиями, но ученые обычно предпочитают «Хождение на Флорентийский собор»⁵⁹. Помимо двух предыдущих, сохранился еще один краткий текст, обнаруженный в составе как минимум восемнадцати рукописей. Он принадлежит перу начальника Симеона в Суздальской епархии – епископа Авраамия и представляет собой описание двух мистерий, разыгранных во флорентийских церквях. Его также переписывали вместе с анонимным «Хождением»⁶⁰.

«Хождение» в основном следует итинерарию русской делегации, перечисляя города и расстояния между ними, но также дает более детальное описание заинтересовавших автора мест и объектов. Среди них – описания зданий и механических устройств, также автор комментировал и религиозный ландшафт. Согласно повести, весной 1437 года Исидор, епископ Авраамий и русские клирики отправились из Москвы сначала в Новгород и Псков, а затем в Ливонию. Первым католическим городом из увиденных ими был Дерпт (Тарту), столица князя-епископа Дитриха Реслера. Русских тепло приветствовали горожане и духовенство. Автора восхитил размер города и его «чюдные полаты», и в особенности – «великие монастыри». В городе было всего два монастыря (и еще цистерцианская обитель неподалеку, в Фалькенау/Каркне), но внимание автора привлек женский конвент. Вероятнее всего, то была община цистерцианок. Русский клирик отметит: «И монастырь бе женскыи, по их праву един, велми чюден; неисходящим бо им никогда же из монастыря того, а стригущимся в манастыри том девицами суще, и того ради звашеся святыа девы; ризы же черниц тех белы яко снег, ряскы же и монатьи, а на главах их венец черн, а поперек главы крест, а на то наметкы белы, яко снег; а от мирян никако же к ним не ходят, но токмо же нам у них бывшим с господином, и видевше их житие удивихомся»⁶¹. Описание Дерпта в целом позитивное, хотя и очень расплывчатое, но рассказ о монахинях выдает восхищение: «удивихомся» (дивились» означает изумление с оттенком восхищения). Описание одеяния монахинь – довольно точное, и русские отметили также и католическое правило затвора, которому строже всего следовали именно монахини⁶².

После двухнедельного плавания по бурному морю делегация сошла на берег 19 мая в Любеке. Город был значительно больше Дерпта и нашему автору показался «велми чюден». Рынки ломились от товаров, русские путешественники же восхитились водоводами: вода текла по улицам в трубах и била из фонтанов, а всю систему приводило в движение водяное колесо. Русского автора приводило в восхищение то, что современные люди назвали бы «технологией». Однако большая часть его комментариев была посвящена религиозным обычаям. Русские посетили церкви («божницы») на Вознесение и видели золотую и серебряную утварь и многочисленные мощи святых. Монахи приглашали их в свои монастыри, и там путешественники увидели «мудрость недоуменну и несказанну» в неназванном храме, но скорее всего – в соборе Св. Марии. Похоже, под «мудростью» подразумевалось приводившееся в движение часовым механизмом скульптурное изображение Девы Марии и Младенца Христа и ангелов, спускавшихся с небес и приносивших им дары. Затем фигура Иисуса делала благословляющий жест руками⁶³. Такие часы были в нескольких немецких соборах и городах XV века, в том числе и в Любеке⁶⁴. И этот рассказ недвусмысленно позитивен, так же как и упоминание о более чем тысяче книг, которые показали русским монахи. Путешественники получили хорошее представление о Германии, пока пересекали ее. Они отметили, что у немцев общая латинская вера и наречие, но в языке существовали различия, как между русским и сербским. Таким образом, они уловили различия между верхне- и нижненемецким, что требовало некоторых лингвистических познаний⁶⁵.

Чудеса католической Германии, конечно, оказались не столь впечатляющими, как те, что анонимный автор затем наблюдал в Италии. В Ферраре, где начал свои заседания собор, он заметил часовую башню с механизмом, двигавшим фигуру ангела с трубой, а когда делегаты отправились во Флоренцию, то увидели виноградники Тосканы – все это были достижения инженерного дела и сельскохозяйственной техники, а не веры. Затем русская делегация прибыла в «славный город Флоренцию, очень большой». Дома были построены из белого камня, высоки и «хитры». Посреди города текла река Арно, а на мосту через нее стояли дома. Главный собор, Санта-Мария-дель-Фиоре, был огромным⁶⁶. Русского путешественника впечатлил размер собора, а не его внешняя красота. Он, похоже, не обратил внимания на купол, только что возведенный Филиппо Брунеллески, по случаю чего папа Евгений в 1436 году освятил собор. Флорентийские религиозные практики также вызвали восхищение автора. Он отметил, что в городе было место с тысячью «кроватей», с подушками и покрывалами. Там кормили, одевали и лечили бедных странников (Ospedale Santa Maria Nuova). Он также отметил один из флорентийских монастырей, где жили около сорока монахов, которые соблюдали правило затвора и сжигали кости своих покойников, чтобы оставить место для новых погребений – церемония memento mori. Это, скорее всего, был доминиканский монастырь Санта-Мария-Новелла с его «клуатром мертвых» (Chiostro dei morti)⁶⁷. Внимание анонимного автора также привлекла чудотворная икона Богородицы⁶⁸. Здесь русская и флорентийская благочестивые практики совпали. Автор не сказал точно, о какой иконе идет речь, но самым вероятным кандидатом была Дева Мария Импрунетская из церкви этого близлежащего городка – образ XII века, который часто приносили во Флоренцию по праздникам⁶⁹. О каких бы монастыре и иконе ни шла речь, русский автор говорил о них с безусловным одобрением. Как минимум один читатель этих рассказов, Евфросин Кирилло-Белозерский, в 1490‑х годах отметил своими комментариями на полях некоторые из этих мест, а также высказался о папе и опресноках⁷⁰. Евфросин отмечал и позитивные, и негативные сведения о католической церкви.

Анонимная повесть о путешествии – не единственный рассказ о флорентийском благочестии. Епископ Авраамий Суздальский посвятил несколько страниц подробному описанию постановок религиозных мистерий, называвшихся sacre representazioni, которые устроили во Флоренции на Благовещение (25 марта) и Вознесение (14 мая) 1439 года⁷¹. Мистерии впервые появились в XIV веке, и их продолжали ставить вплоть до середины XVI столетия, когда и театральные постановки, и благочестивые практики во Флоренции приняли другие формы. Рассказ Авраамия настолько подробен, что первый историк итальянского театра, Алессандро д’Анкона, в 1877 году использовал его в качестве основного источника для описания постановок, от которых сохранились только тексты или описания без всяких указаний на сценические особенности. Мистерии ставились сообществами мирян, обычно ремесленников, связанными с той или иной церковью. Мистерия Благовещения обычно ставилась приходом Сан-Феличе-ин-Пьяцца, а Вознесения – Санта-Мария-дель-Кармине. Оба они располагались на южном берегу Арно, противоположном по отношению к центру города и собору⁷². Мистерию Благовещения также ставили в церкви доминиканского монастыря Сан-Марко⁷³. На Авраамия особенное впечатление произвели использованные в постановках механизмы. В мистерии Благовещения мальчик, исполнявший роль Девы Марии, сидел с книгой в руках на платформе (или «на мосту») в центре церковного нефа, а над ним на сооружении, напоминавшем галерею, размещались актеры, представлявшие Бога Отца и обитателей небес. На нижней сцене пророки произносили свои пророчества о явлении Христа. Затем сверху на едва заметных для публики веревках, движимых двумя колесами, к Деве Марии спустили двух ангелов – мальчиков, облаченных в белое с золотом, с крыльями. Там они возвестили ей рождение Христа и затем вознеслись наверх, хлопая крыльями, как если бы они летели. С неба донеслись гром и молния⁷⁴. В мистерии Вознесения тоже использовались подобные сценические приспособления. Нижний уровень сцены изображал Иерусалим и Елеонскую гору, а над ней находились небеса с Богом Отцом. Иисус, Мария и апостолы явились на нижней сцене, и Иисус произнес подобающие слова из Писания. Над ними в небесах, среди облаков, подвешенных на веревках, парил Бог Отец и гремел гром. Затем Иисус вознесся на небо при помощи веревок, приводимых в движение спрятанными за кулисами колесами⁷⁵. В рассказе Авраамия не было ни намека на критику. Он сказал о мистерии: «дело хитро и чюдно», и это явная похвала, и в самом деле, слово «чюдно» присутствует почти на каждой странице⁷⁶. Епископ Авраамий не привел ни одного возражения ни против того, чтобы роли библейских персонажей играли юноши, ни против исполнения еще одним актером-любителем роли Бога Отца, хотя его изображения вызывали противоречивые реакции в православной иконописи. Помимо очевидного благочестивого рвения исполнителей и зрителей, епископу понравились искусные приспособления, сделавшие возможными эффектные драматические постановки.

Реакция Авраамия не так уж удивительна, ведь Русь была знакома с литургической драмой, а именно с мистерией пещи огненной из Книги пророка Даниила – «Пещным действом», которое ставилось в византийских и русских церквях в декабре и было частью обрядов Рождественского цикла. Греки, вероятно, ставили этот спектакль с XIV века. В своей повести о Константинополе в 1389 году Игнатий Смоленский описал греческий ритуал – традицию, которая, похоже, продолжала соблюдаться и в начале XVI столетия. В русской драме три юноши забирались в сооружение, возводившееся в церкви в память о еврейских юношах, которых Навуходоносор приказал казнить за отказ поклониться золотому идолу. Господь защитил их от огня, и царь освободил их (Дан. 3:1–30). Большую часть представления занимали песнопения юношей и других персонажей, однако в критический момент для спасения юношей сверху спускали ангела. Этот элемент, возможно, восходит к наблюдению Авраамия, потому что в византийском спектакле не было ничего подобного – там обычно сверху спускали икону⁷⁷. Русскую драму трудно точно датировать, однако она уже была известна в Новгороде в начале XVI века и бытовала на протяжении XVII века. Авраамий мог знать о драме – хотя бы как о византийской практике, – и это может объяснить его восхищение и позитивную реакцию. В этом случае, как и в других, например в связи с дорпатскими монахинями, русские воспринимали католические практики как улучшенные версии православных, вне зависимости от того, каких догматов придерживались католики.

Относительно позитивный рассказ о католических монастырях и благочестивых практиках соседствовал у Симеона Суздальского с резко враждебным повествованием о ходе Флорентийского собора. Симеон мало говорил о богословских вопросах, описывая вместо этого тактику запугивания, применявшуюся латинянами, а также взятки, которые брали все греки, за исключением Марка Эфесского. Эта история видоизменилась в летописных повествованиях на протяжении столетия, последовавшего за собором. Появились и новые полемические сборники, главным образом так называемое «Слово избрано», в котором использовалась версия Симеона с добавлением длинного перечня латинских заблуждений, таких как filioque и примат папы, не упомянутые в ранних версиях⁷⁸. Разные варианты повествования не происходили от двух различных традиций: как показали О. Л. Новикова и Б. Н. Флоря, и сочинения Симеона Суздальского, и анонимное «Хождение» переписывались совместно в большинстве содержащих их русских рукописей⁷⁹. Византийский подход был схожим. Для многих греческих противников унии, таких как Георгий – Геннадий Схоларий, отвержение filioque и других католических догматических формул не подразумевало отказа от культурных аспектов католического учения, например сочинений св. Фомы Аквинского. Нет никаких свидетельств того, что на Руси слышали о св. Фоме Аквинском, но русские тем не менее, подобно грекам, не испытывали враждебности ко всем католическим практикам и институтам. Симеон Суздальский обличал падение императора Иоанна Палеолога и греческого клира и запугивание со стороны католиков, но не упоминал католических благочестивых практик. Они появились в «Хождении» и в Авраамиевом описании литургических драм, и тон повествования был одобрительным. В то же самое время Авраамий не одобрял решений собора: согласно Ермолинской летописи, он резко высказывался против них, когда вернулся в Москву вместе с Исидором⁸⁰.

В десятилетия после Флорентийского собора Русь была предоставлена самой себе в церковных делах. Митрополит Иона возглавлял русскую церковь с 1448 года до самой смерти в 1461 году, во время последнего этапа династической гражданской войны в Великом княжестве Московском, которая закончилась лишь в 1453 году со смертью последнего соперника Василия II в борьбе за престол. Иона тратил большую часть времени на попытки установить контроль над Новгородом, что ему в целом удалось, и над православным населением Великого княжества Литовского, где его ждала неудача⁸¹. Здесь великий князь литовский и король польский Казимир IV Ягеллончик (1447–1492) смог противостоять его усилиям и оставил на кафедре митрополита Киевского Григория Болгарина. Григорий получил назначение в 1458 году в Риме от сторонника унии, патриарха Григория Маммы, и, вероятнее всего, сам оставался сторонником унии, хотя в последние годы жизни и испытал сомнения. Он умер в 1472/1473 году, и его в качестве распорядителя Киевской митрополии заменил Мисаил Смоленский (до 1480 года). В этот период статус Киевской митрополии оставался неопределенным. Казимир и его двор старались соблюдать унию, но столкнулись с сильной оппозицией со стороны католического духовенства Польши и Литвы. Католические епископы не хотели унии с церковью, сохранявшей славянские обряды и собственных епископов. Католики хотели, чтобы православное население просто приняло католичество латинского обряда, и в этом своем желании они готовы были идти против четко выраженной позиции папского престола. Король также должен был учитывать мнения православных литовских магнатов и дворян, желавших либо вернуться к исходным условиям унии, либо оставаться православными⁸². Король Казимир блокировал попытки возведения на митрополичий престол Спиридона-Саввы, русского из Твери, присланного в 1475 году к тому времени (вероятно) православным Константинопольским патриархом Рафаилом. Когда на следующий год Спиридон-Савва прибыл в Литву, король отправил его в тюрьму. Там Спиридон просидел до 1482 года, а затем вернулся на Русь, где ему также не повезло: его посадили под арест в Ферапонтовом монастыре⁸³. Казимиру в 1481 году пришлось принять православного – а не униатского – митрополита Киевского Симеона. Тем не менее в Литве новых православных митрополитов теперь назначал католический король Польши в своем качестве великого князя литовского, и Константинополь не возражал. Православная знать и духовенство порой подавали прошения королю, поддерживая своих кандидатов на митрополичий престол, но последнее слово оставалось за королем⁸⁴. Традиционный византийский обычай, согласно которому епископы (без участия мирян) предлагали императору трех кандидатов на выбор, в Литве не соблюдался.

Ситуацию в Москве и Литве еще более осложнял хаос в греческой церкви после 1453 года, в первые десятилетия османского правления. Проблему усугубляет скудность исследований по этому периоду. Применительно к нему даже последовательность константинопольских патриархов, их имена и даты пребывания на кафедре являются спорными⁸⁵. Похоже, и вопрос об унии столь же запутан. Если Геннадий Схоларий, став патриархом Константинопольским, и был противником унии, то некоторые его преемники могли не следовать его примеру. После смерти Ионы Московская митрополия по-прежнему отвергала унию, о чем свидетельствуют полемические сочинения того времени. Московские митрополиты оставались в оппозиции к унии, судя по отношениям с церковью в Литве и отказу иметь дело с Константинополем во время и после правления Георгия Схолария. Греки формально отказались от унии в 1484 году, при патриархе Симеоне Трапезундском, но нет свидетельств того, что на Руси знали об этом решении. Только к 1515 году Русь восстановила более или менее нормальные отношения с греческой церковью⁸⁶. Таков был церковный контекст для свадьбы Ивана III и Зои Палеолог в 1472 году, открывшей новый этап в истории отношения Руси с папским престолом и католическим Западом.

Зоя (Софья) Палеолог: Италия и греки

Свадьба Ивана III и Софьи Палеолог – знаменитый эпизод российской истории⁸⁷. Относительная немногочисленность источников и содержащиеся в них противоречия позволили историкам сформулировать множество спекулятивных выводов относительно его значения, а самый популярный из них заключается в том, что Софья каким-то образом привнесла на Русь «византийское наследие» благодаря своей личности и своей греческой свите. Тем не менее греки, участвовавшие в брачных переговорах, и те, что приехали с ней, прежде всего Траханиоты, не привезли с собой ни поствизантийских текстов, ни известных артефактов, а некоторые из них были переводчиками с латыни на русский язык. Значение этого брака заключается именно в той роли, какую он сыграл в расширении контактов Руси с Западом, в особенности с Италией. В этом смысле история княжеского брака показывает, что традиция, сформированная реакцией русских клириков на Флорентийский собор, продолжалась. На Руси отвергли католическую теологию, но далеко не все практики, тексты или деяния Римской церкви.

*

После того как на Руси прекратились внутренние распри, а церковь обрела независимость от Константинополя, князь Василий II начал восстанавливать княжество, что включало и развитие монетной чеканки⁸⁸. В 1450‑х годах он нанял итальянского мастера-монетчика Джана Батисту делла Вольпе⁸⁹. Тот был искусен в деле чеканки монет, а также происходил из хорошей семьи Виченцы – с 1404 года части венецианской террафермы⁹⁰. В середине XV века Венеция стала одним из политических, не только коммерческим, центров Северной Италии и Восточного Средиземноморья. Венеция располагала не только кораблями, но и сухопутной армией и ремесленниками, которые обеспечивали ее припасами⁹¹. Ее политика в отношении городов террафермы заключалась в сотрудничестве с местными элитами, которые оставались у власти в рамках своих территорий, тогда как высшая власть сохранялась за Венецией и ее учреждениями⁹². Согласно хронисту Джамбаттисте Пальярини из Виченцы, семья делла Вольпе принадлежала к местной знати, и «были [в этой семье] знатоки гражданского права и военного дела, об именах которых сейчас умолчу»⁹³. Джан Батиста делла Вольпе уехал из своего родного города на восток в 1455 году, а к 1459 году оказался в Москве. Вероятно, он приехал туда через крымскую Каффу. Во время брачных переговоров к делла Вольпе в Москве присоединился Антонио Джисларди (кажется, его племянник), тоже уроженец Виченцы, принадлежавший к городской знати⁹⁴. Пальярини описывает его следующим образом: «Антонио, брат [Джакомо], который побывал во многих частях света и был назначен collaterale в Задаре», один из «лучших граждан»⁹⁵. Е. Ч. Скржинская отмечала, что эти двое уроженцев Виченцы не были простыми ремесленниками: они были сыновьями местных патрициев⁹⁶. Поскольку Виченца была важным венецианским владением в Северной Италии и заметным торговым центром, присутствие делла Вольпе и Джисларди в Москве означало, что Иван III поддерживал регулярные контакты с Венецией. Оба итальянца сыграли значительную роль в подготовке свадьбы Ивана III и Зои (Софьи) Палеолог – племянницы последнего византийского императора Константина XII Палеолога, дочери его младшего брата Фомы, последнего деспота Мореи.

Другим важным для русских центром в Италии был Рим. Попытка примирения католической и православной церквей была не единственной задачей, которую ставили перед собой понтифики XV столетия в Юго-Восточной Европе и на Ближнем Востоке. Другой была борьба за объединение европейских государств против Османской империи, которая расширяла границы, постепенно подчинив себе Византию, Болгарию, Сербию, и, наконец, выступила против Венгрии. Понтифики призывали к крестовому походу против турок еще до Флорентийского собора и вплоть до 1690‑х годов, порой выступая в союзе с Венецией и другими католическими странами⁹⁷. Великий князь московский не попал в начало списка потенциальных союзников: он жил далеко от главного театра военных действий, был плохо известен и, вероятно, слишком слаб, чтобы на него всерьез рассчитывать, но – теоретически – стоил того, чтобы по крайней мере завязать с ним контакт. Или же кто-то решил, что такой контакт стоит усилий. В начале 1461 года греческий солдат по имени Никола Ралли, сражавшийся с турками в Морее от имени Фомы Палеолога, сказал герцогу миланскому, что привез послания для папы Пия II от его «господина повелителя Руси» (dominus despotes Russiae). Записей о том, что содержалось в посланиях, не сохранилось, а Ралли отправился обратно оборонять последние венецианские крепости в Морее, где, видимо, вскоре умер. Ни один русский источник не подтверждает этой истории, так что, возможно, Ралли был мошенником, пытавшимся, как многие другие в те годы, использовать мифические связи на Востоке, чтобы получить награду у западных правителей.

Гонцы или авантюристы наподобие Ралли обращались к понтифику, потому что тот превратился в серьезного международного игрока после окончания внутрицерковных конфликтов и постепенного укрепления Папского государства в Центральной Италии. После возвращения папы Мартина V в Рим в 1420 году понтифики взялись за наведение порядка в Ватикане, остальном Риме и своих владениях. Они расширили свой административный аппарат и усилили контроль над городом и доменом, в значительной степени опираясь на коллегию кардиналов⁹⁸. Дело не шло гладко, свидетельством чему стал понтификат Евгения IV: ему пришлось провести большую часть правления вне Рима. Однако в понтификат папы Павла II (1464–1471), племянника Евгения IV, процесс уже принес первые плоды⁹⁹.

Павел II вошел в русскую историю, потому что именно он или по крайней мере его курия устроили брак Зои Палеолог и Ивана III. Не сохранилось документов, проиллюстрировавших бы принятие решения с той или другой стороны, однако хронологическая последовательность событий начинается не в Москве, а в Риме. Упоминаний в русских летописях или других русских документов нет до 1469 года. Первая жена Ивана, Мария Борисовна Тверская, умерла 22 апреля 1467 года в возрасте двадцати пяти лет¹⁰⁰. Она была замужем за Иваном с 1452 года, а в 1458 году родила сына, Ивана Ивановича, который, соответственно, стал наследником престола. Поскольку мальчику было всего девять лет на момент смерти матери, Иван III, естественно, мог пожелать найти новую жену, чтобы гарантировать наследование престола, но нет никакой информации о его планах жениться опять.

Известно, однако, что в июне 1468 года папская курия выплатила деньги двум гонцам из Москвы, прибывшим с посланием от Джана Батисты делла Вольпе, главы денежного двора Ивана III и, как мы знаем, уроженца Виченцы на венецианской терраферме. Содержание послания нам не известно. Если в нем говорилось о браке, то папский престол был очевидным адресатом, ведь Зоя жила в Риме как подопечная папы. Павел II был венецианцем, поэтому возможно также, что происхождение облегчило для Вольпе контакт с курией. В 1451–1464 годах будущий папа, тогда кардинал Пьетро Барбо, был епископом Виченцы¹⁰¹. К 1459 году уроженец этого города Джан Батиста делла Вольпе уже находился в столице Руси. Тогда его племянница Анджела составила завещание, назначив свою мать душеприказчицей в отношении части имущества, которое должно было перейти дяде Джану Батисте, «когда он вернется из Руси» или отправит представителя получить наследство¹⁰². 9 июня 1468 года папский казначей выплатил двадцать четыре дуката гонцам, прибывшим от делла Вольпе из Москвы, – Никколо Джисларди и греку по имени Георгий¹⁰³. Пирлинг отождествил грека Георгия с Юрием Траханиотом, который позднее приехал в Москву с Софьей¹⁰⁴. Сохранившийся источник – запись расходов, и в нем ничего не говорится о миссии прибывших или содержании послания. Папская курия всего лишь компенсировала Джисларди и Георгию дорожные расходы. Следующей весной Вольпе, Джисларди и грек Юрий были вовлечены в устройство брачного предложения для Ивана III.

Русские летописи свидетельствуют, что 11 февраля 1469 года «грек Юрий» прибыл к великому князю Ивану с предложением от кардинала Виссариона (так он обозначен) жениться на «православной христианке Софье», дочери Фомы Палеолога. Виссарион якобы написал, что она не желала принимать «латинство». Софья – это, конечно же, Зоя, которая после смерти их отца в изгнании в 1465 году жила в Риме вместе с двумя братьями. Все они были подопечными папского престола, жившими под надзором Виссариона. Затем в Москву прибыли Карло делла Вольпе («старший брат Ивана Франка, московского денежника») и Антонио Джисларди (племянник делла Вольпе), и Иван обсудил план с ними. Великий князь одобрил его и решил послать их в Рим. Джан Батиста делла Вольпе выехал из Москвы 20 марта и отправился на встречу с папой и кардиналом Виссарионом. Папа согласился на брак, но попросил, чтобы невесту сопровождали в Москву русские бояре. Он также дал делла Вольпе охранную грамоту, действительную два года во всех землях, подчинявшихся понтифику. Таковы сообщения русских летописей¹⁰⁵. Они совпадают с информацией из итальянских источников, за исключением двух деталей: имени Джисларди и религии Зои. Что касается Джисларди, Пирлинг просто решил, что два имени относятся к одному человеку, но не объяснил ошибку. Зою же летописи называют православной и именуют Софьей, но не объясняют, почему кардинал Виссарион восхвалял ее за преданность этой вере. Они также не напоминают читателю о роли, которую Виссарион играл на Флорентийском соборе, хотя он и упомянут в русских повестях о соборе¹⁰⁶. Вполне вероятно, что именно Виссариона в Риме назначили ответственным за брачные переговоры, но его предполагаемые утверждения о православии Зои неправдоподобны и, как вскоре станет очевидно, противоречат другим римским источникам.

О мотивации Павла II можно лишь строить предположения. Основной нарративный источник, посвященный его понтификату, – жизнеописание папы, составленное Гаспаре да Верона и Микеле Каненси, – ничего не говорит о Руси, но сообщает, что самыми влиятельными кардиналами были Марко Барбо, кардинал-епископ Виченцы и племянник папы, и Виссарион. О Марко Барбо биографы писали: Павел «использовал старания кардинала Марко Барбо, чтобы разобраться в делах и вести их… В сложных вопросах [он использовал] энергию и мудрость Виссариона». Еще два кардинала занимались юридическими вопросами, однако Барбо и Виссарион, видимо, пользовались наибольшим влиянием¹⁰⁷. Стоило ожидать, что именно Виссарион будет играть главную роль в устройстве брака Зои, как ее опекун и как влиятельный человек в курии Павла II. Тот факт, что итальянцы в Москве были уроженцами Виченцы, епископом которой был Марко Барбо, оказалось совпадением, но совпадением полезным. В биографии немного говорится о внешней политике папы. О Палеологах говорится лишь, что Павел платил триста золотых монет в месяц детям Фомы Палеолога, «который привез в Рим голову св. Андрея», и перечисляет детей – Андрей, Мануил «и их сестра». Сестра была только одна – Зоя, и ее даже не назвали по имени¹⁰⁸.

Общий контекст политики Павла II на востоке более или менее понятен. Подобно предшественнику, Пию II, Павел был сильно обеспокоен расширением Османской империи на Балканах и в Восточном Средиземноморье. Падение Константинополя и Пелопоннеса сделало ситуацию особенно опасной. В 1470 году Венеция потеряла Эвбею (Негропонт), но удержала Крит и в 1475 году приобрела Кипр. Среди островов Эгейского моря только генуэзский Хиос, Родос и маленькое герцогство Наксос оставались под управлением (западных) христиан. Генуя удерживала Каффу в Крыму до 1475 года. На материке южнее Дуная почти все было подвластно туркам, так как Сербия и Босния к 1463 году стали турецкой территорией. Только Венгрия в XV веке с переменным успехом отбивалась от турок. Единственная попытка организовать крестовый поход из Венгрии в 1444 году закончилась поражением под Варной. Таким образом, главными союзниками папского престола были Венеция, Венгрия и, до определенного предела, Генуя. Проблема заключалась в том, чтобы найти союзника для сдерживания мощи Османской империи, а большая часть стран, не имевших с ней общей границы, были не слишком в этом заинтересованы. Поэтому союзников приходилось искать в дальних странах – например, Узун Хасана, правителя государства Ак-коюнлу в Иране, или в новом русском государстве, которое Иван III строил в Москве¹⁰⁹.

Какими бы ни были изначальные мотивы Павла II, после 1468 года он продолжил контакты. 14 октября 1470 года он отправил послание королю польскому Казимиру с просьбой позволить русским послам пересечь его страну на пути в Рим¹¹⁰. В какой-то момент в 1471 году венецианцы, похоже, отправили в Москву Джованни Баттисту Тревизана, чтобы обсудить возможность союза против турок, и с ним приехал Антонио Джисларди от папы Павла. Оба они прибыли 10 сентября¹¹¹. Тревизан установил контакт с Вольпе, который сказал ему, что займется его делом. Венецианцы разгневались, когда Вольпе весной 1472 года вернулся в Италию, оставив Тревизана в Москве. Вольпе возглавил посольство, которое Иван III 16 января 1472 года отправил за Зоей с письмами папе Павлу и Виссариону. Русские летописи сообщают: в пути послы узнали, что папа Павел умер, а нового папу зовут Каллист. Позднее они узнали, что новым папой стал Сикст, и поменяли имя в своих грамотах¹¹². По пути в Рим Вольпе встретился с Виссарионом в Болонье, и кардинал написал городу Сиене, Эрколе д’Эсте, маркизу феррарскому, и другим, что устройство брака – его забота, так как его долг – позаботиться о греческих изгнанниках¹¹³. Вольпе и его спутники прибыли в Рим в мае. Самое полное описание их пребывания там и свадьбы содержится в консисторском дневнике кардинала Джакопо Амманати-Пикколомини, который сто́ит рассмотреть отдельно. Есть и другие источники. Итальянские источники, упоминающие брак Зои, удивительно многочисленны, учитывая, что он едва ли был важнейшим событием в истории папского престола или города Рима и что сохранность источников в Италии XV века неравномерна – их много в одних сферах и недостаточно в других. На свадьбе присутствовала Клариче де Медичи, урожденная Орсини – молодая жена Лоренцо Медичи, находившаяся тогда в Риме. Вместе с ней был Луиджи Пульчи, позднее прославившийся как автор «Большого Морганта» (1483). Он оставил юмористическое описание Зои, некрасивой и очень толстой: «норчийский окорок, гора жира». Неясно, говорит ли этот комментарий больше о Зое или о самом Пульчи, известном своими пародиями¹¹⁴. Послы Галеаццо Мария Сфорцы, герцога миланского, сообщили о первом приеме в мае, а также о прощальной аудиенции, состоявшейся 21 июня 1472 года¹¹⁵. Другие ватиканские источники добавляют детали, которые подтверждают общий ход событий и расписывают выплаты, сделанные папской курией Зое и русскому посольству для покрытия расходов и приобретения подарков невесте¹¹⁶.

Выбор супруги

Итальянские источники позволяют ответить на два важных и взаимосвязанных вопроса. Когда (и почему) в Риме приняли решение о браке и какой религии придерживалась невеста? Ответ на первый вопрос находится в письмах Виссариона и в дневнике кардинала Амманати.

Ни в одном из сохранившихся документов кардинала Виссариона за 1468–1471 годы не упоминается брачное предложение. Известны письма от мая 1472 года, периода, когда русское посольство приближалось к Риму, но они очень краткие. Виссарион ездил во Францию с миссией от папы Павла II и встретил русских послов, когда оказался в Болонье. Он написал властям Сиены, что встретил посла «великого правителя Руси» со свитой, которые направлялись в Рим, «чтобы жениться на племяннице императора греков от имени своего господина» («ut nepotem imperatoris Graecorum pro domino suo desponsaret»). Другими словами, соглашение уже было достигнуто и никаких сомнений насчет него не было: посол должен был жениться на племяннице греческого императора от имени своего господина и повелителя. Кардинал просил сиенцев хорошо принять посольство, если на обратном пути в Москву с невестой оно окажется у них, поскольку всегда стремился позаботиться об отпрысках греческих принцев, проявляя мягкость и благоволение¹¹⁷. Из письма следует, что соглашение было достигнуто в Москве предыдущим летом (1471 года), когда там был Вольпе. Виссарион был важной фигурой среди восемнадцати кардиналов курии Павла II и после смерти последнего стал одним из возможных кандидатов в понтифики. Однако вместо него выбор курии пал на Франческо делла Ровере, принявшего имя Сикст IV. Новый папа оказался очень настойчивым в своих политических делах, однако нет свидетельств того, что в вопросе о браке он расходился во мнении со своим покровителем, Павлом II. Сикст получил кардинальскую шапку в 1467 году и с того времени оставался влиятельной фигурой, хотя и не в такой степени, как Виссарион. Он принадлежал к тому же кругу интеллектуалов, что и греческий прелат, хотя и не входил в число близких к тому людей. Сикста IV связывали дружеские отношения и с кардиналом Амманати¹¹⁸. Проблемы, начавшиеся после прибытия русского посольства, вряд ли проистекали из изменения политического курса.

Если Виссарион был уверен, что брачный договор уже согласован, то дневник Амманати создает несколько другое впечатление. Записки кардинала Амманати указывают на сомнения и дискуссии, но чтобы понять смысл его рассказа, необходимо внимательно рассмотреть сам документ. В значительной части проблема заключается в том, что Пирлинг, чей труд до сих пор был основным источником описания событий для ученых, использовал изданный Лодовико Муратори в 1723 году том 23 «Историописателей Италии» («Rerum italicarum scriptores»), памятник мысли XVIII века, имевший, однако, существенный недостаток¹¹⁹. Муратори использовал рукопись, в которой дневник кардинала Амманати был помещен перед «Римским дневником» («Diarium Romanum») куриального чиновника Джакопо Герарди да Вольтерра, чью фамилию он тоже передал неверно. Муратори, как первые антикварии, думал, что это Маффеи. Пирлинг счел большую часть рассказа не относящейся к делу, как он его понял, но объяснил расхождение ошибками плохо информированного секретаря Маффеи¹²⁰. После публикации работы Пирлинга итальянские ученые взялись за переиздание текстов, обнаруженных Муратори, применяя более современные исследовательские методы, и сделали открытие: другие рукописи, содержавшие историю Герарди, кроме той, что использовал Муратори, не включали записи за 1472–1479 годы. Рассказ об этих годах изначально был отдельной работой, которую добавили к труду Герарди только в рукописи Муратори. Содержание рассказа указывает на кардинала Амманати как на автора текста, охватывавшего ранний период. Два сочинения были совсем разными. Оба были составлены на латыни, но Герарди написал живую, наполненную сплетнями историю событий начиная с 1480 года, причем многие из них были хорошо известны как в Риме, так и во многих итальянских городах¹²¹. Другой, более ранний текст, дневник, представлял собой источник из ближнего круга, описывавший действия и дискуссии папы и кардиналов, а также некоторые другие тесно связанные события. Издатель обоих текстов Энрико Карузи сумел указать в качестве автора Амманати как влиятельную фигуру среди кардиналов¹²². Как отметил Карузи, дневник Амманати напоминает современные секретарские заметки о работе правительственной комиссии или заседании парламента. Кардинал Амманати записывал появление в папской консистории послов и их миссии с кратким резюме дискуссий. Первая заметка о посольстве Вольпе из Москвы посвящена его прибытию 22/24 мая и включает отметку о том, что послов разместили на холме Монте-Марио к северу от Ватикана. Согласно Амманати, задержка с приемом возникла в результате споров о религии русских. «Некоторые» не знали точно, какая она. Кардиналы решили принять брачное предложение, почтить послов и провести венчание в базилике Св. Петра. Состоялась и дискуссия, причем в пользу решения были «приведены доводы» («allatae rationes»): русский князь признал решения Флорентийского собора и больше не принимает митрополита из Константинополя. Последнее, несомненно, было верно, но вот первое – некорректно. О вере послов следовало осведомиться, однако даже если бы выяснилось, что русские – еретики, этот факт не сделал бы брак недействительным («coniugia… irrita») и в любом случае почести и доброта скорее привели бы заблудших чад в лоно матери-церкви¹²³. Теперь события могли идти своим чередом.

Прием состоялся в Ватикане 25 мая, и сохранилось два его описания. Присутствовавшие на приеме миланские послы сообщили, что русские послы представили приветствия от Ивана III и принесли в дар соболей, выразив почтение таким образом, что его можно было истолковать как акт подчинения. Затем папа Сикст IV поблагодарил их за то, что они прибыли ради брака с сестрой молодых деспотов Мореи. Он назвал ее дочерью его, папы, и кардиналов и выразил пожелание, чтобы она венчалась в базилике Св. Петра. Вот и все, что он сказал, согласно изысканиям Пирлинга. Единственная отсылка к теме религии – это истолкование миланскими послами жеста почтения послов как акта подчинения. Поскольку Вольпе был католиком, а Георгий Траханиот – возможно, греком-униатом, подчинения и следовало ожидать¹²⁴. Амманати привел больше деталей, нежели миланцы. Он записал, что послы отдали поклон папе (поцеловав его ноги: «pedibus apostolicis… reverentiam persolverunt»), и привел резюме письма от Ивана к папе, в котором содержалась фраза «percussa manu fronte» – очевидный перевод выражения «челом бьет». Сикст похвалил Ивана за принятие решений Флорентийского собора, разрыв с Константинополем и желание вступить в брак с женщиной, воспитанной Святым Престолом¹²⁵.

Датируемый 1490‑ми годами русский летописный рассказ о приеме в Риме в некоторых отношениях удивительно точен и подробен. В нем указаны правильные даты прибытия посольства в Рим (23 мая) и отъезда с Зоей (24 июля) и отмечено, что послы провели в городе тридцать два дня. Эти детали предполагают, что летописец имел доступ к русским официальным документам. В летописи подчеркнуто, что послы прибыли к папе Сиксту и кардиналу Виссариону (снова титулованному именно так). Послам были оказаны почести со стороны папы и Палеологов, затем они отбыли с невестой. Виссариона там, конечно, не было, хотя в тексте прямо и не утверждается, что он находился в Риме: там сказано лишь, что посольство было направлено к нему и папе. В летописи опущено описание венчания по доверенности и речей, произнесенных на приеме¹²⁶. Летописец, по сути, не противоречил дневнику Амманати, однако привел намного меньше деталей. Амманати остается основным источником, позволяющим не только описать события, но и понять, чего курия ожидала от брака Зои. Согласно этому рассказу, главной темой была возможность распространения унии церквей на Московское государство. В глазах пап и влиятельных кардиналов, в частности Виссариона, русские были, вероятно, уже склонны к унии, а если и нет, Зоя должна была оказать влияние в пользу такого решения.

Кроме того, могли возникать и внешнеполитические выгоды, главным образом надежда на заключение союза с Русью против турок, что было основной задачей папской политики по крайней мере с 1440‑х годов¹²⁷. Вдобавок с 1463 по 1479 год Венеция находилась в состоянии войны с Османской империей на суше и на море. У папского престола не было армии или флота, однако он мог побудить других к союзу и предоставлению финансовой поддержки правителям, сражавшимся против турок, например венгерским королям или Скандербегу в Албании. Когда Вольпе и «грек Юрий» прибыли в Рим в 1468 году, казалось, что папский престол готов к новому усилию¹²⁸. На самом деле в следующие несколько лет ничего особенного не произошло: смерть Скандербега в начале года положила конец усилиям в этом направлении, но Венеция продолжала войну с переменным успехом, за которым последовала большая потеря – Негропонта (Эвбеи) в 1470 году. Павел II мог только поощрять эти действия, тем более что его отношения с Венецией были сложными, несмотря на его происхождение. Что бы он ни планировал относительно Ивана III, папа Сикст IV продолжил его политику, и Софья отправилась в Москву. Стремление папы наладить контакт с Москвой соединилось с усилиями венецианцев. В сентябре 1471 года в Москву прибыли Антонио Джисларди и Джованни Баттиста Тревизан. Джисларди привез охранные грамоты Павла II для послов из Москвы в Рим, но Тревизан прибыл из Венеции, что было частью венецианского плана привлечь Большую Орду на свою сторону против турок. Тревизан и Вольпе не поладили, как мы уже отмечали, так что из этой миссии ничего не вышло, но Венеция продолжила свои усилия в последующие годы, отправляя послов через Москву, чтобы те попытались добраться до Ирана, где Республика надеялась заключить союз с Узун Хасаном против Османской империи¹²⁹. Из всех этих планов ничего не вышло, если не считать нескольких описаний России, составленных Барбаро и Контарини, и в 1479 году Венеция закончила войну с турками, утратив Негропонт, но приобретя Кипр.

Строго говоря, предположения о мотивации папского престола относятся к истории католической церкви, а не России. Тем не менее русские должны были иметь некоторые представления о причинах, побудивших папу одобрить брак, – хотя бы о тех, о которых рассказали им Вольпе и другие. Если Павел II пытался распространить унию на Россию, то Иван III должен был вести очень тонкую и коварную дипломатическую игру, даже если он ограничивался намеками, ни разу не дав прямого обещания. Подобным же образом, если Вольпе сказал князю, что папа ищет нового союзника против турок, трудно представить, что такое предложение получило бы одобрение в Москве. В то время Иван III был занят Новгородом и своими отношениями с наследниками Золотой Орды, в особенности с Большой Ордой в Астрахани и, в определенной степени, с Крымом (независимым до 1475 года). Конфликт с Османской империей ему был совершенно не нужен¹³⁰. В отсутствие новых источников невозможно пойти дальше спекуляций относительно мотивации папы или Ивана III. Можно утверждать лишь, что великий князь московский и всея Руси согласился жениться на принцессе-католичке (униатке) из Рима.

Религия Зои

Религия Зои Палеолог – главный вопрос, связанный с ее свадьбой, детально разъясняющий отношение московского двора и церкви к католичеству. Поскольку Зоя была подопечной папы, сложно поверить, что она, в соответствии с семейными предпочтениями, не была воспитана в Риме католичкой или по крайней мере униаткой. Об этом прямо говорит письмо Виссариона от 1465 года, где сказано, какое воспитание должна была получить девушка и ее братья. Наставники должны были водить их в латинские церкви, и им полагалось следовать латинскому обряду¹³¹. Родственники Зои были беженцами, жили на выплаты от папы и Виссариона, кроме того, греческая церковь была не в состоянии оказать какое-либо влияние. Как мы уже отметили, после 1453 года патриарший престол был предметом борьбы греческих прелатов, и их соперничество осложнялось необходимостью получить одобрение султана. В 1469–1472 годах за патриаршество боролись не менее трех претендентов: Дионисий, Марк Ксилокарав и Симеон Трапезундский¹³². Ни один из них не имел контактов с Палеологами, а также с Русью или даже Литвой. Изложенная Амманати и миланскими послами история русского посольства в Рим в 1472 году свидетельствует о том, что римская курия считала Зою католичкой. Она была обвенчана по доверенности в Риме, в соборе Св. Петра, самом священном месте западной церкви.

Русские летописи, хотя они и замалчивали вопрос о религии, предоставляют достаточно информации, чтобы подтвердить: Зоя прибыла в Москву католичкой. В этом была причина смены ее имени с Зои на Софью. Смена имени не была произвольным действием, она соответствовала правилам русской церкви в отношении принятия католиков в православную церковь. Важным (и единственным) текстом в русской версии православного канонического права, содержавшим комментарий по данному вопросу и доступным на Руси в XV веке, было новгородское сочинение XII века «Вопрошание Кириково». Этот труд представлял собой ответы Нифонта, епископа Новгородского (1131–1156) на вопросы, которые ему задавал священник Кирик. Там было сказано, что католиков, желавших стать православными, нужно было помазать (не перекрещивать) после восьмидневного поста и отказа от католического вероучения. Однако, как сказал епископ, если некто, крещенный в католической церкви, хотел перейти в православие, сначала нужно было сделать следующее: «…пусть ходит в церковь семь дней. Ты же сначала нареки ему имя». Русская церковь не изменяла правил в этом вопросе до семнадцатого столетия¹³³. Подобная же практика существовала и в Византии, хотя историки редко писали об этом. Несколько византийских императоров женились на католичках, и последние при этом почти всегда меняли имена. Смена имени символизировала их принятие в православную церковь и сопровождалась миропомазанием (а не перекрещиванием)¹³⁴.

Принятие Зои в православную церковь и миропомазание, следовательно, должны были иметь место, хотя составленные десятилетия спустя русские летописи утверждали, что Софья уже была православной, и не упоминали ее прежнего имени. Поскольку те же летописи проигнорировали принадлежность кардинала Виссариона к униатам, их авторы явно не хотели описывать ситуацию корректно¹³⁵. Остальная часть русской версии истории выдержана в том же духе. Когда Зоя покинула Рим, ее сопровождали двое, «грек Дмитрий» от ее братьев, а в качестве папского легата («лягатос») – Антонио Бонумбре, епископ Аяччо на Корсике. На эту кафедру он был поставлен Павлом II в 1467 году¹³⁶. В Москву также отправились и другие слуги Зои¹³⁷. После путешествия через Германию и по Балтийскому морю Зоя и ее свита 11 октября прибыли в Псков, а оттуда направились в Москву. Пока они ехали по русским землям, при дворе великого князя узнали: папа приказал, чтобы перед Бонумбре несли латинский крест («крыж»). Эта новость требовала обсуждения, так что Иван III «начат о сем мыслити съ матерью своею [Марией Ярославной] и з братьею и з бояры своими». Одни считали, что не стоит спорить об этом («не бранити»), другие говорили, что на Руси никогда не оказывали таких почестей латинскому кресту, кроме как во времена Исидора, а он отпал от веры. Иван послал к митрополиту Филиппу. Тот ответил, что Бонумбре с его крестом нельзя пускать в город, а если их пустят, то тогда он, митрополит, покинет столицу через другие ворота, потому что оказать почести другой вере («чюжой вере») значило оскорбить свою собственную. Иван приказал епископу приехать без процессионного креста и убрать его. После некоторых колебаний Бонумбре повиновался. Вольпе [«Фрязин наш Иоанн денежник»] сказал, что русские должны почтить римского посланника и его страну, как его чтили там, «а онъ отверъгъся веры христианъскыя, звался франком ихъ веры, а крещение наше потаил, и все творил тамо, яко же и они творятъ». Зоя и ее свита въехали в Москву 12 ноября¹³⁸. Ее немедленно обвенчали с великим князем, и сам митрополит совершил обряд в Успенском соборе (а точнее, в деревянной церкви, стоявшей на его месте, пока планировалось строительство нового каменного храма) в присутствии правящей семьи, двора и римского посольства. Затем Бонумбре и другие римляне встретились с Тревизаном и Вольпе и узнали об их разногласиях, но Иван арестовал обоих¹³⁹. Проведя в Москве одиннадцать недель, римская делегация уехала домой в конце января 1473 года¹⁴⁰.

Существует еще одна русская версия рассказа о прибытии Зои и ее свадьбе. Она содержится в дополнении к летописи начала XVI века – во Второй Софийской летописи. Эта летопись получила свое заглавие, потому что входила в состав библиотеки Софийского собора в Новгороде. В отличие от других, она не была написана при московском дворе. Хотя приведенный в ней рассказ местами запутан, в нем есть сообщение о том, что русское посольство отправилось в Рим просить руки «Зинаиды», дочери царя Мореи. В этой версии не Иван запретил Бонумбре прибыть в Москву с крестом, но боярин Ивана князь Федор Давидович Стародубский, которого великий князь отправил приветствовать послов. Затем следует очень запутанная версия конфликта между Вольпе и Тревизаном. Наконец, во Второй Софийской летописи говорится, что Ивана и Софью венчал не митрополит, а коломенский протопоп Осия¹⁴¹. То, что венчание совершили вскоре после прибытия невесты, не случайно. На 14 ноября по православному календарю приходится Филиппово заговенье, последний день, когда можно было устраивать свадьбы до Рождественского поста, длившегося с 15 ноября до Рождества¹⁴². Однако Вторая Софийская летопись – сложный источник. Она была написана почти через пятьдесят лет после событий, и к ней любят обращаться историки, уставшие от придворных летописей, в которых великий князь почти всегда благочестив и храбр. Летопись периодически критикует митрополита, так что она, скорее всего, происходила из монастыря¹⁴³. Но делает ли это ее более точной? Правдивее ли в ней показано отношение русских к западной церкви? В ней упоминается конфликт с Бонумбре, есть версия рассказа о сомнениях митрополита Филиппа и даже искаженная версия первого имени Зои. На самом деле она лишь подтверждает, что приведенная придворными летописями история была написана для того, чтобы утаить проблемы, порожденные католическим воспитанием Зои. В русские церковные круги проникла информация о реальной ситуации («Зинаида») и о сомнениях митрополита. Эта версия истории еще четче объясняет, почему греческой принцессе дали новое имя перед свадьбой с Иваном III.

Итальянцы и греки в Кремле

На протяжении почти двух столетий с Софьей было связано множество утверждений, самым популярным из которых было «византийское влияние», хотя, как оказалось, оно представляло собой скорее фантазию, нежели реальность. Софья привезла с собой свиту, в составе которой было несколько греческих семей, сыгравших важную роль в политической и культурной жизни Руси. Историки-русисты обычно рассматривают греков в Москве как представителей греческого народа и культуры. Приехавшие, несомненно, были греками по национальности и, возможно, до определенной степени знакомы с греческой культурой. Однако их полезность для русской дипломатии заключалась в знании Западной Европы и латыни, а не в их греческом происхождении.

Первыми греками в Москве стали бояре Ховрины, которые жили на Руси с начала XV века. Они были греками из Крыма, из семьи Габра (как они сами утверждали), правившей маленьким княжеством Феодоро (к северо-востоку от бывшего византийского Херсонеса) под эгидой Золотой Орды, а позднее – крымских ханов¹⁴⁴. Крымские греки находились в тесном контакте с итальянскими (преимущественно генуэзскими) городами на побережье полуострова, однако большинство греков, которые, как считается, прибыли с Софьей, жили в Италии. Самыми важными из них были братья Юрий и Дмитрий Мануиловичи Траханиоты и сын Дмитрия Юрий. Старший Юрий – видимо, тот самый «Юрий грек», который в 1468 году приехал в Рим с посланием к папе, что, как мы видели, привело к свадьбе. Российские историки часто утверждают, что Траханиоты приехали на Русь с Софьей, однако об этом прямо не говорит ни один источник: при всей своей правдоподобности эта версия – всего лишь предположение ученых¹⁴⁵. Траханиоты появляются в русских источниках в 1480‑х годах, и несомненно, что все трое: Дмитрий, Юрий и Юрий Дмитриевич – присутствовали вместе с Софьей на свадьбе дочери Ивана III, поскольку они упомянуты в записях как бояре Софьи¹⁴⁶. Юрий Траханиот был опытным дипломатом, который начиная с 1489 года несколько раз ездил в Священную Римскую империю на переговоры с императорами Фридрихом и Максимилианом. По пути он остановился ради переговоров с датским королем¹⁴⁷. Его брат Дмитрий, как кажется, был вхож в круг архиепископа Геннадия в Новгороде¹⁴⁸. Сын Дмитрия Юрий, известный как Юрий Малый, тоже был влиятельным дипломатом: он ездил к тевтонским рыцарям, в Священную Римскую империю и в Турцию. Он стал казначеем великого князя (что означало, что он также контролировал все документы, касавшиеся внешней политики) и был тем самым человеком, который, согласно Сигизмунду Герберштейну, посоветовал Василию III взять себе русскую жену. Василий согласился, и с этого начался обычай смотрин невест, сохранявшийся до конца XVII века¹⁴⁹. Согласно этим свидетельствам, Траханиоты обладали определенными знаниями и навыками, необходимыми для отношений с западноевропейскими государствами, что подразумевало знание итальянского языка и самое важное – латыни. Они должны были также знать и греческий, но он мог быть полезен только в отношениях с Османской империей, так как многие посредники в контактах турок с другими странами были греками¹⁵⁰.

Еще одна греческая семья, прибывшая на Русь, – Ралли, дипломаты на Руси и в Италии¹⁵¹. Они происходили с Пелопоннеса и служили последним деспотам Мореи, в том числе и Фоме. Они последовали за ним в Италию после 1460 года и сражались на стороне Венеции во время ее войны с турками на полуострове¹⁵². Непонятно, как Ралли были связаны с Русью, а особенно загадочен Никола Ралли, который объявился в 1461 году в Милане, называя себя гонцом от «царя Руси». Более важным был приезд некоего Ивана Раля Палеолога из Стамбула в Москву в 1485 году¹⁵³. Три года спустя Иван III послал Дмитрия и Мануила Ралли в Италию – Венецию, Рим и Милан – с известиями о своей победе над Казанским ханством. Они вернулись в Москву в 1490 году, привезя с собой брата Софьи Андрея Палеолога, а также строителей, пушкарей, серебряных дел мастеров и злополучного врача, магистра Леона, венецианского еврея. В венецианских записях о посольстве нет никаких упоминаний о лингвистических затруднениях. Даже если Ралли и в самом деле раньше жил в Стамбуле, а не просто проезжал через столицу Османской империи, он должен был знать итальянский или латынь¹⁵⁴. Ценность Ралли заключалась в их способности работать в Италии, а не в греческом происхождении. Они сыграли важную роль, помогая усилиям Ивана III перестроить Кремль, помимо прочего, в итальянском духе. Планы отражали московский интерес к итальянской инженерии и технологии – интерес, который можно проследить уже в повестях русских клириков о Флорентийском соборе и который проявился в найме на службу Джана Батисты делла Вольпе в качестве главы денежного двора в 1450‑х годах.

Иван III перестраивал Кремль с размахом. Он приказал возвести те стены, которые существуют и сейчас, Успенский собор и другие сооружения¹⁵⁵. Почти все его архитекторы были итальянцами, и они продолжали работать в Москве и ее окрестностях до 1530‑х годов. Болонец Аристотеле Фиораванти приехал в Москву в 1475 году вместе с возвращавшимся домой из Венеции русским посольством Семена Толбузина¹⁵⁶. Русский придворный летописец отметил приезд Фиораванти как важное событие: «Тое же весны [1475] месяца марта на великъ день пришел из Риму посол к великому князю Семен Толбузин, а привез с собой мастера муроля [строителя], кои ставит церкви и полаты, Аристотеля именем, такоже и пушечник тои нарочитъ лити их и бити ими, и колоколы и иное все лити хитръ велми». 17 апреля в том же сочинении по другому поводу сказано: «мистръ Венецеискыи Аристотель начат разбивати церкви Пречистыа непадшиа стены новыя, и разби того дни два столпа, да и предние двери и стены передние разби много». Затем, в июле «Венецеискои муляръ Аристотель начат рвы копати на основание церкви Пречистои Богородици, глубина рвовъ две сажени [4,3 м], а во ином месте и того глубле»¹⁵⁷. Задачей Фиораванти было перестроить кремлевский Успенский собор, митрополичью церковь Успения Богородицы, главную церковь Руси. Проблема заключалась в том, что в начале 1472 года уже была сделана попытка построить новый храм, увеличив его и при этом повторив форму собора Рождества Богородицы во Владимире. Строители провели измерения и попытались воспроизвести владимирскую церковь¹⁵⁸. К несчастью, кремлевская церковь рухнула в 1474 году из‑за плохого раствора¹⁵⁹. Фиораванти разобрал оставшиеся руины. Согласно Второй Софийской летописи, он поехал во Владимир посмотреть на собор, похвалил его и сказал: «Это работа наших мастеров»¹⁶⁰. Имел ли он в виду, что собор напомнил ему старинные итальянские храмы, например собор Св. Марка в Венеции? Общие планы собора Св. Марка и собора во Владимире очень похожи, хотя декоративные схемы и различаются.

Успенский собор Фиораванти не похож на типичные примеры ренессансной архитектуры. Там на самом деле есть некоторые «ренессансные» элементы, в том числе и пропорциональность фасада, но здесь нет ни намека на античность – важнейший элемент новых зданий Флоренции. Такой результат можно объяснить двумя соображениями. Одно из них – в том, что Фиораванти приехал не из Флоренции, а из Болоньи, архитектура которой до 1475 года оставалась вполне консервативной, и работал в Милане, ненамного ее превосходившем. Другая причина – в том, что итальянец должен был построить православный храм в русской традиции, и образцом для него был собор во Владимире. В целом строение московского и владимирского соборов сходно. Поразительно похожи внешние фасады, они квадратной формы, с выступающей апсидой, хотя во владимирском соборе больше внутренних опор. Очевидно, Фиораванти смог возвести более прочные опоры, нежели русские строители XII века во Владимире. Единственным отличием кремлевского собора от владимирского образца был закрытый высокий иконостас, который стал обычным в Москве только в XV веке¹⁶¹.

Фиораванти был опытным строителем и архитектором. Он родился в Болонье около 1420 года, работал в родной Болонье, Венеции, затем – на Франческо I Сфорцу, герцога Миланского, и возвратился в Болонью перед отъездом в Москву¹⁶². Одним из его друзей был архитектор и писатель Филарете (Антонио Аверлино), создатель бронзовых дверей базилики Св. Петра (1445), на которых, помимо прочего, были изображены участники Флорентийского собора, в том числе и греческая делегация. В 1451 году Филарете уехал в Милан и там построил главную проездную башню для миланского замка Сфорца, разрушенную взрывом в начале XVI века, но реконструированную в начале XX века по старым изображениям¹⁶³. Она и сейчас известна как башня Филарете. Последний также упомянул Фиораванти в своем «Трактате об архитектуре» («Trattato della architettura», 1464). Книга Антонио Филарете прославилась благодаря плану идеального города Сфорцинда, названного так в честь миланской династии¹⁶⁴. Книга представляла собой один из первых примеров ренессансного городского планирования и состояла из серии диалогов, в которых планы города сочетались с описаниями путешествий (реальных или воображаемых) вокруг Милана. Одним из спутников автора в этих путешествиях был «Летистория» – анаграмма имени Аристотеле, то есть Фиораванти. В четырнадцатой книге трактата Филарете описал проект города-порта, собрата Сфорцинды, в котором должна была быть статуя «Цогальи» (то есть Галиаццо – Галеаццо Сфорцы). Ее должен был изваять Донателло с двумя скульпторами и поместить на колонну – «Летистория», человек «molto perito in questi ingegni di tirare pesi» («очень опытный в трюках с перетаскиванием тяжестей») (книга 14). Далее Филарете описал воображаемое путешествие в поиске строительного камня для порта и поручил доставить его болонцу Аристотеле, «quell facitore di macine… ben intendente di misure» («этому изготовителю машин… искусному в измерениях») (книга 15). Затем Филарете взял Аристотеля с собой в новом поиске, на этот раз железной руды, из Милана на юг до Павии и Пьяченцы, а потом в холмы, где обнаружили литейную мастерскую (книга 16)¹⁶⁵. Слова Филарете хорошо отражают карьеру Фиораванти в Италии, где он работал на строительстве каналов, мостов, ремонтировал колокольни и занимался другой инженерной работой. Единственным известным построенным им зданием является Успенский собор в Кремле.

Искусствоведы обычно утверждают, что Успенский собор воспроизвел форму собора во Владимире, но с использованием лучших (итальянских) строительных технологий. Это и в самом деле верно, однако идея о том, что моделью должен был послужить собор во Владимире, в реальности была высказана в придворных летописях применительно к описанию предыдущей версии – рухнувшему зданию 1472–1474 годов постройки¹⁶⁶. В придворных летописях нет упоминания о владимирском образце в связи с Фиораванти. Единственным источником, связывающим его с этим храмом, была Вторая Софийская летопись, где рассказывается, как архитектор решил, что собор во Владимире – работа итальянцев¹⁶⁷. Есть, однако, и другой источник, сообщающий о рассуждениях Фиораванти о строительстве церквей. И это – опять-таки Филарете. Вся седьмая книга его трактата посвящена обсуждению собора для его идеального города. Он должен быть квадратным в плане, и в этот квадрат должен быть вписан греческий крест, обозначенный колоннами, поддерживающими свод. У храма должен был быть один центральный купол и четыре звонницы по углам. Филарете считал, что христианская церковь должна иметь своей основной формой крест¹⁶⁸. Он не объяснил, почему нужно было предпочесть греческий крест обычному латинскому, напоминавшему распятие. В Северной Европе многие соборы и церкви имели в плане латинский крест, но у них также были и готические арки, которые Филарете терпеть не мог. В итальянских церквях зачастую не было заостренных готических арок, но большая их часть была базиликами, длинными прямоугольниками, что Филарете тоже не нравилось. Он не объяснил здесь причины своих предпочтений, но кажется, что его любовь к симметрии исключала латинский крест и базилику. Тогда ему оставался только греческий крест, а прекрасным примером такой планировки был собор Св. Марка в Венеции, городе, где он бывал¹⁶⁹.

Собор во Владимире, подобно многим византийским и средневековым русским церквям, был квадратным, с поддерживавшими свод столпами, образовывавшими в центре греческий крест. Они задумывались не вполне в таком виде, однако именно такими они выглядели в рамках западных концепций. С точки зрения Фиораванти, во владимирском соборе не было ничего странного, даже если он в действительности и не говорил, что его построили итальянцы. У него в целом та же форма, что и у собора Св. Марка, и он подпадал под представление Филарете об идеальной церкви. Все, что ему нужно было сделать при строительстве Успенского собора, – добавить дополнительное пространство сзади для размещения алтаря. Квадрат завершался высоким иконостасом, который теперь был обязателен для русских церквей. В результате появился идеальный квадрат Филарете с небольшим выступом с восточной стороны той же ширины, что и остальной храм. В плане по-прежнему прочитывался крест. Фиораванти столкнулся с совпадением византийско-русских строительных традиций и мечтаний Филарете, но и он сам, похоже, был не просто инженером.

Даже если считать Фиораванти инженером, инженерное дело не было «всего лишь» техникой, как намекали некоторые искусствоведы. Филарете считал инженерные технологии очень важными, уделил много внимания в своем трактате техническим деталям и восхвалял Фиораванти за его познания в них. С. С. Подъяпольский отмечал, что инженером был и Леонардо да Винчи, хотя у Фиораванти, конечно, не было такой бурной фантазии, как у Леонардо¹⁷⁰. Филарете, несомненно, был интеллектуалом среди архитекторов, так что контакты с Филарете помещают Фиораванти в самый центр художественных кругов Милана. Вскоре после приезда в Москву Фиораванти уехал на север на ловлю кречетов и отправил двух птиц к Галеаццо Мария Сфорце со своим сыном Андреа, возвращавшимся в Италию. В сопроводительном письме он процитировал Данте («Ад», XVI, 124–126)¹⁷¹. В этом контексте приведенное высказывание Фиораванти о владимирском соборе – что он был построен итальянцами (если, конечно, оно передано точно), отражает его идеи.

Не стоит удивляться, что русские обратились к итальянским архитекторам. Благодаря первым контактам с Италией во время Флорентийского собора они узнали о достижениях итальянской архитектуры, которыми восхищались вне зависимости от отношения к католической церкви. Комментарии летописцев о соборе напоминают заметки анонимного путешественника во Флоренцию, сделанные во время пребывания в Любеке и в Италии, об искусности («хитрости») итальянцев. Летописцы сообщают, что Фиораванти построил в Москве колесо, чтобы поднимать камни, вероятно предназначенные для строительства собора¹⁷². Он завершил строительство собора в 1479 году, и митрополит Геронтий освятил его. Один из придворных летописцев описал его следующим образом: «Бысть же та церковь чюдна велми величеством и высотою, светлостью и зъвоностью и пространством, такова же преже того не бывала в Руси, опроче Владимирскыа церкви, видети бе бяше ея мало оступив кому, яко един камень, понеже бо князь великы, поскорбевъ от первыа церкви падении, посылал посла своего въ Италинскую землю близ града Рима, и приведе того мастера от града Бонониа Итальского Аристотеля именем. Сице глаголютъ о нем: „яко в тои всеи земли не бысть инъ таков не токмо на сие каменое дело, но и на иное всякое, и колоколы и пушки лити и всякое устроение и грады имати и бити их“»¹⁷³.

Во Второй Софийской летописи строение также описано подробно; кроме того, там добавлено, что Фиораванти вырезал латинский крест в алтарной части. Митрополит Геронтий заставил его убрать крест, но никаких последствий для итальянца это событие не имело. Придворная летопись даже не упоминает этот эпизод. Единственный религиозный спор касался самого митрополита Геронтия, освятившего церковь. Во время совершения обряда он возглавил шествие с иконами вокруг храма. Неназванные люди оклеветали его перед великим князем, сказав, что процессия шла в направлении против солнца (противосолонь). Иван III решил, что такая форма обряда навлечет гнев Господень. Эти события спровоцировали нечто вроде полемики, хотя ее исход неясен¹⁷⁴. Спор о церемонии не имеет никакого отношения к Фиораванти.

Во время строительства собора Фиораванти жил в Кремле рядом с великокняжеским дворцом и строительной площадкой. В 1476 году в Москве на пути домой остановился венецианский посол в Иране Амброджио Контарини, потому что московский посланник к Узун Хасану спас его и привез с собой. В Москве Контарини провел несколько месяцев до отъезда в Венецию, и жил он у Фиораванти, дом которого находился «совсем близко к княжескому дворцу и был добротным зданием» («che era quasi appresso il palazzo del signore, et era assai debita casa»). Контарини назвал его «маэстро Аристотеле да Болонья, инженер, который строит церковь на площади» («maestro Aristotele da Bologna, ingegnero, che faceva una chiesa su la piazza») и подружился с ним, а также с греками, которые приехали с Софьей¹⁷⁵. Контарини, похоже, не ощутил никакой враждебности к его вере: все, что он сказал о религии, – что у русских есть собственный папа и что «они не слишком нас уважают и говорят, что мы совсем заблудшие» («del nostro fanno poca stima et dicono noi siamo persi del tutto»)¹⁷⁶. Они мало уважали католиков и считали их павшими, но не более того. Строитель главного собора Руси был католиком, и никого это не беспокоило. Даже во Второй Софийской летописи с ее странными рассказами и намеками на недовольство великого князя не упоминаются споры или обличения Фиораванти. Рассказ о его высказывании о владимирском соборе как творении итальянцев полон двусмысленности. Показывал ли рассказ его невежество или должен был подчеркнуть, что Фиораванти высоко оценил собор? И вновь повествование не содержит полемики, только утверждения.

Карьера Фиораванти была не лишена препятствий, но проблемы не имели ничего общего с религией. В 1482 году Фиораванти отправился вместе с великим князем в поход против Казани, отвечая за артиллерию. Согласно Второй Софийской летописи, на следующий год с ним произошел странный случай. У Ивана III был доктор-немец по имени Антон. Антон лечил Каракучу (Кара-ходжу), сына татарского царевича Данияра, касимовского хана, и убил его своим лекарством «для развлечения» («за посмех»). Иван отдал врача сыну Каракучи, который пытал его и требовал расплаты. Иван приказал казнить немецкого доктора, того отвели на берег реки и зарезали «как овцу»¹⁷⁷. Предполагается, что Фиораванти испугался и попросился обратно в Италию. Вместо разрешения Иван ограбил его и отправил жить в дом немецкого врача за церковью Св. Лазаря¹⁷⁸. Этой истории нет ни в одной другой летописи, и необходимо отметить, что она, подобно рассказу о латинском кресте в Успенском соборе, довольно двусмысленная. История о Фиораванти и немецком докторе предполагает, что его испугало наказание человека, которого представили как виновного в убийстве. Означало ли это, что Вторая Софийская летопись с ее дистанцией от церковных и мирских властей отражала враждебность к служившим великому князю иностранцам? Если эта история была вымыслом, то тогда последнее упоминание о Фиораванти – это освящение собора. Последнее итальянское упоминание о нем – направленный правителю Руси из Болоньи с просьбой отпустить его домой документ, датированный 26 октября 1479 года. До сих пор не обнаружен ответ на это письмо¹⁷⁹.

Фиораванти был первым из многих. В течение следующих десятилетий итальянцы возведут кремлевские стены, великокняжеский дворец и несколько православных церквей. Стены были построены группой строителей, в основном миланцев. Русские обратились к Милану в 1485 году в ответ на миссию сокольничего герцога Галеаццо Мария Бианко к Ивану III с даром сапсанов (их трудно было найти на Руси, сапсаны живут южнее). Бианко должен был отправиться в Москву до декабря 1476 года, когда убили герцога. В октябре 1485 года великий князь, не забыв о дружбе прежнего герцога, отправил в Милан нового посланца – «Джорджо Перкамоту, греческой нации, кавалера и дворянина, предки которого происходили из Константинополя» («Giorgio Percamota, per natione greco, cavallero et gentihomo, antiquamente desceso da Constantinopoli»). Это явно был Юрий Тарханиот (Траханиот) в одном из первых своих путешествий в Западную Европу по поручению правителя Руси. На этот раз Тарханиот приехал к Джану Галеаццо Сфорце (1476–1494). 28 июня 1486 года Тарханиот составил краткое, но детальное описание страны, ее размера, обитателей, армии и, конечно же, ее религии. «El paese di Rossia» была, по его словам, «alla fede christiana», а жители «baptizati et servare in le sue cerimonie la consuetudine alla grechesca» («Русь» была «христианской веры», жители были «крещены и следовали греческим обычаям в обрядах»). О миссии посольства в документе не говорится¹⁸⁰. На следующий день герцог подписал письмо великому князю, содержавшее так же мало деталей. В нем он поблагодарил Ивана за подарки и отметил, что послание, которое привез Перкамота, уверило герцога в дружбе и доброй воле великого князя¹⁸¹. Контакты продолжились, хотя миланские документы мало говорят о миссиях посольств. Письмо от Ивана III к Джану Галеаццо от 19 августа 1487 года, в котором великий князь представлял своего эмиссара, «Мануила Иванова сына», вновь содержало лишь общие приветствия¹⁸². Иван с сыном Мануилом – «Иван Ралев Палеолог», прибывший в Москву в 1488 году. Мануил и Дмитрий Ралли отправились в 1488 году в Венецию и Милан, так что верительная грамота должна относиться к этому посольству.

Эти подробности дипломатических отношений между Москвой и Миланом образуют контекст для прибытия итальянских архитекторов в Москву. Первый итальянец, приехавший после Фиораванти, известен просто как «Антон Франк» (Онтон Фрязин), а его итальянская фамилия неизвестна. Мы знаем, что он работал над кремлевскими башнями с 1485 до по крайней мере 1488 года. Другой итальянец, «Марк Франк» (Марк Фрязин), начал в 1486 году возводить другие башни, а в 1489 году из Милана прибыл самый успешный из них – Пьетро Антонио Солари, который вскоре построил еще несколько башен и участков стены¹⁸³.

Когда итальянцы начали работать над кремлевскими башнями и стенами, завершалось возведение последнего храма, построенного, очевидно, русскими архитекторами. Это был Благовещенский собор – церковь, пристроенная к великокняжескому дворцу. Поздние летописи приписали ее возведение псковским архитекторам, и эта атрибуция долгое время господствовала в исторической литературе, но в последнее время историки оспорили ее, утверждая, что церковь не имеет ни одной отчетливо псковской черты¹⁸⁴. В любом случае собор до сих пор остается на своем месте, а дворец возвели рядом с ним, вместе с соединяющим их переходом и сенями. Сам новый дворец был плодом трудов Марка Фрязина и Солари, а его строительство началось в 1490 году¹⁸⁵. Великокняжеский дворец, подобно Кремлю, был светским сооружением. Он имел форму буквы U, причем короткая сторона выходила на площадь. На ее северной стороне находился Успенский собор, а на восточной, напротив дворца – Архангельский. Перестройка XVIII века уничтожила длинное южное крыло, стоявшее вдоль Москвы-реки, и Золотую палату на короткой стороне U, но оставила Грановитую палату и северное крыло, которое, похоже, тогда уже стало основным жилым помещением. Недавнее исследование показало, что на первом этаже внутреннего двора была лоджия, позднее заложенная, но заметная после реставрационных работ. На этом открытом пространстве между крыльями дворца стояла маленькая церковь Преображения Господня (Спас-на-Бору), средневековая монастырская церковь, единственная сохранившаяся тогда часть старого дворца¹⁸⁶. Мы мало знаем о Золотой палате¹⁸⁷, но внешний вид Грановитой палаты поразительно напоминает Казу деи Диаманти в Ферраре. Внешние стены обоих зданий украшены ограненными камнями. Недавняя реставрация и осмотры показали, что первый дворец, существовавший до пожара и разрушений, должен была быть похож на многие здания Северной Италии¹⁸⁸. Еще в 1630‑х годах Адам Олеарий считал, что даже поздние части великокняжеского дворца в Кремле выглядели итальянскими¹⁸⁹. Это было светское здание, но оно было соединено с Благовещенским собором, и в женских покоях была дворцовая церковь Рождества Богородицы¹⁹⁰. Наконец, сюжеты фресок Золотой палаты и Грановитой палаты были религиозными¹⁹¹.

При всех своих итальянских чертах это была резиденция монарха, который теперь оказался единственным независимым православным правителем в мире. Другими православными монархами были правители румынских княжеств под сюзеренитетом Османской империи или небольших грузинских княжеств, власть над которыми оспаривали Османская империя и Иран. Возможно, Россия не была Третьим Римом ни для кого, кроме монаха Филофея, но она, безусловно, была Новым Иерусалимом. Историки приложили немало усилий, чтобы продемонстрировать православный характер русского государства начиная с правления Ивана III, и они правы, но также следует помнить, что дом Ивана был возведен итальянскими архитекторами-католиками.

Работы над дворцом продолжались одновременно с возведением кремлевских стен и башен. В 1494 году у Солари появился коллега, уроженец Пьемонта Алоизио да Карезано (Алевиз Фрязин), приехавший в Москву после работ в Милане¹⁹². Приезд Алевиза стал результатом усилий еще одного посольства от Ивана III в Милан, отправленного в апреле 1493 года. Его возглавил грек Мануил Докса и Иван Мамырев – вероятно, русский. Поскольку единственный сохранившийся документ – их верительная грамота, мы ничего не знаем о миссии посольства, но дата на нем показывает, что именно Докса и Мамырев привезли с собой Алоизио да Карезано¹⁹³. Отсюда мы можем заключить, что итальянские строители действовали не по собственной инициативе. В ноябре 1496 года Гвалтьеро Баскапе, доверенный слуга Лодовико Моро, написал своему господину сообщение о том, что Алоизио да Карезано, а также кузнец и каменотес отправились на Русь, все трое – миланцы («tuti tre milanesi»). Алоизио писал братьям и другим родственникам, которые в свою очередь сообщили Гвалтьеро, что правитель Руси принял их хорошо, одарил платьем и деньгами. Он добавил, что великий князь хотел, чтобы они построили крепость, «похожую на ту, что в Милане» («a la similtudine de questo da Milano»), то есть на замок Сфорца¹⁹⁴. Современному наблюдателю Кремль может и не показаться похожим на замок Сфорца, но они выглядят по-разному сейчас из‑за шатровых наверший башен, возведенных в 1670‑х годах¹⁹⁵. Без них стены и башни очень похожи на миланские. Настоящее различие – в их форме: замок Сфорца квадратный в плане, а Кремль отражает ландшафт, образуя неправильный треугольник.

Строительство кремлевских церквей продолжилось после возведения Успенского собора. В 1501 году Иван III приказал построить новую церковь Чуда Михаила Архангела в одноименном кремлевском монастыре, наиболее близком правящему дому физически и духовно. Строителями новой церкви, освященной в 1503 году, были итальянцы¹⁹⁶. В 1505‑м, в год своей смерти, Иван приказал начать строительство Архангельского собора (не стоит путать его с монастырским храмом с таким же посвящением) напротив великокняжеского дворца. Здесь зодчим был Ламберти Алоизио да Мантанья (Алевиз Новый), венецианец, которого годом раньше привезли с собой в Москву из своего посольства в Италию Дмитрий Ралли и Митрофан Карачаров¹⁹⁷. Архангельский собор был местом погребения мужчин московской династии с момента его возведения и до конца XVII века. Сын и преемник Ивана Василий III продолжил отцовскую традицию найма итальянских архитекторов: в 1518 году он приказал построить новую церковь для Вознесенского женского монастыря в Кремле, предназначенного для аристократок и как места упокоения женщин московской династии. Строителем вновь стал Алоизио да Карезано. Последним из итальянцев, вероятно, был тот, кого в России знали как Петрока Малого. Он приехал из Рима в 1518 году. Возможно, его звали Пьетро да Аннибале. Он возводил церкви в Кремле и стены Китай-города, освященные в 1535 году митрополитом Даниилом. К тому времени Петрок, похоже, стал православным¹⁹⁸. Он был последним из строителей-итальянцев, и, вероятно, его обращение в православие было знаковым: в любом случае итальянских архитекторов в России не было до Петра Великого.

Итальянцы – все католики, кроме последнего, —не только построили стены и башни Кремля и дворец правителя, но и возвели три из пяти главных храмов крепости: церковь митрополита Русской православной церкви (Успенский собор) и храмы, в которых покоились все члены московского правящего дома Рюриковичей – Даниловичей (Архангельский и Вознесенский соборы). Нет и намека на споры или разногласия относительно роли итальянцев. Их творения восхвалялись в придворных летописях и, с небольшими оговорками, во Второй Софийской летописи. Многочисленные споры в русской церкви того времени не касались итальянцев. У них должна была быть церковь или часовня, где служили католическую литургию, потому что они жили в Москве годами, а иногда и десятилетиями. Конечно, их защищал статус слуг великого князя, но нет свидетельств того, что они нуждались в этой защите. Их творения не были утрачены, потому что они не просто остались в Кремле, но оказывали влияние на декоративные мотивы до конца XVI века¹⁹⁹.

Италия и Россия

Начиная с Флорентийского собора 1439 года и вплоть до первых десятилетий XVI века Великое княжество Московское, впоследствии выросшее в Российское государство, поддерживало постоянный контакт с Италией. Этот контакт потребовал от русской стороны обозначить свою позицию по отношению к католической церкви, и отношение к ней было вполне определенным. То было не полное отрицание, как в основном предполагается в исследованиях. Русские не сомневались в том, что Православная церковь придерживается правильного учения по всем спорным вопросам – о роли папы, исхождении Святого Духа и о природе евхаристического хлеба. Поскольку западная церковь заблуждалась насчет этих догматов, русские не видели причин признать власть папы, так же как они не признавали власть Константинополя после того, как греки отклонились от правильного пути. Эта позиция не означала, впрочем, что греховным было все, что делали католики. Русские восхищались техническими навыками и умениями европейцев, в особенности итальянцев, но так же они восхищались католическими монастырями, прежде всего доминиканскими, и изложениями вероучений в виде драм-мистерий. Иван III был рад жениться на греческой принцессе, которая в то время, когда он предложил ей брак, оставалась католичкой. Русские придворные летописи проигнорировали тот факт, что ее патроном был католический кардинал, и некорректно утверждали, что она была православной, но когда она прибыла в Москву, там отказались принять сопровождавшего ее католического епископа и изменили ее имя. Изменение имени обычно становилось результатом миропомазания и принятия человека в православную церковь из другой христианской конфессии. Софья Палеолог привезла с собой или привлекла к московскому двору греков, однако большая их часть приехала из Италии. Их главным талантом было знание западных языков, а не греческого, что предполагало некоторое знакомство с латынью. Частью данного им Иваном поручения было нанять на московскую службу строителей и ремесленников. Задачей этих итальянцев было построить новый Кремль со стенами и башнями в подражание миланскому замку Сфорца, а также Успенский собор и другие кремлевские храмы и дворец самого́ великого князя. В итоге именно католики построили храм митрополита Московского, главную церковь всего Русского государства, а также усыпальницы членов правящей династии.

Отношение русских к католической вере итальянцев не было терпимостью. Идея религиозной терпимости была порождением Просвещения на Западе, если не считать нескольких ранних теоретиков. Она подразумевала принятие легитимности другой системы верований, что не признавали в тот период ни на Руси, ни в Западной Европе. Отношение русских к итальянцам и грекам, принявшим католичество в Италии, подразумевало усвоение отдельных аспектов их культуры, в том числе культуры религиозной, и отвержение остального. Доминиканские конвенты или стиль церковного строительства могли вызывать восхищение, но католики тем не менее считались заблудшими. Русские не приняли никаких важных элементов католической религиозной живописи, и русские иконы следовали греческой и местной традиции до середины XVII века²⁰⁰. Как сказал Контарини, русские считали их павшими, то есть неспособными достичь спасения. Однако такого подхода оказалось достаточно, чтобы вовлечь русских или по крайней мере двор великих князей московских и всея Руси в политические и культурные отношения с папским престолом и породить у итальянских архитекторов планы возведения храмов, которые Филарете и Аристотеле Фиораванти считали идеальными.

Век, прошедший с Флорентийского собора примерно до 1530 года, был во многих отношениях веком контактов Руси с Италией – Венецией, Миланом и Римом. Италия была не единственной частью Западной Европы, с которой Русь поддерживала контакт, а династические связи и художественные контакты были не единственной формой отношений. Столь же важной формой контакта были переводы – с латыни, иногда с немецкого, которые сначала выполнялись в Новгороде, но затем переместились в Москву. Переводились католические религиозные тексты. Светскую и церковную элиту Руси привлекали не только доминиканские монастыри и церковная архитектура.

Глава 2. Религиозная культура и перевод

Перевод латинских текстов на Руси конца XV века был новым феноменом, совпавшим с периодом обновления. Иван III объединил под своей властью почти все русские княжества, включая Новгород с его торговлей с Западом и обширными землями на русском севере. Один из парадоксов русской истории заключается в том, что сильное религиозное брожение и всплеск культурной активности пришлись на период после подчинения Ивану III в 1472–1478 годах Новгородского государства с его олигархическим полуреспубликанским строем²⁰¹. Иван не просто заместил власть новгородского посадника своей – он выслал большинство новгородских бояр вглубь Руси, перевел северные земли в статус коронных владений (черные земли) и создал новую элиту, дворян из центральной Руси, получавших земельные пожалования (поместья) в качестве вознаграждения за военную службу. Иван, однако, не отобрал в казну и не раздал новой элите церковные земли, так что архиепископ Новгородский остался одним из богатейших русских землевладельцев²⁰². Его архиепископство включало в себя почти весь северо-восток Руси до самого Урала – земли, приносившие большой доход. К нему относилась также и Соловецкая обитель – один из трех великих русских монастырей. В первые три десятилетия после подчинения Иваном III Новгорода город и его архиепископ вводили новшества и провоцировали полемику. После 1505 года многие переводчики переехали в Москву, и роль центра переводов и других культурных новаций взял на себя великокняжеский двор. Двор был тесно связан с церковной иерархией, и теперь источником нововведений стал их союз.

Именно в Новгороде развернулся крупный внутрицерковный конфликт, первый с момента принятия Русью православия в 988 году: там появилась так называемая ересь «жидовствующих», оспаривавшая главным образом учение о Троице. В этот спор вплетались разногласия относительно правильного устройства монастырей и монастырского землевладения. Главным участником обеих дискуссий был игумен Иосиф Волоцкий, боровшийся и с еретиками, и с критиками монашеской жизни²⁰³. В конфликт были вовлечены также великие князья и их двор, так как и Иван III, и его сын Василий III в разное время придерживались различных позиций относительно этой полемики. Современные историки считают, что различные внутрицерковные группы не были четко очерчены идеологически, а антагонизм между ними был результатом столкновения персоналий и юрисдикций²⁰⁴. Полемика не просто формировала контекст для переводов, большая часть которых была выполнена клириками: дело в том, что почти все полемисты так или иначе участвовали в подготовке переводов. Историки обычно разделяют споры и переводы, однако историю одних нельзя рассказать в отрыве от других. Переводы религиозных трудов, созданных на католическом Западе, привлекали гораздо меньше внимания, нежели полемика и даже переводы из Вульгаты, включенные в состав первой полной славянской Библии²⁰⁵. Связь между полемикой против ереси и переводами неочевидна, однако те же самые люди, что обличали еретиков, занимались переводами, в частности архиепископ Новгородский Геннадий. Переводы обеспечивали новым материалом противников ереси, но среди переводов было очень много работ, не имевших прямого отношения к полемике. Понятнее, почему переводы сначала появились в Новгороде: в конце XV века он был главным местом контактов Руси с Западом. В то время как московский двор нанимал итальянских архитекторов, Новгород продолжал свои отношения с соседней Ливонией и ганзейскими городами²⁰⁶. Скорее всего, европейские книги попали в Новгород благодаря этим торговым связям, хотя официальные представители Ганзы также порой привозили с собой книги²⁰⁷.

Архиепископ Геннадий и новгородские переводы

Архиепископ Геннадий начал полемику с еретиками, и он же инициировал подготовку переводов. О происхождении Геннадия неизвестно ничего, но к концу 1470‑х годов он стал архимандритом кремлевского Чудова монастыря²⁰⁸. Став архиепископом Новгородским, он поручил монаху Соловецкого монастыря Досифею написать житие св. Савватия, утверждая, что был учеником последнего. Савватий умер в 1435 году, соответственно, Геннадию должно было быть около семидесяти лет, когда он стал архиепископом²⁰⁹. В ходе не вполне понятного нам конфликта между Иваном III и митрополитом Геронтием (1473–1489) Геннадий поддержал великого князя²¹⁰. Летом 1482 года Геннадий был одним из кандидатов на кафедру архиепископа Новгородского, но она досталась другому. Новый архиепископ, в свою очередь, заболел, так что в декабре 1484 года Геннадий был поставлен в Новгород архиепископом²¹¹. Следующие двадцать лет своего архиепископства Геннадий провел в борьбе с «жидовствующими», как он называл еретиков; кроме того, он поощрял программу переводов с латыни и немецкого и руководил ее осуществлением. Он оставался в Новгороде, пока летом 1504 года Иван III и митрополит Симон не сместили его за симонию, вскоре после окончательного осуждения еретиков. Летописи сообщают, что Геннадий практиковал симонию по совету своего фаворита («любовника»), дьякона Михаила Алексеева. Затем Геннадий вернулся в Чудов монастырь, где и умер 4 декабря 1505 года, на месяц пережив Ивана III²¹². Самые драматические события за время пребывания Геннадия на архиепископской кафедре были связаны с появлением иудействующих.

Многие историки описывали и пытались понять ересь «жидовствующих», и мнения о практически каждом вопросе, с ними связанном, сильно расходятся. Спорными не являются лишь несколько основных фактов. Первый сигнал тревоги прозвучал в написанном в 1487 году послании Геннадия Прохору, епископу Сарскому (Сарайскому). Эта кафедра изначально существовала в столице Золотой Орды Сарае, но в XV веке была перенесена в Москву. Ее епископ служил своего рода помощником митрополита. Геннадий сообщил ему о мерзких верованиях еретиков в выражениях, которые с трудом поддаются толкованию историков. На следующий год последовало другое послание – Нифонту, епископу Суздальскому. Нифонт, вероятно, проинформировал Ивана III и митрополита Геронтия, так как оба вскоре написали Геннадию, обещав прислать своих представителей для расследования и наказания еретиков. В то же самое время Геннадий обратился к Иоасафу, бывшему архиепископу Ростовскому, с тем же описанием еретиков, а также с просьбой прислать книги, чтобы помочь ему в дебатах. Он также утверждал, что у еретиков эти книги были, а у него – нет. Геннадий имел в виду труды греческих отцов церкви, таких как свв. Афанасий Александрийский и Дионисий Ареопагит, но также и некоторые ветхозаветные книги (или комментарии к ним)²¹³. В следующем, 1490 году собор осудил еретиков²¹⁴. Во что именно верили еретики – до сих пор предмет дискуссий. Геннадий и церковь обвинили их в неверных представлениях о Троице, заимствованных у иудеев, но также приписали им и многие другие непонятные практики и верования. Я. С. Лурье и ученые его поколения отвергали идею о контактах с евреями как клевету, но более поздние исследования указывают на контакты с реальными евреями в Киеве. Ни послания, ни более поздний пространный трактат, составленный против еретиков Иосифом Волоцким, не проясняют, во что именно верили еретики, однако представляется, что главным предметом спора было место Христа в Троице. Геннадий и Иосиф обвиняли их в отрицании божественности Христа, однако неясно, было ли это корректным отражением взглядов еретиков или преувеличением. Группа была небольшой: несколько священников в Новгороде и еще несколько человек в Москве, вероятно, всего не более дюжины. Предположительно, источником ереси стали сочинения литовского еврея Схарии, которого Моше Таубе идентифицировал как Захарию бен Аарона га-Когена, киевского еврея, который перевел с древнееврейского на рутенский несколько книг, имевших хождение в Новгороде и других русских центрах книжности²¹⁵. Наиболее высокопоставленными последователями еретиков был великокняжеский дьяк Федор Курицын, прославившийся в 1480‑х и 1490‑х годах как дипломат, и его брат Иван Волк Курицын, тоже дьяк и дипломат²¹⁶.

История «жидовствующих» была бы просто причудливым эпизодом в истории Русской православной церкви, если бы она не спровоцировала появление пространного полемического опровержения. Оно вышло из-под пера Иосифа Волоцкого, основателя (1479 год) и игумена Успенского монастыря в Волоколамске – монашеской общины, относившейся к Новгородской епархии, но при этом находящейся всего в 130 км к северо-западу от Москвы. Частичным объяснением резкой реакции Иосифа является связь между полемикой и придворной политикой времен Ивана III, в особенности конфликтом относительно наследования престола. Борьбу вели невестка Ивана III Елена и ее сын Дмитрий, с одной стороны, и вторая жена Ивана Софья Палеолог и ее сын Василий, с другой. Похоже, первые в некоторой степени симпатизировали еретикам²¹⁷. Геннадию и Иосифу не удавалось убедить церковных иерархов и Ивана III наказать еретиков вплоть до 1504 года. Ересь была осуждена на церковном соборе, а нескольких еретиков казнили, в том числе и Ивана Волка Курицына²¹⁸. Это была первая на Руси – и на протяжении долгих лет единственная – казнь за ересь. Во всей этой смеси драматических обвинений и отрицаний не было никаких связей с Западом или католической церковью, и никто из полемистов не ссылался ни на один из переводов. Бывшему архиепископу Ростовскому, который удалился в северный Ферапонтов монастырь, Геннадий жаловался, что у еретиков были книги, которых он не мог найти в Новгороде, труды отцов церкви, но также и многие книги Ветхого Завета, даже книги Бытия, Царств и пророков (не сказано, какие именно). Большинство из нужных ему сочинений отцов церкви существовали в средневековых славянских переводах с греческого, но Геннадий не смог найти ни их, ни библейские тексты²¹⁹. Представляется, что именно здесь – исток проекта по составлению полного текста Библии, не только Евангелий и Псалтири, которые были частью литургии, но и полного текста обоих Заветов. Геннадий также узнал, как католики обращались с евреями, и их методы вызвали у него восхищение. В октябре 1490 года он написал митрополиту Зосиме: императорский посол на Руси Джорджо делла Торре рассказал ему, как король Испании «очистил» свою землю. В истории говорилось, что испанский король послал к папе за помощью против ереси, а папа направил к нему на выручку двух епископов. Те допросили и сожгли многих еретиков, в том числе аристократов («бояр»)²²⁰. То, о чем рассказали Геннадию, было первой стадией деятельности испанской инквизиции, с 1478 года до изгнания евреев в 1492 году. Запад дал ему положительный пример для подражания.

Еще один контакт с Западом реализовался благодаря доминиканскому монаху Вениамину, славянину (вероятно, хорвату), который объявился в Новгороде, возможно прибыв в свите делла Торре. В 1491 году кто-то записал его комментарий по поводу падения Константинополя в рукописи сочинений св. Дионисия. Два года спустя Вениамин, вероятно, составил рукописную версию библейских книг, неизвестных в славянской традиции и переведенных из Вульгаты, и именно он перевел Маккавеевы книги с латыни для Геннадиевой Библии²²¹. В составе посольства делла Торре точно был Николаус Бюлов, врач из Любека, незадолго до того окончивший Ростокский университет. Бюлов вступил в контакт с Геннадием, помогал составить расчеты Пасхалии и работал над другими астрономическими и календарными вопросами. Он, похоже, оставался в Новгороде примерно до 1504 года (конец пребывания Геннадия на архиепископской кафедре), а позднее вернулся на Русь и участвовал в дебатах с Максимом Греком и прочими²²². Частью сети контактов, которую Геннадий протянул на Запад, были и Траханиоты, те же греки, прибывшие на Русь благодаря свадьбе Ивана III и Софьи Палеолог²²³. Траханиоты, возможно, участвовали в подготовке перевода первой книги по географии, «Описательной географии» («De situ orbis») Помпония Мелы (I век н. э.), который на Руси, похоже, использовали для толкования библейской истории²²⁴. Наконец, там был и любекский печатник Бартоломеус Готан, несколько раз приезжавший в Новгород до своей смерти в 1496 году²²⁵. Похоже, благодаря Готану появился русский перевод одной из версий «танца смерти» – «Прение живота со смертью». Этот текст принадлежал новой волне позднесредневекового католического благочестия, распространившейся в европейском обществе не только среди элит, но и гораздо шире. Его появление означало интериоризацию евхаристического благочестия, внимание к смерти и покаянию, которые в раннее Средневековье были типичными для монахов²²⁶.

Все эти контакты с Западом и европейцами не имели бы большого значения, если бы вокруг Геннадия не сформировалась группа переводчиков. Старшим переводчиком или по крайней мере главным ее организатором был Герасим Поповка, происходивший, как указывает его имя, из новгородского клира. Он был диаконом, затем стал протодиаконом в новгородском Софийском соборе. Именно он был переписчиком Геннадиевой Библии. В какой-то момент он стал монахом, а в 1499 году отправился в Москву, чтобы возглавить Богоявленский монастырь в Китай-городе, на противоположной от Кремля стороне Красной площади, и там скончался в 1503 году. Кроме того, Герасим в 1487 году сделал копию «Скитского Патерика» для Иосифа Волоцкого, а затем начал работу над Геннадиевой Библией. Два года спустя он послал Иосифу книгу папы Сильвестра вместе с бочкой семги и некоторым количеством соли. Он также переписывался с Иосифом и в 1489 году послал ему рукопись трудов Афанасия Александрийского, выполненную его братом Митей, то есть Дмитрием Герасимовым²²⁷. Более таинственной фигурой был Влас Игнатьев, участвовавший в переводе псалмов с нижненемецкого вместе с Дмитрием Герасимовым, а позднее служивший великому князю московскому гонцом. В то время он также встречался и беседовал с Максимом Греком²²⁸. Изначально группа переводчиков включала в себя и загадочного славянина-доминиканца Вениамина²²⁹. Самым продуктивным переводчиком был Дмитрий Герасимов, позднее служивший великому князю в качестве дипломата²³⁰. Он изучал латынь в Ливонии, вероятно, там же выучил и немецкий язык. Скорее всего, именно он работал над переводом труда Дурандуса (Гильома Дуранда, ок. 1230–1296), заказанным Геннадием в январе 1495 года. Этим сочинением было «Rationale divinorum officiorum», толкование католической литургии, но переведена была только восьмая часть – объяснение терминологии и значения календаря. Русские читатели понимали значение знаков зодиака как хронологических маркеров и знали об их привязке к календарным праздникам святых²³¹. В 1522 году, будучи в Москве, он перевел «Ars Minor» Доната (IV век н. э.), главное средневековое сочинение о частях речи²³².

Группа переводных западных трудов, теологических по характеру, состояла из антииудейских и антиисламских сочинений Николая де Лиры (ок. 1270–1349), Риккольдо да Монтекроче (ок. 1243–1330) и некоторых анонимных работ того же рода. Герасимов перевел краткий трактат де Лиры против иудеев. В нем де Лира приводил доводы в обоснование догмата о Троице и двойной природы Христа и не затрагивал других верований или традиций иудеев. Теоретический характер текста объясняется обстоятельствами его создания. Евреи были изгнаны из Франции в 1306 году, так что де Лира, подобно жителям Руси, имел дело не с иудейским сообществом, но только лишь с их представлениями о природе Бога²³³. Герасимов перевел этот труд в 1501–1502 годах, но текст не имел широкого хождения, несмотря на его предположительную важность для полемики с «жидовствующими»²³⁴. Другой трактат, переведенный Герасимовым, был известен как «De adventu Messiae»: сочинение, написанное в XIV веке, автором которого, как утверждалось, был некий Самуил, испанский иудей XI столетия, принявший христианство. Этот перевод был более известен и даже привлек внимание Максима Грека²³⁵. Ни одно из двух сочинений, похоже, не было знакомо главному противнику «жидовствующих», Иосифу Волоцкому, когда он после 1502 года составлял последнюю редакцию «Просветителя».

С того момента, как Геннадий занял новгородскую кафедру, и до его смещения в 1504 году он инициировал перевод наиболее крупного корпуса латинских текстов, которые когда-либо были известны средневековой Руси и России. Самым важным из них, вероятно, была Геннадиева Библия, как ее принято называть. Значение Библии было двояким. Это была первая славянская рукопись, содержавшая полный текст Библии, кроме того, она включала в себя перевод из Вульгаты нескольких ветхозаветных книг, ранее не переводившихся на славянский язык. Не стоит удивляться отсутствию полной рукописи Библии. На средневековом Западе такие рукописи до XIII века были очень редкими. Конечно, переписчики создавали много рукописей, содержавших четыре Евангелия, Деяния и Послания апостолов и Псалтирь. Все эти тексты не только были ключевыми для христианского вероучения, но и использовались в богослужении. Пятикнижие встречалось реже, но такие рукописи существовали. Только в XIII веке рукописи с полным текстом Библии стали обычными, в значительной степени благодаря потребностям университетов. В конце концов появились и вернакулярные переводы, а с изобретением печатных станков быстро распространились издания латинской Вульгаты и переводы, начиная с Библии Гутенберга в 1454–1455 годах²³⁶. В византийском мире ситуация была похожей: рукописи полной греческой Библии были редкими, и, в отличие от Запада, такое положение сохранилось до XV века²³⁷. Восточные славяне следовали той же модели, так что инициатива Геннадия, объяснимо поздняя, являлась исключением²³⁸. Тем не менее его достижение дало русской церкви преимущество перед церковью греческой и приблизило ее к западной культуре²³⁹.

Перевод всего текста Библии, безусловно, был новацией, но в еще большей степени это верно в отношении включенных в библейские книги предисловий св. Иеронима и толкований францисканца Николая де Лиры, а также «Mammotrectus super Bibliam» Джованни Маркезини из Реджо и «Vocabularius breviloquus» Иоганна Рейхлина²⁴⁰. Два последних сочинения были, по сути, словарями, которые разъясняли смысл слов в тексте. Николай де Лира представил более существенный комментарий. Комментарий Николая, который русские переводчики обнаружили в печатных текстах Библии, объяснял слова и факты, а не был посвящен аллегорическому смыслу текста. Тем не менее в Геннадиевой Библии его комментарий, похоже, использовали редко. Также и предисловия св. Иеронима, главным образом к Ветхому Завету, были преимущественно текстуальными, а не теологическими, а другие предисловия, например к Евангелию от св. Иоанна, – это старые предисловия к средневековому славянскому переводу, в данном случае Феофилакта Болгарского (ок. 1100)²⁴¹. Главные заимствования из Вульгаты – порядок книг, предисловия св. Иеронима, а также неканонические книги Ветхого Завета (кн. Маккавеев, Иудифи, Премудрости Соломона, Эсфири (гл. 10–16), 3‑я и 4‑я книги Ездры). В результате появилась рукопись Библии без теологического толкования, что выделяло ее на фоне византийской и славянской традиций толкования Пятикнижия («Толковая Палея»), Псалтири и других библейских текстов.

Двор Василия III

После смещения Геннадия с архиепископской кафедры в 1504 году в Новгороде работа над переводами закончилась. Следующий архиепископ Серапион занимал кафедру три года, а затем до 1526 года она оставалась вакантной. Переводы возобновились в Москве, и с этого момента центром инноваций в русской культуре стал двор великого князя. Туда перебрались и Дмитрий Герасимов, и Влас Игнатьев, и оба поступили на службу к великому князю Василию III (1505–1533)²⁴². Сам Василий вроде бы не выказывал прямого интереса к переводам, но он принял к себе основных переводчиков, задействовав их в дипломатических и других делах. Великокняжеский двор был тесно связан с митрополичьей кафедрой, а новый митрополичий Успенский собор и резиденция митрополита находились в непосредственной близости от княжеского дворца. До 1511 года русскую церковь возглавлял митрополит Симон, которому наследовал Варлаам²⁴³. Ни тот, ни другой не оказали значительной поддержки переводам, появление которых относится ко времени их пребывания на кафедре, а в 1521 году отказ Варлаама разрешить Василию III развестись с женой Соломонией из‑за ее бездетности привел к его смещению. При Варлааме были восстановлены отношения с греческой церковью, а в 1518 году в Москву пригласили Максима Грека²⁴⁴. Митрополит Даниил (1522–1539) был совсем другим. Он поддержал развод Василия III и его повторный брак (с княжной Еленой Глинской), осудил Максима Грека в 1525 и 1531 годах, а сам был незаурядным писателем. Поощрял переводы и другой клирик – Макарий, архиепископ Новгородский в 1526–1542 годах. Он был покровителем переводчиков, хотя они по большей части служили князю в Москве и не работали в Новгороде.

Одним из немногих переводов, в данном случае богословского текста, созданных при митрополите Варлааме, стала русская версия антиисламского трактата Риккольдо да Монтекроче. Нет никаких указаний на переводчика, кроме того, что он работал в 1516–1517 годах, а самая ранняя из известных рукописей происходит из Пафнутьево-Боровского монастыря (где в те годы монашествовал будущий архиепископ Макарий Новгородский). Перевод, скорее всего, был сделан с латыни, хотя и не с оригинала Риккольдо: вероятно, с вторичного латинского перевода с греческого перевода Димитрия Кидониса. В русской версии содержалась лишь половина оригинального текста. В ней было опущено детальное опровержение Корана, а оставалась только защита Риккольдо христианского учения о Троице от исламского монотеизма²⁴⁵.

В какой-то момент после смещения Геннадия в 1504 году Дмитрий Герасимов поступил на службу к великому князю. Герберштейн встретил его в 1517 году и упомянул о его поездках в Данию. Василий III также посылал Герасимова в Рим, где тот увиделся с Паоло Джовио²⁴⁶. Молодой гуманист не только отметил свое впечатление о Герасимове и его знании латыни («совсем неплохом» – «haud inepte»), но и получил от него много информации для своей небольшой книжечки о Руси²⁴⁷. В Москве Герасимов работал с Максимом Греком после приезда последнего в 1518 году²⁴⁸. Письмо Герасимова от этого периода к великокняжескому дьяку М. Г. Мисюрю-Мунехину в Псков красноречиво свидетельствует о нем самом и о Максиме Греке. Мунехин задал переводчику вопрос об увиденной им иконе, на которой Христос был изображен в виде распятого серафима, а Герасимов пересказал свой разговор о ней с Максимом Греком. Герасимов охарактеризовал последнего как «мужа учена греческому писанию, и латынскому не потолику, да горазд же, да не потолику, и обычай многихь земель знает, греческихь и латынскихь и фрязскихь и аламанскихь»²⁴⁹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Diaz del Castillo B. Historia de la Conquista de Nueva España / Ed. por Joaquin Ramírez Cabañas. Mexico: Editorial Porrúa, 1986. P. 159 («nos quedamos amirados, y decíamos que parecía a las cosas de encantamiento que cuentan en el libro de Amadis»). Фраза приведена в русском переводе Д. Н. Егорова и А. Р. Захарьяна: Диас дель Кастильо Б. Правдивая история завоевания Новой Испании: Пер. с исп. / Ред. А. Р. Захарьян. М.: Форум, 2000. С. 107–108. Диас, вероятно, ссылался на вторую книгу «Амадиса Гальского», где описывались чудеса зачарованного Твердого острова, «Insola firme».

Вернуться

2

Diaz del Castillo B. Historia de la Conquista de Nueva España. P. 349 (второе упоминание Амадиса).

Вернуться

3

Бушкович П. Политические книги в России XVII века на латинском языке // Сборник статей и публикаций, посвященный Андрею Алексеевичу Булычеву. На 60-летие со дня рождения и 35-летие начала научной деятельности / Ред. В.Е Борисов, П. Бушкович, А. В. Воробьев. М.: Древлехранилище, 2020. С. 37–54; Bushkovitch P. Cultural Change among the Russian Boyars 1650–1680: New Sources and Old Problems // Von Moskau nach St Petersburg: das Russische Reich im 17. Jahrhundert / Hrsg. H.-J. Torke. Wiesbaden, 2000. S. 91–111. О западном влиянии на православие через Киев см.: Bushkovitch P. Religion and Society in Russia: The Sixteenth and Seventeenth Centuries. New York: Oxford University Press, 1992. P. 128–175; Сазонова Л. И. Литературная культура России: раннее Новое время. М.: Языки славянских культур, 2006; Корзо М. А. Нравственное богословие Симеона Полоцкого: освоение католической традиции московскими книжниками второй половины XVII века. М.: ИФ РАН, 2011.

Вернуться

4

Picchio R. The Function of Biblical Thematic Clues in the Literary Code of «Slavia Orthodoxa» // Slavica Hierosolymitana: Slavis Studies of the Hebrew University. 1977. Vol. 1. P. 1–31 и др. Начиная с 1991 года в российской науке широко распространено представление о религиозном характере древнерусской культуры. До того момента данное представление не высказывалось с такой легкостью, см., впрочем: Буланин Д. М. Античные традиции в древнерусской литературе XI–XVI веков. München: Otto Sagner Verlag, 1991.

Вернуться

5

См., например: Михайлова И. В. И здесь сошлись все царства…: очерки по истории государева двора в России XVI века, повседневная и праздничная культура, семантика этикета и обрядности. СПб.: Дмитрий Буланин, 2010.

Вернуться

6

Буланин Д. М. Античные традиции. С. 273–275.

Вернуться

7

Лицевой летописный свод XVI века / Ред. С. О. Шмидт, Е. Н. Казаков и др.: В 40 т. М.: Актеон, 2009–2014. История Троянской войны приведена в: Лицевой летописный свод XVI века: Всемирная история. Книги 1–2. М.: Актеон, 2014, зд.: Всемирная история. Кн. 1–2: История разрушения Великой Трои (Ч. 1–2) (далее – ЛЛСВИ-1 и ЛЛСВИ-2). См. также: Bushkovitch P. The Trojan War at the Court of Ivan the Terrible // Russian History. 2020. Vol. 47. № 1–2. P. 36–48.

Вернуться

8

Guido de Columnis. Historia destructionis Troiae / Ed. N. E. Griffin. Cambridge, MA: Medieval Academy of America, 1936; Guido delle Colonne. Historia destructionis Troiae / Ed. and transl. by M. E. Meek. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1974. Эти издания представляют собой единственное научное издание и единственный полный перевод на современный язык. А. Н. Маслов перевел на современный русский первые части издания Натаниэла Гриффина.

Вернуться

9

Palma M. Ceffi, Filippo // Dizionario biografico degli italiani (далее – DBI). Roma: Istituto della Enciclopedia italiana, 1960–2019. Vol. 23. P. 320–321. Итальянский перевод издавался несколько раз: Guido Giudice di Cholo[n]na di Messina. Historia di Troia. Venezia: Antonio de Allexandria della Paglia et al., 1481; Guido delle Colonne. La storia della Guerra di Troia. Naples: Egidio Longo, 1665.

Вернуться

10

Jung M.-R. La légende de Troie en France au moyen âge: Analyse des versions française et bibliographie raisonnée des manuscrits. Basel; Tübingen: Francke Verlag, 1966. P. 563–613; Croizy-Naquet C. L’Historia destructionis Troiae de Guido delle Colonne et sa première traduction française: aux origines d’un mystère profane // Théâtre et révélation: Mélanges Jean-Pierre Bordier / Ed. par C. Croizy-Naquet, S. Le Briz-Orgeur, J.-R. Valette. Paris: Honoré Champion, 2017. P. 353–369.

Вернуться

11

The Recuyell of the Histories of Troy / Ed. H. O. Sommer: 2 vols. London: D. Nutt, 1894; чешская рукопись: Kronika Trojánská / Red. Jiří Daňhelka. Praha: Československý spisovatel, 1951; факсимильное издание чешской печатной книги: Kronika Trojánská / Red. E. Urbánková. Praha: Cimelia bohemica, 1968, и: Gesamtkatalog der Wiegendrucke: 12 Bde. Leipzig: K. W. Hiersemann, 1925–1939; Stuttgart: Anton Hiersemann, 1972–2013, № 07247, 07248 (http://www.gesamtkatalogderwiegendrucke.de/ – последнее обращение: 16.05.2025.)

Вернуться

12

Das «Buch von Troja» von Hans Mair: Kritische Textausgabe und Untersuchung / Hrsg. H.-J. Dreckmann. München: Wilhelm Fink, 1970. S. 238 (первопечатные издания).

Вернуться

13

La coronica troyana; a Medieval Spanish Translation of Guido de Colonna’s Historia destructionis Troiae / Ed. F. P. Norris. Chapel Hill: University of North Carolina Press, [1970]. P. 15; Crónica Troyana / Ed. M. Sanz Julian. Zaragoza: Institucion Fernando el Catolico, 2015.

Вернуться

14

В 1936 году Гриффин знал только о ста тридцати шести рукописях: Guido de Columnis. Historia destructionis Troiae. P. xi. Шестьдесят лет спустя М.‑Р. Юнг обнаружил еще сотню: Jung M.-R. La légende. P. 565; Gesamtkatalog der Wiegendrucke: № 07224–07448.

Вернуться

15

Единственным исследованием Троянских историй на русском языке вот уже много десятилетий остается книга: Троянские сказания: Средневековые рыцарские романы о Троянской войне по русским летописям XVI–XVII веков / Ред. О. В. Творогов, М. Н. Ботвинник. Л.: Наука, 1972, особ. С. 148–190. К сожалению, издатели опубликовали только поздние краткие редакции, а не полный текст перевода сочинения Гвидо. Новый подход можно найти в работе: Маслов А. Н. К вопросу о значении русских переложений «Троянской истории» Гвидо Де Колумна // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2010. № 6. С. 215–221.

Вернуться

16

The Libraries of King Henry VIII / Ed. J. P. Carley. London: The British Library, 2000. P. 19, 198.

Вернуться

17

Gottlieb T. Büchersammlung Kaiser Maximilians I. Leipzig: M. Spirgatis, 1900. S. 103, 161.

Вернуться

18

Gębarowicz M. Na śladach polskich bibliotek królewskich // Roczniki biblioteczne. 1970. Т. 14. S. 118. В Польше сочинение Гвидо было известно, но не переведено: Krzyżanowski J. Romans Polski wieku XVI. Warsaw: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1962. S. 37–38.

Вернуться

19

Asselberghs J.-P. Les tapisseries tounaisiennes de la Guerre de Troie // Revue belge d’archéologie et de l’histoire de l’art. 1970. Т. 39. P. 93–182; McKendrick S. The Great History of Troy: a Reassessment of the Development of a Secular Theme in Late Medieval Art // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1991. Vol. 34. P. 43–81; Balogh J. Die Anfänge der Renaissance in Ungarn: Matthias Corvinus und die Kunst. Graz: Akadermische Druck- und Verlagsanstalt, 1975. S. 273–274. Исследование опирается на донесение 1502 года герольда Пьера Шока, сопровождавшего Анну де Фуа-Кандаль, невесту короля Ласло II Венгерского: Marczali H. «Közlemények a párisi nemzeti könyvtárból» // Magyar Történelmi Tár. 1877. Т. 23. S. 83–122 (донесение: S. 97–113), особ. S. 112.

Вернуться

20

Pierling P. La Russie et l’orient: mariage dun tsar au Vatican, Ivan III et Sophie Paléoloque. Paris: E. Leroux, 1891; Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. Paris: Plon, 1896.

Вернуться

21

Бартенев С. П. Московский Кремль в старину и теперь. Т. I. М.: Синодальная типография, 1912. С. 57–61.

Вернуться

22

Архангельский собор Московского Кремля / Ред. Н. А. Маясова. М.: Красная площадь, 2002.

Вернуться

23

Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера в России в конце XV – начале XVI века по данным письменных источников (опыт составления словаря) // Он же. Историко-архитектурные исследования: статьи и материалы. М.: Индрик, 2006. С. 293–312.

Вернуться

24

Olearius A. Vermehrte newe Beschreibung der Muscowitischen und Persischen Reyse, Schleswig: 1656. Reprint: Tübingen: Niemeyer, 1971. S. 146.

Вернуться

25

Брюсова В. Г. Русская живопись XVII века. М.: Искусство, 1984. С. 9–59; Бусева-Давыдова И. А. Культура и искусство в эпоху перемен: Россия семнадцатого столетия. М.: Индрик, 2008.

Вернуться

26

Wimmer E. Novgorod – ein Tor zum Westen? Die Übersetzungstätigkeit am Hofe des Novgoroder Erzbischofs Gennadij in ihrem historischen Kontext (um 1500). Hamburg: Verlag Dr. Kovač, 2005.

Вернуться

27

Rendtorff R. Das Alte Testament: Eine Einführung. Neukirchen-Vluyn: Neukirchener Verlag, 1983. S. 286–290.

Вернуться

28

Hippolytus. Fragmenta in Danielem // Patrologia Graeca (далее – PG). Т. 10. Paris: Migne, 1857. Col. 633–700; Hippolytus. Commentaire sur Daniel / Ed. and transl. by M. Lefèvre. Paris: Editions du Cerf, 1947. Св. Иероним также считал, что четвертый зверь обозначает Рим: Hieronymus. Commentaria in Danielem // Patrologia Latina. Т. 25. Paris: Migne, 1845. Col. 527–532 (Cap. 7); Jerome’s Commentary on Daniel / Transl. by G. Archer. Grand Rapids, MI: Baker, 1958.

Вернуться

29

Книга пророка Даниила с комментариями св. Ипполита довольно рано попала на Русь. Она процитирована в «Повести временных лет» под 1111 годом: Повесть временных лет / Ред. Д. С. Лихачев. 2‑е изд. СПб.: Наука, 1999. С. 124. Около 1400 года полный текст был включен в: Летописец Еллинский и Римский / Ред. О. В. Творогов, С. А. Давыдова: В 2 т. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999, зд.: Т. 1. С. 22–68. О других сочинениях Ипполита в славянской традиции см.: Невоструев К. И. Слово св. Ипполита об Антихристе: В славянском переводе по списку XII в. с исследованием о Слове и о др. мнимой беседе Ипполита о том же, с примечаниями, и приложениями. М.: Синод. тип., 1868. С. 122; Срезневский И. И. Сказания об антихристе в славянских переводах творений св. Ипполита // Отчет о 15‑м присуждении наград гр. Уварова. СПб., 1874. С. 140–362; Творогов О. В. Слово и Сказание святого Ипполита об антихристе // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 1: XI – первая половина XIV в. / Ин-т русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом); Отв. ред. Д. С. Лихачев. Л.: Наука, 1987. С. 425–426 (далее – СККДР).

Вернуться

30

О славянских всемирных историях см.: Водолазкин Е. Г. Всемирная история в литературе Древней Руси. СПб.: Пушкинский Дом, 2008; Творогов О. В. Древнерусские хронографы. Л.: Наука, 1975; Анисимова Т. В. Хроника Георгия Амартола в древнерусских списках XIV–XVII вв. М.: Индрик, 2009. О византийской основе см.: Krumbacher K. Geschichte der byzantinischen Literatur. München: C. H. Beck, 1897. S. 219–408; Kaldellis A. Byzantine Historical Writing, 500–920 // Oxford History of Historical Writing / Ed. by S. Foot, C. F. Robinson. Vol. 2. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 201–217.

Вернуться

31

Роман об Александре также был источником для западного «Романа об Александре», который, в свою очередь, вернулся к византийцам в переводе с французского. О тексте см.: The Greek Alexander Romance / Ed. and transl. by R. Stoneman. London: Penguin, 1991; в основном это перевод рукописи λ (версия лямбда); Cary G. The Medieval Alexander. Cambridge: Cambridge University Press, 1956; Jouanno C. Naissance et metamorphoses de Roman d’Alexandre: Domaine grec. Paris: CNRS Editions, 2002; A Companion to Alexander Literature in the Middle Ages / Ed. Z. D. Zuwiyya. Leiden; Boston: Brill, 2011. P. 177–230. От византийцев и из Западной Европы история попала в Сербию. Роман о Троји, Роман о Александру Великом / Ред. Р. Маринковић. Београд: Српска књижевна задруга, 1986. С. 67–170, 261–326; Christians D. Die Serbische Alexandreis, Bausteine zur slavischen Philologie und Kulturgeschichte. Reihe B: Editionen. Neu Folge. Bd. 2. № 17. Köln; Weimar; Wien: Böhlau, 1991.

Вернуться

32

Истрин В. М. Александрия русских хронографов. М.: Университетская типография, 1893; Творогов О. В. Александрия хронографическая // СККДР. Вып. 1. С. 35–37; Александрия: роман об Александре Македонском по русской рукописи XV века / Ред. М. И. Ботвинник, Я. С. Лурье, О. В. Творогов. М.; Л.: Наука, 1965. («Сербская Александрия»).

Вернуться

33

Летописец Еллинский и Римский. Т. 1. С. 75; Т. 2. СПб., 2001. С. 19–20. Текст здесь следовал труду Малалы, но не в отношении истории Трои.

Вернуться

34

Творогов О. В. Повесть о создании и пленении Тройском // СККДР. Вып. 2. Вторая половина XIV–XVI в. / Ин-т русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом); Отв. ред. Д. С. Лихачев. Ч. 2. Л.: Наука, 1989. С. 279–280. Текст: Троянские сказания. С. 7–13.

Вернуться

35

Guido de Columnis. Historia destructionis Troiae. P. 206–207; Guido delle Colonne. Historia destructionis Troiae. P. 198. В русском тексте – «мучитель»: ЛЛСВИ-2. С. 191.

Вернуться

36

[Benoît de Sainte-Maure]. Le roman de Troie: 6 t. / Éd. par L. Constans. Paris: Firmin Didot, 1904–1912; [Benoît de Sainte-Maure]. The Roman de Troie by Benoit de Sainte-Maure / Ed. and transl. by G. S. Burgess, D. Kelly. Woodbridge, Suffolk, UK: D. S. Brewer, 2017. P. 398–416.

Вернуться

37

Guido de Columnis. Historia destructionis Troiae. P. 218–228; Guido delle Colonne. Historia destructionis Troiae. P. 209–219; [Benoît de Sainte-Maure]. The Roman de Troie. P. 340–347. История предателей Энея и Антенора имела хождение в Италии XIII века: Inglese G. L’intelletto e l’amore, Milano: La nuova Italia, 2000. P. 123–164; Prosperi V. Omero sconfitto: Ricerche sul mito di Troia dall’antichità al rinascimento. Rome: Edizioni di storia e letteratura, 2013. P. 42–43, 48–49, 51–55.

Вернуться

38

Гвидо напоминал читателю, что Эней основал Рим и что римские императоры, следовательно, были его потомками, цитируя при этом «Новеллы» Юстиниана: Guido de Columnis. Historia destructionis Troiae. P. 109–110; Guido delle Colonne. Historia destructionis Troiae. P. 107, 297. Русский перевод: ЛЛСВИ-1. С. 297; РГАДА. Ф. 196 (собрание Ф. Ф. Мазурина). Оп. 1. № 368. Л. 128–128 об.

Вернуться

39

Впервые его заметил В. Н. Щепкин, см.: Щепкин В. Н. Лицевой сборник Императорского российского исторического музея. СПб.: Типография Академии наук, 1900; 1‑е изд.: Известия ОРЯС. 1899. Т. IV. Кн. 4. 1899. С. 1345–1385.

Вернуться

40

Halperin C. J. Ivan the Terrible: Free to Reward and Free to Punish. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2019. P. 50–56.

Вернуться

41

Амосов А. А. Лицевой свод Ивана Грозного. М.: URSS, 1998; Морозов В. В. Лицевой свод в контексте отечественного летописания XVI века. М.: Индрик, 2005; Клосс Б. М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. М.: Наука, 1980; Kollmann N. S. The Litsevoi svod as Graphic Novel: Narrativity in Iconographic Style // Kritika. 2018. Vol. 19. № 1. P. 53–82; Подобедова О. И. Московская школа живописи при Иване IV: работы в Московском Кремле 40–70‑х годов XVI в. М.: Наука, 1972. С. 40–82; Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М.: Водолей, 2004.

Вернуться

42

«Повесть» в современном издании помещена после перевода сочинения Гвидо (ЛЛСВИ-2. С. 429–480), а не ближе к концу, как в рукописи Лицевого свода (ОР ГИМ. Музейское собрание. № 358. Л. 1004–1028 об.).

Вернуться

43

Троянские сказания. С. 14–69, 148–160.

Вернуться

44

Лихачев Д. С. Развитие русской литературы X–XVII веков. СПб.: Наука, 1998. С. 71–128 (первое издание: 1973); Лурье Я. С. Русские современники Возрождения. Л.: Наука, 1988. С. 3–13.

Вернуться

45

Bodel J. Chanson des Saxons / Ed. F. Michel. 2 vols. Paris: J. Techener, 1839. P. 1–2. Поэма Боделя – повесть о покорении саксов Карлом Великим.

Вернуться

46

Необходимо все же помнить, что начало Возрождения на Западе не означало уничтожения средневековой культуры. См.: Kristeller P. O. Humanism and Scholasticism in the Italian Renaissance // Byzantion: Revue Internationale des Études Byzantines 1944–1945. Vol. 17. P. 346–374. На Западе в XVI веке читали оба типа текстов. Отметим популярность «Амадиса Гальского» или же таких произведений, как «Освобожденный Иерусалим» или «Королева фей», в которых рыцарские идеалы сочетаются с ренессансными стилистическими элементами и ренессансным же содержанием.

Вернуться

47

Podskalsky G. Christentum und theologische Literatur in der Kiever Rus’ (988–1237). München: C. H. Beck, 1982. S. 170–185.

Вернуться

48

Основной работой на эту тему по-прежнему остается монография А. Н. Попова: Попов А. Н. Историко-литературный обзор древнерусских полемических сочинений против латинян (XI–XV в.). М.: Типография Т. Рис, 1875.

Вернуться

49

Plested M. Orthodox Readings of Aquinas. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 63–73, 120–124. Схоларий, с другой стороны, суммировал труды Фомы Аквинского, но остался православным: Blanchet M.-H. Georges-Gennadios Scholarios (vers 1400 – vers 1472). Un intellectuel Orthodoxe face à la disparition de l’Empire byzantin. Paris: Institut français d’études byzantines, 2008. P. 217–218, 283. Об исихазме см.: Meyendorff J. Introduction à l’étude de Grégoire Palamas, Paris: Seuil, 1959 (о Паламе против латинян см.: P. 340–343); Bushkovitch P. The Limits of Hesychasm: Some Notes on Monastic Spirituality in Russia 1350–1500 // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. Bd. 38. Berlin: Freie Universität Berlin; Osteuropa-Institut, 1986. S. 97–109; Прохоров Г. М. Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. Л.: Наука, 1978. Некоторые сочинения исихастов на эту тему были переведены на старославянский, но неясно, добрались ли они до Руси. См.: Gegen die Lateiner: Traktate von Gregorios Palamas und Barlaam von Kalabrien in kirchenslavischer Übersetzung / Hrsg. und übersetzt von Y. Kakridis, L. Taseva. Freiburg i. Breisgau: Weiher, 2014.

Вернуться

50

Selart A. Livland und die Rus’ im 13. Jahrhundert. Köln: Böhlau, 2007; Хорошкевич А. Л. Торговля Великого Новгорода с Прибалтикой и Западной Европой в XIV–XV веках. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1963; Рыбина Е. А. Новгород и Ганза. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2009.

Вернуться

51

Gill J. The Council of Florence. Cambridge: Cambridge University Press, 1959.

Вернуться

52

Pastor L. Geschichte der Päpste seit dem Ausgang des Mittelalters: 16 Bde. Freiburg im Breisgau; Rom: Herder, 1901–1933. Bd. 1: Geschichte der Päpste im Zeitalter der Renaissance bis zur Wahl Pius’ II. Freiburg i. Br.; Rom: Herder, 1901. S. 280–350; Partner P. The Lands of St. Peter: the Papal State in the Middle Ages and the Early Renaissance. London: Eyre Methuen, 1972. P. 305–319. Еще более осложнил ситуацию Базельский собор (1431–1439), который стремился поставить власть соборов над властью папы.

Вернуться

53

Blanchet M.-H. Georges-Gennadios Scholarios. P. 259–280.

Вернуться

54

Папскую супрематию кратко обсуждали в конце сессий, и эта тема была не слишком интересна для греков, вероятно, потому, что они толковали ее не так, как делегация папы: Gill J. The Definition of the Primacy of the Pope in the Council of Florence // Idem. Personalities of the Council of Florence and Other Essays. Oxford: Basil Blackwell, 1964. P. 264–285.

Вернуться

55

Макарий (Булгаков М. П.). История русской церкви. Т. 5: История русской церкви в период Монгольский. Кн. 2. СПб.: Типография Ю. А. Бокрама, 1866. Репринт: Кн. 3: История Русской Церкви в период постепенного перехода ее к самостоятельности (1240–1589). М.: Издательство Спасо-Преображенского монастыря, 1995. С. 345–360; Ziegler A. Die Union des Konzils von Florenz in der russischen Kirche. Würzburg: Rita-Verlag und -Druckerei, 1939; Cherniavsky M. The Reception of the Council of Florence in Moscow // Church History. 1955. Vol. 24. № 4. P. 347–359; Зимин А. А. Витязь на распутье: феодальная война в России XV века. М.: Мысль, 1991. С. 79–99; Fennell J. A History of the Russian Church to 1448. London; New York: Longman, 1995. P. 170–188; Абеленцева О. А. Митрополит Иона и установление автокефалии русской церкви. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2009; Philippides M., Hanak W. K. Cardinal Isidore, c. 1390–1462: a Late Byzantine Scholar, Warlord and Prelate. London; New York: Routledge, 2018.

Вернуться

56

Новикова О. Л. Формирование и рукописная традиция «Флорентийского цикла» во второй половине XV – первой половине XVII в. // Очерки феодальной России: Сб. ст. Вып. 14 / Ред. С. Н. Кистерев. М.; СПб.: Альянс-Архео, 2010. С. 3–208.

Вернуться

57

Павлов А. С. Критические опыты по истории древней греко-русской полемики против латинян. СПб.: Типография Академии наук, 1878. С. 97–105, 198–210; Малинин В. Н. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев: Типография Киево-Печерской лавры, 1901. Приложение. С. 89–114; Новикова О. Л. Формирование. С. 122–135.

Вернуться

58

«Слово избрано от святых писание, еже на латыню» было составлено в 1460‑х годах и представляло собой соединение повести Симеона с рассказом об избрании Ионы. Попов А. Н. Историко-литературный обзор. С. 360–395; Дробленкова Н. Ф. «Слово избрано от святых писание, еже на латыню» // СККДР. Вып. 2. Ч. 2: Л–Я / Институт русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом); Отв. ред. Д. С. Лихачев. Л.: Наука, 1989. С. 401–403; Новикова О. Л. Формирование. С. 70–78.

Вернуться

59

Казакова Н. А. Первоначальная редакция «Хождения на Флорентийский собор» // Труды Отдела древнерусской литературы (далее – ТОДРЛ). Т. 25: Памятники русской литературы X–XVII вв. / Ред. Д. С. Лихачев, М. А. Салмина. Л.: Наука, 1970. С. 60–72; Новикова О. Л. Формирование. С. 156–168, 170–182; Garzaniti M. «Il Viaggio al Concilio di Firenze» la prima testimonianza di un viaggiatore russo in Occidente // Itineraria. 2003. Vol. 2. P. 173–199; Кистерев С. Н. Хождение на Ферраро-Флорентийский собор // Вестник Альянс-Архео. Т. 47 / Ред. С. Н. Кистерев. М.; СПб., 2024. С. 3–93. Кистерев считает, что автором «Хождения» был митрополичий дьяк Василий Карло.

Вернуться

60

Казакова Н. А. «Исхождение» Авраамия Суздальского (списки и редакции) // ТОДРЛ. Т. 33: Древнерусские литературные памятники / Ред. Д. С. Лихачев и др. Л.: Наука, 1977. С. 55–66; Казакова Н. А. Западная Европа в русской письменности XV–XVI веков: из истории международных культурных связей России. Л.: Наука. С. 55–60.

Вернуться

61

Казакова Н. А. Первоначальная редакция. С. 63; Новикова О. Л. Формирование. С. 157; «наметкы» см.: Словарь русского языка XI–XVII вв. Т. 10: Н–Наятися. М.: Наука, 1985. С. 149.

Вернуться

62

Rauch G. von. Stadt und Bistum Dorpat zum Ende der Ordenszeit // Idem. Aus der baltischen Geschichte. Hannover-Döhren: Verlag Harro v. Hirschheydt, 1980. S. 72–146, особ. S. 72, 83–84.

Вернуться

63

Казакова Н. А. Первоначальная редакция. С. 64; Новикова О. Л. Формирование. С. 158–159.

Вернуться

64

Ludat H. Lübeck in einem russischen Reisebericht des Spätmittelalters // Idem. Slaven und Deutsche im Mittelalter: Ausgewählte Aufsätze zu Fragen ihrer politischen, sozialen und kulturellen Beziehungen. Köln; Wien: Böhlau, 1982. S. 370–385.

Вернуться

65

Казакова Н. А. Первоначальная редакция. С. 65; Новикова О. Л. Формирование. С. 161.

Вернуться

66

В тексте сказано, что кровати были в божнице, а не в госпитале: Казакова Н. А. Первоначальная редакция. С. 67; Новикова О. Л. Формирование. С. 164.

Вернуться

67

Казакова Н. А. Первоначальная редакция. С. 67; Новикова О. Л. Формирование. С. 163–164. Некоторые флорентийские монастыри следовали правилу затвора, и часть их хоронила своих монахов (и покровителей) в avelli – нишах в стенах. Одной из таких обителей был доминиканский монастырь Санта-Мария-Новелла с его Chiostro dei morti. Монахи соседней обители Валломброза также приняли правило затвора: Brucker G. Renaissance Florence. Berkeley: University of California Press, 1969. P. 199–200. См.: A Companion to Observant Reform in the Late Middle Ages and Beyond / Ed. by J. D. Mixson, B. Roest. Leiden: Brill, 2015 (зд. см.: Zarri G. Ecclesiastical Institutions and Religious Life in the Observant Century. P. 23–59, особ. P. 54; а также о затворе: More A. Dynamics of Regulation, Innovation, and Invention. P. 85–110, зд.: P. 92–110). Что упомянутый монастырь – Санта-Мария-Новелла, можно утверждать и потому, что он был резиденцией папы Евгения IV на время собора, заседания которого проходили в большом зале монастыря: Gill J. Council of Florence. P. 183, 189–190.

Вернуться

68

Казакова Н. А. Первоначальная редакция. С. 67; Новикова О. Л. Формирование. С. 164.

Вернуться

69

Импрунета находится примерно в 10 км к югу от Римских ворот (Porta Romana) Флоренции. См.: Belting H. Bild und Kult: eine Gcschichte des Bildes vor dem Zeitalter der Kunst. München: C. H. Beck, 1991. S. 345, 384; Bacci M. Il pennello dell’Evangelista: Storia delle immagini sacre attribuite a San Luca. Pisa: Edizioni ETS, 1998. P. 301–309. Большая часть чудотворных образов во Флоренции были изображениями на фресках, а не писанными на доске или на холсте: Holmes M. The Miraculous Image in Renaissance Florence. New Haven: Yale University Press, 2013.

Вернуться

70

Евфросин поместил слово «зри» на полях рукописи «Хождения» (Соф. 1465) рядом с описанием Любека, Форшхайма (Понтиуса), Альп, феррарских часов и сообщением о том, что папа служил мессу с причастием, использовав опресноки в соборе Санта-Мария-Новелла во Флоренции. В этот момент единственным намеком на полемику было описание собора как «соборной божницы во имя пречистыя Богоматере». Это было странное именование, потому что божницей называли ненастоящую, то есть не православную, церковь (см.: Новикова О. Л. Формирование. С. 159, 160, 161, 162, 165).

Вернуться

71

Попов А. Н. Историко-литературный обзор. С. 399–406. Н. А. Казакова в 1977 году насчитала восемнадцать рукописей этого сочинения (Казакова Н. А. «Исхождение». С. 57). Они не входили в главный Флорентийский «цикл», исследованный О. Л. Новиковой.

Вернуться

72

D’Ancona A. Origini del teatro in Italia. T. I. Florence, 1877. P. 245 и далее. Д’Анкона использовал немецкий перевод: Wesselofsky A. [А. Н. Веселовский]. Italienische Mysterien in einem russischen Reisebericht des XV. Jahrhunderts // Russische Revue. 1877. Bd. 10. S. 425–444. Позднее историки итальянского театра также использовали это описание. См.: Newbigin N. Feste d’Oltrarno: Plays in Churches in Fifteenth-Century Florence: 2 vols. Firenze: Leo S. Olschki, 1996; Stallini S. Le théâtre sacré à Florence au XVe siècle: une histoire sociale des forms. Paris: Sorbonne nouvelle, 2011; Ventrone P. Teatro civile e sacra rappresentazione a Firenze nel Rinascimento. Firenze: Le lettere, 2016. P. 56–85; Newbigin N. Making a Play for God: The Sacre Rappresentazioni of Renaissance Florence. Vol. 1. Toronto: Centre for Renaissance and Reformation Studies. 2021. P. 101–108. Позднее пьесы ставились по сценариям Фео Белкари (1410–1484), главного автора религиозной драмы в Италии начала XV века.

Вернуться

73

Ventrone P. Teatro. P. 123–124; Казакова Н. А. «Исхождение». С. 59–60.

Вернуться

74

Попов А. Н. Историко-литературный обзор. С. 399–406; Книга хожений: Записки русских путешественников XI–XV вв. / Ред. Н. И. Прокофьев. М.: Советская Россия, 1984. С. 152–156.

Вернуться

75

Книга хожений. С. 156–161.

Вернуться

76

Попов А. Н. Историко-литературный обзор. С. 400.

Вернуться

77

Милош Велемирович истолковывает опускание ангела как возможное западное влияние, цитируя при этом описание Авраамия: Velemirović M. Liturgical Drama in Byzantium and Russia // Dumbarton Oaks Papers. 1962. Vol. 16. P. 374–375. См. также: Swoboda M. The Furnace Play and the Development of Liturgical Drama in Russia // Russian Review. 2002. Vol. 61. № 2. P. 220–234; White A. W. Performing Orthodox Ritual in Byzantium. Cambridge: Cambridge University Press. 2015. P. 140, 162–164; Сазонова Н. И. Чин Пещного действа и интерпретация священной истории в богослужебной практике Русской православной церкви XVI–XVII вв. // ΠΡΑΞΗΜΑ [Праенма]: Проблемы визуальной семиотики: Научный журнал. 2016. Вып. 2 (8). С. 37–52.

Вернуться

78

Дополнения пришли из более ранней полемической литературы. Новикова О. Л. Формирование. С. 71–78. О папской власти ср. рассказ Симеона в: Павлов А. С. Критические опыты. С. 200, и Новикова О. Л. Формирование. С. 124–125, с новым толкованием этой же фразы в «Слове избраном»: Попов А. Н. Историко-литературный обзор. С. 369. О filioque в «Слове избраном» см.: Попов А. Н. Историко-литературный обзор. С. 388.

Вернуться

79

Новикова О. Л. Формирование. С. 59–69; Флоря Б. Н. События истории поздней Византии на страницах русских исторических текстов XV–XVI веков // Славяноведение. 2017. № 4. 12–20. «Слово избрано», частично основанное на повести Симеона, присутствует во многих летописях: Дробленкова Н. Ф. «Слово избрано» // СККДР. Вып. 2. Ч. 2. С. 402.

Вернуться

80

Абеленцева О. А. Митрополит Иона. С. 109–132. Митрополичий дьяк Василий Карло обличил унию вместе с епископом Авраамием: Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). Т. 23: Ермолинская летопись. СПб., 1910. Репринт. М.: Языки славянских культур, 1997. С. 150.

Вернуться

81

Абеленцева О. А. Митрополит Иона. С. 145–273; Gonneau P. La concile de Florence comme prélude à la symphonie russe // Autocéphalies: L’exercice de l’indépendance dans les Églises slaves orientales / Ed. by M.-H. Blanchet, F. Gabriel, L. Tatarenko. Paris: Publications de l’école française de Rome, 2021. P. 245–273.

Вернуться

82

Chodynicki K. Kościół prawosławny a Rzeczpospolita Polska; zarys historyczny, 1370–1632. Warsaw: Skład gł. Kasa im. Mianowskiego, 1934. S. 60–69; Флоря Б. Н. Исследования по истории церкви. М.: Православная энциклопедия, 2007. С. 206–220.

Вернуться

83

Дмитриева Р. П. «Спиридо-Савва» // СККДР. Вып. 2. Ч. 2. С. 408–411; Ульяновский В. И. Митрополит Кiивський Спиридон. Київ: Либiдь, 2004. С. 70–112; Флоря Б. Н. Исследования. С. 220–221. Спиридон жил по крайней мере до 1503 года и прославился сочинением о шапке Мономаха, которую впоследствии использовали в русской коронационной церемонии.

Вернуться

84

Именно так произошло в случае с Симеоном, ранее – епископом Полоцким, в 1481 году: Флоря Б. Н. Исследования. С. 222–223.

Вернуться

85

Laurent V. Les premiers patriarches de Constantinople sous la domination turque (1454–1476): Succession et chronologie d’après un catalogue inédit // Revue des études byzantines. 1968. Т. 26. P. 229–263; Apostopoulos D. Le troisième patriarche après la Prise: Son nom, sa présence au registre synodal, la durée de sa mission // The Patriarchate of Constantinople in Context and Comparison / Ed. by C. Gastgeber, E. Mitsiou, J. Preisler-Kappeler, Vr. Zervan. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2017. P. 311–316. Исследование Рэнсимена (Runciman S. The Great Church in Captivity: a Study of the Patriarchate of Constantinople from the Eve of the Turkish Conquest to the Greek War of Independence. London: Cambridge University Press, 1968) устарело в тех его разделах, что относятся к столетию после 1453 года.

Вернуться

86

Ralles G. A., Potles M. Syntagma ton theion kai hieron kanonon. Vol. 5. Athens: Typographia G. Khartouphylakos, 1855. S. 143–147. Полный текст решения см.: Apostolopoulos M.-P., Apostolopoulos D. G. Episema Keimena tou Patriarcheiou Konstaninoupoleos. Athens, 2011. S. 183–190; Россия и греческий мир в XVI веке / Ред. С. М. Каштанов. Т. 1. М.: Наука, 2004. С. 127, 153–159.

Вернуться

87

Обычно историки излагают связанные со свадьбой события, опираясь на Пирлинга: Pierling P. Russie et le Saint Siège. Т. 1. Paris: Plon-Nourrit, 1896 [рус. пер.: Пирлинг П. Россия и папский престол. Т. I. М.: Современные проблемы, 1912]; Idem. La Russie et l’Orient: mariage d’un tsar au Vatican, Ivan III et Sophie Paléoloque. Paris: E. Laroux, 1891, дополненные Скржинской: Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия в Средневековье. СПб.: Алетейя, 2001. С. 194–203. См. также: Матасова Т. А. Софья Палеолог. М.: Молодая гвардия, 2016. С. 76–152.

Вернуться

88

Fennell J. L. I. Ivan the Great of Moscow. London: Macmillan, 1963; Зимин А. А. Витязь на распутье. С. 160–170, особ. С. 170; Он же. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М.: Мысль, 1982; Алексеев Ю. Г. У кормила российского государства: очерк развития аппарата управления XIV–XV веков. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского университета, 1998. С. 87–158. Российские исследования монетного дела оставляют без внимания период примерно между 1420 и 1500 годами.

Вернуться

89

В русской дореволюционной, советской и российской историографии общепринята транскрипция имени Giambattista Della Volpe как Джан Батиста делла Вольпе (известен как Иван Фрязин). – Прим. науч. ред.

Вернуться

90

Аннексировав Виченцу, Венеция позволила городу продолжить чеканку мелкой монеты. Монеты большего номинала чеканились на главном монетном дворе Венеции: Stahl A. M. Zecca: the Mint of Venice in the Middle Ages. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2000. P. 81–83, 163–164.

Вернуться

91

Hale J. R., Mallett M. E. The Military Organization of a Renaissance State: Venice, c. 1400 to 1617. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1984.

Вернуться

92

См.: Knapton M. The Terraferma State // A Companion to Venetian History, 1400–1797 / Ed. E. Dursteler. Leiden: Brill, 2013. P. 85–124; Varanini G. M. I nuovi orizzonti della Terraferma // Il Commonwealth Veneziano tra 1204 e la fine della repubblica: Identità e Peculiarità / Ed. by G. Ortalli, O. J. Schmitt, E. Orlando. Venice: Istituto Veneto di Scienza, Lettere ed Arti, 2015. P. 13–56.

Вернуться

93

«Fuerunt in ea [familia] et in scientia iuris civilis et in re militari prestantes quorum nomina ad presens sileo»: Pagliarini B. Cronicae / Ed. J. S. Grubb. Padova: Editrice Antenore, 1990. P. 334; Pagliarini B. Cronache di Vicenza. Vicenza, 1663. P. 243, 278. Местный нотарий Пальярини писал свою хронику в 1490‑х годах. См. также: Grubb J. S. Firstborn of Venice: Vicenza in the Early Renaissance State. Baltimore: Johns Hopkins University Press. 1988.

Вернуться

94

Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 130–132; Хорошкевич А. Л. Русское государство в системе международных отношений. М.: Наука, 1980. С. 179–183.

Вернуться

95

«Antonius frater [of Jacobus] qui multas mundi partes queritavit, Jadrae collateralis factus est»: Pagliarini B. Cronicae. P. 354. Collaterale – профессиональный солдат венецианской армии, нечто вроде посредника между армией и политиками. Задар оставался под контролем Венеции в 1409–1797 годах.

Вернуться

96

Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 185–188.

Вернуться

97

Setton K. M. The Papacy and the Levant (1204–1571). Vol. 2. Philadelphia: American Philosophical Society, 1978. P. 82–107.

Вернуться

98

Pastor L. Geschichte der Päpste. Bd. 2: Geschichte der Päpste im Zeitalter der Renaissance vom Tod Pius’ II. bis zur Wahl Paul III. Freiburg i. Br.; Rom: Herder, 1902 (1903); Prodi P. Il sovrano pontefice: un corpo e due animi: la monarchia papale nella prima età moderna. Bologna: Il Mulino, 1982; Richardson C. M. Reclaiming Rome: Cardinals in the Fifteenth Century. Leiden; Boston: Brill, 2009.

Вернуться

99

Robertson I. Tyranny under the Mantle of St. Peter: Pope Paul II and Bologna. Turnhout: Brepols, 2002. Известнейший эпизод понтификата Павла II описан в: D’Elia A. Sudden Terror: the Plot to Murder the Pope in Renaissance Rome. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2009.

Вернуться

100

ПСРЛ. Т. 24: Типографская летопись. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 186.

Вернуться

101

Modigliani A. Paolo II, papa // DBI. Vol. LXXXI. Roma, 2014. P. 93–98. Он оставался в Риме и управлял епархией через викария.

Вернуться

102

Pierling P. La Russie et l’orient. P. 186 («quousque reversus fuerit de Russia»).

Вернуться

103

Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 132–133; Pierling P. La Russie et l’orient. P. 20–21.

Вернуться

104

Pierling P. La Russie et l’orient. P. 59, 195.

Вернуться

105

Здесь цитата из: ПСРЛ. Т. 25: Московский летописный свод конца XV века. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 281. См. также: ПСРЛ. Т. 26: Вологодско-Пермская летопись. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959. С. 225; ПСРЛ. Т. 27: Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV века. М.; Л.: Изд‑во АН СССР, 1962. С. 126; см. также С. 136. Эти три источника представляют собой летописи придворные (Т. 25) и провинциальные (Т. 26 и Т. 27), составленные позже, но их тексты практически идентичны. См.: Лурье Я. С. Две истории Руси XV века. СПб.: Дмитрий Буланин, 1994. С. 16–17. Пирлинг опирался на текст Никоновской летописи 1560‑х или 1570‑х годов, так как тексты, хронологически близкие к событиям, еще не были опубликованы: Pierling P. La Russie et l’orient. P. 185. Текст Никоновской летописи – тот же, что и в более ранних летописях: ПСРЛ. Т. 11: Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью / Ред. С. Ф. Платонов. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1897. С. 120.

Вернуться

106

Симеон Суздальский говорил, что Виссарион участвовал в прениях со стороны греков, но не защищал православие. Только Марк Эфесский, по словам Симеона, говорил за греков. Павлов А. С. Критические опыты. С. 200; Попов А. Н. Историко-литературный обзор. С. 365.

Вернуться

107

Canensi M. De vita et pontificatu Pauli secondi / Ed. G. Zippel. Cità di Castello: Scipione Lapi, 1905. P. 173–174.

Вернуться

108

Ibid. P. 138–139.

Вернуться

109

Setton K. M. The Papacy and the Levant. P. 271–313.

Вернуться

110

Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 138; текст см.: Brevia romanorum pontificum ad Poloniam spectantia / Ed. H. D. Wojtyska. Roma: Institutum Historicum Polonicum Romae, 1986. P. 18–19.

Вернуться

111

Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 205–237.

Вернуться

112

Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 141; ПСРЛ. Т. 25. С. 292–293.

Вернуться

113

Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 142–143.

Вернуться

114

«questa cupola di Norcia, anzi questa montagna di sugna»: Pulci L. Morgante e opera minori. Vol. 2. Turin, 1997. P. 1272.

Вернуться

115

Pierling P. La Russie et l’orient. P. 43–44, 196.

Вернуться

116

Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 150–151, 159–161. Бартоломео Платина утверждал, что папа Сикст дал Зое, которую он именовал Софьей, 6000 золотых монет сверх (неоговоренного) приданого. Platina B. Historia de vita Christi et omnium Pontificum. Città di Castello: Scipione Lapi, 1913. P. 408: «Eodem [a. 1472] quoque anno Sixtus Sophiam Thomae Paleologi filiam magnis muneribus donatam ultra dotem, quae sex milia nummum aureorum fuit, ad maritum Rutenorem ducem cum egregio comitatu mittit. Hoc requirere Pontifici clementia, et regia puella indoles videbatur». [Кажется, что этого требовала папская милость и королевское происхождение девушки.] Платина довел свою биографию Сикста IV до 1475 года, так что он знал о перемене имени.

Вернуться

117

Mohler L. Kardinal Bessarion als Theologe, Humanist und Staatsman: 3 Bde. Paderborn: Ferdinand Schöningh, 1942, зд.: Bd. 3. S. 564.

Вернуться

118

Lee E. Sixtus IV and Men of Letters. Rome: Edizioni di storia e letteratura, 1978. P. 11–46. Существуют свидетельства некоторого охлаждения к Виссариону после избрания Сикста 9 августа 1471 года, но они двусмысленны. Даже если Сикст отправил Виссариона с миссией во Францию, чтобы отослать его из Рима, миссия все равно была очень важной. См.: Mohler L. Kardinal Bessarion. Bd. 1. Paderborn, 1923. S. 420–421; Lee E. Sixtus IV. P. 31.

Вернуться

119

Rerum italicarum scriptores / Ed. L. A. Muratori. Т. XXIII. Milan: Societas palatina in Regia Curia, 1733. P. 81–200.

Вернуться

120

Pierling P. La Russie et l’orient. P. 40–43, 191; Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 144–150.

Вернуться

121

О Герарди см.: Lee E. Sixtus IV. P. 74–80; Lee E. Iacopo Gherardi and the Court of Pope Sixtus IV // The Catholic Historical Review. 1979. Vol. 65. № 2 (April). P. 221–237.

Вернуться

122

Il Diario Romano di Jacopo Gherardi da Volterra / Ed. E. Carusi. Città di Castello: Scipione Lapi, 1904. О дневнике Герарди: Il Diario Romano di Jacopo Gherardi. P. i–lxxiv; о дневнике Амманати: Il Diario Romano di Jacopo Gherardi. P. lxxiv–lxviii. О «Diario consistorale» Амманати: Il Diario Romano di Jacopo Gherardi. P. 141–150. Об Амманати см.: Calamari G. Il confidente de Pio II: cardinale Iacopo Ammannati-Piccolomini (1422–1479). Rome: Agustea, 1932.

Вернуться

123

Diario consistorale. P. 141–142.

Вернуться

124

Pierling P. La Russie et l’orient. P. 43–44; Pierling P. La Russie et le Saint Siège. Т. 1. P. 146. Пирлинг не указал язык, на котором был написан документ. В его переводе сказано, что послы выказали повиновение – «tacitement» [молча], что бы это ни значило.

Вернуться

125

Diario consistorale // Rerum italicarum scriptores. Т. XXIII. Pt III. P. 142.

Вернуться

126

ПСРЛ. Т. 25. С. 296.

Вернуться

127

Setton K. M. The Papacy and the Levant. P. 107–270.

Вернуться

128

Ibid. P. 201–363, особ. P. 291–293.

Вернуться

129

Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 180–237.

Вернуться

130

Е. Ч. Скржинская считала, что записям итальянских хронистов о том, что папа Павел II предложил Ивану Морею в качестве приданого Софьи, можно доверять. Это маловероятно, потому что территория не была в руках папы, большая ее часть находилась в руках турок после 1461 года, не считая нескольких венецианских крепостей по побережью. Ивану III пришлось бы завоевывать Морею, что было невозможно с военной точки зрения, и в любом случае Венеция хотела получить Морею для себя: Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 203–204; Setton K. M. The Papacy and the Levant. P. 268.

Вернуться

131

Mohler L. Kardinal Bessarion. Bd. 3. S. 531–536, особ. S. 535.

Вернуться

132

Laurent V. Les premiers patriarches. P. 252–260.

Вернуться

133

Русская историческая библиотека (далее – РИБ). Т. 6. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1880. С. 21–62 (зд.: С. 26–27); Кирик Новгородец и древнерусская культура / Ред. В. В. Мильков. Т. 2. Великий Новгород: НовГУ им. Ярослава Мудрого, 2012. С. 277–296 (о латинянах, переходящих в православие: С. 279–280); Podskalsky G. Christentum. S. 187–190; Опарина Т. А. Изменение чинов принятия западных христиан в русской церковной традиции (до конца XVII века) // Белякова Е. В., Мошкова Л. В., Опарина Т. А. Кормчая книга: от рукописной традиции к первому печатному изданию. М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017. С. 309–404. М. В. Корогодина в исследовании ритуала обращения в православие не касается перемены имени: Корогодина М. В. Принятие в православие в XIV–XV в.: письменная традиция и практика // Древняя Русь: вопросы медиевистики. 2013. Т. 51. № 1. С. 98–107.

Вернуться

134

Thoma G. Namensänderungen in Herrscherfamilien des mittelalterlichen Europa. Kallmünz (Oberpfalz): M. Lassleben, 1985. S. 169–191. Предположение Т. А. Матасовой о том, что причиной было всего лишь незнакомое для русского уха звучание имени Зоя, неубедительно. Матасова Т. А. Софья Палеолог. С. 114. Имена для православных христиан в средневековой Руси не выбирались произвольно.

Вернуться

135

ПСРЛ. Т. 25. С. 281, 292–293, 296; Nitescu I. Marrying an Orthodox Tsarevna from Rome: Sofia Palaiologina’s Religious Identity in Moscow // Canadian-American Slavic Studies. 2021. Vol. 55. P. 1–23.

Вернуться

136

Coari G. Bonombra, Antonio // DBI. Т. XII. 1971. https://www.treccani.it/enciclopedia/antonio-bonombra_(Dizionario-Biografico)/ (последнее обращение: 23.10.2025).

Вернуться

137

ПСРЛ. Т. 25. С. 296.

Вернуться

138

Там же. С. 298–299.

Вернуться

139

Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 211–215.

Вернуться

140

ПСРЛ. Т. 25. С. 299–300.

Вернуться

141

ПСРЛ. Т. 6. Вып. 2: Софийская вторая летопись / Ред. С. Н. Кистерев, Л. А. Тимошина. М.: Языки русской культуры, 2001. С. 121–215. Первое издание приводит тот же текст: ПСРЛ. Т. 6: Софийские летописи. СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1853. С. 196–197. Пирлинг не использовал эту летопись. Матасова Т. А. Софья Палеолог. С. 111–117.

Вернуться

142

В одной из летописей (Сокращенный летописный свод 1493) указана дата: ПСРЛ. Т. 27. С. 279.

Вернуться

143

Лурье Я. С. Летопись Софийская II // СККДР. Вып. 2. Ч. 2. С. 60–61.

Вернуться

144

История Крыма / Ред. А. В. Юрасов: В 2 т. М.: Кучково поле, 2019, зд.: Т. 1. С. 309–310. Ховрины были предками другого боярского клана – семьи Головиных. Оба семейства пользовались влиянием в конце XV – начале XVI столетия.

Вернуться

145

Fennell J. Ivan the Great. P. 122; Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI века. М.: Наука, 1988, 270–273; Croskey R. M. Muscovite Diplomatic Practice in the Reign of Ivan III. New York; London: Garland, 1987. P. 112–115.

Вернуться

146

Разрядная книга 1475–1598 гг. / Ред. В. И. Буганов. М.: Наука, 1966. С. 16.

Вернуться

147

ПСРЛ. Т. 27. С. 288. Хорошкевич А. Л. Русское государство. С. 96–98, 133.

Вернуться

148

О его культурной роли см. ниже, а также: Лурье Я. С. Геннадий // СККДР. Вып. 2: Вторая половина XIV–XVI в. Ч. 1: А–К. Л.: Наука, 1988. С. 145–146.

Вернуться

149

Зимин А. А. Формирование боярской аристократии. С. 273–275; Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. М.: Мысль, 1972. С. 67; Martin R. E. A Bride for the Tsar: Bride Shows and Marriage Politics in Early Modern Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2012. P. 21–56 [рус. пер.: Мартин Р. Э. Невеста для царя: смотры невест в контексте политической культуры Московии XVI–XVII веков / Пер. с англ. А. Шокаревой. М.: Новое литературное обозрение, 2023].

Вернуться

150

Alef G. Diaspora Greeks in Moscow // Byzantine Studies. 1979. Vol. 6. № 1–2. P. 26–34.

Вернуться

151

Кроме того, был еще Феодор Ласкарис и его сын, прибывшие на Русь из Венгрии в 1485 году. Как и другие греки, они были дипломатами на западных направлениях. Зимин А. А. Формирование боярской аристократии. С. 275.

Вернуться

152

Скржинская Е. Ч. Кто были Ралевы, послы Ивана III в Италии // Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 153–179.

Вернуться

153

ПСРЛ. Т. 27. С. 287.

Вернуться

154

Там же. С. 289; Скржинская Е. Ч. Кто были Ралевы. С. 153–156. Льва казнили после того, как он не смог в 1492 году вылечить наследника, Ивана Ивановича: Fennell J. Ivan the Great. P. 334; Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 67. Об Андрее Палеологе см.: Harris J. A Worthless Prince? Andreas Palaeologus in Rome 1465–1502 // Orientalia Christiana Periodica. 1995. Vol. 61. P. 537–554.

Вернуться

155

Беляев С. А., Воротникова И. А. Московский Кремль XV столетия: В 2 т. М.: Арт-Волхонка, 2011.

Вернуться

156

ПСРЛ. Т. 25. С. 303; Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера в России в конце XV – начале XVI в. по данным письменных источников // Он же. Историко-архитектурные исследования. М.: Индрик, 2006. С. 306–308. Толбузин отправился в Венецию в связи с делом Тревизана: Хорошкевич А. Л. Русское государство. С. 187–188; о деле Тревизана см.: Скржинская Е. Ч. Русь, Италия и Византия. С. 180–237. Вторая Софийская летопись дает куда более подробный рассказ о посольстве Толбузина, восхваляя мастерство Фиораванти и чудеса венецианского инженерного искусства: ПСРЛ. Т. 6. С. 199.

Вернуться

157

ПСРЛ. Т. 25. С. 303.

Вернуться

158

Там же. С. 293–295.

Вернуться

159

ПСРЛ. Т. 6. С. 199. Нет в: ПСРЛ. Т. 25.

Вернуться

160

«Неких наших мастеров дело»: ПСРЛ. Т. 6. С. 199–200. Придворные летописи не приводят этого эпизода, упоминая собор Рождества Пресвятой Богородицы во Владимире только в связи с предыдущей попыткой русских зодчих построить собор в Кремле.

Вернуться

161

Подъяпольский С. С. К вопросу о своеобразии архитектуры московского Успенского собора // Успенский собор московского Кремля / Ред. Э. С. Смирнова. М.: Наука, 1985. С. 24–51; Бетин Л. В. Исторические основы древнерусского высокого иконостаса // Он же. Искусство Древней Руси: избранные статьи. СПб.: Коло, 2015. С. 25–46.

Вернуться

162

Beltrami L. Vita di Aristotile da Bologna. Bologna: Luigi Beltrami, 1912.

Вернуться

163

Лука Бельтрами – архитектор, который занимался реконструкцией в XX веке. Филарете в основном работал над декоративными элементами башни, а за структуру отвечали другие: Beltrami L. Il Castello di Milano sotto il dominio dei Visconti e degli Sforza. Milan: Ulrico Hoepli, 1894. P. 107–124, 136–151.

Вернуться

164

Lazzaroni M., Muñoz A. Filarete: scultore e architetto del secolo XV. Roma: W. Modes, 1908; Mercato M. Filarete e la città ideale. Avellino: Terebinto edizioni, 2019.

Вернуться

165

Труд Филарете циркулировал в рукописях, но не был издан в эпоху Ренессанса. Первое издание: [Filarete]. Antonio Averllino Filaretes Tractat über die Baukunst / Hrsg. W. Oettingen. Wien: Carl Graeser, 1896. Более поздние и более полные издания: Filarete. Treatise on Architecture; being the Treatise by Antonio di Piero Averlino, known as Filarete / Ed. and transl. by J. R. Spencer: 2 vols. New Haven, CT: Yale University Press, 1965; Filarete. Trattato di architettura / Ed. by A. M. Finoli, L. Grassi: 2 t. Milano: Il Polifilo, 1972.

Вернуться

166

ПСРЛ. Т. 25. С. 293 (пример Владимирского собора), 302, 323–324.

Вернуться

167

ПСРЛ. Т. 6. С. 220.

Вернуться

168

Niesbaum J. Filarete’s Designs for Centrally Planned Churches in Milan and Sforzinda // Arte Lombarda. Nuova Serie. 2009. Т. 155. № 1. P. 121–138.

Вернуться

169

Lazzaroni M., Muñoz A. Filarete. P. 158; Mercato M. Filarete e la città ideale. P. 112–114.

Вернуться

170

Подъяпольский С. С. К вопросу о своеобразии архитектуры. С. 51.

Вернуться

171

Beltrami L. Vita di Aristotile da Bologna. P. 117–122. Письмо датировано февралем 1476 года, что означает, что он уехал зимой. Кречеты живут на севере России, близ Архангельска.

Вернуться

172

ПСРЛ. Т. 6: Софийские летописи. СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1853. С. 206–207 (1477 год).

Вернуться

173

ПСРЛ. Т. 25. С. 323–324.

Вернуться

174

ПСРЛ. Т. 6. 221–222. Воскресенская летопись (1540‑х годов) не упоминала ни Фиораванти, ни спор вокруг проведенной Геронтием церемонии и выделяла перенесение мощей в собор: ПСРЛ. Т. 8: Продолжение летописи по Воскресенскому списку. СПб.: Типография Эдуарда Праца, 1859. С. 202–203. В Никоновской летописи (1560‑е годы) упомянуты Фиораванти и перенесение мощей, но не спор об освящении: ПСРЛ. Т. 11: Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью / Ред. С. Ф. Платонов, С. А. Адрианов. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1904. С. 192–196.

Вернуться

175

Барбаро и Контарини о России: к истории итало-русских связей в XV веке / Пер. и коммент. Е. Ч. Скржинской. Л.: Наука. С. 203, 227.

Вернуться

176

Там же. С. 204, 228.

Вернуться

177

Данияр был вторым касимовским ханом в 1468–1486 годах, преемником основателя ханства. Смерть его сына подвигла Ивана III сделать ханом выходца из Крыма Нур-Девлета: Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о касимовских царях и царевичах: В 4 т. СПб.: Императорская Академия наук, 1863–1887, зд.: Т. I. СПб., 1863. С. 73–148; Рахимзянов Б. Р. Касимовское ханство (1445–1552 гг.): очерки истории. Казань: Татарское книжное издательство, 2009. С. 114–115, 120–121.

Вернуться

178

ПСРЛ. Т. 6. С. 234–235.

Вернуться

179

Beltrami L. Vita di Aristotile da Bologna. P. 127.

Вернуться

180

Barbieri G. Milano e Mosca nella politica del Rinascimento. Bari: Adriatica, 1957. P. 90–95.

Вернуться

181

Россия и Италия: сборник исторических материалов и исследований, касающихся сношений России с Италией / Сост. Е. Ф. Шмурло: В 3 т. СПб.: Императорская Академия наук, 1907–1911, зд.: Т. 3. Ч. 1: Отчет ученого корреспондента в Риме. СПб., 1911. С. 25.

Вернуться

182

Россия и Италия. Т. 3. Ч. 1. С. 22.

Вернуться

183

Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 300–303, 305–306.

Вернуться

184

Баталов А. Л., Журавлева И. А., Качалова И. Я., Маштафаров А. В., Моршакова Е. А. Благовещенский собор // Православная энциклопедия. Т. 5. М.: ЦНЦ «Православная энциклопедия», 2002. С. 276–293.

Вернуться

185

Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 300–301, 305–306.

Вернуться

186

Эта церковь существовала в начале XIV века и также служила местом погребения для некоторых членов московского правящего дома вплоть до возведения Архангельского собора. Храм оставался на том же месте до разрушения в 1933 году: Воронов А. А. Монастыри Московского Кремля. М.: Изд-во ПСТГУ, 2009.

Вернуться

187

Золотая палата (позднее – Золотая Царицына палата) – несохранившаяся каменная палата великокняжеского дворца в Кремле, построенная в конце XV – начале XVI века, приблизительно в одно время с Грановитой палатой. – Прим. науч. ред.

Вернуться

188

Подъяпольский С. С., Евдокимов Г. С., Рузаева Е. И., Яганов А. В., Яковлев Д. Е. Новые данные о Кремлевском дворце рубежа XV–XVI вв. // Древнерусское искусство. Русское искусство позднего Средневековья: XVI век / Ред. А. Л. Баталов. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. С. 51–98; Подъяпольский С. С. Московский Кремлевский дворец в XVI в. по данным письменных источников // Древнерусское искусство. С. 99–119.

Вернуться

189

Olearius A. Vermehrte newe Beschreibung. S. 146. Олеарий ошибался, считая, что царь Михаил построил для своего наследника Алексея «ein sehr prächtiges Gebäu und Pallast auf Italienische art» («великолепное здание и дворец в итальянском стиле»). На самом деле дворец был построен в конце XV века, но Олеарий думал, что тот похож на итальянские.

Вернуться

190

Алоизио перестроил дворцовую церковь Рождества Богородицы в 1514–1516 годах: Подъяпольский С. С. и др. Новые данные. С. 52.

Вернуться

191

Строго говоря, известны лишь фрески, созданные после пожара 1547 года. Подобедова О. И. Московская школа живописи при Иване IV. М.: Наука, 1972. С. 59–68.

Вернуться

192

Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 299.

Вернуться

193

Матасова Т. А. Миланский список Московской грамоты 1493 г. Автограф грека из окружения Софьи Палеолог // Древняя Русь: вопросы медиевистики (далее – ДРВМ). 2020. Т. 80. № 2. С. 5–13.

Вернуться

194

Artisti Lombardi del secolo XV: i Solari // Archivio storico Lombardo. 1878. Vol. 5. № 2. P. 691–692. Переиздание с русским переводом см.: Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 310–311. О Баскапе см.: Rota A., Arisi P., Buganza S., Rossetti E. Novità su Gualtero Bascapè committente d’arte e il cantiere di Santa Maria di Brera alla fine del Quattrocento // Archivio storico Lombardo. Serie XII. 2008 (Anno CXXXIV). Т. XIII. P. 47–92.

Вернуться

195

Бартенев С. П. Московский Кремль в старину и теперь: В 2 кн. М.: Министерство Императорского двора, 1912–1916, зд.: Кн. 1: Исторический очерк кремлевских укреплений. М., 1912. С. 56–61.

Вернуться

196

Забелин И. Е. История города Москвы. М.: Н. Н. Кушнерев, 1905. С. 145; Петров Д. А. Архангельский собор и его связи с памятниками итальянской архитектуры // Московский Кремль XVI столетия: древние святыни и исторические памятники: Сб. ст. в 2 кн. / Ред. А. Л. Баталов, С. А. Беляев, И. А. Воротникова. М.: Московский Кремль; БуксМАрт, 2014, зд: Кн. 1. С. 169–196; Баталов А. Л. Некоторые направления в теории и практике итальянского Ренессанса и их отражения в деятельности итальянских архитекторов в России в XVI веке // Актуальные проблемы теории и истории искусства: Сб. науч. ст. Вып. 6 / Ред. А. В. Захарова, С. В. Мальцева, Е. Ю. Станюкович-Денисова. СПб.: НП-Принт, 2016. С. 229–241, 880 (илл.).

Вернуться

197

Посольство столкнулось с трудностями на пути домой. Ливония была для них закрыта, и они провели три или четыре года у Стефана Великого, господаря Молдавии, а крымский хан одолжил им денег для возвращения в Москву. Карачаров и Ралли должны были выехать из Италии в Россию около 1499 года, так как их посольство покинуло Москву в 1498 году, согласно русским документам, посвященным дипломатическим отношениям с Крымом. См.: Сборник Императорского русского исторического общества (далее – СИРИО). Т. 95: Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. СПб., 1895. С. 22. См.: Sizonenko T. Romes outside of Italy: Alevisio Novy and the Circulation of Renaissance Architecture in Muscovy and Crimea // The Land Between the Two Seas: Art on the Move in the Mediterranean and the Black Sea 1300–1700 / Ed. A. Payne. Leiden: Brill, 2022. P. 177–199.

Вернуться

198

Подъяпольский С. С. Итальянские строительные мастера. С. 303–305; ПСРЛ. Т. 13: Первая половина. Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1904. С. 94.

Вернуться

199

Баталов А. Л. Ренессансная орнаментация в архитектуре эпохи Ивана Грозного // Московский Кремль XVI столетия. Т. 1. С. 219–236; Баталов А. Л. Московское каменное зодчество конца XVI века. М.: НИИ Российской Академии художеств, 1996. С. 178–248.

Вернуться

200

Ранний пример использования западного иконографического мотива и последовавшей полемики см.: Kriza A. The Russian Gnadenstuhl // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 2016. Vol. 79. P. 113–122.

Вернуться

201

Tomelleri V. S. Alcune osservazioni su Medioevo e Umanesimo nella Moskovskaja Rus // Linee di confine: Separazioni e processi di integrazione nello spazio culturale slavo / Ed. by G. Moracci, A. Alberti. Florence: Firenze University Press, 2013. P. 100.

Вернуться

202

Fennell J. L. I. Ivan the Great. P. 29–65; Черепнин Л. В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М.: Соцэкгиз, 1960; Шапиро А. Л. и др. Аграрная история Северо-Запада России: В 3 т. Л.: Наука, 1971–1978.

Вернуться

203

Библиография работ, посвященных «ереси» и Иосифу Волоцкому, обширна. См. фундаментальные труды Казаковой и Лурье: Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV – начала XVI века. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955; Лурье Я. С. Идеологическая борьбе в русской публицистике конца XV – начала XVI века. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960; Taube M. The Kievan Jew Zacharia and the Astronomical Works of the Judaizers // Jews and Slavs. 1995. Vol. 3. P. 168–198; Idem. The Fifteenth-Century Ruthenian Translations from Hebrew and the Heresy of the Judaizers: Is There a Connection // Speculum slaviae orientalis. Московия, Юго-Западная Русь и Литва в период позднего Средневековья / Ред. В. В. Иванов, Ю. Верхоланцева. М.: Новое издательство, 2005. С. 185–208; Алексеев А. И. Сочинения Иосифа Волоцкого в контексте 1480–1510 гг. СПб.: Российская национальная библиотека, 2010; Алексеев А. И. Религиозные движения на Руси последней трети XIV – начала XVI в.: стригольники и жидовствующие. М.: Индрик, 2012; Goldfrank D. Iosif «Syllogistikos»: an Analysis of «Prosvetitel» // Canadian-American Slavic Studies. 2020. Vol. 54. P. 99–133.

Вернуться

204

В недавних работах указывается, что Казакова, Лурье и их предшественники преувеличили различия. Ostrowski D. Church Polemics and Monastic Land Acquisition in Sixteenth-Century Muscovy // Slavonic and East European Review. 1986. Vol. 64. № 3. P. 355–379; The Monastic Rule of Iosif Volotsky / Ed. D. Goldfrank. Kalamazoo (Michigan): Cistercian Publicans, 2000. P. 1–60; Плигузов А. И. Полемика в русской церкви первой трети XVI столетия. М.: Индрик, 2002; Bushkovitch P. Parties and Factions in the Russian Orthodox Church, 1480–1590: Some Observations // Russian History. 2020. Vol. 47. P. 186–194.

Вернуться

205

Wimmer E. Novgorod – ein Tor zum Westen; Tomelleri V. S. Sulla Latinitas di Novgorod: Alcuni casi di intertestualità inconsapevole // Studi Slavistici. 2020.Vol. 17. № 2. P. 15–36; др. статьи того же автора.

Вернуться

206

Казакова Н. А. Русско-ливонские и русско-ганзейские отношения, конец XIV – начало XV в. Л.: Наука, 1975; Бессуднова М. В. Россия и Ливония в конце XV века: истоки конфликта. М.: Квадрига, 2015.

Вернуться

207

Wimmer E. Novgorod. S. 69.

Вернуться

208

Лурье Я. С. Геннадий // СККДР. Вып. 2. Вторая половина XIV–XVI в. Ч. 1 (А–К). Л.: Наука, 1988. С. 145–146; Геннадий // СККДР. Вып. 2. Ч. 3: Библиографические дополнения. Приложение. СПб.: Дмитрий Буланин, 2012. С. 54–58; Wimmer E. Novgorod. S. 63–65; ПСРЛ. Т. 25. С. 309; ПСРЛ. Т. 12: Летописный сборник, именуемый Патриаршею или Никоновскою летописью. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1901. С. 169 (февраль 1477 года: пожар в келье чудовского архимандрита Геннадия), 215 (1483 год: чудовский архимандрит Геннадий основывает каменный храм Св. Алексия-чудотворца).

Вернуться

209

Досифей. Слово о сотворении Жития начальников Соловецких // Великие Четьи минеи, апрель 8–21. М.: Синодальная типография, 1912. С. 586–589, особ. С. 588. Досифей был игуменом Соловецкого монастыря около 1503 года: Строев П. Списки иерархов и настоятелей монастырей Российской церкви. СПб.: Балашев, 1877. С. 816; Дмитриева Р. П. Геронтий // СККДР. Вып. 2. Ч. 1. С. 198–201.

Вернуться

210

Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 81; Лурье Я. С. Геннадий.

Вернуться

211

ПСРЛ. Т. 25. С. 330 («поставлен бысть»); ПСРЛ. Т. 27. М., 2007. С. 286: Сергий недолгое время был архиепископом Новгородским; его заменил Геннадий: ПСРЛ. Т. 12. С. 216 (12 декабря 1484 года: «был поставлен»).

Вернуться

212

Лурье Я. С. Идеологическая борьба. С. 417–420; ПСРЛ. Т. 6. Изд. 1‑е. СПб., 1853. С. 49.

Вернуться

213

О текстах см.: Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения. С. 309–320. Список книг, которых не хватало Геннадию, включал греческих отцов церкви и такие библейские книги, как Бытие и Книги Царств, уже существовавшие в славянских переводах: Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения. С. 320; Wimmer E. Novgorod. S. 52; Томеллери В. Заметки о деятельности Геннадиевского кружка // Russica Romana. 1999. Т. 6. С. 11–26. Из всех «пророческих» книг только разделы Книги Иезекииля и Книги Иеремии отсутствовали в старых славянских версиях.

Вернуться

214

ПСРЛ. Т. 12 и др.; Казакова Н. А., Лурье Я. С. Антифеодальные еретические движения. С. 379–386.

Вернуться

215

Лурье Я. С. Идеологическая борьба. С. 129–135. Taube M. The Kievan Jew Zacharia; Taube M. The Fifteenth-Century Ruthenian Translations.

Вернуться

216

Лурье Я. С. Идеологическая борьба. С. 140–143, 172–174. В дворцовой администрации было всего около пятнадцати дьяков: Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. М.: Мысль, 1982. С. 251; Алексеев И. С. У кормила русского государства.

Вернуться

217

Bushkovitch P. Succession to the Throne in Early Modern Russia: The Transfer of Power 1450–1725. New York: Cambridge University Press, 2021. P. 55–62.

Вернуться

218

Зимин А. А. Россия на рубеже XV–XVI столетий. С. 197–232.

Вернуться

219

Существует обширная литература о ранних переводах с греческого. См., например: Мещерский Н. А. Источники и состав древней славяно-русской переводной письменности IX–XV веков. Л.: Изд-во ЛГУ, 1978; Thomson F. J. The Reception of Byzantine Culture in Medieval Russia, Aldershot: Ashgate Variorum, 1999; Буланин Д. М. Древняя Русь // История русской переводной художественной литературы. Т. 1 / Ред. Ю. А. Левин. СПб.: Дмитрий Буланин, 1995. С. 17–58.

Вернуться

220

Памятники древнерусского канонического права. Ч. 1 // РИБ. Ч. 6. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1880. С. 775; Седельников А. Д. Рассказ 1490 г. об инквизиции // Труды Комиссии по древнерусской литературе. Т. 1. Л., 1932. С. 33–57, особ. С. 49–50; Алексеев А. И. Религиозные движения на Руси. С. 268–270; Goldfrank D. The «Judaic-Reasoning Novgorod Heretics» and Some Echoes of Spain in Late-Medieval Russia // Russian History. 2018. Vol. 44. P. 547–569; Uebersberger H. Österreich und Russland seit dem Ende des 15. Jahrhunderts. Wien; Leipzig: W. Braumüller, 1906. S. 18–21. Торре был в России с февраля 1490 года и как минимум все лето.

Вернуться

221

Wimmer E. Novgorod. S. 93–99; Алексеев А. А. Текстология славянской Библии. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. С. 281; Freidhof G. Vergleichende sprachliche Studien zur Gennadius-Bibel (1499) und Ostroger Bibel (1580/81). (Die Bücher Paralipomenon, Esra, Tobias, Judith, Sapientia und Makkabäer). Frankfurt: Athenäum Verlag, 1972.

Вернуться

222

Буланин Д. М. Булев (Бюлов) Николай // СКДДР. Вып. 1. Ч. 1. С. 101–103; Wimmer E. Novgorod. S. 101–110; Angermann N. Neues über Nicolaus Bulow und sein Wirken Im Moskauer Rußland // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1969. Bd. 17. H. 3. S. 408–419.

Вернуться

223

Лурье Я. С. Идеологическая борьба. С. 269–282; Wimmer E. Novgorod. S. 113–116.

Вернуться

224

Matasova T. Old Russian Translation of Cosmographia, sive de Situ orbis by Pomponius Mela: Reception of Renaissance Culture in Muscovy (15–17th Centuries) // Essays on the Spread of Humanistic and Renaissance Literary Civilization in the Slavic World (15–17th Centuries) / Ed. G. Siedina. Florence: Firenze University Press. 2020. P. 37–52; Матасова Т. А. Античный географический трактат в Московской Руси: Первая книга «Географии» Помпония Мелы в древнерусском переводе // Средневековая Русь. Вып. 12 / Ред. А. А. Горский. М.: Индрик, 2016. С. 283–348.

Вернуться

225

Wimmer E. Novgorod. S. 55–57, 110–113; Gläser W. Ghotan, Domvikar und Diplomat, Schriftgiesser und Buchdrucker. Lübeck: W. Gläser, 1903.

Вернуться

226

Повесть о споре жизни и смерти / Ред. Р. П. Дмитриева; пер. Л. А. Дмитриева. М.; Л.: Наука, 1964; Schulte B. Die deutschsprachigen spätmittelalterlichen Totentänze. Köln; Wien: Böhlau Verlag, 1990. S. 49, 210. Готан напечатал текст на латыни и нижненемецком, но, похоже, в Новгороде перевели латинскую версию. См.: Skvairs E. Ein umbekannter Druck des Zwiegesprächs zwischen Leben und Tod von Bartholomäus Ghotan // Gutenberg-Jahrbuch. 2005. S. 115–121.

Вернуться

227

Wimmer E. Novgorod. S. 66–67; Майков Л. Н. Последние труды Л. Н. Майкова. I. О Герасиме Поповке, русском книжнике XV‑го века // Известия ОРЯС. 1902. Т. V. Кн. 2. С. 371–379.

Вернуться

228

Wimmer E. Novgorod. S. 67–72.

Вернуться

229

Ibid. S. 93–99.

Вернуться

230

Ibid. S. 58, 72–93; Tomelleri V. S. Il Salterio Commentato di Brunone di Würzburg in area Slavo-orientale. München: Otto Sagner Verlag, 2004. P. 1–49.

Вернуться

231

«Rationale divinorum officiorum» Wilgelmi Durandi в русском переводе конца XV в. / Ред. И. П. Медведев, подгот. текста А. А. Романова, В. А. Ромодановская. М.; СПб.: Индрик, 2012. С. 11–18, 140.

Вернуться

232

Wimmer E. Novgorod. S. 165–173; Ягич В. Рассуждение южно-славянской и русской старины о церковно-славянском языке = Codex slovenicus rerum grammaticarum. СПб., 1896. С. 812–911 [извлечено из: Исследования по русскому языку. Т. 1. СПб.: ОРЯС, 1885–1896].

Вернуться

233

Pereswetoff-Morath A. A Grin without a Cat: 2 vols. Lund: Lund University, 2002. Vol. 1. P. 199–203.

Вернуться

234

Федорова Е. С. Школа перевода в Древней Руси на рубеже XV–XVI вв.: Николай де Лира и Дмитрий Герасимов. 2‑е изд. М.: Языки славянской культуры, 2021. С. 304.

Вернуться

235

Pereswetoff-Morath A. A Grin without a Cat. Vol. 1. P. 203–209.

Вернуться

236

Liere F. van. An Introduction to the Medieval Bible. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 20–50, 177–205.

Вернуться

237

Parpulov G. R. The Bibles of the Christian East // The New Cambridge History of the Bible / Ed. by R. Marsden, E. A. Matter. Cambridge: Cambridge University Press, 2012. P. 309–324.

Вернуться

238

О нескольких других попытках см.: Ромодановская В. А. О целях создания Геннадиевской Библии как первого русского библейского кодекса // Книжные центры древней Руси. Севернорусские монастыри / Ред. С. А. Семячко. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. С. 278–305.

Вернуться

239

Вскоре после Геннадиевой Библии появилась славянская рукопись (1507) Матвея Десятого, русского книжника из Торопца (в Смоленском княжестве, тогда – литовском), работавшего в канцелярии Великого княжества Литовского. Он составил ее для православного Супрасльского Благовещенского монастыря на западной окраине Великого княжества Литовского. См.: Славянская Библия в эпоху раннего книгопечатания / Ред. А. А. Алексеев. СПб.: Изд-во Пушкинского Дома, 2017; а также публикацию текста: Библия Матвея Десятого: В 2 т. / Ред. А. А. Алексеев. СПб.: Изд-во Пушкинского Дома, 2020. Труд Матвея – неполная Библия, в рукописи были только пророческие книги и Новый Завет. Первой полной славянской православной Библией в Великом княжестве Литовском стала Острожская Библия 1581 года.

Вернуться

240

Wimmer E. Novgorod. S. 122–123; Ромодановская В. А. О целях создания Геннадиевской Библии. С. 300–301; Liere F. van. An Introduction to the Medieval Bible. P. 166–167, 172–173.

Вернуться

241

Wimmer E. Novgorod. S. 119–120.

Вернуться

242

Зимин А. А. Россия на пороге нового времени; Филюшкин А. И. Василий III. М.: Молодая гвардия, 2010.

Вернуться

243

О митрополитах Симоне и Варлааме написано немного. О последнем см.: Казакова Н. А. Очерки по истории русской общественной мысли: первая треть XVI века. Л.: Наука, 1970. С. 106–115. Об их возведении на кафедру см.: Bushkovitch P. The Selection and Deposition of the Metropolitan and Patriarch of the Orthodox Church in Russia 1448–1619 // Être catholique – être orthodoxe – être protestant: Confessions et identités culturelles en Europe mediévale et modern / Ed. by M. Derwich, M. V. Dmitriev. Wrocław: LARHCOR, 2003. P. 134–140.

Вернуться

244

Зимин А. А. Россия на пороге нового времени. С. 267–299, 323–363.

Вернуться

245

Bushkovitch P. Orthodoxy and Islam in Russia 988–1725 // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. 2010. Bd. 76. S. 129–131.

Вернуться

246

Herberstein S. von. Rerum Moscovitarum commentarii / Hrsg. F. Kämpfer [et al.]. München: Osteuropa-Institut, 2007. S. 380.

Вернуться

247

[Giovio P.] Pauli Iovii Libellus de legatione Basilii Magni Principis Moscoviae ad Clementem VII Pontificem Maximum. Basel, 1527.

Вернуться

248

Синицына Н. В. Максим Грек в России. М.: Наука, 1977. С. 62–64.

Вернуться

249

Горский А. В. Максим Грек Святогорец // Прибавления к изданию Творений святых отцов в русском переводе. Т. 18. М.: Типография В. Готье, 1859. С. 190–192; Wimmer E. Novgorod. S. 81–82.

Вернуться