Евгений Викторович Анисимов
Собрание сочинений в десяти томах. Т. 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого

УДК 94(47+57)«17»

ББК 63.3(2)51

А67

Е. В. Анисимов

Собрание сочинений в десяти томах: Т. 2. Юный град. Петербург времен Петра Великого / Евгений Викторович Анисимов. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.

Выдающийся историк Евгений Анисимов, специалист по истории России XVII–XVIII веков, автор нескольких сотен научных публикаций – один из немногих ученых, нашедших тонкий баланс между академическим исследованием и просвещением. Личность и реформы Петра I, история политического сыска в России, роль женщин на российском престоле, судьбы отечественных политических деятелей – в поле зрения автора оказывается множество сюжетов, важных для постижения извилистых путей российской модернизации. Каждый том собрания сочинений – это отдельная монография, посвященная одному из аспектов этой сложной темы. Опираясь на архивные источники и предшествующую историографическую традицию, Евгений Анисимов описывает далекое прошлое как живую эпоху, тесно связанную с настоящим.

Во втором томе собрания сочинений Евгений Анисимов подробно описывает первые годы существования Петербурга – одного из главных наследий Петра I. Как и другие его преобразования, строительство города на Неве было радикальным проектом, призванным воплотить идею цивилизационной модернизации и императорской власти как ее носителя. Но какую цену Россия заплатила за «окно в Европу»? Историк подробно реконструирует хаос первых лет строительства и прослеживает постепенное упорядочивание пространства – от завоевания шведских территорий и труда каторжников до голландского барокко и жителей первых слобод. Скрупулезно воссоздавая образ города той эпохи, Анисимов не только вникает в детали зарождающейся архитектуры, но оживляет для читателя его политическую, социальную и культурную атмосферу.

ISBN 978-5-4448-2944-8

© Е. В. Анисимов, 2026

© Д. Черногаев, дизайн, рисунки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

От автора

За три сотни лет, что прошли с того майского дня, когда Петр I основал Санкт-Петербург, о нем были написаны сотни, если не тысячи, книг и статей. Ученые-краеведы скрупулезно исследовали историю создания едва ли не каждого из петербургских дворцов, храмов, архитектурных ансамблей и отдельных зданий, памятников, улиц, парков и мостов. Во многих специальных и популярных работах, в многотомных трудах и учебниках подробно рассказано о зодчих, возводивших наш город, о выдающихся людях, живших в нем на протяжении трех столетий. Словом, трудно найти в Петербурге и его истории нечто такое, чего не коснулись бы неутомимые краеведы и дотошные исследователи.

И все же нынче, в юбилейный год, я, историк русского XVIII века, рискнул представить на суд читателей книгу о Петербурге времен Петра Великого. Что же заставило меня взяться за эту тему?

Во-первых, то, что об основании Петербурга, о его первых годах сказано явно недостаточно. Еще многие стороны жизни юного града кажутся ясными только на первый взгляд, а копнешь глубже – тьма неизвестности! Да и, как ни странно, работ о первых 25 годах жизни нашего города немного. Из всей историографии петровского Петербурга как наиболее серьезную, основанную на оригинальных источниках отмечу работу П. Н. Петрова «История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. 1703–1782» (СПб., 1884). Эта книга заложила фундамент подлинно научной биографии города. Особо нужно сказать о книге С. П. Луппова «История строительства Петербурга в первой половине XVIII века» (Л., 1957). Вышедшая почти полстолетия назад, она никогда не устареет, ибо полностью основана на архивных источниках и сделана необыкновенно добросовестно. Нужно сказать и об очень важной для историографии города публикации иностранных источников о первоначальном Петербурге, осуществленной Ю. Н. Беспятых, – «Петербург Петра I в иностранных описаниях» (Л., 1991). Ныне без переведенных и прокомментированных им записок иностранцев невозможны никакие исследования по истории города.

Но главное, мне хотелось помочь читателю увидеть Петербург таким, каким он был при Петре Великом. Ведь от того юного града, в котором жил и умер его основатель, мало что осталось. Мы, ныне живущие, воспринимаем наш удивительный город как некую данность, сочетание архитектуры, воды и неба. Но облик Петербурга постоянно менялся, и особенно стремительно – в петровские времена, когда его будущие контуры только проступали сквозь первоначальный хаос. Эту «таинственную зыбкость» подметил Александр Кушнер. «На петербургских старинных гравюрах» он увидел то, чего еще не было (или позже исчезло):

Видно снесенную церковь Земцова,
Блещет зарытый канал.
Главного штаба еще никакого
Нет: вместо Штаба – провал.

Вот и я попытался «вернуть прошлое», воссоздать то, что исчезло навсегда, совершить вместе с читателями некое «путешествие» по петровскому Петербургу, по его слободам, разбросанным вдоль берегов Невы. Я надеюсь, что эта книга поможет читателю представить себе, как выглядел тогда город: где стояли дома и какими они были, где находились мосты и каналы, церкви и остроги, рынки и кабаки. А разве не интересно узнать, как можно было найти человека в городе, где еще не было адресов? Мне хотелось рассказать о первых петербуржцах – вольных и невольных сподвижниках Петра Великого, – о том, как они строили наш город и как жили в нем. Не менее интересно и то, какой была технология этого дела, как возводили дома, набережные, как крыли крыши, какие сажали деревья и т. п. Мы слабо представляем себе, как выглядели тогдашние улицы, мельницы, мосты, какой была толпа на улицах города.

Сохранившиеся исторические источники дают возможность многое узнать об этой ушедшей безвозвратно жизни. Часто эти источники (донесения, ведомости, указы) посвящены другому, о нужном нам сказано в них неясно, скороговоркой. Историк должен расслышать эту скороговорку, чтобы понять прошлое и рассказать о нем.

И наконец, последнее. Все мы, конечно, понимаем, что три века так малы для всемирной истории, так ничтожны для Космоса, но они так огромны для наших коротких жизней. При этом мы, петербуржцы – необыкновенные счастливцы, ведь мы оказались в этом прекрасном городе, встретились здесь все вместе в канун его трехсотлетия. Поэтому когда я писал книгу, мною руководило чувство необыкновенной благодарности судьбе, этому городу.

Санкт-Петербург,

август 2001 г.

Глава 1
Основание Петербурга

Земли Господина Великого Новгорода, или Незабвенная «государева потерька»

Земли, на которых расположился современный Санкт-Петербург и его пригороды, люди заселяли с древнейших времен. Стоянка каменного века была обнаружена археологами в Разливе. Но о самом Петербурге можно сказать, что он – молодой город на молодой реке. Еще четыре тысячи лет тому назад, во времена расцвета великих цивилизаций Древнего Востока, никакой Невы не существовало, а огромное пространство от Ладоги до современной Балтики занимало ледниковое Древнебалтийское море. Затем произошли стремительные по меркам геологической истории перемены. Более четырех тысяч лет тому назад начался подъем суши, Ладога из залива Древнебалтийского моря превратилась в замкнутое озеро, которое переполнилось и хлынуло через водораздел, отделявший его от моря¹. Так около 2–2,5 тысяч лет тому назад образовалась река Нева, но ее дельта продолжает формироваться и до сих пор: количество островов в дельте менялось (в начале XIX в. их было больше сотни, теперь – около 40), река Смоленка была глухая (в середине XVIII в. ее так и называли – Глухая речка) и текла по Васильевскому острову в другую сторону, впадая не в залив, как сейчас, а в Малую Неву².

На землях в устье Невы с древнейших времен обитали угро-финские племена водь и ижора, давшие впоследствии имя Ижорской земле, которая вместе с землями води до XI в. входила в Водскую пятину Великого Новгорода. Постепенно сюда начали проникать русские поселенцы. Со временем устье Невы стало объектом упорной борьбы Великого Новгорода (позже России) и Швеции за обладание приневскими землями. Порой эта борьба становилась особенно острой и непримиримой. Так, в 1240 г. в устье реки Ижоры произошло знаменитое сражение новгородского князя Александра Ярославича со шведским отрядом, высадившимся на берегу Невы. Приневские земли вошли в состав Русского государства после присоединения к нему в 1478 г. Великого Новгорода, и к началу XVII в. здесь было четыре уезда: Ореховский (центр – крепость Орешек), Копорский (Копорье), Ямской (Ям) и Ивангородский (Иван-город). На современной территории Санкт-Петербурга находились Ижорский и Спасский погосты Ореховского уезда. В начале XVI в. общая численность населения Ижорского погоста составляла всего около 6 тысяч человек при плотности населения 2,5–3 человека на квадратный километр³. Малонаселенным был и Спасский погост.

После Смуты конца XVI – начала XVII в. обессиленная борьбой с внешними врагами и внутренними распрями Россия лишилась Водской и Ижорской земель. По условиям Столбовского мира 1617 г. со шведами, захватившими к тому времени Великий Новгород, эти земли отошли к Швеции и стали называться Ингерманландией, или Ингрией. В России же за ними закрепилось название «Ижорская земля». Название «Водская земля» исчезло из употребления⁴. Мысль о возвращении Ижорской земли – «отчин и дедин» – никогда не покидала правящие верхи Московского государства. Из-за этих земель Россия вела войну со Швецией в середине XVII в., на всех переговорах со шведами русские дипломаты упорно добивались возвращения «государевой потерьки» – Ижорской земли. Несправедливые и вероломные с точки зрения России действия шведов при захвате этих земель не забывались – ведь в начале XVII в. отношения России со Швецией были дружественными и даже союзническими. Как известно, в 1609 г. правительство царя Василия Шуйского, изнемогавшее в борьбе с полчищами самозванца Лжедмитрия II и его польских союзников, заключило со шведским королем Карлом IX договор о военной помощи Швеции России. Король обязался послать в Россию корпус Якова Делагарди, а Шуйский обещал обеспечить войско Делагарди деньгами и отдать Швеции крепость Корелу (Кексгольм) с уездом. Поначалу все шло согласно заключенному договору. Корпус Делагарди соединился с войском молодого русского полководца Михаила Скопина-Шуйского. Вместе они выгнали войска самозванца Лжедмитрия II и поляков из нескольких городов, «сбили» польскую блокаду Троице-Сергиева монастыря и с триумфом вступили в Москву. Но вскоре дела пошли хуже. Неожиданно умер Скопин-Шуйский, русские власти медлили с передачей Корелы шведам, не выплачивали войску Делагарди обещанных денег. В результате шведы перешли на сторону самозванца. А затем, воспользовавшись вспыхнувшей с новой силой гражданской войной в России, шведы в 1611 г. неожиданно захватили Великий Новгород и его земли и стали подумывать о присвоении принцу Карлу Филиппу титула великого князя Новгородского, об отделении Великого Новгорода от России и о создании марионеточного русского государства⁵. Лишь после продолжительных и трудных переговоров правительству нового царя Михаила Федоровича ценой уступки Ижорской земли удалось вернуть Великий Новгород в лоно России. Но о возвращении России всей Ижорской земли шведы и слышать не хотели. Ингерманландия со столицей в Нарве стала важнейшей заморской провинцией Шведского королевства.

Отступление. Не просто болото, а таежные, болотистые дебри

Местность, на которой впоследствии вырос Петербург, не была сплошь топким болотом с чахлой, убогой растительностью. Ботаники относят территорию, на которой построен Петербург, к южной подзоне таежной зоны, протянувшейся от Балтики до берегов Тихого океана, с характерными для нее многолетними могучими елями и соснами, с таежным буреломом, болотами и присущей им фауной. Биолог Т. К. Горышина пишет, что «леса вокруг новорожденной столицы, конечно, были очень мало похожи на те пригородные „парковые“ леса, которые мы привыкли видеть вокруг больших городов; это были настоящие таежные дебри, дремучие и густые» ⁶ . Поэтому можно предположить, что самые первые здания и укрепления Петербурга возводились из леса, который в изобилии рос по берегам Невы. В «Журнале, или Поденной записке» Петра I есть запись о том, как 7 мая 1703 г. были взяты на абордаж два шведских судна «Астриль» и «Гедан», стоявшие на Невском взморье. Лодки с преображенцами прошли светлой ночью незаметно для шведов вдоль правого берега Невы, в тени густого леса, подступавшего к самой кромке воды там, где теперь находятся совершенно «лысая», с небольшим «чубчиком» Румянцевского сквера, Университетская набережная и набережная Лейтенанта Шмидта («…поплыли тихою греблею возле Васильевского острова под стеною онаго леса») ⁷ . Впрочем, таежный лес этот, стоявший стеной, довольно быстро вырубили, и уже через десять лет после основания Петербурга власти наказывали людей за каждую ветку, срезанную в городе. Не случайно одним из первых «антиквитетов» – памятных мест города – стали три высокие сосны, которые Петр предписывал охранять от порубки ⁸.

Однако вокруг города еще долго стояли густые леса. Датский путешественник П. фон Хавен, приплывший на корабле в Петербург в 1736 г., вспоминал: «Хотя местность вокруг него (Петербурга. – Е. А.) ровная и город открыт, но край такой лесистый, что леса подобны плотной стене», которая заслоняла город ⁹ . Впрочем, итальянский путешественник Франческо Альгаротти видел с корабля, подплывшего к городу в 1739 г., что лес на подходе к Петербургу был «тихий и убогий» и состоял из «некоего вида тополей» ¹⁰.

Допетербургские жители

Уже давно развеяно представление о том, что берега Невы допетербургских времен были совершенно пустынными. Спору нет, на Заячьем острове, где Петр I начал возводить крепость, люди не селились – низкий берег здесь часто затопляла Нева. Первое в истории Петербурга наводнение случилось в августе 1703 г. Оно оказалось неожиданным для солдат и строителей крепости на Заячьем острове, но никак не для местных жителей, знавших нрав своей реки. Генерал князь А. И. Репнин писал о наводнении Петру I: «А жители здешние, государь, сказывают, что в нынешнем времени всегда то место заливает»¹¹. Как пишет, опираясь на данные переписей населения устья Невы, финский ученый Сауло Кепсу, поселений на острове Яниссаари (Заячьем) не было, «и во времена шведского правления его использовали в качестве сенокосных угодий»¹². Но уже чуть выше по течению реки, поодаль от ее низких берегов, стояли деревни и мызы, простирались поля, пастбища, огороды. Освоенными и заселенными были южный и восточный берега острова Койвусаари (будущий Петербургский), береговая линия Васильевского (Васильева, Хирвисаари) острова по Малой Неве, а также некоторые места будущей Адмиралтейской стороны (так было в «углу», образованном Невой и рекой, названной при Петре Фонтанной, или Фонтанкой).

Еще гуще были заселены среднее течение и верховья Невы. Как писал изучавший систему поселений в Приневье С. В. Семенцов, «от Нотебурга до Ниена вдоль берегов Невы и дорог общегосударственного значения (т. е. вдоль дорог, ведущих к Нарве и Выборгу. – Е. А.) сплошной чередой шли поселения, особенно густо размещавшиеся от устья реки Ижоры до истока будущей реки Фонтанки. Приневские поселения имели разные размеры: от 1–3 дворов до крупных, в несколько десятков дворов. Среди крупнейших: Гудилова Хоф (Gudilowa hoff, ныне Усть-Славянка), Костина (Kostina by, ныне Рыбацкое), Коллекюля, или Каллис (Kollekyla, Kallisi, в районе начала будущей ул. Крупской), Вихтула, или Виктори (Wichtula by, на ее месте построена Александро-Невская лавра)»¹³.

Отступление. Ничто не забыто, никто не забыт

Из недавно переведенной с финского языка книги Сауло Кепсу «Петербург до Петербурга: История устья Невы до основания города Петра» мы можем узнать о расположении буквально каждой деревни, стоявшей здесь, на месте будущего Петербурга, в течение всего XVII в., прочитать все варианты и разночтения в их названиях, узнать имена людей, когда-то в них живших. На основе картографических данных, переписных книг и шведских описаний, финский историк «ведет» поразительно детальную «экскурсию» в допетровское время Петербурга. Вот лишь один, типичный для этой книги, пример: «На южном берегу Фонтанки почти напротив нынешней площади Ломоносова была деревня под названием Медина… Хотя о названии деревни в XVI веке сведений нет, можно предположить, что поселение возникло не позднее Средних веков и первоначально, возможно, называлось Миеттиля (Miettila), которое русские писари записали в форме Меттина и Медина, а позднее – Медино. Самые поздние формы написания – Метала, Меттала – могут быть финскими образованиями русских искаженных форм. Если первоначальное название было Миеттиля, то население может происходить из Кивеннапа (Первомайское), где находилась деревня Миеттиля (Mettalaby, 1602)… В 1634 году в Миеттиля было два православных хозяина: Офонька Яковлев, родившийся в деревне, и Фомка Андреев, родившийся в соседней деревне Калганицы. В 1639 году сюда переселился ижор Мортен Корвойн из Ревонненя в Корписелькя, где в деревне Пальён проживал род Корвойненых. Корвойнены переехали в Корписелькя из Эюряпяя в 1590‑е годы. Православные роды в Миеттиля оставались на местах до русско-шведской войны 1656–58 гг. и частично даже после войны. Еще в 1690‑е годы половину населения составляли ижоры. В 1680‑е годы переселенцами были: Давид Пупутайа, Даниэль Пупутайа и Мате Нуйя (1688), все, вероятно, православные из губернии Кякисалми, так как в начале 1600‑х годов имя Пупутти встречается еще в Хийтола, Ряйсяля и Каукола, а имя Нуйя – в деревне Раасули в Рауту» ¹⁴ . И так детально сказано о населении десятков деревень в устье Невы.

Местное население было пестрым: здесь жили водь, ижора, финны, русские, шведы, немцы. Включив Ингрию в состав королевства, шведы проводили политику вытеснения русского населения с завоеванных территорий. По подсчетам С. В. Семенцова, доля русских в общем составе населения Ингрии сократилась с 89,5% в 1623 г. до 26,2% в 1695 г., что позволило исследователям справедливо усмотреть в этом фактическую смену населения¹⁵. Уже по условиям Столбовского мира 1617 г. русским дворянам, не желавшим стать подданными шведского короля, предоставлялось всего две недели, чтобы покинуть пределы Ингрии. Вскоре после завоевания ее население, исповедовавшее православие, оказалось в тяжелом положении. Шведские власти усиленно насаждали лютеранство, которое, как известно, было весьма суровой религией, не терпевшей конкуренции. Принявшие лютеранство православные христиане получали налоговые и прочие льготы. Но многие предпочли перейти через границу на русскую сторону и обосноваться на Новгородской земле.

Шведские короли активно привлекали в Ингрию иностранцев, обещая им земли и иные блага. Сюда зазывали переселенцев из Германии и Голландии, предоставляя им столько земли, сколько те могли освоить. Однако эти неприветливые, холодные места не особенно манили западных европейцев¹⁶. Одновременно стокгольмские власти охотно раздавали приневские земли дворянам – выходцам из самой Швеции. Новые помещики строили здесь усадьбы, перевозили сюда крепостных, и это предопределило перевес переселенцев в общей массе населения Ингерманландии.

К моменту появления русских войск в устье Невы в 1703 г. земли, на которых вскоре начал строиться Петербург, были уже разделены между крупными шведскими землевладельцами. Самые большие владения принадлежали губернаторам, управлявшим этим краем, – Бернхарду С. фон Стеенхузену, Карлу-Карлсону Юлленъельму и Юхану Шютте. Первому принадлежали обширные земли вокруг Ниеншанца, а центр его владений находился в усадьбе Бьенкергольм Хоф на острове Койвусаари (будущий Городовой, Петербургский остров). Вдоль правого берега безымянной реки (Фонтанки) и у «малой речки», получившей в петербургский период название Мойка, располагались земли братьев Аккерфельт. Их усадьба Аккерфельт стояла примерно в том месте, где теперь располагаются Михайловский замок и цирк. Часть этого имения в середине XVII в. отошла к выходцу из Германии, моряку шведского флота Эриху Берндту фон Коноу, который построил усадьбу Коносхоф (Konos hoff). Усадьба находилась как раз в том месте, где река Фонтанка вытекает из Невы¹⁷. Фон Коноу был, по-видимому, хозяином усердным, он разбил в имении хороший сад, который в 1704 г. и стал основой для Летнего сада Петра I.

Местное население занималось в основном рыболовством, охотой, сеяло яровую рожь, овес, ячмень, в городах было много ремесленников. Годы, предшествовавшие русскому вторжению в Ингрию, оказались очень трудными для местных жителей. В 1695–1697 гг. Восточную Прибалтику поразил неурожай, который привел к памятному в истории Швеции «Великому голоду», массовой смертности людей, падежу скота, исходу жителей в более хлебные места. С. Кепсу пишет: «Условия жизни в Ингерманландии на рубеже двух столетий были ужасными. Генерал-губернатор Отто Веллинг в своем письме в Стокгольм от 13 января 1700 года писал, что земля находится в запустении, что только Бог и Его королевское величество могут вывести ее из этого состояния». На основе судебных дел Кепсу показывает, как среди жителей распространилось мало встречавшееся ранее преступление – воровство из амбаров разных продуктов, и прежде всего зерна, которое похищали «через щели в полу. В полах также просверливали дырки, из которых зерно бежало из ларя прямо в мешок. Ворами часто оказывались маленькие девочки и мальчики, которые могли пролезть в тесные пространства под полами. От голода люди были готовы на все, как, например, Ахвонен Пентти из Шанцев (Ниеншанца. – Е. А.), который для того, чтобы добыть мясо, залез через крышу в коровник и задушил единственную корову Килкки Антти»¹⁸. Если в 1696 г. численность населения интересующих нас мест составляла 66 тысяч человек, то в 1699 г. она сократилась более чем на треть. Не будем забывать, что населению Ингрии вскоре предстояло еще испытать все тяготы Северной войны 1700–1721 гг.¹⁹

Пройдусь по Королевской, сверну на Выборгскую…

В шведской Ингрии было несколько городов-крепостей: Нарва, Ивангород, Ям (Ямбург), Копорье, Корела (Кексгольм), Орешек (Нотебург), а также Ниен (Nuen), или Ниеншанц (Шанцы, Канцы). Ниеншанц (т. е. Невская крепость) был построен по указу шведского короля Густава II Адольфа в 1632 г. в устье реки Охты. Это не было первое поселение в этом месте. Раньше здесь стояла шведская крепость Ландскрона, возведенная в 1300 г. военачальником Тергильсом Кнутсом. Однако вскоре дружина великого князя Андрея Александровича захватила крепость, и ее сооружения были разрушены. Затем возникло русское поселение Невское Устье, на смену которому и пришел Ниен. Вообще, место это было очень оживленным. В начале XVII в. здесь, на русско-шведской границе, шла приграничная торговля и собирали таможенные пошлины. Город Ниен у русских был известен как Канцы. Городская крепость (цитадель) Ниеншанц стояла на мысу, возникшем в месте впадения Охты в Неву. Не случайно поэтому на гербе Ниена шведский лев был изображен между двумя реками. Крепость была небольшая и слабо вооруженная. Сам же город Ниен располагался на другом, правом, берегу Большой Охты и с цитаделью на мысу соединялся деревянным разводным мостом. В городе было три большие улицы: Королевская, Средняя и Выборгская. Последняя имела выход на Выборгскую дорогу, которая связывала Ниен с Выборгом посуху. В самом Ниене жили в основном шведские и немецкие бюргеры, а предместье заселяли не входившие в число горожан финны, ижора и русские. В городе были кирха (развалины ее обнаружили недавно археологи)²⁰, школа, многочисленные лавки. Из книг счетов и судебных материалов за 1680–1690‑е гг. следует, что в городе жили мастера более чем 60 специальностей, в том числе и такие редкие, как мастер по изготовлению люстр, а также настройщик органа²¹. Наверное, Ниен был похож на другие прибалтийские города – узенькие улицы, аккуратные домики, уютная рыночная площадь, звон колокола на церкви с традиционным островерхим шпилем и петушком-флюгером…

Городом управляла выборная ратуша с тремя бургомистрами, ратманом, членами суда, секретарем, городским палачом. Сколько народу жило в Ниеншанце на протяжении XVII в., сказать трудно. В конце XVII в. в нем числилось около 400 дворов, или примерно 1,5 тысячи жителей²². Шведы и немцы вместе с многочисленными финнами, русскими, карелами, ижорцами, а также заезжими голландцами придавали городу интернациональный колорит²³. Путешественник петровских времен писал о нем (со слов очевидцев) как о городе «хотя и малом, но красивом и зажиточном, где велась значительная торговля по воде, хорошо тогда обеспечивавшая богатых людей». Когда Петр I подошел под стены Ниеншанца 26 апреля 1703 г., то в письме А. Д. Меншикову он заметил: «Город горазда бол<ь>ше, как сказывали, аднакож не будет с Шлютельбурх…» Шведы успели укрепить крепость так, что Петр также отметил: «Выведен равно изрядною фортофикациею, только лише дерном не обложен, а ободом болше Ругодива (т. е. Нарвы. – Е. А.)»²⁴.

Перекресток дорог, или Все флаги в гости были к ним

Современники отмечали, что Ниен жил в основном за счет приграничной торговли. Исторические исследования это подтверждают: торговля в устье Невы процветала весь XVII в. Основу ее составляли транзитные товары, которые везли из Швеции и Западной Европы в Россию и из глубин России на Запад. Кроме того, в этих местах торговали лесом и хлебом. Русские купцы в ниенской торговле занимали не последнее место, благо пошлины и налоги в Ингрии были невысоки. Для русских купцов отсюда начиналась прямая водная дорога в Стокгольм и другие порты Балтики, чем они и пользовались постоянно и беспрепятственно – не в интересах шведов было полностью перекрывать выгодную для них русскую торговлю.

На левом берегу Невы (на месте будущего Смольного) в конце XVII в. находилось село Спасское, или Спасский погост, с православной деревянной церковью, стоявшей почти напротив Ниеншанца. Археологические раскопки 1994 г. показали, что в нашем городе самый толстый культурный слой – свидетельство давней жизни человека – находится прямо на берегу Невы перед Смольным монастырем²⁵. Спасское располагалось в удобном месте – на перекрестке водных и сухопутных торговых путей. Сухопутная дорога вела отсюда в Новгород и Нарву. Переправившись из Спасского на правый берег Невы, можно было ехать по Выборгской дороге в Финляндию. Из книги С. Кепсу можно узнать, что паром через Неву обслуживал в конце XVII в. местный паромщик Мортон Фериекарл, почту в сторону Нарвы возил посыльный Давид Матсон, его соседями были кабатчик Карл Томассон со своим кабаком, красильщик Симон Данилов, белильщик Матс Блекаре и солодовник Якоб Мялттаре²⁶.

Важнейшей водной коммуникацией этих мест оставалась Нева. По ней, как известно, с древнейших времен пролегал знаменитый торговый путь из Скандинавии к Черному морю и на Балканы – «из варяг в греки». На просторе широкой реки можно было увидеть не только челн «убогого чухонца», но и десятки шведских, голландских, английских, гамбургских кораблей, приходивших по Неве к Ниену за товарами. Под Ниеном на берегах полноводной в ту эпоху Большой Охты стояли вместительные лесные склады и хлебные амбары, возле которых и загружались иностранные корабли. Лес, пеньку увозили на верфи Голландии и Англии, а зерно (главным образом – рожь) – в Швецию, которая в те времена (да и позже) остро нуждалась в продовольствии и без хлеба заморских провинций обойтись не могла. Лесные склады на берегах Охты сохранились и в эпоху строительства Петербурга. В Ниен приходило немало и русских кораблей с товарами из Великого Новгорода и других городов. По данным К. Бонсдорфа, в 1640–1645 гг. порт Ниен принял 612 кораблей, в том числе 211 шведских и 401 иностранный, из которых русских – 291²⁷. Иначе говоря, ежегодно в навигацию в Ниен прибывало больше сотни кораблей, что довольно много для тех времен. Примерно так же обстояло дело и в конце XVII в. В 1691 г. в Ниен приплыли 93 иностранных судна, из них 35 были русскими. Они везли сюда и дальше на Балтику рожь, пеньку, поташ и другие традиционные товары отечественного экспорта²⁸.

Нападение – лучшая защита

Нельзя сказать, что шведы не понимали стратегического и экономического значения дельты Невы для своего королевства, как и необходимости ее надежной защиты. Шведские инженеры и фортификаторы, приезжавшие сюда с инспекцией в конце XVII в., в своих донесениях не раз предупреждали стокгольмские власти, что при первом же серьезном наступлении возможного противника (т. е. русских) крепости Ингрии падут одна за другой – они стояли в неизменном виде с XVI в., а потому безнадежно устарели, обветшали и для обороны не годились. К такому выводу после поездки 1681 г. по крепостям Ингрии пришел и Эрик Дальберг – крупный шведский фортификатор и инженер, генерал-губернатор Лифляндии. В своем отчете он дал уничтожающую характеристику городским и предмостным укреплениям Ниена, указав, что они «более вредны, чем полезны», так как противник легко может их захватить и потом использовать как плацдарм для нападения на расположенную в устье Охты цитадель. Это, кстати, и случилось в конце апреля 1703 г.

Дальберг оказался провидцем и в другом. Он отмечал ключевую роль Ниеншанца в системе обороны Ингрии, когда подчеркивал: «Если не удержать Нюен, то ни Кексгольм, ни Нотебург не помогут защитить Карелию, и Кексгольмский лен, и даже сам Выборг… а русские, благодаря большой численности своего войска, легко могут навсегда осесть в этом месте… и таким образом, не дай Бог, получат выход к Балтийскому морю, о котором они мечтали с незапамятных времен». Дальберг предлагал усилить всю систему обороны устья Невы, но этого не было сделано ни в 1681 г., ни позже. Семнадцать лет спустя, в 1698 г., Дальберг снова писал о Ниеншанце как о «маленькой никчемной крепости»²⁹ и послал в Стокгольм проекты усиления обороны устья Невы, но все осталось без изменений.

Почему же стокгольмские власти не спешили укреплять Ниеншанц и другие важные стратегические пункты Восточной Прибалтики? Дело заключалось вовсе не в беззаботности шведских стратегов. Они исходили из традиционной военной доктрины великодержавной Швеции, согласно которой считалось, что лучшим средством защиты собственных владений является наступление на противника – именно так действовали шведские короли со времен Густава II Адольфа и, надо сказать, почти всегда добивались успеха. (Замечу, что Петр I, отдавая должное достижениям фортификации, никогда не считал мощные крепости основой безопасности страны. Он даже говорил, что за крепостными стенами хорошо отсиживаться, когда воюешь «против азиатцев», европейские же армии нужно побеждать в полевом сражении.) Кроме того, шведы были слишком уверены в своих силах, и в канун исторических событий начала XVIII в. на берегах Невы в Ниеншанце (а также на укрепленной мызе Дудергоф) была расквартирована лишь небольшая группировка генерала Абрахама Крониорта – всего около 6–8 тысяч человек. Она и должна была прикрыть Ингрию от возможного нападения русских с востока. Забегая вперед, скажем, что только после падения Нотебурга осенью 1702 г., то есть за полгода до прихода огромной русской армии к укреплениям Ниеншанца, шведы предприняли поспешную попытку усилить оборону в устье Невы – на месте села Спасского они построили кронверк с тремя бастионами³⁰, но было уже поздно. Оказать сопротивление огромной армии Петра I в той обстановке Крониорт уже не мог.

Конец натянутой русско-шведской дружбы

В 1699–1700 гг. по инициативе Петра I сложился Северный союз (Россия, Саксония и Дания, позже к ним примкнули Речь Посполитая и Пруссия) для борьбы со Швецией, владевшей фактически всем побережьем Балтийского моря и многими землями вдоль берегов Северного моря. Перед собой Петр I ставил общую задачу выхода к Балтийскому морю. В официальных российских документах того времени цель войны была сформулирована как возвращение земель предков – «отчин и дедин», когда-то несправедливо отторгнутых Швецией у России, а также месть за «обиду», нанесенную Великому посольству во время его пребывания в Риге в 1697 г. (тогда упомянутый выше генерал-губернатор Дальберг не позволил русским, среди которых инкогнито был сам Петр I, произвести замеры городских укреплений Риги).

Замечу при этом, что согласно нормам международного права Россия, внезапно начав в 1700 г. войну против Карла XII, фактически аннулировала все прежде подписанные и неоднократно подтвержденные ею мирные договоренности со Швецией. Незадолго до нападения на Нарву, 26 июля 1699 г., в Москву прибыло шведское посольство барона Иоганна Бергенгельма с известием о восшествии на престол нового короля Карла XII. Оно получило письменные заверения царя о соблюдении Россией всех русско-шведских соглашений, начиная со Столбовского мира³¹. Однако на деле эти заверения оказались ширмой, неуклюжей уловкой Петра I, который на следующий год, как только из Стамбула было получено известие о заключении русско-турецкого «вечного мира», открыл военные действия против Швеции. При этом, буквально накануне объявления в Москве войны шведам, в Стокгольм прибыло русское посольство во главе с ближним стольником князем Яковом Хилковым, который вручил Карлу XII грамоту Петра I с выражением дружеских чувств, которые якобы испытывал царь к своему северному соседу. Совсем незадолго до этого шведы передали русским 300 морских орудий для кораблей Азовского флота.

Это вероломство Петра I, в целом характерное для политиков тех, да и других времен, стало причиной взаимного ожесточения противников во время Северной войны. Карл мстил Петру: он заточил посольство Хилкова в тюрьму, потом казнил нескольких военнопленных, раз за разом отвергал многократные попытки царя начать переговоры о заключении мира. Петр в свою очередь жестоко обходился со шведскими военнопленными, а гражданское население завоеванных прибалтийских территорий почти поголовно отправляли в Россию, где продавали в холопы.

Первый блин комом, или «Злощастная Нарва»

Несмотря на внезапность, начало войны было проиграно Россией. По «неотступным просьбам» своего союзника Августа II (курфюрста Саксонии и одновременно – польского короля), безуспешно осаждавшего Ригу – столицу шведской Лифляндии, русская армия предприняла поход к границам Эстляндии и осадила крепости Нарву и Иван-город. Цель похода заключалась в том, чтобы оттянуть силы шведов от Риги. Молодой шведский король Карл XII действовал решительно и смело. Сначала он заставил капитулировать Данию, а затем высадился с армией в Эстляндии, в Пернове (Пярну), броском достиг Нарвы и под ее стенами в ноябре 1700 г. разгромил войска Петра I. После этого Карл направился под Ригу и освободил город от саксонской блокады.

Тем временем остатки русской армии отошли к Пскову и Новгороду, ставшим на это время главными центрами обороны русской территории. Но уже первые месяцы после поражения под Нарвой показали, что Карл XII не собирается идти на Псков и Новгород. Все свое внимание он сосредоточил на Августе II – более сильном, по его мнению, противнике, чем Петр I. Преследуя отступавшего от Риги Августа, шведский король двинулся в Польшу. Прибалтику, Ингерманландию он считал второстепенным театром военных действий. Так оно, собственно, и было. Основные события первого этапа (1700–1709) Северной войны развернулись на полях сражений Польши, Литвы, а потом – Белоруссии и Украины. Расчет Карла строился на том, что слабую армию разбитого под Нарвой Петра I в Восточной Прибалтике можно будет сдержать и минимальными силами.

Отвлекающие набеги Шереметева

Однако шведский король не оценил по достоинству такого противника, каким был русский царь. Во-первых, после поражения под Нарвой Петр не отчаялся и решительными действиями, в чрезвычайно короткий срок, сумел создать фактически новую армию, подготовить и обучить ее солдат и офицеров, так что уже год спустя, в 1701 г., по численности и боеспособности она существенно превосходила все шведские силы, оставленные королем Карлом в Восточной Прибалтике. К тому же чуть позже выяснилось, что здесь были сконцентрированы не лучшие шведские войска. Корпус Крониорта был набран преимущественно из жителей заморских провинций Швеции (немцев Лифляндии, Эстляндии, а также финнов). Они оказались недостаточно патриотичны, чтобы самоотверженно защищать на своей земле интересы шведской короны. Неудачным оказалось и стратегическое расположение шведских войск: королевские полки были растянуты на огромном пространстве от Риги до Кексгольма и Выборга, что в целом ослабляло систему шведской обороны Ингерманландии.

Во-вторых, втайне даже от своих союзников Петр и его генералы подготовили новый план военных действий на осень 1702 г., который строился на самостоятельных действиях русских войск по завоеванию шведской Ингрии. Цель, которую поставил перед армией царь, была хотя и трудная, но выполнимая: быстро овладеть опорными точками обороны Ингрии в истоке и в устье Невы – крепостями Нотебург и Ниеншанц. В случае успеха русская армия оказывалась в очень выгодном положении. Она рассекала шведскую систему обороны Восточной Прибалтики надвое: карельская (финляндская) группировка войск оказалась бы отрезанной от войск генерала В. А. Шлиппенбаха, находившихся в Эстляндии и Лифляндии.

Чтобы ввести противника в заблуждение, русская армия под командованием Б. П. Шереметева в течение 1701–1702 гг. вела активное наступление в Южной Эстляндии и Лифляндии. При этом действия русской армии больше походили на карательные акции устрашения. Вторгаясь в Лифляндию – житницу Шведского королевства – большими массами, войска Шереметева не только разоряли укрепления, но и сжигали селения и посевы, а людей и скот поголовно угоняли в Россию на продажу. Как писал бывший осенью 1702 г. в Москве голландец де Бруин, «14‑го сентября привели в Москву около 800 шведских пленных, мужчин, женщин и детей. Сначала продавали многих из них по 3 и по 4 гульдена за голову, но спустя несколько дней цена на них возвысилась до 20-ти и даже до 30 гульденов. При такой дешевизне иностранцы охотно покупали пленных, к великому удовольствию сих последних, ибо иностранцы покупали их для услуг своих только на время войны, после которой возвращали им свободу. Русские также купили многих из этих пленных, но несчастнейшие из них были те, которые попадали в руки татар, которые уводили их к себе в рабы в неволю – положение самое плачевное»³².

Петру удалось ввести в заблуждение шведов, считавших, что действия русских сводятся только к набегам Шереметева. По материалам первой русской газеты «Ведомости» и по другим данным выходит, что из Архангельска в Амстердам было послано с кораблями ложное сообщение о планах царя. В нем говорилось о том, что государь занят преимущественно любимыми им морскими забавами на Белом море и строительством Новодвинской крепости, предназначенной для обороны Архангельска. Ведь еще недавно, в 1701 г., шведы неудачно пытались прорваться на кораблях к этому единственному морскому порту России³³.

Наконец, план Петра I блестяще удался еще и потому, что наступление в направлении Невы началось поздней осенью. А в те времена военные действия по обыкновению к зиме приостанавливались, и противники уютно устраивались на зимних квартирах до весны. Успеху начатого похода способствовала и тщательная разведка будущих мест боев, проведенная инженером Василием Корчминым, и общая хорошая подготовка войск к успешному штурму крепостей.

Без риска и суеты

Успех похода Петра был связан и с весьма удачными действиями в 1701–1702 гг. в районе Невы пятитысячного отряда воеводы П. М. Апраксина. Имея базу в Ладоге (ныне Старая Ладога), Апраксин должен был по заданию Петра лишь наблюдать за возможными действиями группировки Крониорта. Но Апраксин этим не ограничился и уже с лета 1701 г. постоянно беспокоил шведов: посылал на их территорию усиленные разведывательно-диверсионные разъезды и отряды. Они нападали на небольшие укрепления и мелкие группы противника, разоряли жилье, захватывали пленных. 10 августа 1701 г. Апраксин взял Ижорскую мызу, а 13 августа на берегах Ижоры произошло кровопролитное сражение русского войска с пришедшим из Ниеншанца отрядом Крониорта. Битва закончилась победой русских, шведы потеряли около 500 человек и отступили к реке Славянке и Сарской мызе (в будущем – Царское Село). Подошедший на следующее утро к Сарской мызе Апраксин нашел там только брошенные противником телеги с припасами и амуницией. Крониорт отступил к Дудергофу и вскоре, опасаясь быть отрезанным от Финляндии осмелевшими русскими войсками, переправился через Неву на правый берег и отошел по Выборгской дороге³⁴.

Самым серьезным недостатком русских сил в этом районе было отсутствие у них военных кораблей, без которых контролировать большие водные пространства Ладоги, Невы и взморья было трудно. Но и тут Петр многого сумел добиться. В самом начале 1702 г. на только что основанной Сясьской верфи голландский мастер Воутер Воутерсон приступил к строительству первых кораблей. Одновременно были выстроены две другие верфи – Новоладожская и Лодейнопольская³⁵. Так начали создавать будущий Балтийский флот. Сюда, на Ладогу и Онегу, приехали нанятые в Европе моряки и кораблестроители, среди которых было особенно много голландцев, а также греков и иллирийцев – лучших строителей и шкиперов гребных судов.

Из Белого моря по знаменитой «Осударевой дороге» – проложенной в дремучих лесах просеке – на берег Онежского озера (в местечко Повенец) отряд солдат под началом самого Петра I с помощью местных крестьян перетащил на руках яхту и несколько мелких судов. Они были спущены в Онежское озеро, хотя упоминаний об участии их в развернувшихся позже военных действиях не встречается. Зато отряд казаков под командой полковника Ивана Тырнова на тридцати лодках 27 августа 1702 г. совершил удачное нападение на Ладожскую флотилию шведского вице-адмирала Нуммерса, стоявшую у Кексгольма. Потеряв пять судов из шести и 300 человек, шведы уже не могли прикрывать Ингрию со стороны водных пространств Ладоги.

Словом, русское наступление в районе Невы было тщательно подготовлено. Как писал военный историк конца XIX в., «ни один шаг Петра I на сухом пути не был рискованным, был обдуман заранее»³⁶. Сосредоточенная в начале сентября 1702 г. в районе Старой Ладоги 35-тысячная русская армия 27 сентября появилась под стенами Нотебурга, и подоспевшая две недели спустя осадная артиллерия начала обстрел крепости. Группировка генерала Крониорта, находившаяся на правом берегу Невы и прикрывавшая Выборг, пыталась воспрепятствовать движению русских, но была ими легко отброшена³⁷.

Как разгрызли Орешек

Крепость на Ореховом острове, что лежал у самого истока Невы из Ладожского озера, была построена в 1323 г. московским князем Юрий Даниловичем³⁸. По Столбовскому миру 1617 г. она отошла к шведам и стала называться Нотебургом. Значение Нотебурга в обороне всего Приневского района было огромно, взять же эту островную, хорошо укрепленную крепость с высокими стенами было нелегко. В 1656 г. при отце Петра I царе Алексее Михайловиче русская армия, несмотря на все усилия, овладеть Нотебургом так и не сумела. Иначе развивались события в 1702 г.

С самого начала русское командование прибегло к мощному и длительному обстрелу островных укреплений крупнокалиберными осадными орудиями (всего было выпущено около 3000 бомб и ядер), что вызвало многочисленные пожары и разрушения в крепости, причем в ее стенах образовались проломы. После обстрела, 11 октября, царь послал на лодках штурмовые группы, однако шведский гарнизон, насчитывавший 500 человек, мужественно встретил противника и не позволил русским с ходу преодолеть стены. Шведы сопротивлялись 13 часов.

Вообще, на этот раз противники оказались достойными друг друга. Среди штурмующих особо отличился своим мужеством подполковник Семеновского полка князь М. М. Голицын, решительно остановивший своих солдат, которые, не выдержав яростной контратаки шведов, начали «от той неприятельской жестокой стрельбы бежать». Но и повторный приступ оказался неудачен. Позже прапорщик Кудрявцев и 22 солдата были повешены за то, что «с приступа побежали»³⁹. Вскоре подоспела помощь во главе с бомбардир-поручиком, будущим светлейшим князем А. Д. Меншиковым. Войска пошли на третий по счету приступ, но вновь русских ждала неудача. Шведы, как написано было в специальной прокламации для населения Шведского королевства, отбили третью атаку «с наибольшим трудом, так как больше не было гранат и вместо них пришлось пользоваться камнями… ружья также из‑за продолжительной стрельбы разрывались, вместе с тем все пули были израсходованы, так что во время происходящей атаки вынуждены были довольствоваться такими, какие можно было обтесать (из кусков металла. – Е. А.), и гарнизон был совсем ослаблен… Тогда все офицеры сделали представление коменданту о невозможности далее обороняться от столь крупной силы, которая снова была готова напасть»⁴⁰.

После совещания комендант постановил сдать крепость русским. Петр, всегда высоко ценивший воинскую доблесть, разрешил гарнизону выйти из крепости «с распущенными знаменами, барабанным боем и пулями в рту (столько военных припасов, по обычаям того времени, разрешалось выносить сдавшимся по договору. – Е. А.), с четырьмя железными пушками». Шведы, сев на суда, ушли вниз по Неве, в Ниеншанц⁴¹. Царь же тотчас приказал начать восстановительные работы в завоеванной крепости, ввел на остров двухтысячный гарнизон, а также переименовал крепость в Шлиссельбург (в переводе с немецкого языка – «Ключ-город»). Как человек XVIII столетия, Петр, склонный к аллегориям, выбрал такое название неслучайно – взятая крепость являлась действительно ключевым пунктом в обороне Ингрии.

Портрет на фоне города. Фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын – «Прямой сын Отечества»

Екатерина Великая поучала потомков: «Изучайте людей… отыскивайте истинное достоинство… По большей части оно скромно и прячется где-нибудь в отдалении. Доблесть не высовывается из толпы, не стремится вперед, не жадничает и не твердит о себе». Эти слова как будто сказаны об одном из лучших генералов армии Петра I князе Михаиле Михайловиче Голицыне. Потомок древнего рода Гедиминовичей, сын боярина, он начал службу барабанщиком Семеновского полка и с тех пор безмерно полюбил военное дело. Современники в один голос говорили о нем: «Муж великой доблести и отваги беззаветной – мужество свое он доказал многими подвигами против шведов». Особенно запомнился всем поступок Голицына 12 октября 1702 г., когда во главе штурмового отряда он высадился под стенами островной крепости Нотебург. Когда первые атаки захлебнулись кровью, царь Петр, внимательно наблюдавший за штурмом, приказал Голицыну отступить. Однако от Голицына, согласно легенде, пришел дерзкий ответ: «Я не принадлежу тебе, государь, теперь я принадлежу одному Богу». Потом на глазах царя и всей армии военачальник приказал оттолкнуть от берега пустые лодки, на которых приплыл его отряд. Подвиг красивый, поистине античный, в духе спартанцев или римлян!

Да и потом Голицын блистал мужеством, никогда не отсиживался за спинами своих солдат. Он имел обыкновение, как пишет современник, «идя навстречу неприятелю, держать во рту трубку, не обращая внимания на летящие пули и направленное на него холодное оружие». Михаил Михайлович отличился в сражении под Полтавой, а в 1714 г. стал героем завоевания Финляндии, добился нескольких важных побед над шведами, в том числе на море – в Гангутском сражении. Позже, в 1720 г., он, сухопутный генерал, одержал победу над шведским флотом при Гренгаме. Голицын принадлежал к особому типу генералов русской армии, которых любили все: и солдаты, и офицеры, и начальство. Невысокий, коренастый, с темным от загара лицом, ясными голубыми глазами и породистым носом, он был у всех на виду. Его любили не только за отвагу, но и за «природный добрый ум, приветливое обращение с подчиненными», приятные, скромные манеры, что, как известно, среди генералов – достоинство редкое. Да и сам Петр I высоко ценил Михаила Михайловича – какой же государь не любит полководца, из ставки которого никогда не улетает богиня Победы! Он называл Голицына так: «Прямой сын Отечества».

Мы почти ничего не знаем о семейных делах фельдмаршала: конечно, была жена, да и дети, но разве это главное в жизни истинного воина. Как пелось в старинной солдатской песне, «наши жены – пушки заряжены, вот кто наши жены!» Как многие выдающиеся полководцы, князь Михайло Голицын был наивен и неопытен в политических делах и во всем слушался старшего брата – хитроумного Дмитрия Михайловича. Говорят, что израненный в боях фельдмаршал не смел даже сидеть в присутствии старшего брата – так его почитал… Близость к Дмитрию и сгубила Михаила. После прихода к власти императрицы Анны Иоанновны в начале 1730 г. и роспуска Верховного тайного совета, который возглавлял Дмитрий, фельдмаршал был изгнан из армии и в конце 1730 г. умер – я думаю, от тоски – ведь старый орел в неволе долго не живет.

«Время, время, время…»

Позднюю осень сменила зима, и Петр отложил поход вниз по Неве до весны 1703 г. В ту зиму отряды Меншикова, как сообщала газета «Ведомости», нападали на мызы и деревни в окрестностях Кексгольма и захватили «простых шведов мужеска полу и женска 2000» человек. Уже с середины марта 1703 г. Петр был в Шлиссельбурге и спешно готовился к будущему походу. Он боялся упустить время, не хотел, чтобы шведы перехватили инициативу. 6 апреля он писал Шереметеву, что ждет его с полками и что «здесь, за помощию Божиею, все готово и больше не могу писать, только что время, время, время, и чтоб не дать предварить неприятелю нас, о чем тужить будем после»⁴².

23 апреля армия Б. П. Шереметева от Шлиссельбурга двинулась вниз по Неве, по ее правому берегу, и вскоре подошла к Ниеншанцу. Комендант крепости Йохан (Иоганн) Аполлов прекрасно понимал, что силы сторон неравны. Уже в октябре 1702 г. он со своим гарнизоном в 800 человек изготовился к обороне. 20 октября Аполлов приказал поджечь город и казенные склады на берегу Охты. Но русские тогда не пришли, из Риги и Выборга помощи Аполлов не дождался, и 9 апреля 1703 г. он писал королю: «Как только лед сойдет с Невы, противник, вероятно, придет сюда со своими лодками, которых у него имеется огромное количество, обойдет крепость Шанцы и встанет на острие Койвусаари (Городовой остров. – Е. А.), откуда у него будет возможность препятствовать всему движению по Неве». А 26 апреля Аполлов уже доносил о действиях противника: «Около трех часов он штурмовал бастионы Пая и Сауна. После двухчасового сражения атаку русских отбили… В моем распоряжении 700 здоровых мужчин. Командира полка нет, я сам настолько устал, что меня должны сажать в седло, чтобы я мог проверять построения обороны. Я вижу сейчас, что они идут вдоль берега с развевающимися белыми флагами»⁴³. После неудачного приступа войска Шереметева начали рыть апроши и ставить батареи, следы позиций которых, согласно Н. Цылову, сохранялись еще в 1705 г.⁴⁴ 28 апреля Петр I во главе флотилии лодок с гвардейцами проследовал вниз по Неве мимо Ниеншанца, с бастионов тщетно пытались огнем этому воспрепятствовать⁴⁵. Так в самом конце апреля 1703 г. Петр в первый раз оказался в тех местах, с которыми впоследствии навсегда связал свою жизнь. Плавание вниз по Неве имело отчетливо разведывательный, рекогносцировочный характер – русское командование опасалось, как бы флотилия адмирала Нуммерса, базировавшаяся в Выборге, не подошла на помощь осажденному гарнизону Ниеншанца. Поэтому Петру необходимо было знать о силах и расположении шведских кораблей. Лодки дошли до взморья, шведов видно не было, на Витсаари (Гутуевском острове) Петр оставил заставу из гвардейцев и на следующий день, 29 апреля, вернулся в лагерь под осажденным Ниеншанцем.

30 апреля русские предприняли попытку нового штурма, который гарнизон опять отбил. Нужно согласиться с теми историками, которые считают, что взятие Ниеншанца было довольно кровопролитным с обеих сторон. Впрочем, было ясно, что крепость обречена. Поэтому комендант Аполлов, исполнив свой долг, перед лицом этого подавляющего превосходства осадного корпуса противника (особенно после продолжительного 14-часового обстрела и взрыва порохового погреба)⁴⁶, согласился на почетную сдачу. Это произошло 1 мая 1703 г. Согласно условиям капитуляции, Аполлов на следующий день, 2 мая, вручил на серебряном блюде городские ключи фельдмаршалу Шереметеву и под барабанный бой вместе с гарнизоном, семьями солдат и офицеров, а также сидевшими в осаде горожанами покинул крепость⁴⁷. Русские вступили в крепость, был устроен праздничный молебен в Шлотбурге – так переименовал русский царь шведский Ниеншанц. Тогда же состоялся знаменитый военный совет, решивший судьбу Петербурга. Историк Г. Г. Приамурский считает, что между данными Петром названиями стоявшего у истоков Невы Шлиссельбурга («Ключ-город») и Шлотбурга (по-голландски «Замок-город»; slot – с гол. «замо́к» или «за́мок») существует устойчивая аллегорическая связь (ключ – замок)⁴⁸.

Портрет на фоне города. Фельдмаршал Борис Петрович Шереметев – российский кунктатор

Когда после очередной военной кампании Шереметев приезжал в Москву или в Петербург, его приветствовали как никого другого из генералов Петра I – почти всю Северную войну он был главнокомандующим русской армией, ее старейшим фельдмаршалом! Боярин Шереметев всегда верой и правдой служил государю. Он воевал с турками, татарами, шведами, душил мятежи казаков и стрельцов. Крупный, даже толстый, с бледным лицом и голубыми глазами, Шереметев выделялся среди прочих вельмож своими благородными, спокойными манерами, любезностью и воспитанностью. Петр – государь деспотичный, склонный к шуткам над подданными и непристойным розыгрышам, – никогда не позволял себе проделывать их со старым воином.

Однако при всех своих заслугах Шереметев не был выдающимся человеком. Борис Петрович – личность вполне заурядная, неяркая, без воображения и духовных исканий. «Не испытлив дух имею», – признавался он в письме своему приятелю Ф. М. Апраксину. Но зато он обладал другими достоинствами. В нем была та солидная надежность, которая внушает подчиненным уверенность и придает мужество даже в самом жарком бою. Возможно, поэтому Петр и вверил ему свою армию. Шереметеву случалось поступать не так, как хотел государь, – человек порывистый и стремительный. Часто царь требовал от Шереметева быстроты, активности, бывал недоволен, когда фельдмаршал мешкал. Письма Петра I к нему полны понуканий и угроз. Но при этом царь не спешил расстаться с Шереметевым. Он знал наверняка, что старый конь борозды не испортит и что российский Кунктатор зря не будет рисковать, не бросится, подобно плебею Меншикову, на авантюры. Шереметев предпочитал вести «негероическую», но рациональную войну, насколько она возможна в России.

Жизнь этого богатейшего вельможи была тяжелой, изнурительной. Грозный для врагов, он был придавлен страшной ответственностью, все время боялся не только за врученную ему армию, но и за себя. Петр I, используя способности и опыт Бориса Петровича, все-таки чуждался его и не пускал в свой ближний круг. Шереметев вечно страшился прогневить царя, лишиться его милости, пожалований и похвалы. А государеву холопу они всегда так нужны! В письме к секретарю Петра I А. В. Макарову он с тревогой вопрошал: «Нет ли на меня вящего гнева Его величества?» В конце жизни, уже смертельно больной, фельдмаршал боялся, как бы царь не заподозрил его в симуляции, в нежелании судить царевича Алексея Петровича – ведь он в 1718 г. получил строгий указ царя явиться в Петербург и участвовать в суде над наследником, Шереметев слезно умолял, чтобы врачи засвидетельствовали подлинность его болезни. Он умер в Москве 17 февраля 1719 г. В завещании он просил похоронить себя в Киево-Печерском монастыре – святом месте, которое он особенно почитал. Но государь решил участь покойного иначе: даже последние желания подданных для него ничего не значили. Тело Шереметева привезли в Петербург, и его могила стала первой в некрополе высшей знати Александро-Невского монастыря. Так даже смерть старого фельдмаршала, как и прожитая в вечном страхе и трепете его жизнь, послужила высшим государственным целям.

Прощание со Шлотбургом

Заняв Ниеншанц (Шлотбург), Петр I, по-видимому, поначалу намеревался здесь обосноваться, как в Шлиссельбурге. Однако вскоре царю стало ясно, что ни местоположение крепости, ни ее оборонительные сооружения не отвечают критериям тогдашней фортификационной науки. Из Шлотбурга, весьма удаленного от устья Невы, трудно было контролировать самый вход в Неву из залива. Тогда и возникла идея строительства более мощной и расположенной ближе к взморью крепости. Замечу, что это не было такой уж новой, оригинальной идеей. Как говорилось выше, об этом думал и генерал-губернатор Лифляндии Эрик Дальберг. В 1698 г. он писал, что для упрочения шведского господства в устье Невы нужно или перестраивать существующий Ниеншанц, или построить новую крепость при впадении Невы в Балтийское море.

Петр I и его советники, независимо от Дальберга, взвесили оба эти варианта и остановились на втором из них. Произошло это на военном совете в лагере под Шлотбургом 2 мая 1703 г., когда, согласно «Журналу, или Поденной записке» Петра Великого, решался вопрос: «Тот ли шанец (Ниеншанц – Шлотбург. – Е. А.) крепить или иное место удобнее искать (понеже оной мал, далек от моря и место не гораздо крепко от натуры), в котором положено искать нового места, и по нескольких днях найдено к тому удобное место – остров, который назывался Люст Елант (то есть Веселый остров)»⁴⁹. Естественно, что окончательному выбору места для крепости предшествовала тщательная рекогносцировка. В источниках есть противоречия относительно времени ее проведения. Из цитированного выше отрывка «Журнала» следует, что поиски начались после принципиального решения военного совета в лагере под Шлотбургом о строительстве крепости в новом месте. Та же версия изложена и в сочинении анонимного автора «О зачатии и здании царствующего града Санкт-Петербурга». Автор этот причудливо сочетал в своем труде легенды и действительно происходившие события. Он упоминает, что Петр плавал в устье Невы 14 мая и «усмотрел удобный остров к строению города»⁵⁰. Отсюда следует, что Петр был на Заячьем острове после занятия русскими Ниеншанца 1 мая 1703 г. Однако известно, что «Журнал, или Поденная записка» писался уже после 1721 г. и мог неточно, как и сочинение анонима, отразить происшедшие события. Зато в другом источнике – «Журнале Кабинетском» за 1703 г., который заполнялся ежедневно подьячими Кабинета Петра I в течение всего его царствования, говорится, что еще во время осады Ниеншанца «господин капитан бомбардирский (Петр. – Е. А.) изволил осматривать близ взморья удобного места для здания новой фортеции и потом в скором времени изволил отыскать единой остров, зело удобной положением места», на котором в скором времени и основали крепость⁵¹. Иначе говоря, Петр обследовал это место, плывя на Гутуевский остров или возвращаясь с него, то есть в самом конце апреля 1703 г. Впрочем, правы могут быть оба источника – дело было весьма ответственное и осматривать берега Невы пришлось, видимо, не раз.

Отступление. Соблазн обмана

Несколько лет тому назад мне показалось, что, благодаря архивисту С. В. Казаковой, я ухватил-таки птицу истории за хвост и теперь наконец можно будет ответить точно на один из важнейших вопросов истории нашего города: кто подал мысль основать Петербург в устье Невы – и знать, на кого сетовать, когда месишь грязь со снегом на городских улицах и сгибаешься под ледяным ветром. В фондах Российского государственного исторического архива хранится копия грамоты Петра Великого некоему крещенному в православие финну Семену Иванову, который получил от царя награду – урочище Красный Кабачок на Петергофской дороге – за то, что, будучи лоцманом, толмачом и проводником, «указывал где быть корабельному строению и зданию (т. е. строительству. – Е. А.) для Санкт-Петербурга». Но, увы, анализ копии грамоты и сопутствующих ей документов убедительно показал, что грамота эта – типичная фальшивка, составленная потомками лоцмана Семена Иванова, и фраза о «здании» – строительстве Петербурга – придумана и вставлена, очевидно, подкупленным родственниками канцеляристом ⁵².

Нет, не мог действительно существовавший и награжденный царем за лоцманскую работу Семен Иванов указывать Петру место, где лучше построить Петербург! Основание города явилось не следствием удачной находки Семена Иванова, а результатом продуманного замысла Петра I и многих окружавших его людей. Весной 1703 г. царь, отыскивая место для будущей крепости, тщательнейшим образом осматривал побережье Невы. Он исследовал территорию не один, а в сопровождении различных специалистов – основание крепостей в то время было серьезнейшей наукой, требовало рекогносцировки на местности, анализа чертежей, промеров глубин, обсуждения многих технических вопросов с фортификаторами, артиллеристами и моряками. Скорее всего, прав Феофан Прокопович, который писал в своей «Истории Петра Великого», что царь, «сед на суда водныя, от фортеции Канцов по реке Невы береги и острова ея, даже до морского устья, прилежно разсуждати начал, не без совета и прочиих в деле том искусных» ⁵³.

Нам известно, что в свите Петра в то время были два специалиста-фортификатора: французский генерал-инженер Жозеф Гаспар Ламбер де Герэн и немецкий инженер В. А. Киршенштейн. Первый делал чертежи восстанавливаемой после штурма 1702 г. крепости Нотебург – Шлиссельбург, рукой же второго сделаны два первых плана крепости на Заячьем острове. До самой своей смерти в 1705 г. Киршенштейн руководил строительством Петропавловской крепости. А. М. Шарымов, вслед за военным историком Ф. Ф. Ласковским, считает, что проект Киршенштейна был положен в основу проекта крепости на Заячьем острове. Он также отводит большую роль Ламберу, продолжателю школы великого Вобана. Осенью 1703 г. Ламбер получил в награду орден Андрея Первозванного. Петр никогда не был щедр на награждение высшим и единственным орденом России той эпохи. Возможно, так он особо отметил заслуги своего генерал-инженера при основании 16 мая 1703 г. крепости на Заячьем острове ⁵⁴ . Кроме того, после Азовских походов 1695–1696 гг. царь и сам приобрел большой опыт в фортификации – ведь тогда ему пришлось долго выбирать место для основания Таганрога, а также крепости Святой Петр в устье Дона. Как предполагают историки, один из рабочих чертежей крепости на Заячьем острове сделан рукою самого царя ⁵⁵.

Отныне и навсегда

Итак, в конце апреля – начале мая 1703 г. Петр I и его помощники выбрали место для будущей крепости у правого берега Невы на низком острове, известном как Яниссаари или Енисаари (в переводе с финского на русский язык – «Заячий остров»), или, по-шведски, Люст-Эйланд, Люст-Гольм («Веселый остров»). В фортификационном смысле остров был очень удобен для обороны устья Невы – огонь с построенных на нем бастионов перекрывал два основных, сходящихся поблизости от крепости, корабельных фарватера по Большой и Малой Неве.

16 мая по старому стилю (27 мая по новому) 1703 г. на этом острове началось строительство крепости. Сначала было решено возвести земляные валы с шестью бастионами (больверками), получившими названия по фамилиям тех приближенных Петра I, которые под личную ответственность наблюдали за ходом строительства. Так же Петр действовал в 1696 г., укрепляя Азов, и в 1707–1708 гг., когда возникла опасность наступления шведов на Москву и потребовалось укрепить стены Белого города. Ближе к карельскому берегу располагался бастион, названный по фамилии воспитателя Петра и судьи Ближней канцелярии Н. М. Зотова (Зотов бастион). Другой бастион увековечил имя ближнего стольника, будущего канцлера Г. И. Головкина (Головкин бастион). Получили «свои» бастионы А. Д. Меншиков (Меншиков бастион), боярин князь Н. Ю. Трубецкой (Трубецкой бастион), родственник Петра по материнской линии К. А. Нарышкин (Нарышкин бастион). Эти последние два бастиона смотрели на Неву вместе с Государевым, или Капитанским, бастионом, строительство которого «поручалось» самому Петру I.

То, что строительство крепости началось с бастионов, кажется важным и символичным. Видный церковный деятель Гавриил Бужинский, первым воспевший в художественном произведении новый город, писал, что Петербург строился сначала не как город, не как столица, а как стратегический объект, оборонительное сооружение⁵⁶. Для Петра I и командования русской армии именно строительство крепости было делом первостепенной важности. Укрепление устья Невы входило в общий план целостной системы обороны Ингерманландии. Этот план подразумевал оттеснение шведов от обоих берегов Невы, а также строительство оборонительных сооружений на занятой русскими войсками территории.

29 июня 1703 г., в Петров день (т. е. День святых апостолов Петра и Павла), а значит, и в день тезоименитства государя Петра I, произошло важнейшее событие в истории города – он получил имя. До выхода в свет в 1885 г. книги П. Н. Петрова «История Санкт-Петербурга…» ни у кого не было сомнений в том, что 16 мая 1703 г. на Заячьем острове был основан город, который тогда же и получил свое имя – Санкт-Петербург. Вывод этот вытекал из сообщений многих источников, преимущественно позднейшего происхождения. Так, в «Журнале, или Поденной записке» Петра после цитированных выше слов «…Веселый остров» сказано: «…где в 16 день майя (в неделю пятидесятницы) крепость заложена и именована Санктпетерсбург». Примерно о том же пишет в «Истории Петра Великого» Феофан Прокопович: «Когда же заключен был совет быть фортеции на помянутом островку и нарицати ея оной именем Петра Апостола Санктпетербург». В анонимном сочинении «О зачатии и здании… Санктпетербурга» подробно описана легендарная история о том, как Петр 16 мая 1703 г. установил на месте основания города золотой ковчег с мощами Андрея Первозванного, на крышке которого якобы было вырезано: «…основан царственный град Санктпетербург». В конце этой церемонии Петр будто бы сказал: «Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь. Основан град Санктпетербург»⁵⁷.

П. Н. Петров усомнился в том, что город при своем основании был назван Санкт-Петербургом. Он вообще заявил, что город основан не 16 мая, а 29 июня, и именно с этого дня нужно вести отсчет его истории. Столь неожиданный для многих вывод историк сделал потому, что в архивных документах до 29 июня название города не упоминается вовсе, и только с Петрова дня, когда митрополит Новгородский Иов освятил деревянную церковь во имя святых апостолов Петра и Павла на Заячьем острове, в документах появляется название – «Санкт-Петербург»⁵⁸. Мнение Петрова было сразу же оспорено коллегами, заявившими, что следует разделять два события – день закладки крепости на Заячьем острове (16 мая) и день наименования крепости (29 июня), как различаются день рождения ребенка и его крестины.

Однако все попытки опровергнуть утверждение Петрова о том, что полтора месяца крепость оставалась безымянной, ни к чему не привели. Обнаружилось, что еще 28 июня 1703 г. Петр I пометил свое письмо: «В новозастроенной крепости» без упоминания ее имени, и только 30 июня на письме, полученном им от Т. Н. Стрешнева, проставлена помета: «Принята с почты в Санкт-Петербурхе». 1 июля 1703 г. уже сам царь писал: «Из Санкт-Питербурха», а в письме от 7 июля мы читаем: «Из новой крепости Питербурга»⁵⁹. Историк Н. В. Голицын, пытаясь найти аргументы против точки зрения Петрова, наткнулся на письмо ближнего стольника, будущего канцлера Г. И. Головкина, датированное 16 июля 1703 г., в котором он сообщал своему адресату: «Сей город новостроющийся назван в самый Петров день Петрополь и уже онаго едва не с половину состроили». На письме помета: «Из Петрополя»⁶⁰.

Нельзя не заметить, что в приведенных документах город называется по-разному. Это характерно для начального периода его истории: привычное нам имя Санкт-Петербург прижилось не сразу. В документах петровской поры он называется и Петрополем, и Питерполом, и S. Петрополисом. И вообще, как только не называли город, получивший впоследствии свое классическое название Санкт-Петербург: Санкт-Питербург, Санкт-Петербурк, С. Петерзбург, Санкт-Петер-Бурх, Санкт-Питер-Бурх, Санктпитербурх, Санктпетербург, Санктъпетербург, Питербурх. По письмам и бумагам Петра I видно, что сам царь чаще всего называл город Санкт-Питербурх, останавливаясь на голландском написании и произношении имени Петр как Питер. Кроме того, в его письмах встречаются и такие варианты: St. Питербурх, St. Питеръбурх, Spбурх⁶¹. В те времена не задумывались о написании топонимов. Только что появившийся Шлотбург писался и как Шлотбурх, и как Шлотбурк. Но более всего коверкали название Шлиссельбурга— ну никак русский язык не справлялся с этим словом: Шлюсенбург, Шлютельбурх, Шлютенбурх, Шлиселбурк, Слюселбурх, Слишелбурх⁶², что в конце концов привело к упрощенному народному Шлюшину. Непреодолимым для языка русского человека оказалось и название Ораниенбаума – его можно узнать в Рамбове, Рамбоме, Ранибоме, Ранимбоме, Араним-боме⁶³. Сам Петр, как известно, и вовсе не ломал голову над подобными вопросами и часто писал так, как слышал: «Ингермоландия»⁶⁴ и т. д. То же самое можно сказать и о названии Петербурга. При этом не совсем ясно, когда на смену голландскому написанию названия Санкт-Питербурх (а также Питер-гоф) пришло немецкое написание: Санкт-Петербург (а также Петергоф).

А был ли основатель при основании?

Большинство историков Петербурга, опираясь на «Журнал, или Поденную записку» Петра Великого за 1703 г., утверждают, что 16 мая, то есть в момент закладки крепости, царя на Заячьем острове не было – с 11 по 20 мая он находился в Лодейном Поле. О присутствии государя во время закладки крепости пишет только автор анонимного сочинения XVIII в. «О зачатии и здании…». В последнее время аноним получил поддержку современного историка – А. М. Шарымова, который, используя архивные документы, предпринял попытку опровергнуть традиционное суждение об отсутствии Петра на Заячьем острове 16 мая и утверждает, что царь там непременно был – не мог пропустить это событие исторического масштаба. Исследователь провел интереснейшие изыскания, но так и не сумел бесспорно доказать, что Петр оказался 16 мая именно на Заячьем острове⁶⁵.

Мне кажется, что нужно различать закладку крепости и ее освящение. Закладка была делом чисто техническим, менее значимым, чем ее освящение. Точно известно, что Петра I не было при основании форта Кроншлот в 1703 г., а потом – крепости и города Кронштадт в 1720 г. Примечательно, что оба раза при закладке отсутствовало и духовенство, непременно участвовавшее во всех государственных торжествах в России. Но зато царь счел для себя обязательным прибыть к моменту освящения и наименования форта Кроншлот весной 1704 г., а также к освящению церкви в новооснованной Кронштадтской крепости. То, что нам, спустя триста лет, представляется важнейшим историческим событием – основанием будущей столицы Российской империи, – для Петра и его современников в 1703 г. было делом важным, но сугубо техническим: закладка крепости, укрепления – совсем не то, что освящение. И вообще, если бы Петербург не стал имперской столицей, вокруг его основания и не было бы никакого «венка легенд», как их нет вокруг основания Таганрога, который также мог стать столицей России. Словом, традиционная точка зрения об отсутствии Петра при закладке крепости на Заячьем острове, по существу, по сей день не опровергнута.

Чье же имя носит наш город?

Не менее важен и другой вопрос: чьим именем назван город – именем святого Петра или именем царя земного Петра Алексеевича Первого? Большинство историков считают, что город назван по имени небесного покровителя. Ведь в 1696 г. прецедент уже был: на берегу Азовского моря основали форт, названный по имени святого Петра. Впрочем, в заметке от 4 октября 1703 г., помещенной в «Ведомостях», сказано, что государь основал крепость «на свое государское имянование прозванием Питербургом обновити указал»⁶⁶, то есть назвал крепость своим именем. В этом нет ничего удивительного для страны, где уже были города Царев-Борисов и Романов, а потом возникли Елизаветград, Екатеринбург, Екатеринослав, Николаев. Но при окончательном, устоявшемся варианте названия города – Санкт-Петербург, переводимом как «город святого Петра», приоритет имени святого патрона царя над именем самого царя очевиден. Символично, что на главных – Петровских – воротах крепости после их перестройки в 1717–1718 гг. была установлена фигура святого Петра с двумя ключами. Иностранец, видевший в 1720 г. трон Петра I, усмотрел, что на нем был вышит орел с регалиями, а также святой Петр с ключами⁶⁷. Все это подкрепляет символические аналогии с Римом – городом святого Петра⁶⁸.

Отступление. Первый ледоход на Неве

Еще один памятный факт из самой ранней, «младенческой» истории города. 3 апреля 1704 г. Василий Порошин, руководивший работами в Шлиссельбурге, писал Меншикову: «У нас тихо и воздух тепл, з дождями, речной лед выше и ниже города прошел и в острог переезжают в лотках, а с озера начал лед иттить с сего числа» ⁶⁹ . Значит, ладожский лед первый раз в истории города прошел по Неве 4–5 апреля, или же 15–16 апреля по новому стилю.

Наконец, нет окончательного ответа и на вопрос: если Санкт-Петербургом называлась крепость на Заячьем острове, то когда же это название стало обозначать собственно город как населенный пункт? Неясно также, когда сама крепость стала называться Петропавловской. Авторы «Очерков истории Ленинграда» решают эту проблему достаточно просто: «Крепость первоначально свое название Санкт-Петербурх получила 29 июня того же года в церковный праздник Петра и Павла. Позже, когда в крепости был построен собор в честь Петра и Павла, она стала называться Петропавловской, название же Санкт-Петербург закрепилось за городом, возникшим вокруг крепости»⁷⁰. Однако этот довольно распространенный вывод принять полностью нельзя. Что такое «позже»? Собор во имя святых апостолов Петра и Павла построили в 1704 г., и он многие десятилетия назывался: «Церковь апостолов Петра и Павла, что в Санкт-ПетерБургской крепости», или «В Санкт-Петербургской крепости церковь Петропавловская», или «Церковь Петра и Павла, что в городе»⁷¹. Сама же крепость при Петре I, да и позже называлась нередко Гарнизоном (вариант: «Гварнизон», «Санкт-Питер-Бургский гварнизон»)⁷² или Городом. В 1728 г. Д. Трезини распорядился перевезти кирпич «из болварка Е. и. в. чрез город в болварк же Зотова»⁷³. Городом в России всегда называли собственно крепость, детинец, кремль, замок, цитадель. В 1715 г., давая распоряжения о содержании в Шлиссельбургской крепости шведского канцлера графа Пипера, царь разрешил выводить пленника гулять «только в городе и по городу, а за город не выпускать». Коменданту Шлиссельбурга в голову не пришло бы вывозить Пипера на прогулку за пределы острова-крепости в посад на левом берегу Невы. Речь явно шла о прогулках внутри крепостных стен⁷⁴. Крепость на Заячьем острове долго называлась «Санкт-питер-бургская фортеция» и даже «Санктпитербургская фортификация» (или «Санкт Питер Бургская фортофикация», 1721 г.)⁷⁵, «Крепость» (так было даже в середине 1730‑х гг.)⁷⁶, а также «Санкт-Питербургская крепость» и «Петропавловская крепость». На изображении 1705 г. есть даже такое название: «Isles de Petersborg» (т. е., вероятно, «Остров Петербург»)⁷⁷. В указе 1714 г. о построенной образцовой мазанке на Петербургском (Городовом) острове у Петровского моста сказано, что она стоит «у Санкт-Петербурга близ моста»⁷⁸. Совершенно ясно, что так называлась именно крепость. Как и в истории с названием самого города, это говорит о том, что название крепости устоялось и прижилось не сразу. Разнобой виден не только в документах, но даже в позднейших надписях на надгробиях Комендантского кладбища у стен Петропавловского собора. Умерший в 1814 г. генерал П. А. Сафонов назван «Петропавловской крепости комендантом», а его скончавшийся в 1839 г. коллега Крыжановский назван «комендантом С.-Петербургской крепости»⁷⁹. По-видимому, перенос имени крепости на город и появление у нее собственного названия (по главному собору) происходили постепенно, на протяжении многих десятилетий.

Глава 2
Тревожные годы Петербурга

На волне первого успеха

Все первые годы жизни Петербурга было неясно, выживет ли юный город или погибнет под натиском неприятеля. Все это время вокруг Петербурга шла война, которая порой подступала к самому его порогу. Русское командование проводило в Ингерманландии довольно сложные войсковые наступательно-оборонительные операции. Наибольшую опасность для Петербурга представляла группировка упомянутого выше генерала Крониорта, стоявшая у реки Систебок (Сестры). 8 июля 1703 г. русские войска во главе с Петром I сумели оттеснить шведов от Сестры на северо-запад. Крониорт отошел в глубь своей территории, к Кексгольму и Выборгу – центру обороны Карельского перешейка и Южной Финляндии. Сразу же после занятия Ниеншанца началось наступление на южном направлении – армия фельдмаршала Шереметева двинулась к Яму (Ямбургу) и Копорью и в конце мая 1703 г. легко завладела этими слабыми крепостями. Тотчас начались работы по их укреплению – русские не скрывали, что устраиваются здесь надолго. По-прежнему важную роль в обороне русских позиций играл Шлиссельбург. Эту крепость тоже поспешно восстанавливали, укрепляли и достраивали. Сюда же из России стекались первые отряды строителей, которых потом переправляли в Петербург. Для них в Шлиссельбурге построили казармы, госпиталь, магазины и склады с продовольствием⁸⁰. Словом, Шлиссельбург в то время был не только ключевым пунктом обороны, но и главным перевалочным пунктом, через который в Ингерманландию шли припасы и рабочая сила. Отсюда на судах можно было пройти как до Петербурга, так и до Новгорода. Не будем забывать, что проехать в Петербург посуху, особенно осенью и весной, было очень трудно. 8 апреля 1704 г. голландский гравер И. Г. Шхонебек писал Меншикову из Новгорода, что выехал было в Петербург и даже проехал 15 верст, «но понеже дорога худа и за водою, что она розлилась, не мог проехать, опять воротился в Новгород»⁸¹. Служилые государевы люди так поступить не могли и тащились по пояс в грязи в петровский «парадиз».

Крепость, ставшая огородом

Жители Ниена, согласно договору о сдаче крепости, либо ушли к Выборгу, либо растворились среди первых петербуржцев. Как уже сказано выше, сам город прекратил свое существование осенью 1702 г., когда Аполлов его сжег, чтобы не позволить русским зацепиться вблизи цитадели. После занятия крепости армией Петра строения ее были буквально растащены по кирпичику и бревнышку – как только царь решил не усиливать крепость, а строить новую, дома и оборонительные сооружения Ниеншанца пошли в виде материала на строительство первых домов Санкт-Петербурга. Но еще долго в устье Охты возвышались земляные валы бывшей крепости с остатками ее каменных укреплений. При наступлении шведов на Петербург в 1704–1708 гг. их стали взрывать пороховыми зарядами, чтобы сократить линию обороны, не дать шведам возможность использовать Шлотбург как плацдарм для наступления на Петербург. Ведь шведские силы находились поблизости от Шлотбурга, на Выборгской дороге – самом опасном для молодого Петербурга направлении. Уже 18 января 1704 г. первый комендант будущей Петропавловской крепости генерал К. Э. Ренне писал Меншикову: «И тот город (Шлотбург. – Е. А.) розрыт». Но из того же письма следует, что в это время там еще находились какие-то провиантские склады. Ренне пишет, что по 8 января «из Шлотъбурха перевезено [в Петербург] ржи 502, овса 27 четей»⁸². Возможно, какие-то складские помещения были не в самой крепости, а там, где находился укрепленный лагерь (шанец) русской армии, пришедшей под Ниеншанц в апреле 1703 г. Датский посланник Юст Юль в своем дневнике писал, что «к шанцу этому, говорят, могли подходить вплотную большие корабли для приема и сдачи груза». В декабре 1709 г. Юль записывает, что от бывшей крепости «уцелела часть вала», на котором Петр испытывал мощные взрывные устройства. Они, по словам Юля, «пробили вал на половину его толщи»⁸³. На рисунке художника Федора Васильева конца 1710‑х гг. Шлотбург напоминает бесформенную груду развалин и земли⁸⁴.

В 1718 г. по указу Петра I во внутреннем, укрытом от ветров пространстве между валами бывшей крепости был основан плодовый питомник— «Канецкий огород», которым ведал садовник Летнего сада Г. Фохт. Питомник просуществовал до начала XIX в. Позже территория крепости пошла под застройку⁸⁵, и все же следы укреплений еще долго – до начала XX в. – можно было заметить в устье Большой Охты. Ныне есть проект увековечить памятным знаком место, на котором стоял Ниеншанц.

Отступление. Неизведанное будущее Ниеншанца

Однажды автору этих строк довелось пожить несколько недель зимой в Голландии, в маленьком городке Нарден под Амстердамом. Таких городков много в Голландии, Германии, Франции. Тиха и размеренна их жизнь, уютны и безопасны их вечерние улицы, приветливо светятся в темноте вывески редких ресторанов и пивных. Вечером, проходя по улочке, сплошь заставленной автомобилями, невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину нечего скрывать от людей. Вот он сидит в уютном кресле с трубкой в зубах, читает газету, отсветы огня от камина играют на стенах, на ковре лежит вислоухая добрая собака (у них, в Европе, все собаки почему-то с добрыми физиономиями). На длинном цветастом диване с десятком подушечек примостилась его семья – жена, сын и дочка, смотрят телевизор. Мир спокойный, неведомый…

Но Нарден поразил меня не этим. Представьте себе Петропавловскую крепость – больверки, фланки, батардо, равелины, казематы, мосты, а внутри этого каменного кольца «вставлены» не Монетный двор с кирпичной трубой, а узкие улочки старинного средневекового города, в центре – не выложенный грубым булыжником бескрайний плац, а уютная торговая площадь. Она оживает два раза в неделю рано утром, когда со всех концов городка к ней устремляются за провизией и непременно – за цветами хозяйки с корзинками. Рядом – не барочный Петропавловский собор, а могучая церковь периода поздней «пламенеющей» готики, а в теле колокольни еще с XVI в. застряло каменное ядро, посланное осадными пушками войска герцога Альбы.

Нарден занимал важное стратегическое положение на пути к Амстердаму и со времен герцога Альбы повидал разных врагов. В 1813 г. его даже осаждали русские войска под командованием генерала А. X. Бенкендорфа. Свою роль он сыграл и в последующих войнах. Укрепления постоянно перестраивали, модернизировали, но вобановские универсальные начала прильнувшей к земле крепости сохранились и в последующие века – равелины, фланки, орильоны, фасы, все, как у нас… Теперь гарнизона уже нет, укрепления разоружены, все заросло травой, иногда приезжают туристские автобусы из Чехии – здесь находится гробница великого чешского просветителя Яна Амоса Коменского. И когда длинная громада автобуса с трудом протиснется по узкой улочке и прогремит по чугунному разводному мосту через канал, опять наступает тишина провинциального городка…

Идя по укреплениям и улочкам Нардена, я думал не о Петропавловской крепости, а о Ниеншанце… Физики говорят о параллельности времени, вариантах истории, которая развивается одновременно по нескольким путям за некими невидимыми, недосягаемыми «стенами» пространства и времени. Может быть, там, за этой невидимой стеной, стоит наш Нарден – Ниеншанц. В том времени не было никакого Петра I (с трудом образованный ниеншанец вспомнит: «А, это тот самый взбалмошный русский царь, который в молодости поехал в Голландию и случайно погиб в Саардаме, сунув руку в мельничный механизм»), там шведский король Карл XII послушался своего генерал-инженера и перестроил слабые укрепления Ниеншанца, и крепость успешно отбилась от многих русских осад, а теперь, во время безмятежного мира, наступившего на этой земле, старинный шведский городок тихо живет внутри бетонного крепостного кольца и по его уютным провинциальным улицам так хорошо идти вечером из ресторана. Только невольно отводишь глаза от окон: на нижних этажах домов нет занавесок – никто не прячется, честному горожанину нечего скрывать от людей…

Городовое дело – многотрудное

Сложность строительного или, как писали тогда, «городового дела» с самого начала состояла в том, что Заячий остров оказался слишком узким для полномасштабной крепости, построенной по законам тогдашней фортификации. Засыпать протоку, отделявшую остров от карельского (будущего Петроградского) берега, и тем самым расширить территорию для крепости было бы опрометчиво – протока служила отличным широким и глубоким естественным рвом. Поэтому территорию крепости расширяли в сторону Невы, так как вдоль ее берега тут пролегала песчаная коса и глубины были невелики. Грунт на этой отмели нашли слишком слабым, так что решили не забивать сваи, а прибегнуть к старому, испытанному способу: использовали так называемые ряжи – сосновые квадратные срубы из бревен толщиной до полуметра. Плотники рубили ряжи на берегу, затем в разобранном виде стаскивали их на кромку берега, там собирали, а потом рабочие наполняли ряжи камнями и грунтом. Скорее всего, участки берега, где ставили ряжи, выгораживали плотинами. Впрочем, возможно, ряжи опускали прямо в воду, на мелководье. Примерно так же делали и первые морские причалы для судов. Вот описание типичного для Петербурга ранней поры строительства пристани в Стрельне в 1721 г.: «К морской пристани десять ящиков дорубить, да вновь срубить семь ящиков и, положа перекладины, и в них намостить мосты (т. е. настил, дно ящика. – Е. А.) и нагрузить диким камнем, и опустить в море, и около тех ящиков побить сваи»⁸⁶.

Современные архивные изыскания и археологические раскопки показали, что на том пространстве Заячьего острова, куда в первый раз высадился Петр, поместились только Зотов, Головкин и Меншиков бастионы, а для остальных остров пришлось расширять. Когда с 1706 г. вместо земляных бастионов начали возводить каменные, линию южного берега отодвинули еще дальше в Неву. В итоге центральный Нарышкин бастион фактически целиком построен за береговой чертой, то есть «в Неве», а Трубецкой и Государев большей своей частью «вылезают» за линию бывшего берега Заячьего острова⁸⁷. И впоследствии плотины защищали бастионы от воздействия Невы. В начале 1721 г. возле Нарышкина бастиона возвели плотину, в основу которой забивали паженные сваи длиной 4–5 саженей (8–10 м), причем Д. Трезини приказывал забивать их в землю до половины, «а болше 2‑х саженей в землю бить не надобно»⁸⁸.

Земляные работы в крепости оказались очень сложными. Заячий остров едва виднелся над поверхностью воды, наводнения дали о себе знать уже летом 1703 г. Как уже сказано, неожиданное повышение воды в ночь с 30 на 31 августа привело к затоплению стройки. Тогда же стало понятно, что крепость заливает при первом же сильном западном ветре – так низко она сидела в воде. В январе 1704 г. первый комендант крепости генерал К. Э. Ренне писал А. Д. Меншикову: «А вода, государь, когда прибывает со взморья, и она в город входит опричь (кроме. – Е. А.) канала в Капитанском (т. е. Государевом. – Е. А.) и в твоем (Меншиковом. – Е. А.), и в Трубецком болварках, а в которых местех входит, того не знать, только в тех местах бывает вода небольшая, а больше приходит каналом между больварков Трубецкого и Зотова… для того, что тут в гварнизуне место ниско, а обруб в том месте еще не поставлен для того, что в канале воды много и ставить за водою невозможно»⁸⁹. Если мы посмотрим на план Петропавловской крепости, то увидим, что вода затопляла восточную часть Заячьего острова (между Меншиковым и Государевым бастионами), а также западную часть – между Зотовым и Трубецким бастионами. Крепость напоминала порой севший на мель, полузатопленный корабль.

С этим несчастьем боролись, подсыпая в низких местах землю. Использовать грунт с самого Заячьего острова было невозможно, поэтому землю доставляли всеми подручными средствами с близлежащего Городового острова, для чего через протоку устроили мост. Это и был первый в городе мост, получивший позже название Петровский. В том же письме Ренне пишет: «А в которых запасных амбарах была вода, и их подрубают и поднимают выше»⁹⁰. Этот способ использовали часто и впоследствии: пол здания поднимался за счет увеличения числа нижних венцов сруба. В итоге периодические подсыпки грунта и подрубы привели к тому, что уровень земли, на котором стоит крепость в настоящее время, на несколько метров выше первоначального⁹¹.

Посредине крепости, с запада на восток, прорыли канал, который позже обсадили кленами и липами. Он выполнял две задачи: обеспечивал гарнизон водой при осаде и служил для подвоза в крепость материалов и припасов. По-видимому, он должен был еще и осушать низкую часть острова, однако из письма Ренне видно, что канал как раз облегчал воде доступ в крепость. Одновременно с валами и бастионами вдоль канала и в других местах возводили казармы, пороховые погреба, амбары, склады, служебные помещения. Земляные работы на укреплениях стремились закончить в кратчайший срок: уже к середине сентября 1703 г. на бастионах новой крепости установили 300 орудий, в том числе немало шведских трофейных. Пушки везли из Москвы, а также отливали на Олонецких заводах. Это были плохие орудия. В апреле 1704 г. из испытанных 13 олонецких пушек двойной заряд пороха выдержали только две, остальные разорвало⁹².

По некоторым данным, к весне 1704 г. строительство крепости еще не было полностью завершено. Так, из инструкции стольнику Федору Вердеревскому (май 1704 г.) следует, что даже год спустя после начала работ Зотов бастион все еще оставался недостроенным. Вердеревскому поручили Зотов бастион (больверк) «совершить и совсем привесть ему нынешняго лета в отделку против других зделанных болварков на срок августа к 25‑му числу ныняшняго 1704 году». Вердеревскому предстояло поднять земляной насыпкой общую высоту бастиона и обложить внешнюю сторону укреплений дерном, как это следует из перечня работ. По обычаю, ему, как всякому начальнику, в случае неисполнения в срок порученного дела кратко и сурово было обещано «по Ево государеву указу быть на каторге»⁹³. 18 июня 1704 г. Вердеревский сообщал Меншикову: «Мой господин! К вашему превосходительству посылаю при сем чертеж здешной крепости Санкт-Петербурка и при том назначено, как кавалеру (кавальер – вспомогательное оборонительное сооружение внутри крепости. – Е. А.) быть, такожде трех обрасцов равелины и двух обрасцов фозсабреи (фоссабрея – земляной вал впереди главного вала крепости. – Е. А.)»⁹⁴. Вообще, Зотов бастион был все время в «отстающих» – его перестроили в камне последним, и еще в 1728 г. он назывался Земляным⁹⁵.

Отступление. Плод «архитектуры милитарис»

Естественно, что при строительстве крепости на Заячьем острове Петр велосипеда не изобретал, а использовал достижения тогдашней «архитектурис милитарис», или фортификации – науки о строительстве крепостей. Богом тогдашней военно-строительной науки был великий французский фортификатор и инженер де Вобан (1633–1707). Даже если бы мы ничего не знали о французском генерал-инженере Жозефе Гаспаре Ламбер де Герэне, подготовившем, при участии царя, проект крепости на Заячьем острове, то не ошибемся, сказав, что он был учеником или последователем Вобана. Такими, как Петербург, низкими, как бы прижавшимися к земле крепостями была усеяна вся тогдашняя Европа. Сверху крепости эти выглядели как вытянутый овал с бастионами, которые в век огнестрельного оружия заменили старинные башни.

Пятиугольные бастионы были опорными пунктами обороны крепости, их строили по строгим законам оборонной инженерии: в центре – обращенная к противнику фронтальная сторона укрепления («фас»), с боков ее подпирали две стены («фланки»). Впрочем, фасов могло быть и больше, как и фланков, – все зависело от места и целей строительства крепости. Так и возникал угловой пяти-шестиугольник, называемый «люнет», а по-русски – «мысок» или «оголовок». Фасы, то есть лобовые части люнета, прорезались амбразурами – боевыми оконными проемами, которые расширялись внутрь помещения в толще крепостного вала – каземата. Через амбразуры крепостные пушки обстреливали противника. Сами казематы были образованы двумя параллельными крепостными стенами, перекрытыми сверху мощными балками. Над Головкиным бастионом возвышался кавальер – сооружение, с которого можно было далеко обстреливать окружающую местность. Фланки бастиона соединялись куртинами. Перед ними, для укрепления обороны, возводились равелины, напоминающие бастионы, а также кронверки. Кронверк строили на самом опасном для обороны крепости направлении – там, откуда противник легче всего мог подойти к крепости. Вобановы крепости со всех сторон окружала вода. Их строили либо на острове (как Петербург), либо водной преградой становились близлежащие озера, болота, низины, которые наполнялись водой. В итоге любая вобановская крепость оказывалась островной.

Между кронверком и крепостью, а также между бастионами и равелинами прокапывали рвы, а чтобы враг не проник в такой ров извне, строили бастардо – плотину, перемычку с воротами для прохода своих судов и турелью – башенкой, с которой велся огонь по судам и лодкам противника.

Но вернемся на Заячий остров. Первоначально крепость там была земляной. Иначе говоря, ее укрепления были насыпными, а внешняя сторона фасов и фланков выкладывалась дерном. 30 мая 1706 г., в день своего 34-летия, Петр положил первый камень (мраморный куб) в основание Меншикова бастиона⁹⁶. Так началось «одевание» крепости камнем. С 1705 г. развернулись работы и на Карельской (Петербургской) стороне. Здесь по французским образцам подобных сооружений строился кронверк, который огнем со своего бастиона и двух полубастионов был готов отразить нападение неприятеля с Выборгского направления – ведь с этой стороны протока была довольно узкая⁹⁷.

Одновременно от кронверка к берегу Большой Невки протянулась система временных укреплений: палисад со рвом и рогатками – врытыми в землю заостренными кольями. Такие же рогатки были поставлены и возле Адмиралтейской крепости в 1705 г. Рогатки на Городовом острове установили уже в начале 1704 г. В ответ на вопрос обеспокоенного Меншикова Ренне писал 18 января 1704 г.: «Рогатки около города и кораблей (стоявших в протоке. – Е. А.) поставлены»⁹⁸. Раньше, в 1703 г., на оконечности (стрелке) Васильевского острова соорудили батарею, которая, вместе с артиллерией крепости на Заячьем, могла вести перекрестный огонь по неприятельским кораблям, пытающимся пройти мимо как по Большой, так и по Малой Неве. Позже, в 1709 г., Петр, как установил историк крепости С. Д. Степанов, задумал создать на юго-западной оконечности Заячьего острова перед Трубецким бастионом еще один кронверк, о чем царь писал Р. В. Брюсу, однако проект осуществлен не был⁹⁹.

«В Петербурге спать будем спокойно»

Для того чтобы вообще не пропускать вражеские суда в устье Невы (не будем забывать, что тогда шведы господствовали на море и несколько первых кораблей Балтийского флота жались к бастионам Петропавловской крепости – так для простоты буду впредь ее называть), было решено построить укрепления вблизи острова Котлин. От южного берега Финского залива в сторону острова тянулась песчаная отмель. Далее шел глубокий узкий фарватер. На оконечности этой отмели зимой 1703/1704 г. заложили форт Кроншлот, а затем стали укреплять батареями сам остров Котлин. Необходимость строительства форта в этом самом узком месте фарватера между Котлином и мелями близ материкового берега ни у кого не вызывала сомнений. По крайней мере, сидевший в шведском плену русский посланник князь Яков Хилков тайно извещал царя из Стокгольма: «Получены радостные известия о взятии Канцев, если в Котлиных островах будет сделана крепость, никакой корабль не пройдет к Канцам»¹⁰⁰.

План начали осуществлять, как только эскадра адмирала Нуммерса, крейсировавшая около Котлина, отправилась зимовать в Выборг. 10 октября 1703 г. Петр вышел на яхте в Финский залив и промерил глубины у Котлина. Тогда и было решено строить форт, модель которого царь позже прислал из Воронежа Меншикову, оставшемуся в Петербурге. Форт строился так же, как и бастионы Петропавловской крепости, – с помощью ряжей. Лишь только залив замерз, солдаты Толбухина и Островского полков (тогда полки назывались по именам командиров) стали рубить прямо на льду деревянные ящики (3 м в высоту и почти 10 м в длину и ширину), которые потом притопили на мели и наполнили камнями. На этой основе был сооружен форт – трехэтажная деревянная башня, на которой установили 14 орудий. В мае 1704 г., в присутствии царя, новгородский архиепископ Иов освятил форт и нарек его Кроншлотом, «сиречь Коронный замок» (в переводе со шведского). Коменданту форта была дана инструкция: биться «хотя до последнего человека».

Кроншлот напоминал непотопляемый корабль того времени. Сходство с кораблем усиливалось тем, что он был деревянным и он так же боялся огня, поэтому в инструкции коменданту форта давалось предписание: «5. Зело надлежит стеречься неприятельских брандеров», то есть специальных судов, наполненных смолой, нефтью и порохом, которые направляли на корабли противника и затем поджигали. Инструкция предупреждала, что такие суда можно отличить по крюкам на их реях. Крюки были нужны для сцепки с кораблями противника. Заодно нужно было иметь в виду, что «также и своего огня подобает опасатись множества ради дерева»¹⁰¹. Тогда же напротив форта на самом острове Котлин соорудили артиллерийские батареи – основу будущей крепости Кронштадт. С тех пор до наших дней ни один вражеский корабль не прошел между артиллерийскими Сциллой и Харибдой Кронштадта и Кроншлота.

Русские быстро осваивали Котлин. Появление первых русских кораблей вблизи него осенью 1703 г. вызвало панику у местного населения. В конце февраля 1704 г. солдаты захватили крестьянина – чухонца по имени Мартын. Под пытками он признался, что живет в котлинской деревне Аллиль (в другом месте допроса записано – Оллиле) и что «отец ево и мать на Березов остров выехали с Котлина-острова на кораблях в то число, как государевы люди на тот остров приходили». Мартына перехватили, когда он шел по льду с Котлина на соседние Березовские острова к родителям предупредить об опасности, которая поджидает их дома – «идут государевы люди на Котлин остров и на железные заводы (будущий Сестрорецк. – Е. А.)»¹⁰². Позже население Котлина полностью сменилось, через несколько лет там жили сплошь переселенцы. 16 июня 1706 г. на Котлине, в присутствии Петра, состоялось освящение деревянной церкви «и веселились довольно на Котлином острове»¹⁰³.

Адмиралтейский двор, или Верфь под боком

5 ноября 1704 г. Петр присутствовал при закладке Адмиралтейства, после чего, как записано в «Походном журнале», «были в Остерии и веселились»¹⁰⁴. Из документов неясно, когда началось строительство Адмиралтейской крепости, опоясавшей с трех сторон первую петербургскую верфь – «Адмиралтейский двор». Некоторые историки считают, что и здание Адмиралтейства, и крепость начали строить одновременно¹⁰⁵, однако из письма Меншикова И. Я. Яковлеву, отправленного в конце июля 1705 г., следует иное: «А ныне для прихода неприятельского велено сделать около Адмиралтейского двора палисады и вал земляной»¹⁰⁶. Это позволяет отнести начало строительства собственно крепости к лету 1705 г. К середине ноября того же года стройка была закончена – крепость имела валы и пять бастионов, вооруженных сотней пушек. Въезд в крепость находился в центре южной куртины. К нему вел подъемный мост через сухой ров. Уже тогда на главном здании был установлен шпиль (шпиц)¹⁰⁷. Адмиралтейская крепость являлась, в сущности, лишь кронверком, ибо со стороны Невы укреплений не было. Здесь на обширном дворе Адмиралтейства строили корабли.

Корабли же были очень нужны для обороны устья Невы. 7 мая 1703 г. двум отрядам русских лодок под командованием Петра I и А. Д. Меншикова удалось захватить на взморье два небольших шведских судна (заметим, что, вопреки убеждению Петра I, подобное уже случалось в этих местах: в 1656 г., во время русско-шведской войны, воевода П. Потемкин захватил у Котлина шведскую галеру), но этих судов было явно мало для полноценной морской обороны устья Невы. Поэтому Петр сразу после падения Ниеншанца поспешил в Лодейное Поле, где заработали первые верфи, и уже 20 мая царь вернулся по Неве в Шлотбург, держа свой флаг на 24-пушечном фрегате «Штандарт». К лету 1704 г. в Петербург пришли первые из построенных на верфях у реки Сясь судов. Об этом 7 июля 1704 г. обер-комендант Роман Брюс сообщил Меншикову. Он писал, что бригантины и скамповеи (род галер) со смешанными русско-греческими экипажами прибыли в Петербург¹⁰⁸. О срочной достройке судов на Олонецкой верфи сообщал и главный распорядитель кораблестроительных работ И. Я. Яковлев. Там строили сразу семь 24-пушечных фрегатов, 10 шняв, 4 галеры, при этом в письме Меншикову (июль 1704 г.) Яковлев жаловался, что «невольников в гребцы у нас малое число, а надобно в прибавку многое число». Весла для галер на реке Луге делал Иван Татищев¹⁰⁹.

Но при этом не будем преувеличивать успехи Петра-кораблестроителя. Его флот был так слаб, а морская блокада шведов так сильна, что они не давали русским и носа высунуть в море за Котлин. После первых успехов началась полоса неудач. До флота руки не доходили. Как писал весной 1707 г. вице-адмирал Крюйс Петру I, «морское дело здесь в два года так унизилось, что чуть вконец не разорилось»¹¹⁰. И вообще, для Санкт-Петербурга наступили тяжелые годы обороны и ожидания вестей из Польши и Украины, где полыхал огонь войны.

Отступление. Отчего галера – каторга?

Довольно скоро Петр понял, что здесь, в восточной части Балтийского моря, среди мелей и островков из судов пригоднее всего галеры. Собственно, с галер начался русский флот и в Азовском море. Зимой 1696 г. первая 32-весельная голландская галера в разобранном виде была доставлена из Голландии в Архангельск и перевезена в Преображенское, где она стала образцом для изготовления галер Воронежского флота. Их также в разобранном виде перевозили в Воронеж и там уже собирали. Однако голландские галеры при использовании на Балтике по каким-то причинам Петру не понравились, и он стал привлекать в Россию средиземноморских галеростроителей – венецианцев, греков, славян с Адриатики. Особенно много было приглашено греков. Их зазывали русские эмиссары за границей, а в Петербурге их селили в Адмиралтейской слободе, и с годами греки укоренились в Петербурге. (Как тут не вспомнить строку Иосифа Бродского: «Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь».) В 1712 г. западнее Главного Адмиралтейства, в том районе Адмиралтейского острова, который позже называли Голландией, был основан Галерный двор. Памятью о нем является современная Галерная улица, в советское время «перекрашенная» в Красную. Строили там галеры сразу на 50 стапелях – степень унификации в галерном строительстве была довольно велика и строительство галер, в сущности, было сборкой заранее приготовленных по шаблонам элементов. Для русского флота строили большие галеры (их было немного), а также скамповеи и полугалеры (их было большинство). Большие галеры имели по 20–30 банок (скамей), на которых сидело по шесть гребцов (на весло), итого гребцов на галере было не менее 120 человек. Скамповеи имели не более 15–19 банок, на каждой сидели по пять гребцов. Наиболее удобными для боевых действий были признаны скамповеи и полугалеры «турецкого маниру», точнее – греческого типа, рассчитанные на плавание по мелководью. Их особенно много строили в начале 1710‑х гг., что обеспечило русскому флоту победу над шведами при мысе Гангут. Галеры одного типа называли схожими именами: «Осетр», «Лещ», «Карась» или «Ласточка», «Стриж», «Кулик», «Жаворонок» и т. д. – почти полсотни «пернатых» ¹¹¹.

Галеры, построенные на Галерном дворе и других верфях, исчислялись сотнями. Из галерных мастеров наиболее часто в документах упоминаются греки Стоматий Савельев, Дмитрий Муцин, Константин Юрьев, Юрий Русинов (по-видимому, из славян). Они строили скамповеи и полугалеры «турецкого маниру». Венецианские мастера во главе с Дипонтием делали галеры того типа, который был принят в венецианском флоте. С 1716 г. началось строительство галер французского типа, которые отличались от венецианских лучшими мореходными свойствами – они имели поперечные ребра жесткости. Среди французских мастеров упомянут мастер Клавдий Ниулин. Французские галеры были очень большими – некоторые из них были рассчитаны на 300 гребцов ¹¹².

Галера имела другое название – «каторга». Оно впоследствии стало официальным названием одного из самых тяжких видов наказания преступников. Это не случайно – судьба гребцов-невольников на галерах была ужасна. Они были прикованы за ногу к палубе галеры возле своей банки. Между банками на войлоке или на куске кожи они и спали. Сидевшие на банке управляли одним веслом. Весла делали из березовых стволов. К концу весла приделывали деревянный брус с выточенными в нем ручками. Сложнее всего при гребле было координировать взмахи всех весел так, чтобы не нарушалась синхронность движений, – при сбое ритма весло било в спину сидящим на передней банке, и вскоре совершившие ошибку сами получали удар в спину от сидящих позади них. Самая тяжелая гребля была на больших веслах, находившихся в центре. Банки здесь так и назывались – «адовы» (банко ди инферно). Обучение гребцов проходило на суше на специальных (как сказали бы сейчас) тренажерах, и целью учебы было довести слаженные движения каторжан до автоматизма. Команду гребцам отдавал с помощью свистков особый командир – комит. Гребля могла продолжаться без перерыва по многу часов. При этом опытные гребные команды делали более 20 взмахов в минуту. Существенную помощь гребцам мог оказать попутный ветер – тогда на галере ставили довольно большие прямые паруса. Чтобы не допустить обмороков от голода и усталости, гребцам клали в рот кусок хлеба, смоченный в вине. Обычно же на шее каторжника висел кусок пробки – кляп. Его засовывали в рот по особой команде: «Кляп в рот», которую давали приставы – охранники (они постоянно расхаживали по проходу на палубе). Делалось это для того, чтобы не допустить лишних разговоров. В руках пристава был бич, который он сразу же обрушивал на зазевавшегося или уставшего каторжника. Его могли забить до смерти, а потом, расковав, выбросить за борт. На корме галеры были установлены пушки, некоторые из них были заряжены картечью и обращены к гребцам – на случай бунта. В шторм или в морском бою гребцы гибли вместе с галерой.

Верфь для строительства больших кораблей была необходима Петру именно в Петербурге – глубины и пороги не позволяли строить такие корабли выше по Неве и в других местах. Первые суда – а это были, скорее всего, галеры и скамповеи – начали строить в городе сразу же после возведения Адмиралтейства. На берегу Невы были сооружены не просто стапели, а, по примеру Остенбурга в Амстердаме, целый городок из различных мастерских и складов для хранения всего необходимого флоту («Голландия»). В 1707 г. Петр заложил 16-пушечную шняву «Лизет» – «Лизетку», как он ее ласково называл. Возможно, дочь царя, Елизавета, родившаяся два года спустя, была названа в честь любимой шнявы отца. В 1716 г., к прискорбию Петра, во время шторма «Лизет» была выброшена на скалы неподалеку от Копенгагена и погибла. Царь приказал срубить с кормы судна вырезанный там автограф его руки¹¹³. В 1709 г. на верфи был заложен первый 54-пушечный корабль «Полтава». Так что крепостные сооружения Адмиралтейства защищали и город, и «деток» – так Петр называл построенные им корабли. С годами в Адмиралтействе развернулось строительство крупных многопушечных кораблей. К концу жизни Петр утвердил программу создания фактически нового флота, состоящего из множества невиданных на Балтике 90–100-пушечных кораблей.

Шведские мечты о реванше

Но до этого в описываемый период было далеко. Дай Бог справиться с мелкими шведскими судами, которые не давали русским выйти в море из Финского залива! Нужно учесть, что после неудачных для шведов кампаний 1702 г. (потеря Нотебурга и контроля за Ладогой) и 1703 г. (потеря Ниеншанца, Копорья, Ямбурга, укрепление русских по всему течению Невы) шведское командование наконец-то поняло всю серьезность своего положения в Восточной Прибалтике. Угроза нависла непосредственно над Нарвой и Иван-городом, отъезжать от стен которых из‑за дерзких действий русских вооруженных партий стало небезопасно. Уже в 1703 г. из Ревеля, согласно «Ведомостям», местный корреспондент писал: «И о том печалимся, что Москва уже укоренилась в земле нашей взятьем Ноттебурга, и Канец, Ямы, Капуннер (Копорье. – Е. А.), крепкие городы своими людми осадили и с сильным войском впредь идти намерены во Ингерманландскую землю и уже готовы стоять»¹¹⁴. Думаю, что в сообщении отражаются реальные настроения населения Лифляндии, Эстляндии и Финляндии, оставленного своим королем перед огромной и активной русской армией. Весной 1704 г. русские разъезды были в 10 милях от Дерпта, они сожгли и разграбили окрестные земли так, что «люди зело бегут в земле той и сказывают, что многие огни везде видны и опасаются, что московские войска нападение учинят в Лифляндию». Именно это и произошло уже ближе к лету¹¹⁵. Конечно, на местных жителей производили особенно устрашающее впечатление лихие и крайне жестокие набеги башкир, татар и запорожцев, входивших в состав иррегулярных войск. И тогда, и впоследствии жителям тихих городов Европы казалось, что вернулись времена Атиллы и Чингисхана. Пользуясь предоставляемой им свободой «поиска» на территории противника, татары и башкиры нападали на хутора и деревни, разоряли их дотла, а жителей и скот угоняли¹¹⁶.

Отступление. «Чухна не смирны…»

Не забудем, что Петр и первые петербуржцы были пришлыми, новыми людьми. Было бы неверно думать, что местное население (в том числе и русское) единодушно и радостно приветствовало приход армии Петра I. Сюда, на берега Невы, за ближний пограничный рубеж, из России бежали во множестве помещичьи крестьяне и холопы. Приветствуя завоевание Ниеншанца, А. А. Виниус писал 12 мая 1703 г.: «Веселитеся, российский под гнетом железным шведские неволи стонящие людие, яко прииде избавление ваше» ¹¹⁷ . На самом деле все было как раз наоборот. Жизнь беглецов под шведским владычеством не была особенно тяжелой, поэтому приход русской армии не обрадовал их – беглые знали, какие длинные руки у сыщиков, которых нанимали помещики для поиска непослушных холопов и крестьян. Вообще, в Ингрии, крае суровом, жили люди своевольные. Шведский генерал-губернатор Ингерманландии Йёран Сперлинг, не раз сталкивавшийся с упрямством местных жителей, которые не хотели платить некоторые налоги и дерзко жаловались на администрацию самому королю, писал: «Народ здесь своенравный, как в сельской местности, так и в городах, и он, конечно, требует некоторого наказания» ¹¹⁸ . Не будем также забывать, что военным действиям непременно сопутствовали насилие и грабежи. Русские солдаты грабили «свейские пределы», тем же занимались шведы, вторгаясь через границу на русскую территорию.

В своих челобитных крестьяне нескольких погостов Водской пятины Новгородской земли жалуются, что «неприятельские шведские воинские люди приходили в твою, государь, сторону, в Водскую пятину… церкви Божий и помещиков наших домы и деревни пожгли и разорили без остатку, и хлеба стоячие и молоченые вывезли, и скот всякий выгнали, и крестьян побили и поранили и в полон поймали» ¹¹⁹.

Русское воинство в этом отношении мало отличалось от шведского – впрочем, война без грабежей и насилия вообще невозможна. И хотя Петр требовал, чтобы солдаты щадили население «отчин и дедин» («В Ижорской земле никакого разорения не чинить»), указы царя, как видно из документов того времени, не исполнялись. Отток местного населения из Ниена и его округи начался, как уже сказано, еще осенью 1702 г. Январские 1703 г. «Ведомости» опубликовали сообщение из Ниена от 16 октября 1702 г.: «Мы здесь живем в бедном постановлении, понеже Москва в здешней земле зело недобро поступает и для того (т. е. поэтому. – Е. А.) многие люди от страху отселе в Выбурк и в финляндскую землю уходят, взяв лучшие пожитки с собою».

Те, кто не поступил так благоразумно вовремя, несомненно вскоре раскаялись в своем легкомыслии и недальновидности. Из дел, отложившихся в шведских архивах, известно, что русские солдаты грабили и убивали жителей, устраивали на них охоту, прочесывая окрестные леса вокруг брошенных ими деревень и мыз. Весной 1702 г. суд в Ниене рассматривал дело Лизы Куукка, задушившей своего младенца. Оказалось, что она, вместе с жителями своей деревни Нахкала (на реке Славянка), бежала в лес и спряталась вместе с другой женщиной под верхушкой поваленной сосны. Однако солдаты обнаружили товарку Лизы и убили ее тремя выстрелами. Лизу же с ребенком под сосной они не разглядели. «Лиза спаслась, но была вынуждена сильно прижимать ребенка к груди, чтобы он не плакал и не раскрыл их убежища. Когда опасность миновала, Лиза увидела, что ребенок задохнулся». Так записано в судебном деле. Суд снял с женщины обвинение в предумышленном убийстве ребенка из‑за чрезвычайных обстоятельств ¹²⁰ . Тех, кого не убили солдаты, ждала тяжелая участь. Известно, что как раз в 1702–1704 гг. в России понизились цены на полонянников – тех военнопленных и мирных жителей прибалтийских городов и мыз, которых приводили из захваченных городов и продавали как рабов русские офицеры и солдаты, а особенно запорожцы, татары и башкиры – воины, наиболее безжалостные и опытные в захвате и перепродаже «полона». Картина эта мало изменилась и впоследствии. Ю. Юль, находившийся в Петербурге в 1710 г., уже после взятия русскими Выборга, сообщал, что в Петербурге женщин и детей повсюду продавали задешево, преимущественно казаки.

Бегство населения из Ингрии продолжалось несмотря на указ Петра разослать по всей Прибалтике предупредительные извещения о том, что солдатам русской армии насилия запрещены, что «все бесчинства против (т. е. в нарушение. – Е. А.) указу его учинены» и что тех из местных жителей, кто останется на месте и будет просить защиты государя, царь «от всех податей и налогов свободит» ¹²¹ . Но это не успокаивало местное население. С началом кампании вокруг Ниеншанца русские войска столкнулись даже с сопротивлением мирных жителей. В мае 1703 г. фельдмаршал Б. П. Шереметев, главнокомандующий армией, писал Петру об ижорцах: «Чухна не смирны, чинят некия пакости и отсталых стреляют, и малолюдством проезжать трудно и русские мужики к нам неприятны: многое число беглых из Новгорода, и с Валдая, и ото Пскова, и добры они [более] к шведам, нежели к нам» ¹²².

В планы шведского командования на 1704 г. входили как оборонительные, так и наступательные операции. Шведам нужно было во что бы то ни стало удержать оставшиеся в их руках опорные пункты обороны: Нарву, Выборг, Кексгольм – и попытаться сбить русских с линии Шлиссельбург – Петербург – Кроншлот. От разведчиков и перебежчиков они знали, что Петербург стал уже мощной крепостью. В донесении командующего армией в Финляндии генерала И. Г. Майделя от 24 июля 1704 г. отмечено: «Петербург очень хорошо основан и укреплен; его положение таково, что он может стать одновременно и сильной крепостью, и процветающим торговым городом; если царь сохранит его в течение нескольких лет, то его власть на море станет значительной»¹²³. Как раз этого шведы не хотели допускать.

Между тем русскому командованию приходилось держать ухо востро – на севере противник стоял за рекой Сестрой, то есть весьма близко от Петербурга. Здесь шведы опирались в своих действиях на мощную крепость Выборг. Шведская Нарва «висела» с другого, южного, фланга обороны русской Ингерманландии. Новое, более серьезное столкновение русских и шведских сил под стенами Нарвы становилось неизбежным. Как писал в марте 1704 г. Меншикову П. М. Апраксин, по его сведениям, «в Нарве все прежнее, живут во многом страхе»¹²⁴. 24 января 1704 г. полковник А. Балабанов сообщал Меншикову о поимке в Ямбургском уезде «шпика», которого генерал И. И. Чамберс «приказал… при себе пытать и [тот] с пытки сказал: „Послал-де ево из Ругодива (Нарвы. – Е. А.) генерал-маэор ругодивской (комендант Горн. – Е. А.) для проведыванья [по] деревням силы конных и пехотных полков, что в которой деревне стоит“»¹²⁵. Опасения коменданта Горна были не напрасны: в начале апреля 1704 г. отряд драгун, форсировав Нарову, перешел на эстляндскую сторону и устроил страшный погром по Ревельской дороге – были сожжены мызы и деревни, убиты около 200 человек, а 15 апреля русские драгуны напали на караульню у самого рва Иван-города, уничтожив шесть караульных солдат. Нападавших пришлось отбивать орудийным огнем с бастионов крепости¹²⁶.

Со своей стороны, русские тоже опасались неожиданных действий противника. Заняв Ингерманландию, они унаследовали от шведов обширное пространство вдоль побережья Финского залива, которое следовало оборонять или хотя бы контролировать. Войска были сначала сосредоточены в Ямбурге, Копорье и на Дудергофских высотах – здесь, как уже сказано выше, при шведах были оборонительные укрепления в Дудергофской мызе. В Ямбурге стоял П. М. Апраксин, в распоряжении которого было 2456 человек, но воевода считал, что этих сил для сопротивления шведам ему недостаточно¹²⁷.

С приходом зимы у русских возникли новые проблемы. Генерал князь А. И. Репнин, под началом которого было пять полков (четыре тысячи солдат), держал штаб в Дудергофе. Он писал в феврале 1704 г. Меншикову: «А ныне для опасения, что море стало и чтоб не было приходу неприятельскова чрез море (по льду. – Е. А.) на те станцы<и> из Ругодева и Выбору (Выборг. – Е. А.), которые мои полки солдацкие стояли от моря за Копорьем кругом Дудергофской мызы, все я перевожу и ставлю на станцыях подле моря в самых крайних деревнях». Обеспечить непрерывность цепи «станций» – постов вдоль берега залива – было трудно: «А деревень много было, в которых салдатом и драгуном не досталось стоять»¹²⁸.

Синие мундиры на Выборгской дороге

Летом 1704 г. шведы предприняли нападение на Петербург. Они действовали двумя группировками – одна двигалась по Выборгской дороге, а другая (военно-морская) приблизилась к Котлину. 9 июля 1704 г. обер-комендант Петербурга Роман Брюс срочно сообщил находившемуся под Нарвой А. Д. Меншикову: «Сего июля 9 числа… пришло к Котлину острову неприятельских судов с 30, да при них мелких немалое число, и из них одна шкута (шхуна. – Е. А.) выбегает за остров к урочищу к Лисьему Носу, а в которых местех те их суды стоят, послан к вашей милости чертежик». В тот же день отряд драгун и запорожских казаков полковника Бахметева на Выборгской дороге, за восемь верст от реки Сестры, неожиданно для себя наткнулся на мощную группировку противника под командованием генерала Майделя, которая двигалась к Петербургу. Люди Бахметева «от великой их пушечной стрельбы понуждены [были] уступить» и бежать назад. Противник преследовал Бахметева около 20 верст, пока русская конница не рассеялась по лесам.

Роман Брюс, оценив и сопоставив эти факты, был очень встревожен. Он писал Меншикову, что «неприятель… силен гораздо», и беспокоился за безопасность Петербурга¹²⁹. Меншиков тотчас попросил главнокомандующего русской армией Георга Бенедикта Огильви перебросить часть войск к Петербургу для усиления его гарнизона. Но Огильви, не желая ослабления главной армии, предложил Меншикову лучше подумать о том, как собрать рассеянную шведами конницу Бахметева.

К счастью, Брюсу не пришлось прибегать к решительным действиям – уж очень неорганизованно и бестолково действовали шведы. 23 июня их полки, шедшие от Выборга, форсировали Малую Невку и оказались на Каменном острове, затем вышли к бывшему Ниеншанцу. Вместо того чтобы оттуда атаковать Петербург, Майдель оставил у Ниеншанца часть войска, а с основными силами двинулся к Шлиссельбургу. Однако подойти к нему по каким-то причинам шведам не удалось¹³⁰. Еще хуже действовали шведы, приплывшие на кораблях. Их разведка не смогла установить даже самого факта строительства форта Кроншлот, который оказался неприятным сюрпризом для шведской эскадры – ведь в октябре 1703 г., когда корабли шведов уходили из устья Невы на зимовку, здесь ничего не было! Эскадра попыталась обстрелять Кроншлот из корабельной артиллерии, но из‑за дальности дистанции шведские пушкари даже не сумели ни разу попасть в его укрепления¹³¹. Неудачной оказалась и попытка высадить десант на Котлине, после чего корабли шведов ушли в море. 24 июля 1704 г. Брюс писал Меншикову: «С Кронъшлота ведомости, что неприятельские корабли отошли из виду вон»¹³².

И все же вопреки шведской угрозе первый год жизни нового города прошел под знаком продолжавшегося наступления русской армии. В целом инициатива и существенный перевес сил были тогда у Петра I. В летние месяцы 1704 г. русская армия взяла Дерпт (Юрьев, ныне Тарту) и Нарву с Иван-городом, что резко ослабило позиции шведов на юге Ингерманландии.

Шведское вторжение с моря, или Хитрый Крюйс

Впрочем, в 1705 г. ситуация для русских изменилась в худшую сторону. Шансы противоборствующих сторон в Прибалтике выравнялись и даже стали благоприятнее для шведов. Дело в том, что армия Петра I вынуждена была уйти из Ингерманландии в Литву и Польшу. Именно там решалась судьба войны, в том числе и будущее нового города в Ингерманландии. Поэтому крупных сил в районе Петербурга Петр оставить не мог. В распоряжении обер-коменданта Петербурга и главного воинского начальника Р. В. Брюса находилось не более шести тысяч человек, причем тысячу из них составляли иррегулярные соединения казаков (донских и запорожских), татар и башкир. Шведы тогда располагали большим количеством солдат – не менее 10 тысяч штыков. Шведские генералы, сначала барон Майдель, а потом Г. Любекер с финляндскими войсками, состоявшими из шведов и финнов, имея своей основной базой Выборг, пытались переломить ход военных действий в свою пользу. В 1705–1708 гг. несколько раз обстановка вокруг Петербурга становилась критической. Шведы пробовали выбить русских из устья Невы согласованными ударами с суши (с севера и востока) и с моря, намереваясь захватить Котлин и Кроншлот. Опасной фронтовой окраиной Петербурга стал Каменный остров. Летом 1705 г. шведы переправились на него и заложили на правом берегу Малой Невки батарею, сосредоточив тут свои силы. Брюс укрепил орудиями левый берег Малой Невки со стороны Аптекарского острова и ждал наступления шведов.

Одновременно эскадра адмирала Анкерштерна пыталась прорваться к Петербургу, а также высадить десант на Котлине. Шведские командующие действовали согласованно – накануне прихода эскадры к Кроншлоту Майдель побывал на флагманском корабле Анкерштерна, а затем предъявил Брюсу ультиматум с требованием сдачи Петербурга. Однако Брюс, действуя смело и решительно, сумел отбросить шведов с Каменного острова и не дал им возможности закрепиться ни на левом, ни на правом берегу Невы выше города.

Столь же отважно действовал командующий русскими морскими силами и укреплениями Кроншлота и Котлина вице-адмирал Корнелий Крюйс. В 1705 г. под его началом находилась уже не флотилия лодок (все, чем русские обладали в 1703 г.) – а 8 фрегатов, 2 брандера, 5 шняв, более 40 галер и несколько бригантин. Эти разномастные, мелкие, построенные из сырого леса, плохо укомплектованные и снаряженные суда с трудом можно было назвать полноценным флотом, способным сразиться с противником в открытом море. Тем не менее удары относительно слабой группировки русских войск оказались очень эффективными благодаря умелой координации действий морских и сухопутных сил. Да и сам Котлин был удачно использован как непотопляемый корабль, который в 1704–1705 гг. вооружили пушками. На его «носу» – узкой западной оконечности – построили артиллерийские батареи (Толбухина, Островского и Александровскую). Там же выкопали обращенный фасами к морю «пехотный окоп» (редут) для солдат. На южном берегу (по «левому борту» Котлина) стояли две батареи – Лесная и Ивановская. Огонь их пушек, как и огонь Кроншлота, перекрывал фарватер. Кроме того, на воду были спущены «плавучие рогатки» – плоты, мешавшие проходу неприятельских кораблей¹³³.

Морское вторжение началось 4 июня 1705 г., когда эскадра адмирала Анкерштерна (более 20 вымпелов, в том числе 7 линейных кораблей и 6 фрегатов) появилась на горизонте и вскоре встала на якорь в миле от Кроншлота. Из русского описания сражения следует, что корабли, «подняв парусы, пошли под самые пушки кроншлотские (також фрегатов наших и галер, стоящих у оного) к нашим пловущим рогаткам, которые на якорях лежали поперек фарватера между косою кроншлотскою и Котлина острова». Однако, как записано в «Журнале, или Поденной записке» Петра, фрегаты авангарда, встретив огонь русских пушек, отступили. Между тем неясно, почему же, имея превосходящие силы, в том числе многопушечные линейные корабли, Анкерштерн не решился прорываться к Петербургу. Возможно, причина нерешительности шведского адмирала заключалась не только в продуманной системе русской обороны, но и в хитрости Крюйса.

Как писал Ю. Юль, Крюйс «приказал побросать ночью в море и поставить на якоря поперек фарватера известное количество свай, наподобие палисада. Шведы… хотели пробиться силою между Кроншлотом и островными укреплениями, а затем сжечь город Петербург. Но хитрость русского вице-адмирала удалась. Когда на следующий день шведская эскадра, идя на всех парусах по фарватеру, заметила этот стоящий на якорях палисад, то побрасопивши реи, оставила свое намерение, вообразив, что сваи вбиты в дно, и опасаясь, что, наткнувшись на них, корабли пойдут ко дну»¹³⁴.

Крюйс тщательно расставил корабли на якорях в фарватере между Ивановской батареей и Кроншлотом. Позади них, ближе к Петербургу, выстроились мелкие суда¹³⁵. Шведы, не решившись атаковать Кроншлот и корабли русских, принялись обстреливать Ивановскую и Толбухинскую батареи, а затем на берег у Толбухинской батареи высадили десант. Но с самого начала шведам не повезло – песчаные отмели у берега, на которые наткнулись десантные шлюпки, перемежались глубокими ямами и вымоинами. Солдаты, высадившиеся из шлюпок на отмели, через несколько шагов начали проваливаться в ямы и тонуть. Те же, кто все-таки выбрался на кромку прибоя, были внезапно атакованы свежими силами пехоты Толбухина. Потеряв из полутора тысяч более 300 человек убитыми, а в большинстве своем утонувшими, шведы отступили.

Вскоре по просьбе Крюйса из Петербурга на Котлин были переброшены шесть больших пушек и две мортиры. Началась артиллерийская дуэль – Анкерштерн хотел повторить высадку, но для этого нужно было подавить огонь русских пушек на Ивановской батарее, в Кроншлоте и на наиболее крупных 24-пушечных русских фрегатах (их было восемь), и прежде всего на флагмане Крюйса – фрегате «Де-Фам». Однако русские артиллеристы оказались удачливее шведских, и несколько их точных попаданий заставили Анкерштерна отвести корабли подальше в море. 14 июня после артиллерийской подготовки шведы вновь пытались захватить Толбухинскую батарею, но огонь 15 русских пушек и 2200 ружей солдат отбил новый десант. На берегу было подобрано множество трупов шведских морских пехотинцев¹³⁶. В конечном счете предусмотрительность и энергия, с которой была организована Брюсом и Крюйсом оборона города, решили исход дела – шведам так и не удалось приблизиться хотя бы на пушечный выстрел к новой крепости на Заячьем острове.

Портрет на фоне города. Вице-адмирал Корнелий Крюйс, или Любовь к Сенеке

Летом 1705 г., два года спустя после основания крепости на Заячьем острове, судьба Петербурга повисла на волоске. Можно представить себе, как огромная шведская армада подошла к Котлину. Она имела указ короля стереть Петербург с лица земли…

Но не будем забывать: Петербург с самого начала строился как крепость, и люди, которых оставил оборонять город царь Петр, свое дело знали хорошо. Они четко и хладнокровно отразили нападение противника. Решающими и спасительными для Петербурга стали действия командующего русским флотом вице-адмирала Корнелия Крюйса…

Его считают своим сыном две страны – Голландия и Норвегия. Крюйс был голландцем, но родился в Норвегии. Однако его настоящим отечеством было море, безбрежное пространство которого во все стороны бороздили голландские корабли. С детских лет Крюйс служил на флоте и успел побывать в Индии и Америке. На набережной Амстердама до сих пор стоит высокая Башня слез. Нет, никого в ней не пытали, но в тот день, когда сотни моряков со своими деревянными сундучками в руках садились на шлюпки и буера, чтобы плыть к стоявшим на рейде кораблям, все ярусы башни усеивали женщины и дети – они плакали и махали белыми платками своим мужьям, братьям и отцам, которые уходили в море. Для многих это было прощание навсегда – обычно только половина кораблей возвращалась домой. И каждый раз среди тех, кто вступал на родной берег, оказывался счастливчик Крюйс.

Словом, на пороге старости это был просоленный всеми ветрами морской волк. К сорока годам Крюйс осел на берегу, стал главным специалистом голландского флота по такелажу и, наверное, закончил бы свою жизнь в уютном домике на тихой улочке Амстердама, окруженный заботливой семьей. Но этого не случилось – в 1697 г. в Амстердам приехал молодой русский царь, который поразил всех своими занятиями на верфях Ост-Индской компании, где он прилежно трудился как простой подмастерье. Ему позарез нужны были инженеры, мастера, моряки. Он нанимал их десятками – в России начались реформы. И все ему указывали на сурового обер-такелажмейстера Крюйса, который – сколько его ни уговаривал царь – не хотел ехать в Россию: чего он там не видел!

Но все же царь сумел сманить Крюйса – он пообещал ему чин контр-адмирала и большие деньги. И Крюйс не устоял – душа морского странника не давала ему покоя, он скучал на берегу, да и какой настоящий моряк не мечтает быть адмиралом. Крюйс приехал в Россию, и скучать здесь было некогда: он плавал по Азовскому морю, чертил атлас Приазовья. А потом началась Северная война, и Крюйс был одним из тех, кто создавал новый флот на Балтике. И вот летом 1705 г. он выиграл свое первое морское сражение. Нет, он не бросился навстречу шведской эскадре – она была сильнее. Русский флот тогда был, как уже сказано, плохоньким флотом. Но Крюйс умело расставил свои корабли и не позволил шведам высадить десант. А когда удачным выстрелом русские пушки накрыли шведский адмиральский корабль и с него дождем полетели золоченые кормовые украшения, шведы стали отходить. Крюйс даже рискнул преследовать их. Так он не позволил оборвать волосок, на котором был подвешен Петербург.

Царь был очень доволен старым морским волком. Правда, это не помешало Петру спустя семь лет отдать Крюйса под суд. На этот раз июнь оказался несчастливым для нашего героя. Во время боя со шведами он посадил на камни два лучших петровских корабля, «Выборг» и «Ригу», причем на «Риге», которую пришлось сжечь, спустили флаг, что было расценено царем как невиданное преступление – капитуляция. Петр был в ярости, и никакие заслуги не спасли вице-адмирала: он был приговорен к расстрелу. То-то, наверное, проклинал себя Крюйс – дернул же черт на старости лет сунуться в Россию! Но все обошлось: Петр хотя и был горяч, но голову имел холодную, – такими адмиралами не бросаются! И он приказал сослать Крюйса в Казань. Отправляясь туда, Крюйс прихватил Библию на голландском языке и томик писем римского философа Сенеки. Знающий да оценит – ведь Сенеку сослал, а потом приказал ему покончить с собой римский император Нерон. Сенека был давно готов к этому, и все его письма подчинены одной мысли: самоубийство не грех, а освобождение. Но и на этот раз гроза над Крюйсом прошла стороной. Через год царь вызвал его из ссылки и великодушно сказал ему: «Я на тебя более не сержусь!» И получил в ответ: «И я перестал на тебя сердиться!» Ответ, достойный Сенеки.

Препираться не было времени – нужно было строить корабли, оснащать их, писать Морской устав, а без Крюйса – вице-президента Адмиралтейской коллегии – было не обойтись. Так он и проработал в России до самой своей смерти в 1727 г.

Умение не делать ошибок

В 1706–1708 гг. шведы продолжили нападения на Петербург с суши и с моря, но так же, как в 1704–1705 гг., не достигли успеха. Безусловно, в борьбе за устье Невы у русских было более выгодное стратегическое положение, чем у шведов, и русские генералы действовали на основе продуманной системы сухопутной и морской обороны. Шведское же командование не сумело использовать свой перевес сил, а также бывшую в его руках инициативу и тактическую свободу действий вокруг Петербурга. В это время главные силы шведской армии (в том числе лучшие военачальники) были брошены на борьбу за Польшу. В Ингерманландии же остались слабые шведско-финские войска. Причины неудач шведов объясняются тем, что русским руководством в те годы не было допущено серьезных ошибок (за исключением, пожалуй, неудачной, неподготовленной осады Выборга в 1706 г.). Все действия русского командования в Ингерманландии отличались продуманностью, были логичны, быстры и четки: взятие ключевых крепостей (Нотебурга, Ниеншанца, Ямбурга, Копорья, Нарвы, Дерпта), основание крепости Петербург, возведение Кроншлота, активные военные действия на суше и на воде (в том числе на Ладожском, Псковском и Чудском озерах, строительство галерного и корабельного флота, основание Адмиралтейства). Овладев берегами Невы на всем ее протяжении, русское командование старалось закрепить и энергично развить этот успех. Петр стремился, с одной стороны, занять весь Карельский перешеек, овладеть крепостями Выборг и Кексгольм, а с другой стороны, захватив столь памятную для него «злощастную» Нарву, а также Иван-город и Дерпт, установить надежный контроль над выходами из Ладоги, Псковского и Чудского озер, рек Невы, Луги и Наровы.

Однако, как ни парадоксально, поражения, которые терпели шведы в Ингерманландии в 1702–1708 гг., не были смертельны для шведского владычества в Восточной Прибалтике. Все успехи царя Петра в дельте Невы стоили бы немногого, если бы его упорная борьба с Карлом XII в Польше и на Украине закончилась победой последнего и русские проиграли генеральное сражение под Полтавой в 1709 г. Тогда все неудачи шведов в Ингерманландии оказались бы временными, они разом окупились бы общей победой в войне и соответствующим мирным договором, который Карл XII хотел продиктовать Петру I непременно в Москве. Согласно проекту этого договора, русские должны были разом очистить от своего присутствия устье Невы.

Впрочем, и сам Петр прекрасно понимал, как ненадежно закрепился он в дельте Невы. Накануне Полтавского сражения он приказал заминировать взятые ранее крепости Лифляндии и Курляндии, с тем чтобы подорвать их в случае вынужденного отступления… Но блистательная победа русского оружия на Полтавском поле летом 1709 г. изменила весь ход Северной войны и решила судьбу Петербурга.

Портрет на фоне города. Обер-комендант Роман Брюс, или Кто же забыл в его гробу клещи

1705–1708 гг. были самыми опасными для будущего нашего города. Армия Петра I под натиском шведов почти непрерывно отступала из Польши в глубь России, и после раздумий царь дал указ восстанавливать укрепления Москвы – видно, он готовился у ее стен дать бой сильному врагу. Петербург же был предоставлен на волю Бога и обер-коменданта Романа Вилимовича Брюса.

Напомню, что в крепостях не было более важного чина, чем комендант. Во время вражеской осады только он решал судьбу гарнизона, только он мог приказать спустить флаг и сдаться неприятелю или биться до последнего во время штурма или блокады. И только на коменданте лежала вся страшная ответственность за судьбу крепости. Роман Брюс – сын шотландского эмигранта и старший брат знаменитого Якова Брюса – был многократно проверен царем под огнем войны и в застолье мира. Роман Брюс вышел из преображенских «потешных», служил отважно и усердно в разных походах и был ценим Петром, сделавшим его обер-комендантом Петропавловской крепости. Тогда это был ключевой пост – от успешной защиты крепости на Заячьем острове зависела судьба всего новорожденного Петербурга и юного флота.

Брюс оказался неутомимым и дельным начальником. Он то боролся с наводнениями, то отражал нападения шведских отрядов на дальних подступах к городу, то строил кронверк и палисады на Городовом острове. До самой своей смерти в 1720 г. генерал-лейтенант Роман Брюс не покидал своего высокого поста и был готов отбить любой натиск противника. Его похоронили прямо у стены недостроенного еще тогда Петропавловского собора. Это была высшая честь для подданного – в пределах крепости хоронили только царственных особ. Со склепа Брюса начинается знаменитое Комендантское кладбище Петропавловской крепости, в котором за два века похоронено 19 комендантов.

Но вернемся к Брюсу. Перед нами документ, который непосредственно относится к его судьбе, точнее – к тому, что от него осталось. Это акт 1980 г. о вскрытии склепа Брюса. Он начинается, как и все казенные бумаги такого рода, словами: «Мы, нижеподписавшиеся, составили акт о нижеследующем…» И далее идет описание того, что спустя 260 лет после похорон Брюса увидели люди: «1. Был вскрыт и обследован склеп Романа Брюса. 2. Склеп сложен из маломерного кирпича петровского времени». Да, из такого узкого и тонкого красного кирпича голландского образца были построены многие дома времен Петра Великого. Под сводом из такого кирпича и нашел вечный покой Роман Брюс. Читаю дальше: «Погребение находится в вытянутом положении на спине, руки чуть согнуты в локтях. Сохранность костей хорошая (и дальше – внимание! – Е. А.), темный цвет [их] свидетельствует о периодическом длительном пребывании в воде». Это означает только одно: наводнения подтапливали Заячий остров, и наш знаменитый комендант и после смерти часто плавал в невской воде. Такова была судьба всех комендантов Петропавловки – вся их жизнь была связана с Невой. Стоя на Нарышкином бастионе, комендант с тревогой смотрел на прибывающую невскую воду. Он давал приказ начать пальбу сигнальной пушки, поднимавшую на ноги встревоженных жителей столицы, прекрасно знавших, что так дают им знать о начале наводнения. Весной же комендант на нарядном катере переплывал Неву, поднимался в Зимний дворец и получал разрешение государя на открытие навигации по Неве. Громом салюта встречала крепость это важное событие.

Читаем далее: «Под костяком тлен зеленой окраски – остатки преображенского мундира». Значит, генерал был одет в мундир родного полка, в котором он служил еще в 1695 г. капитаном и во главе своей роты штурмовал стены турецкого Азова. Удивительно, что тлен (остатки мундира) сохранил зеленую окраску – так оказались стойки против натиска трех столетий и воды минеральные красители наших предков. Далее в акте написано: «Под правым плечом погребенного были обнаружены положенные вместе с ним в гроб строительные клещи».

Что бы это значило? Может быть, то, что шотландец Брюс был масоном, а клещи, как и молоток, мастерок и циркуль, – знаки масонской символики? Однако в масонской литературе нет ни слова о клещах как одном из знаков масонства. Значит, их в гробу случайно оставил гробовщик, а потом, наверное, обыскался их под всеми лавками. Не будем забывать, что ведь дело происходило в России, а у нас все возможно…

Государь-мечтатель

Во всем, начатом здесь, в Петербурге, в первые годы чувствовалась временность, первые петербуржцы тревожно ожидали перелома в войне со шведами. А перелом этот долго не наступал, и не было уверенности, что город строится здесь надолго, навсегда. И лишь победив под Полтавой, заняв в 1710–1714 гг. Эстляндию, Лифляндию, Карелию и Финляндию, Петр мог наконец-то осуществить все свои высокие государственные мечты. В чем же они состояли?

Нет сомнений, что Петербург виделся царю не просто цитаделью, крепостью в угрюмом краю «отчин и дедин», оплотом Российского государства в этой части Европы, а живым городом, портом – «пристанью», как тогда говорили. В июньских 1703 г. «Ведомостях» была опубликована заметка из Берлина от 12 мая (т. е. за несколько дней до основания Петербурга), что в Кенигсберге стало известно: Петр I «необыкновенное, великое изготовление чинит к воинскому походу и знатным войском идет к Лифляндии». Одновременно сообщалось об указе построить на берегу Ладожского озера шесть кораблей «и больше намерение его есть на Новый шанец (т. е. Ниеншанц. – Е. А.), и по взятии того к Восточному морю, дабы из Восточной Индии торговлю чрез свою землю установить»¹³⁷.

В 25‑м, августовском номере газеты мы найдем заметку из Лифляндии о взятии русскими двух шведских судов в устье Невы. В ней говорится, что Петр якобы «пять миллионов ефимков дать обещал, чтоб крепость Новый Шанец из основания сильнее и крепче построить и место тое велико и многолюдно учинить намерен»¹³⁸. Из этого можно сделать вывод, что в шведской Лифляндии еще до основания крепости на Заячьем острове были известны намерения Петра I укрепить Ниеншанц (Новый Канец) и превратить его в большой, густонаселенный город. Если припомнить сообщение от 12 мая о намерениях царя развивать восточную торговлю, то сведения эти кажутся весьма симптоматичными. Важно, что «Ведомости» касаются болезненной для местного населения темы о повсеместных грабежах и разорениях, производимых русскими войсками. Из газетной заметки следует, что Петр накрепко «заказал» своим войскам в Лифляндии и Ингерманландии, чтобы «впредь никто ничего не жег». Там же говорится о неких калмыках, нарушивших запрет Петра и за это приговоренных к повешению. Статья должна была успокоить встревоженное жестокостью русских общественное мнение Восточной Прибалтики.

И наконец, в августе же «Ведомости» (№ 26) опубликовали заметку из Риги от 2 июля 1703 г.: «Его царское величество не далече от Шлотбурга при море город и крепость строить велел, чтоб впредь все товары, которые к Риге и к Нарве, и к Шанцу приходили, тамо пристанище имели, также бы персицкие и китайские товары туда же приходили». В этих излишне простодушных статьях корреспондентов «Ведомостей» (которые, возможно, никуда и не уезжали из Москвы) видна знакомая рука, чувствуется целенаправленный, как бы теперь сказали, «вброс информации»: Петр хочет объявить миру, что намерен выйти к морю, присоединить к России Восточную Прибалтику, построить на Балтике порт, пустить в море свои корабли и воплотить в жизнь мечты многих своих коронованных предков – направить один из главнейших торговых потоков между Востоком и Западом через Россию, сделать транзит через нее источником благополучия страны и ее подданных. В этом состоял прагматический, меркантилистский смысл «окна» в Европу, «прорубленного» в 1702–1703 гг. – Петербургу предназначалось стать важнейшим центром торговли, перевалочным узлом, вроде Амстердама и Роттердама.

Примечательно, что в ответ на сообщение Петра о взятии Ниеншанца, чем, писал Петр, Бог «заключительное (т. е. крайнее к морю. – Е. А.) сие место нам даровал и морской наш штандарт исправити благоволил», боярин Т. Н. Стрешнев в письме из Москвы развил мысль царя так: «Бог вручил тебе, государю, заключительное место, город Канцы: пристань морская, врата отворенны, путь морской». Эту тему продолжил (более витиевато) А. А. Виниус: «Велика есть сиа викториа, многих ради последующих случай полезных: мало не от самыя Москвы руководствует на вся потребы вода… по желанию вашему государсткому от пристани океанской до Азова, а от Слотенбургха до Астрахани совершил есть, украсил и совершил есть замкнение по числу четырех частей вселенских четыре дивныя пристанища (т. е. Балтийское, Белое, Азовское и Каспийское моря. – Е. А.)… Обрадовавшася купцы иностранныя, паче ж Росийския, видя к ближайшему путю промыслам своим такиа отверзенныя врата, имиже многократно во едино лето могут приезжать и отходити и все нужныя потребы доставати»¹³⁹.

Иначе говоря, значение завоевания устья Невы все понимали как решение России «твердо встать у моря», укрепить или перестроить Ниеншанц, создать на его месте большой город и порт, вести торговлю с Западом и Востоком. Значение выхода к морю в системе меркантилизма того времени преувеличивалось. На одной из икон церкви на Марциальных водах, построенной в 1718 г. В. Генниным, изображены пробитое в каменной стене окно и плывущие вдали корабли. Именно окном, дающим россиянам воздух и свет, представлялся Петербург. Другое сравнение в духе модной анатомической аллегории «государства-тела» нашел Петр в разговоре с прусским посланником Кейзерлингом: завоевав выход к морю, Россия станет одним из государств, «которые имеют пристани, ибо через сею артерию может здравее и прибыльнее сердце государственное быти»¹⁴⁰.

Конечно, тогда, в августе 1703 г., все это было еще несбыточным мечтанием. Заметки в «Ведомостях» написаны так, будто и Рига, и Нарва уже под властью России и Балтийское море можно переименовывать в Русское. Между тем шведский флот крейсировал в Финском заливе и в августе 1703 г. не дал пройти в Неву 12 кораблям голландской Ост-Индской компании. Прорваться поздней осенью удалось только одному судну. В июле 1704 г. в тот самый момент, когда эскадра адмирала Анкерштерна подошла к Котлину, там же появился английский торговый корабль с грузом сукна и табака. Шведы не задержали его только потому, что капитан предъявил паспорт, подписанный наследником датского престола – английским генерал-адмиралом. Естественно, что другие мореплаватели таких паспортов не имели и их беспощадно грабили шведские каперы. Как сообщает современник, даже в 1710 г. в Петербург отважился зайти всего лишь один корабль. Первое же русское судно из Архангельска чудом проскочило в Неву только в 1711 г.¹⁴¹ Из записок датского посланника Юста Юля хорошо видно, что даже после Полтавской битвы шведы господствовали над всеми прибрежными водами своих восточноприбалтийских провинций, бывших уже несколько лет под русским владычеством. В 1709 г. датскому посольству (Дания тогда не была в состоянии войны со Швецией), имевшему дипломатический иммунитет, с большим трудом удалось высадиться под Нарвой¹⁴². В октябре 1712 г. Петр через высокопоставленных шведских пленных тщетно пытался договориться со Стокгольмом о пропуске хотя бы одного корабля в год с вещами и «столовыми запасами», заказанными для самого царя, – как явствует из переписки Петра I, он вообще предпочитал привозные продукты и вина¹⁴³. И все же за Петербургом было будущее – после заключения мира в 1721 г. корабли пошли в Петербург. В 1724 г. у Троицкой пристани уже не хватало места для иностранных судов – в тот год их пришло 270!¹⁴⁴

Другая юношеская мечта Петра, воплощенная на берегах Невы, – создание своего военно-морского флота. По разным причинам ни в Архангельске, ни в Азове мечту эту не удалось осуществить полностью. И вот в Петербурге царю представился случай открыть порт, построить базу военно-морских сил, закладывать и спускать на воду любые, какие только душа пожелает, корабли и даже рассчитывать на морские победы – у шведов никогда не было сильных флотоводцев, и в военно-морской истории они известны, несмотря на славное прошлое викингов, как большие неудачники, почти непрерывно терпевшие поражения на море. Словом, от свежего балтийского ветра кружилась голова Питера-тиммермана – так звали в Голландии коронованного плотника. Поэтому Петербург, по мысли Петра, должен был стать военно-морской столицей, главным военным «пристанищем» Балтийского флота, который в это время поспешно создавался на верфях Ладоги и уже в Петербурге.

Некоторые ученые видят в идее строительства нового, удаленного от Москвы столичного города стремление Петра I противопоставить старой столице – рассаднику политической, идеологической и культурной оппозиции, тормозу России – новый город. Думаю, что такая мысль, в числе прочих, не была чужда Петру. Он действительно хотел сделать Петербург символом, «фасадой» новой России, хотел построить на берегах Невы город своей мечты, непохожий на традиционные русские города, впитавший все лучшее, что можно было взять у Запада. Он мечтал, чтобы этот город напоминал любимый им Амстердам. На берегах Невы, в гуще стройки, Петр отдыхал – здесь был тот простор, которого ему не хватало в Москве. Для него этот город был «парадизом» – раем, как он не раз называл его в своих письмах. По словам пленного шведа Л. Ю. Эренмальма, побывавшего в России в 1712 г., Петр ненавидел Москву, а когда бывал там, то жил только в Преображенском, и неоднократно говорил, «целуя крест, что скорее потеряет половину своего государства, нежели Петербург»¹⁴⁵. Это весьма похоже на правду.

Когда же мы стали столичными жителями?

Когда же Петербург стал столицей? Мысль о том, что здесь будет столица, царь высказал уже в письме 28 сентября 1704 г., объявив о своем скором намерении «быть в столицу (Петербурх)»¹⁴⁶, хотя тогда, конечно, эти слова отражали лишь мечту, а не реальность. После Полтавской победы 1709 г. Петербург действительно мог стать столицей России – позиции ее в Европе и на Балтике резко усилились. Петр писал тогда своему «повелителю» – князь-кесарю Ф. Ю. Ромодановскому: «Ныне уже без сумнения желание Вашего величества резиденцию вам иметь в Питербурхе совершилось чрез сей упадок конечной неприятеля»¹⁴⁷. Тот, кто знает шутовские отношения князь-кесаря Ромодановского с его царственным «подданным», поймет, о чьем желании иметь резиденцию говорится в письме.

Парадокс заключается в том, что мы не знаем точно, когда же Петербург стал столицей: никакого особого указа об объявлении города второй столицей (Москва никогда статуса столичного города не теряла и всегда называлась «царствующим градом») издано не было¹⁴⁸. При отсутствии такого указа совершенно непонятно, на каких же основаниях, собственно говоря, Петербург следовало считать столицей: то ли потому, что на берега Невы переехала царская семья и двор, то ли потому, что сюда перебрался дипломатический корпус или государственные учреждения? Здесь полная неясность. Как известно, ближайшие родственники царя прибыли в Петербург в 1708 г., но потом все они не раз уезжали оттуда и подолгу жили в Москве и ее окрестностях. Людей, которые окружали Петра и Екатерину, ставшую официальной женой царя в 1712 г., трудно назвать двором – скорее, это была прислуга, сопровождавшая царя в беспрерывных походах. В 1710 г. в Петербурге торжественно отпраздновали свадьбу племянницы Петра I Анны Иоанновны и герцога курляндского Фридриха Вильгельма. Это как будто подчеркивало значение новой резиденции. Но когда через два года, в 1712 г., Петр и Екатерина венчались в Петербурге, вся церемония была устроена не как традиционное пышное брачное торжество русского самодержца в новой столице, а как скромная свадьба шаутбенахта Петра Михайлова и его боевой подруги, на которую пригласили узкий круг гостей – преимущественно моряков и кораблестроителей.

Когда Петербург стал официальной резиденцией для иностранных дипломатических представителей? Один Бог знает! Первым из европейских послов в 1709 г. приехал на берега Невы датский посланник Ю. Юль, в 1710 г. – саксонский посланник Ф. Фицрум, в 1712 г. – английский посол Ч. Уитворт, в 1715 г. – француз Лави, летом 1716 г. – голландец де Би. Брауншвейг-люнебургский посланник Ф. X. Вебер и прусский Г. Мардефельд появились в Петербурге не раньше 1718 г. Но нужно иметь в виду, что дипломатический корпус, точнее – те несколько дипломатов, которые были аккредитованы в России, кочевали за неугомонным царем по всей стране и жили в Петербурге временно, на съемных квартирах.

Обычно вручение верительных грамот происходило в резиденции правителя. Однако известно, что Петр не терпел официальных церемоний и избегал торжественных вручений верительных или отпускных грамот. Датский посланник Юль, прибывший в Россию в октябре 1709 г., познакомился с царем в Нарве в гостях у коменданта крепости, куда его позвали по приказу Петра. В декабре Юль переехал вслед за царем в Петербург. По дороге его кибитка попала в полынью, и все дипломатические бумаги, в том числе верительные грамоты, превратились в заледенелый ком. Не успел Юль расположиться в своей квартире, как его позвали на пир к Ф. М. Апраксину. Уйти оттуда было невозможно, и в ответ на просьбу Юля отпустить его домой, чтобы просушить верительную грамоту и другие важные бумаги, подвыпивший царь, по словам Юля, ответил, «что о моем назначении посланником к его двору он получил письма непосредственно от короля [Дании], а потому примет меня и без верительной грамоты. После этого несколько человек получило приказание следить за мною, чтоб я как-нибудь не ускользнул»¹⁴⁹.

Когда в 1710 г. в Петербург прибыл саксонский посланник Фицрум, то, по словам Юля, он «отправился к царю, которому он безо всякого предварительного доклада и безо всякой торжественности передал верительную свою грамоту… и не имел более ни торжественной, ни частной аудиенции»¹⁵⁰. Но и Юля нельзя считать первым иностранным посланником в Петербурге. 24 ноября 1704 г. в меншиковском «Посольском доме» на Городовом (Петербургском) острове Петр устроил прием турецкого посла¹⁵¹. Эту дату считать началом превращения Петербурга в официальную столицу, резиденцию монарха также невозможно.

Нет ясности и с переездом в Петербург государственных учреждений. С основанием Петербурга многие приказы образовали на берегах Невы свои «походные» отделения – канцелярии, которые постепенно перетянули к себе власть головных учреждений. Руководители этих приказов – ближайшие сподвижники Петра – были зачастую возле него, то есть в Петербурге, и московские приказы (которые в 1710‑е гг. стали чаще также называть канцеляриями), в сущности, сами превратились в московские отделения петербургских «походных канцелярий». Происходило это переселение, перетягивание, «переливание» власти из Москвы в Петербург не вдруг, с переездом каждого учреждения нужно разбираться отдельно. Известно точно, что высший орган государственной власти – Правительствующий сенат – переехал в новую столицу в 1712 г. Пожалуй, именно этот год можно, хотя и с большими сомнениями, назвать датой превращения Петербурга в столицу. До этого пребывание Петра на берегах Невы в официальных документах именовалось «походом». Так назывался любой выезд царя из Кремля еще в допетровскую эпоху. «Поход» затянулся на многие годы, и только с 1712 г. упоминание о «походе» исчезает из официальных документов.

Глава 3
Как строили петровский Петербург

Остров-корабль, или Здесь самый балтийский ветер

После того как в 1712 г. в Петербург перебрались Сенат и другие учреждения, проблема его градостроительного будущего стала особенно острой. Ведь город к тому времени развивался, как и все другие русские города прошлого, хаотично. А Петра, всегда ненавидевшего «старину», как раз больше всего и раздражала беспорядочная застройка, возникшая естественным путем. Все шло не так, как он хотел! Петербург никак не желал походить на любимый царем Амстердам, где вдоль каналов стоят сплошной «фасадой» разноцветные каменные островерхие дома, а жители всяким другим видам транспорта предпочитают буера, лодки и яхты. Петр прекрасно понимал, что необходимо разработать генеральный план застройки города, утвердить новые градостроительные принципы. Но пока царь воевал со шведами в Польше и на Украине, его «парадиз» уже вырос, как вырастает дичок, – своевольно и не в том месте. Царь должен был решать проблему: «Начать ли все перестраивать или создавать новый город где-то в другом, пока еще свободном месте»¹⁵².

Петр пошел по второму пути: появился вариант строительства столицы на острове Котлин (Ретусаари). Котлинский проект был разработан в начале 1710‑х гг. До нас дошел план-чертеж застройки острова. Здесь, на маленьком клочке суши, представлен весь «амстердамский» набор: каналы (61!) рассекают остров на равные отрезки; набережные – это одновременно улицы; небольшие уютные площади с церквями посредине; главный канал, который перпендикулярно шести десяткам малых каналов пересекает весь остров, наподобие Большого канала в Амстердаме или Канале Гранде в Венеции.

На Котлин предполагалось перенести административный и политический центр Петербурга, переселить большую часть горожан, прежде всего – состоятельных, «пожиточных»¹⁵³. Тогдашние слободы – поселения солдат гарнизона и мастеровых Адмиралтейства и Литейного двора – должны были остаться в устье Невы и превратиться со временем, вероятно, в промышленные пригороды Петербурга, подобные венецианскому Местре на берегу Лагуны. Петр твердо решил строить город на Котлине, и в январе 1712 г. был издан указ о принудительном заселении острова дворянами, состоятельными купцами и ремесленниками¹⁵⁴.

Шведский пленный Л. Ю. Эренмальм, со слов людей, знакомых с планами Петра, передает суть его намерений: «На этом острове царь намерен построить так называемый Новый Амстердам. Для этой цели уже приготовлено различное снаряжение, и проект должен приобрести такой же вид, что и Амстердам в Голландии, по той причине, что ни один город за границей не понравился царю так сильно»¹⁵⁵. В 1713 г. для осуществления намерений Петра в Россию был приглашен знаменитый берлинский архитектор Андреас Шлютер, который успел только построить (точнее— перестроить) Летний дворец Петра I, после чего в мае 1714 г. умер…

С. П. Луппов, нашедший котлинский проект в отделе рукописей Библиотеки АН, считал его вообще неосуществимым – уж слишком надуманна, неестественна сама идея проекта, уж слишком велик был риск нападения врага на незащищенную столицу на острове, удаленном на 20 верст от устья Невы¹⁵⁶. В защиту государя скажем, что, планируя перенос столицы на Котлин, Петр все эти обстоятельства понимал не хуже ученого середины XX в.

Конечно, в его решении была доля державной романтики – воодушевлял сам образ столицы, плывущей на Запад, как корабль, впереди гигантской страны, тем более что в плане остров Котлин действительно похож на корабль. Но были и вполне практические соображения: во-первых, пока не кончилась война, застраивать остров и лишь после заключения мира начать его заселять (в указе Сената от 23 января 1712 г. о предназначенных к переселению дворянах, купцах и ремесленниках говорилось: «Им жить на Котлине-острове по скончании сей войны»)¹⁵⁷. И во-вторых, Петр строил могучий флот, призванный защищать остров от врагов. Подобно английскому флоту, охранявшему Лондон с моря, петровский флот стеной стоял бы на пути неприятеля, не уступая самым неприступным крепостным сооружениям.

Но Северная война все продолжалась, и котлинский проект не продвигался вперед. Даже в 1712 г., когда окончательно оформилась в виде проекта идея перенесения центра Петербурга на остров Котлин, Петр был вынужден признать, что до ее осуществления далеко, потому что «войне еще не видать когда конец»¹⁵⁸. Шло время, упрямый шведский король Карл XII, вопреки ожиданиям Петра, на мировую никак не шел, ждать же царь не любил и не мог – он был слишком нетерпелив. Все это привело к тому, что к 1714 г. Петр охладел к котлинскому проекту, хотя стройка, начатая на Котлине, не была свернута и позже. Основное внимание было уделено устройству порта и жилья моряков. Царь вновь вернулся к идее строительства города на берегах Невы.

Отступление. Градостроительные идеи Петра Великого

Историки архитектуры, опираясь на сохранившиеся документы, справедливо пишут об огромнейшей роли Петра I в строительстве своей столицы, о его, как сказал И. Э. Грабарь, «подлинной страсти к архитектуре». Царь не только давал задания архитекторам, но и многое планировал сам, делал наброски, по которым создавались масштабные чертежи, придумывал различные архитектурные, отделочные детали.

Свидетельств тому весьма много. Петр непосредственно участвовал «в создании архитектурного образа» Петербурга (И. Э. Грабарь), был его «первейшим зодчим» (М. В. Иогансен) ¹⁵⁹.

Однако не будем забывать, что царь, несмотря на многие свои таланты, был прежде всего государственным деятелем и полководцем, а архитектура все же не была его основной профессией, которой уже в то время учились годами. А между тем перед Петром стояла уникальная градостроительная задача, с которой ни он сам, ни его скромные по талантам архитекторы во главе с Трезини справиться не могли. Так получилось, что природная «сцена» устья Невы в начале XVIII в. оказалась слишком грандиозна для тогдашнего архитектурного мышления.

Это теперь, когда сложился и стал классическим величественный ансамбль города над Невой, мы видим и ощущаем его, как говорят архитекторы, объемно-пространственную композицию, единый архитектурный образ. Тогда же, в начале XVIII в., предвидеть будущую гигантскую застройку Петербурга, конечно, никто в России не мог.

Современникам Петра трудно было представить себе, что небольшие слободы, разбросанные по берегам широкой реки, когда-нибудь разрастутся в огромные кварталы, заполнят почти все острова, сольются в единое городское пространство, а река, разделяющая эти слободы, свяжет огромный город в единое целое, станет его естественной осью. Поэтому не следует искать в оставшихся от петровских времен набросках и чертежах некий единый план, замысел застройки всего пространства устья Невы ¹⁶⁰ . Такого плана, скорее всего, не было, пока не приехал Леблон. И только великий французский архитектор первым «объял взором» все пространство Невы и спланировал огромную крепость сразу на трех островах – Городовом, Адмиралтейском и Васильевском. Тем не менее все и потом были убеждены, что Петр хотел построить город целиком на Васильевском острове: «Известно, что император Петр Первый весьма огорчался, что не построил всего Петербурга на одном острове , так как хотел его укрепить» ¹⁶¹.

Последний, или Василеостровский, вариант

В 1715 г., перед поездкой за границу, Петр решил, не без колебаний, остановиться на василеостровском варианте строительства нового города. Осенью 1715 г. он тщательно осмотрел Васильевский остров, провел там замеры и распорядился о принципах его застройки. Иностранец, издавший в 1718 г. книгу о России, писал по поводу этого проекта: Петр «решил, что здесь должен быть регулярный город Петербург, застроенный в строгом порядке. Для этого он повелел сделать различные чертежи (проекты) нового города, считаясь с местностью острова, пока один из них, соответствовавший его замыслу, ему не понравился; он его апробировал и утвердил подписью.

Следовательно, проект сохранит свою силу и в будущем, и новый город будут строить по этому чертежу. На нем обозначены как улицы и каналы, так и места застройки домов». В 1716 г. их разметили кольями и был издан указ, чтобы люди немедленно начали «по чертежу» строить дома и в них поселяться. Под страхом сурового наказания царь предписал боярам не только число домов, которые они должны построить, но «также их материалы и форму, участки для строительства, предписал ширину и длину улиц, род камней для мощения, глубину и ширину каналов, которые надлежало прорыть посреди большинства улиц по голландскому образцу»¹⁶².

Речь идет, по-видимому, о плане застройки Васильевского острова, составленном Доменико Трезини и подписанном царем перед отъездом за границу 1 января 1716 г. Во Франции Петр нанял знаменитого французского архитектора Ж. Б. А. Леблона, согласие которого пойти на русскую службу царь почитал за честь для России. Петр поставил перед Леблоном сложную градостроительную задачу: по фиксационному плану Трезини и, возможно, по видовым гравюрам А. Ф. Зубова «сочинить» план новой столицы с центром на Васильевском острове.

Петр предполагал позже совместить уже утвержденный им перед отъездом василеостровский проект Трезини с проектом Леблона, который тот завершил к началу 1717 г.¹⁶³ Образцом для подражания Петр, как нетрудно догадаться, снова выбрал Амстердам. Позже царь потребовал, чтобы «все каналы и по бокам их улицы дабы шириною были против Эреграхта (главного канала. – Е. А.) Амстердамского»¹⁶⁴. Это распоряжение кажется теперь непонятным. Буквальное толкование указа означает, что все каналы в Петербурге (прежде всего на Васильевском острове) должны были быть шириной с самый большой амстердамский канал. Конечно, такую египетскую работу в России, не жалея людей и денег, совершить можно было, но все же здравый смысл должен был протестовать против этой фантастической затеи. Указ этот, естественно, не был осуществлен.

Отступление. Амстердам – город мечты

Гуляя по Амстердаму, вдоль его нарядных улиц и набережных каналов, нельзя не поразиться архитектурному своеобразию этого города. Плотно прижавшись друг к другу, стоят дома: узкие – в два-три окна (ведь налог с домовладельцев зависел от ширины фасада!), высокие – в четыре-пять этажей, потемневшие от времени, но со сверкающими ослепительной белизной наличниками. Почти все они чуть-чуть наклоняют вперед свое «чело» – конек, на котором укреплена толстая балка. Так нужно, чтобы с помощью блоков через балку можно было поднимать на верхние этажи и чердаки-склады ящики, бочки, кули – словом, всякий груз, которым богатела купеческая Голландия.

Высота у амстердамских домов самая разная, причем три этажа одного дома бывают выше, чем пять у соседнего с ним. Дома стоят ровно в ряд, но это не строй солдат, поставленных по ранжиру. Это ряд бюргеров, разного достатка и возраста. Один – длинный, сухопарый, богатый, в дорогой «шапке»: его фронтон украшен волютами – каменными завитками и волнами. Рядом – другой бюргер, низенький, победнее первого, в простом «колпаке», но он тоже гражданин великого купеческого города, ему присуще достоинство и уверенность честного труженика. А вот стоит пузатый дом-купчина, плотно прикрывший окованными железом ставнями двери и окна своего склада от чужого завистливого глаза – мало ли что хозяин привез из Батавии или Кюрасао!

Фронтоны амстердамских домов такие разные, что при виде их глаза разбегаются, но, присмотревшись, можно угадать в них некую систему: все фронтоны, навершия, при всем разнообразии их форм и украшений, относятся к одному из трех типов: «лестница», «колокол» или «шея». Посмотрев на первые этажи домов, заметишь, что все главные двери выкрашены в один и тот же цвет темной зелени – знаменитый «староголландский» (мы его видим еще на картинах «малых голландцев») – так строго предписывает закон. Нужно, чтобы почтальоны, пожарные и полицейские безошибочно находили среди прочих настоящую входную дверь. Эх, как бы и нам так совместить свободу и порядок, разнообразие и регулярность! Вот о чем, вероятно, думал петербургский мечтатель, гуляя по набережным-улицам Амстердама в свой приезд сюда в 1716 г.

Не получилось! Как тут не вспомнить слова В. О. Ключевского о том, что Петр «надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства – это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе неразрешенная» ¹⁶⁵.

Одобрил царь и леблоновский проект образцового дома для богатых – «именитых». Правда, при этом он приказал уменьшить окна, «понеже у нас не французский климат»¹⁶⁶, что, увы, совершенно верно. Впоследствии проект Леблона казался многим весьма утопичным, надуманным, хотя признанный современниками талант крупнейшего теоретика архитектуры отрицать никто не брался. В 1970 г. Л. М. Тверской попытался взглянуть на план Леблона глазами непредвзятого историка архитектуры. Он увидел в проекте много интересных идей, которые, к сожалению, не были реализованы при последующей застройке Васильевского острова. План Леблона был очень продуманным и целесообразным. Архитектор сознательно не подчинил застройку овальной конфигурации оборонительных стен и тем самым дал возможность городу в будущем развиваться достаточно свободно.

Леблон ввел деление застройки на своеобразные микрорайоны, композиционные группы. Центром должен был стать царский дворец, от него во все стороны Васильевского острова расходились широкие лучи главных улиц, четыре церкви украшали перекрестки. Площадь размером в одну квадратную версту, дворцовый сад, административные здания и жилые кварталы – все это было органично связано магистралями и придавало законченность центру, где стояли самые высокие здания¹⁶⁷.

Позже, по возвращении в Петербург в 1717 г., царь вместе с архитекторами тщательно обследовал Васильевский остров и уже существовавшую там застройку. Очевидно, в первоначальный план Леблона были при этом внесены исправления, центр нового города решили «подтянуть» поближе к Стрелке. После этого Петр приказал строить на острове фортификационные сооружения. Они были задуманы Леблоном по всему периметру и очень походили на амстердамские бастионы.

Портрет на фоне города. Архитектор Леблон, или Смерть посреди блестящего поприща

Когда в Париже в 1679 г., в семье художника и скульптора, члена Академии живописи Леблона родился мальчик, никто не мог предугадать, что он будет строить Петербург. Мальчик рано проявил несомненный и яркий талант, в блестящее царствование Людовика XIV он стал одним из лучших архитекторов. Книга Леблона о том, как создавать парки, прославила его – это сочинение переиздавали многократно во многих странах мира. Но особенно хорошо удавались зодчему жилые здания – дворцы, дома богатых. Они были уютны и пригодны для жизни. Он придумал уютную нишу в спальне для кровати, что было по тем временам необыкновенно смело и ново. Вместо неудобных стульев ввел столь знакомую нам софу. И уж совершенной новинкой были придуманные Леблоном туалеты с выгребной ямой – зловонное ночное судно, которое выносили слуги из покоев, кануло в прошлое. Словом, Леблон был славным архитектором, и Петр, который в 1716 г. отправился в путешествие за границу, решил нанять его для строительства Петербурга, Польстившись на большие деньги, даровую квартиру, необычайный чин «генерал-архитекта» и грандиозные возможности, которые перед ним открывались на берегах Невы, Леблон поехал в Россию.

В Петербурге французский архитектор сразу взял все дело строительства в свои руки. Он работал непрерывно, напряженно и плодотворно: составил генеральный план города, учил молодых архитекторов и мастеров, создавал проекты парков и дворцов. Решительный и резкий, он забраковал все, что делали до него Д. Трезини, Б. К. Растрелли и другие архитекторы, и этим сразу же нажил себе массу врагов. Особенно невзлюбил блестящего Леблона Бартоломео Карло Растрелли, который сам только что приехал из Парижа в Петербург, но тут оказалось, что его опередил прыткий Леблон. Генерал-губернатор А. Д. Меншиков держал сторону Растрелли, и недаром – сразу же по приезде тот предложил светлейшему создать его скульптурный портрет. А пока тщеславный вельможа позировал, Растрелли вел с ним дружеские беседы. Леблон же, не замечая интриг, трудился не покладая рук.

В 1718 г. неожиданно, как пишут во всех его биографиях, гениальный архитектор в расцвете сил и таланта заболел и 27 февраля 1719 г. умер. О причинах болезни прежде энергичного, здорового Леблона ничего не известно. Есть только темные, глухие слухи. Историки архитектуры обходят эти слухи стороной. Согласно одной из легенд, Меншиков, завидовавший таланту Леблона (неприязненное отношение светлейшего к великому французскому архитектору подтверждается документально), как-то раз оболгал его перед царем: сказал, что генерал-архитект якобы приказал вырубить с таким трудом взращенные Петром в Петергофе деревья. Разъяренный царь внезапно приехал в Петергоф, жестоко оскорбил Леблона и даже ударил его палкой. Леблон был так потрясен происшедшим, что слег в горячке. Спустя некоторое время Петр разобрался, в чем дело, и страшно избил Меншикова за ложный донос на француза. К Леблону же царь послал человека с извинениями и уверениями в своей неизменной к нему милости. Но, пораженный этими невиданными для свободного человека оскорблениями, Леблон уже не поднялся с постели – он умер от унижения и позора. То ли дело Меншиков – вытер кровь и сопли кружевным брюссельским галстуком, почесал бока, да и пошел по делам – эка невидаль, барин холопа побил, ведь не убил же! 3 марта 1719 г. по челобитной вдовы Леблона Марии Левен Городовая канцелярия постановила: «Велено для погребения ево, Леблонда, в зачет ево жалованья выдать двести рублев», а в мае 1721 г. «Леблондшу» отпустили во Францию.

Работа по плану Леблона шла и после смерти архитектора в 1719 г. Все дело вел Доменико Трезини под личным контролем самого Петра¹⁶⁸. Команды геодезистов «у размеривания Васильевского острова» с участием пленных шведов работали и в 1719 г., и позже¹⁶⁹. Ноябрем 1724 г. датирован документ, в котором сказано, что на Васильевском острове есть чертежная мастерская со «светлицей, в которой делают столяры мадел<ь> всего Васильевского острова с строением»¹⁷⁰. Известно, что модельная мастерская находилась в бывшем доме Леблона¹⁷¹. Возможно, в документе 1724 г. именно о ней и идет речь. До нас дошел и отчет за начало 1725 г. о поставке дров в разные конторы Канцелярии от строений. В документе сказано: «На Васильевском острову… В светлице 1 печь, а в ней при работе обретается у дела модели коллегиям и Васильевского острова и Санкт-Питер-Бургской фортеции столяров и рещиков 8»¹⁷².

Планы Петра по благоустройству Васильевского острова, судя по модели будущей стройки, были величественны. А. И. Богданов писал, что Васильевский остров Петр хотел «наибогатейшим строением населить и украсить, как деревянным, так и каменным, и каналами устроить и фартецию укрепить, наподобие Амстердама, что всему тому обстоятельный план и модель зделанная имеется, по которому плану все строение на сем острове и производится»¹⁷³. Однако осуществить эти планы из‑за смерти Леблона, грандиозности всей затеи, недостатка времени, часто менявшихся взглядов Петра, наконец, из‑за его смерти в 1725 г. не удалось. А жаль! Может быть, Васильевский остров был бы действительно похож на Амстердам!

Главное – хорошая строительная команда!

Возвращаясь к началу этой главы, отмечу, что проблеме застройки Петербурга Петр начал уделять серьезное внимание примерно с 1710 г., то есть после Полтавского сражения, в корне изменившего всю политическую ситуацию в Восточной Прибалтике. Начиная с этого времени царские указы о строительстве Петербурга хлынули буквально потоком. Они посвящались, в сущности, трем главным темам. Во-первых, это были распоряжения о том, как организовать строительные работы, во-вторых – указы о «собирании» жителей нового города, что достигалось путем насильственных переселений из других городов. Наконец, в-третьих, это указы о благоустройстве Петербурга и полицейском режиме в нем.

Вообще, наладить строительство такого большого города, да еще в столь короткие сроки оказалось делом сверхсложным. Надо помнить, что Ингерманландия – глухой медвежий угол, окраина расселения великорусской народности. А как трудно было сюда доехать из центра страны по бесконечным, непролазным грязям! На свежего человека поездка в Петербург производила ужасающее впечатление. Современник писал, что вдоль дорог на Петербург «в весеннее и осеннее время можно насчитать дюжинами мертвых лошадей, которые в упряжке задохлись в болоте»¹⁷⁴.

Первым строителям города пришлось столкнуться с многочисленными трудностями. Северный климат, топкие болота, избыток воды, зыбкие грунты – все это нужно было не просто учитывать, а преодолевать. Еще в 1706 г., а возможно, и раньше для ведения строительства города была создана Городовая канцелярия, или Канцелярия городовых дел (с 1723 г. она называлась Канцелярией от строений). Многие годы ее возглавлял Ульян Акимович Сенявин. В 1715 г. была учреждена должность начальника Канцелярии – обер-комиссара, им стал князь А. М. Черкасский, и хотя Сенявин продолжал по-прежнему работать в Канцелярии, но уже как его заместитель. С отъездом Черкасского в 1720 г. в Сибирь на должность губернатора Сенявин вновь сел на место руководителя Канцелярии.

Портрет на фоне города. Князь Алексей Михайлович Черкасский, или «Мешочек смелости» за пазухой

В тяжелые времена реформ и переворотов особенно трудно удержаться на вершине власти и почти невозможно дожить без опалы и отставки до своей естественной кончины. Еще труднее до самого конца быть «в милости», окруженным официальным почетом, утешенным и приободренным неизменной лаской государя. К числу таких редких счастливцев русской истории относится князь Алексей Михайлович Черкасский. Многие современники видели в нем лишь ленивца и глупца, который делал карьеру благодаря удачному стечению обстоятельств да умению ловко дремать с открытыми глазами на бесчисленных заседаниях. Черкасского из‑за особой тучности называли «телом» правительства, тогда как «душой» считали других – более честолюбивых, ловких, пронырливых, вроде Шафирова, Остермана или потом, уже при Анне Иоанновне, Артемия Волынского. Но они, эти ловкачи, вдруг куда-то исчезали, проваливались, а Черкасский из года в год неизменно и невозмутимо вел заседания, пересидев всех своих друзей и недругов, да еще пятерых самодержцев.

Первое, о чем обычно пишут современники и биографы Черкасского, так это о его фантастическом богатстве. Действительно, он был богатейшим человеком России, владельцем поместий величиной с иные европейские державы и десятков тысяч крепостных крестьян. Умственные и деловые качества Черкасского современники даже не обсуждали. Герцог Бирон – фактический правитель России при Анне Иоанновне – жаловался своему знакомому на трудности в ведении государственных дел: «Остерман уже 6 месяцев лежит в постеле. Князя Черкасского вы знаете, а между тем все должно идти своим чередом». Язвительный князь Михаил Щербатов писал о Черкасском: «Человек весьма посредственный умом, ленив, незнающ в делах и, одним словом, таскающий, а не носящий имя свое и гордящийся единым своим богатством».

И все же ни богатство, ни знатность, ни родство, ни тучность, ни тем более глупость обычно не спасали от опалы, гнева или недовольства самодержца. В личности Черкасского есть своя загадка. Приметим, что с юношеских лет он занимался государственными делами вместе с отцом – тобольским воеводой, боярином князем Михаилом Яковлевичем, и как второй воевода управлял Сибирью. В петровское время ему давали разные поручения, в том числе и руководство Городовой канцелярией. Это было такое учреждение, в котором не очень-то подремлешь на заседании – как известно, в строительных управлениях во все времена дым стоит коромыслом. А Черкасский руководил строительным ведомством целых пять лет! И царь был им доволен. Возможно, Черкасский не был так инициативен, как другие, ему, как писал один из современников, не хватало «мешочка смелости», но он явно сидел на своем месте, умел подбирать людей и успешно вел непростое дело.

Конечно, после смерти Петра Великого многие сановники расслабились. Но, как видно из документов, Черкасский дремал в полглаза. Этот флегматичный толстяк мог вдруг проснуться и сказать несколько слов, которые в устах этого несуетного и молчаливого вельможи звучали особенно весомо и авторитетно. Так, в начале 1730 г., когда верховники во главе с князьями Голицыными и Долгорукими фактически ограничили самодержавную власть императрицы Анны Иоанновны в свою пользу, все вдруг с удивлением услышали громкий голос князя Черкасского. На встрече дворянства с верховниками в Кремле именно он, а не кто-то другой, смело вышел вперед и потребовал от Верховного тайного совета, чтобы будущее государственное устройство России обсуждали не в кулуарах, не в узком кругу верховников, а в среде дворянства. Потом он превратил свой богатый дом в своеобразный штаб дворянских прожектеров и сам был автором проекта о восстановлении самодержавия. Вот и «мешочек смелости» нашелся!

«Затейка» верховников таким образом провалилась, а самодержавие было восстановлено. Все стало как прежде, и Черкасский мог вновь мирно дремать – императрица Анна Иоанновна, получив самодержавное полновластие, этой услуги Черкасскому не забыла. В 1734 г. он занял высшую должность в империи – стал канцлером России – и сидел на этом месте до самой своей смерти в 1742 г., уже при новой императрице Елизавете Петровне.

Городовая канцелярия под руководством Сенявина и Черкасского обеспечивала государеву стройку всем необходимым, начиная с чертежей и смет и кончая материалами и рабочей силой. Это было мощное строительное учреждение со штатом опытных архитекторов, художников, мастеров и ремесленников. Общий бюджет его на 1722 г. достигал 162,5 тысячи рублей и включал такие статьи расхода, за которыми мы ясно видим картину грандиозной городской стройки:

«за подрядные и покупные всякие материалы» – 36 450 руб. 53 коп.;

«за каменные и деревянные строения и дела» – 7796 руб.;

«за разные фигуры свинцовые и медные, и за другие иноземцам и русским в даче» – 4657 руб. 10 коп.;

«наемным работником за провоз всяких материалов подрядчиком» – 9686 руб. 73 коп.;

«на покупку фуража лошадям» – 879 руб. 60 коп.;

«солдатам заработных денег, кои на работах при Санкт-Питербурхе» – 2137 руб. 39 коп.;

«на дело кирпича и черепицы» – 16 616 руб. 63 коп.;

«прогонов в разные места» – 459 руб. 10 коп.;

«в Питергоф на дачу заработанных денег салдатам и на материалы, и на другие расходы» – 27 605 руб. 63 коп.;

Итого 105 749 руб. 52 коп.

Кроме того, из ведомства Кабинета Петра шли деньги на несколько особых строек:

«в Стрелину мызу» – 39 161 руб. 80 коп.;

«на Котлин остров» – 15 500 руб.;

«в Дубки» – 1910 руб.

Итого 56 571 руб. 80 коп.

Всего 162 321 руб. 33 коп.¹⁷⁵

Таким образом, исключая целевые траты из средств Кабинета, больше половины денег собственно Городовой канцелярии в 1722 г. ушло на покупку и заготовку стройматериалов, нужных для строительства (всего 57,7 тысячи руб.). Если же учесть деньги Кабинета, то окажется, что на строительство пригородных царских резиденций (Петергоф, Стрельна, Дубки) из общей суммы расходов Канцелярии (162,3 тысячи руб.) в 1722 г. ушло больше половины (84,1 тысячи руб.).

Нельзя сказать, что расходы на строительство Петербурга были сумасшедшими. Флот обходился стране во много раз дороже – ежегодно на него тратили больше миллиона рублей, а на содержание армии вообще уходила подавляющая часть доходов государства – 3–4 млн рублей в год. Бремя Петербурга было тяжело для России по другим причинам. За новую столицу страна расплачивалась громадными людскими жертвами, весьма ощутимыми для кармана каждого плательщика расходами и «проторями» переселенцев. Огромные деньги шли на доставку всего необходимого для нового города. Да и сама жизнь в юном граде была мучительна и дорога.

А вот каков был, согласно отчетной ведомости Городовой канцелярии, состав ее служащих в 1722 г.¹⁷⁶ Первым в списке шел Ульян Сенявин, именуемый в документах той поры «господином директором над строениями» или «…от строений» (фамилию его писали как через «и» – Синявин, так и через «е» – Сенявин). Долгие годы он ходил в полковничьем чине и только 21 мая 1725 г. был пожалован в «ранг генерал-маеора»¹⁷⁷. Его помощниками были капитан Иван Алмазов и брат Ульяна комиссар Федор Сенявин. Делопроизводством Канцелярии ведали дьяки Лука Тарсуков и Александр Борисов, под началом которых скрипели перьями шесть канцеляристов, шестнадцать подканцеляристов и один переводчик. Помещение охраняли, а также бегали на посылках девять сторожей. При Канцелярии был созданный в 1709 г. батальон солдат (257 рядовых), набранных из разных полков и состоящий под командой майора Заборского¹⁷⁸. Они работали на стройках, охраняли стройматериалы, ездили с поручениями.

Специалисты занимали особое место в штате Канцелярии. Первым среди «архитектов» писался Доменико Трезини («италианец Андрей Трезин», хотя он считается швейцарцем), получавший, как Ульян Сенявин и итальянец Гаэтано («Гайтан») Киавери, 1000 рублей в год. Затем в списке архитекторов (привожу его согласно ведомости) упомянут «цесарец» (т. е. австриец) Николай Гербель (750 руб.), выходец из «прусской земли» Иоганн («Яган») Бронштейн (или Браунштейн) (600 руб.), голландцы «архитект и мармулир» (т. е. мастер по обработке мрамора) Иоганн Ферстер (227 руб.) и Стефен ван Свитен (Звитен или «Степан Фансвитин») (468 руб.), «слюзный мастер голландец Тимофей Фонармус, который на кирпичных заводах у дела кирпича инспектором» (390 руб.), а также «слюзного дела мастер Питер фон Гезель» (он же Фангезель).

В штате Канцелярии работали мастера: резчики по камню, дереву и металлу (четверо «цесарцев» во главе с Францем Циглером, два жителя Нарвы, итальянец и немец-токарь), каменщики (двое голландцев и один курляндец), садовый мастер швед Улоф Удельфельт, плотники («цесарец» и трое курляндцев), «черепичные мастера» (двое курляндцев), кузнецы (трое жителей Нарвы), строители турецких бань армяне Осип и Павел Давыдовы, оконных дел мастера— «оконечники» (двое жителей Нарвы). Следом упомянуты голландские мастера, занятые возведением колокольни Петропавловского собора: столяр и «спичный мастер» голландец Герман ван Болес¹⁷⁹, часовой мастер Андрее Форстен, «игральной музыкант» (на курантах), «свинечный мастер Корнелиус Гарлит», а также Яган Ферстер (возможно, родственник упомянутого выше «мармулира» И. Ферстера), который прибыл из Гамбурга. Все они получали не более 500 рублей каждый.

Отступление. «Десант» из Парижа

Посещение Петром Парижа в 1717 г. надолго запомнилось французам. Необыкновенный русский царь, победивший «короля-викинга» Карла XII, прославившийся любовью к иностранцам, твердой рукой вводивший в России европейские порядки, поразил французов. Конечно, чопорных версальских придворных коробила «простоватость» русского государя, мало считавшегося с этикетом. Всем запомнилась ошеломляющая сцена, когда «русский крещеный медведь» при первой же встрече внезапно подхватил на руки семилетнюю неприкосновенную особу «христианнейшего короля» Людовика XV и начал его целовать и тискать, как куклу, или когда на официальном приеме, вопреки протоколу, повернулся спиной к регенту Франции Филиппу Орлеанскому и пошел впереди него. А уж то, как свита Петра, поселенная с ним в Версале, приволокла из Парижа в покои, принадлежавшие некогда мадам Ментенон, девиц легкого поведения…

Но Париж простил это «гениальному варвару», который светским развлечениям предпочитал познания, гулянью в Версале – осмотр Монетного двора, театру – Академию наук. Шесть недель в Париже и Версале потрясли Петра. Он оценил величие французской культуры, гениальность ее мастеров, и ему захотелось пригласить многих из них в Россию и Петербург. Французским мастерам обещали в России очень большие деньги и все, что нужно для души и тела. И вскоре целая французская «экспедиция» мастеров разных профессий, нанятых эмиссарами Петра, отправилась в Россию.

Во главе этого «десанта», высадившегося на Васильевском острове и даже образовавшего «Францужескую слободу», оказался великий архитектор Леблон («Иван Баптист Александр Леблонд»). Опережая Леблона, вместе с ним и после него в Россию приехали с семьями и домочадцами многие незаурядные специалисты. Раньше основной группы французов прибыл «резной мастер» Никола Пино (в русских документах – Пиноу, Николай Пиновий). Он «стоил» больше, чем все другие иностранные мастера. Ему положили гигантское по тем временам жалованье – 1200 рублей в год. 1000 рублей получал и французский слесарь Гийом (Вилим) Белин (столько же получали сам Сенявин и Доменико Трезини), однако в 1722 г. он попал в тюрьму за убийство слуги и с тех пор трудился, вероятнее всего, уже «безденежно».

Среди других французов в ведомостях Канцелярии упомянуты подмастерье-мебельщик, родственник Пино, живописец Луи (Лодовико) Каравакк (500 руб.) «полатного строения мастер Франц Деваль» (фламандец Франсуа де Вааль), а также (перечисляю по ведомости 1719 г.) «подархитект Лежанр Парижский… строитель и кандуктор Карл Тапе… каменщик Эдму Бурбон… столяр Иван Мишель… подмастерье в каменном обчерчении и в резьбе Антон Кардисиер… поляровщик на меди Иван Наозет Саманж… (Жан Сен-Манж. – Е. А.), литейный мастер Степан Саваж (Саважю)» ¹⁸⁰.

Эти и другие французские специалисты («живописец гротеске и арабеске, и украсительных вещей» Филипп Пильман (Пилеман), обойщик Рушело, шпалерник Рошебот, вышивальщик Рокенар (Рокинард), столяры Нобле (Ноблет), Перон, Фапсуре, резчики по дереву Сен-Лоран, Руст, Фодре, Таконе и Фоле, серебряных дел мастер Клод Второй Баллен, литейный мастер Франсуа (или Паскаль?) Вассу, слесарь Гирот, обработчик камня и товарищ Кардасье Ф. Бателье, каретники Ф. и Ж. Расин, Намбер, Бордот, садовый мастер Годо) оставили свой след в истории русской культуры ¹⁸¹.

О Леблоне уже сказано, портреты работы марсельца Каравакка известны в России. Филипп Багагль и Петр Камус (Питер Камюс) «зачали» в России шпалерное производство ¹⁸² . Вассу делал в Летнем саду «каскаду свинцовую», слесарь Белин изготавливал решетки для Петергофа. Вместе с Пино, столяром Жаном Мишелем он приложил руку к созданию «версальского шедевра» в Петергофе – изящного дворца Марли.

Особо отметим заслуги Никола Пино – без упоминания имени этого выдающегося рисовальщика, декоратора, резчика не обходится ни одна книга о прикладном искусстве первой четверти XVIII в. ¹⁸³ А чтобы понять, какой это был мастер, достаточно войти в Большой Петергофский дворец, в Кабинет Петра I, стены которого покрыты необыкновенной красоты резными дубовыми панелями. А за окном виден один из двух Больших фонтанов. Он называется до сих пор «Французским» потому, что его, как и многие другие петергофские фонтаны, делал фонтанный мастер Жерар Суалем с племянником Полем – оба из семьи строителя водовзводной башни в Версале Р. Суалема ¹⁸⁴. П. Суалем же вместе с Пино, Земцовым и механиком Ферстером создали в 1725 г. один из самых трогательных фонтанов Петергофа – «Фаворитку».

«Каменный мастер» Антуан Кардасье. Имя его вряд ли о чем-нибудь говорит читателю, даже если назову его по-русски Антоном Кардасиэром. Но каждый, кто бывал в Монплезире или хотя бы видел картину Николая Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе», вспомнит его изумительную работу – мраморный, бело-черными квадратами, пол Парадного зала Монплезира… Многие здания в Петербурге возводил «полатный мастер» Франц Деваль – нанятый в Голландии фламандец, который в документах числился как француз ¹⁸⁵. Словом, французские нити тесно вплетены в ткань русской культуры, как и голландские, немецкие, итальянские…

Из итальянских мастеров в Петербурге работали, кроме также записанных как французы Бартоломео Карло Растрелли с сыном Бартоломео Франческо (по-русски, чтобы не путать с тезкой-отцом, его называли Варфоломеем Варфоломеевичем), Г. Киавери (он уехал из России осенью 1721 г.)¹⁸⁶, живописец Бартоломео Тарсий, архитекторы Никколо Микетти, Джованни Марио Фонтана, «главные мастеры каменщики Осип Карадили и Павел Компанили», а также «фонтанные мастеры», или «мастера оловяницкого дела», венецианцы Джованни и Джулио Бараттини («фантанные паяльщики Иван и Ульян Беретени»), «штукотуры» Антон Квадрий и И. Росси, а также чертежник Гашпария¹⁸⁷. В Петербурге собрался настоящий интернационал: немцы, голландцы, итальянцы, французы, армяне (Павел и Осип Давыдовы), прибалтийские немцы, да еще упомянутые в ведомости пленные шведы.

В 1722 г. общий расход на 59 иностранных специалистов составил 17 355 руб. Эту сумму следует признать большой – 40% от всех расходов Канцелярии, куда входили расходы на служащих и солдат, а также русских мастеров. Их было 2166 человек, и на них истратили 44 063 руб. 51 коп., не считая отпущенных им натурой 9350 четвертей муки, 343 – крупы, 548 – овса, 149 четвертей ржи и 212 пудов соли. Впрочем, как и в других случаях, царь денег на иностранных специалистов никогда не жалел – польза от их труда была всем очевидна.

Из русских специалистов в списках 1722 г. особо отметим единственного архитектора Ивана Устинова (жалованье 180 руб.), архитектурного подмастерья Михаила Земцова (180 руб.), архитектурных учеников Григория Несмеянова, Ивана Протопопова, Ивана Баженова, Ивана Клерова, Василия Зайцева, Андрея Шубинского, Федора Козлова и Ивана Людоговикова, а также «пильных водяных мельниц мастера» Наума Остафьева и других мастеров и подмастерьев, всего 90 человек¹⁸⁸. К середине 1720‑х гг. стали прибывать выучившиеся за границей русские архитекторы и художники. В июне 1725 г. к делу были определены приехавшие еще весной 1724 г. из Рима архитекторы Тимофей Усов и Петр Еропкин, а в августе 1725 г. в Канцелярию зачислен живописец Иван Никитин, которому были приданы ученики¹⁸⁹.

При Канцелярии были созданы специальные классы, где молодые люди учились сложным строительным профессиям. Так, Леблон создал школу, в которой преподавали архитектурное и чертежное дело, лепку, резьбу по дереву и т. д.¹⁹⁰ Возможно, об этой школе сказано в записи о расходе дров: «На Васильевском острову во Францужской улице в 2‑х светлицах 2 печи, а в тех светлицах обретаются архитектурныя ученики у обучения архитектурного художества и отправления чертежей, 14 человек»¹⁹¹. У каждого из архитекторов было по нескольку учеников. О системе обучения их в мастерских архитекторов при Канцелярии написано много¹⁹². Петр I стремился использовать иностранный опыт осознанно, с пользой для России. Как известно, у царя-плотника были прекрасные отношения с английскими корабельными мастерами, работавшими в Адмиралтействе, Козенцем, Наем, Броуном и др. Но все они были крайне недовольны своеобразной системой обучения, установленной царем. Как писал англичанин Д. Ден, «чтобы дать возможность россиянам лучше присмотреться, обычно в то время, когда английский корабельный мастер закладывает корабль, тут же рядом приказывают российскому мастеру строить другой корабль с такими же размерениями, причем российский мастер пользуется правом подробно осматривать и снимать меру с работы англичанина». Кроме того, царь принуждал, чтобы каждый мастер «представил точный перечень всех требований и действий при постройке ими кораблей»¹⁹³. Летом 1720 г. Макаров писал Я. Брюсу, что «Е. ц. в., будучи в Питергофе изволил упоминать з гневом для чего ему, Пилману (французский художник. – Е. А.), ученики не даны?»¹⁹⁴

В целом в штате Канцелярии было много знающих, талантливых людей. Кроме перечисленных выше специалистов, в Канцелярии в разное время работали с Доменико Трезини его сын Пьетро Антонио и зять Карло Джузеппе Трезини, а также отец и сын Растрелли. Немец Георг Иоганн Маттарнови (в некоторых изданиях пишется с одним «т», как в источниках того времени) строил Второй Зимний дворец, Партикулярную верфь, Кунсткамеру и Исаакиевскую церковь, а Леонард Теодор Швертфегер – Александро-Невский монастырь. Конечно, многие из них не были, подобно Жану Батисту Александру Леблону или Бартоломео Франческо Растрелли, гениями, но делали свое дело профессионально, на века, что мы все можем подтвердить.

«Черная кость» петербургской стройки

Уже в начале лета 1703 г. в Петербург стали прибывать первые работники. Они были переброшены сюда из Шлиссельбурга, где восстанавливали укрепления, разрушенные при штурме крепости русской армией осенью 1702 г. В Шлиссельбург они были присланы по царскому указу из северных уездов страны сразу же после взятия островной крепости. Кроме них, на Заячьем острове работали также солдаты армейских полков и местные жители из окрестных деревень и мыз.

Берега Невы увидели и первых невольников, причем весьма экзотических. 3 апреля 1704 г. комендант Шлиссельбурга Василий Порошин сообщал А. Д. Меншикову, что пленные «турки… и татары достальные (т. е. остальные. – Е. А.) в Санкт-Питербурх посланы марта в 31 день пеши, скованы, за караулом с начальным человеком и с солдаты»¹⁹⁵. По-видимому, это были пленные времен Азовских походов 1695–1696 гг., которых после заключения в 1700 г. Стамбульского мира не отпустили восвояси. Как видно из донесения шлиссельбургского коменданта, эта партия турок и татар была уже не первой на берегах Невы.

Вид закованных военнопленных, а потом и каторжников стал привычным для Петербурга. С началом строительства города преступников со всей России отсылали уже не в Сибирь, а на берега Невы – каторга здесь была не менее страшная, чем за Уралом. В сентябре 1703 г. Петр писал князю Ф. Ю. Ромодановскому – судье Преображенского приказа: «Ныне зело нужда есть, дабы несколько тысяч воров (а именно, если возможно, 2 тысячи) приготовить к будущему лету, которых по всем приказам, ратушам и городам собрать по первому пути»¹⁹⁶.

3 октября 1703 г. из Московского судного приказа последовал указ о возврате уже отосланных в Сибирь преступников: «Из городов, которые ведомы в Московском Судном приказе, воров, которые ныне налицо и которые до сего числа… посланы в ссылку в Сибирь, а ныне они на Вологде, собрать всех в Московский Судный приказ, без мотчания (т. е. без задержки. – Е. А.), по нынешнему зимнему пути, также которые воры ж в тех же городах вновь будут в приводе или от кого в присылке, и тех по тому ж присылать… немедленно». И далее самое главное: «А без Его государева указа и не сослався с Преображенским приказом тем всем ворам казни не чинить и в ссылку их не посылать». Позже эти указы повторялись не раз¹⁹⁷.

Отступление. Петр Великий как апологет каторжного труда

Петр I стал первым в русской истории правителем, который в невиданных ранее масштабах начал использовать труд заключенных на стройках. До Петра преступников чаще всего высылали в Сибирь или на север Европейской России. Суровым наказанием, каторгой для них была сама по себе жизнь, точнее выживание в диких, пустынных местах. В Сибири они обычно добывали пропитание своим трудом, поступали на государеву службу. Известно, что шедшее из Китая посольство Ф. А. Головина в 1686 г. было спасено от нападения воинственных бурят умелыми действиями отряда служилых людей во главе с государственным преступником бывшим украинским гетманом Демьяном Многогрешным.

Других преступников сажали в тюрьмы, и «работа» их состояла в почти ежедневных «походах в люди», когда, связанные одной цепью, они просили подаяние, обнажая перед пугливыми прохожими свои полученные на пытках, а порой и растравленные для глаз сердобольной публики язвы и раны. Многих преступников отсылали «на покаяние» в монастыри. Там они либо сидели в темницах, либо работали на кухне и по хозяйству: носили дрова, помои, убирали снег. Однако их «черная работа» была по преимуществу разновидностью монастырского смирения, «укрощением грешной плоти трудом» и не преследовала, как сказали бы сейчас, масштабные «народно-хозяйственные цели».

Начало грандиозного «эксперимента» по использованию подневольного труда масс преступников на стройках относится к 1696 г., когда Петр срочно укреплял завоеванный Азов, а следом затеял строительство крепости и порта Таганрог. Азов и Таганрог скоро стали местом ссылки уголовных и политических преступников. После подавления стрелецкого мятежа 1698 г. приговоренные к ссылке и каторге стрельцы были отправлены именно в Азов и Таганрог на земляные и каменные работы. Азовский опыт пригодился Петру при строительстве Петербурга. Так на берегах Невы появились первые заключенные-строители.

В Петербурге каторжники выполняли разные, в основном тяжелые, работы. Летом, когда флот выходил в море, они гребли на галерах. Зимой же каторжники, освободившись от «морских прогулок», выполняли «черные» строительные работы. Они забивали сваи, таскали землю и камни. Как долго каторжники работали на строительстве Петербурга, установить трудно, хотя следует признать, что в массовых масштабах их услугами пользовались только в первые годы возведения новой столицы. Позже их труд был признан неэффективным, как и труд присылаемых под конвоем крестьян, хотя и без них не обходились, затыкая образовавшиеся «дыры» в кадрах стройки. При этом не всегда ясно, кто были эти люди – клейменные «каторжные невольники» или «арестанты», как называли сидевших в полицмейстерской тюрьме наказанных преступников. В городе их обычно распределяли по работам партиями разной величины, выдавали на них кормовые деньги (3 коп. на человека) и сдавали под расписку прорабам, которые были обязаны возвращать их по окончании работы согласно «именным спискам всем налицо»¹⁹⁸. Создается впечатление, что каторжники и арестанты были повсюду в городе, хотя узнаем о них мы из документов нередко случайно. Так, в июле 1722 г. мастер Болес жаловался, что он строит погреба за Летним домом, а «арестанты… в реке Мойке роют землю и мечут в погребы и засыпали всю работу»¹⁹⁹. В другом случае сохранился указ Сенявина о чистке канала у Литейного двора «каторжными невольниками для того, что при Городовой канцелярии работных людей нет»²⁰⁰. Ниже будет подробно рассмотрен вопрос о численности каторжников, пока же отметим, что их число достигало 10 и более тысяч человек. После Полтавского сражения на стройки Петербурга, Кронштадта и Стрельны начали отправлять шведских военнопленных. Точно известно, что по указу от 31 мая 1712 г. в Петербург перевезли более 1100 военнопленных, причем из всех отбирали только «годных в работу». Шведов использовали на самых разных работах. По подсчетам Л. Н. Семеновой, почти треть из них составляли квалифицированные специалисты. Действительно, в документах той поры мы часто встречаем военнопленных не только среди чернорабочих, каменщиков, но и среди мастеров высокой квалификации, переводчиков²⁰¹.

«Вести их с бережением и кормить довольно»

Но все-таки основную массу строителей Петербурга составляли сезонные работные и мастеровые люди. В первые месяцы перевалочным пунктом, в котором формировали и отправляли на строительство города работные партии, был, как уже сказано, Шлиссельбург. Сюда же партии и возвращались. Работа на стройке с самого начала велась двухнедельными сменами, как теперь бы сказали – «вахтенным методом». Подтверждение этому мы находим в письме от 11 апреля 1704 г. коменданта Шлиссельбурга Василия Порошина, который сообщал А. Д. Меншикову, что из Архангелогородского уезда прибыли работники. Из них 920 человек он отправил в Петербург «и из запасов их с собою корму на две недели взять им велел». Остальной провиант (а известно, что в указах, рассылаемых в уезды и губернии, предписывалось работным брать еды с собой на два месяца) Порошин приказал сложить в сараях и выставить там охрану из этих же крестьян.

В Шлиссельбурге собирались и те работные, которые потом шли в другом направлении – на Олонецкие и иные верфи Приладожья. Кроме того, в самой крепости и вокруг нее работало не менее полутора тысяч крестьян²⁰². Провиант, лес также возили крестьяне на своих подводах (их называли «подводчики»). Генерал Ренне 18 января 1704 г. писал Меншикову: «Бревен из лесу еще не возили для того, чтоб прежде на тех плательщиковых подводах перевозить из Шлотбурха запасы [провианта]»²⁰³.

Для перевозов казенных грузов была введена подводная повинность, которой облагали всех плательщиков страны, с них собирали до четырех тысяч подвод ежегодно и гнали их в Петербург²⁰⁴, где без подвод вся работа остановилась бы. Вот как распределялись 339 возов в 1720 г. в Стрельне: «у воски бревен» – 123 лошади и 123 возчика, «у воски извести» – 163 лошади и столько же возчиков, «у воски дикого камня» – соответственно 20 и 20, «у воски фашин» – 22 и 22, «у воски земли» – 10 лошадей и 16 возчиков²⁰⁵.

Бесперебойно обеспечивать стройку рабочими руками было важнейшей обязанностью Городовой канцелярии. С самого начала строительства Петербурга рабочих присылали сюда по разнарядке практически изо всех уездов и губерний страны. Как справедливо отмечалось в литературе, Петр шел здесь по проторенной дороге своих царственных предков: строительное («городовое») дело со времен Ивана Грозного ложилось на плечи «посохи» – крестьян прилегающих к стройке уездов. Строительные работы рассматривались как одна из повинностей населения, наряду с постойной или подводной. Крестьян гнали на строительство дорог, крепостей, засек, особенно со стороны «опасной степной украины». Но это были временные трудовые повинности, которые никогда не охватывали всю страну от Смоленского уезда до Сибири. Однако при Петре I строительная, отработочная повинность из эпизодической стала постоянной и весьма тяжелой.

Крестьянам приходилось не только выбирать из своей среды работников, но и снаряжать их, оплачивать расходы на дорогу, еду, инструмент, одежду. Ежегодно на время летнего сезона в Петербург вызывали не менее 40 тысяч работных из всех губерний (только с 1712 г. Сибирская губерния была освобождена от работной повинности). «Посошане» – так называли их при Петре – должны были приходить тремя сменами, которые работали по очереди по два месяца, начиная с 23 марта и кончая 25 сентября. Позже было установлены две трехмесячные смены с 1 апреля по 1 июля и с 1 июля по 1 октября, но в отдельных случаях высылали работников в Петербург и зимой²⁰⁶.

Партии работных шли в Петербург организованно, разбитые на десятки во главе с «десяцким» (или «старшим»), нередко – под охраной, иногда даже в цепях, с провожатым из местных дворян или подьячих. Этот человек назывался «приводчиком» и был обязан «тех людей в дороге вести с бережением и кормить их довольно». Многочисленные указы требовали от всех должностных лиц, чтобы «смотрить и беречь накрепко, чтоб дорогою те работники не пили, и не бражничали, и зернью не играли, и не воровали, и з дороги не розбежались»²⁰⁷. В Петербурге «приводчик» отчитывался за приведенных им людей. А перед отправкой работных с выборных и бурмистров брали гарантийные («поручные») сказки «с великим подтверждением, что те работные и проводники за их поруками з дороги не збегут и на указном месте станут… а буде збегут, и вместо тех беглецов в работники имать их порутчиков самих и детей их, и свойственников безо всякой пощады»²⁰⁸.

Документ этот, как видим, был весьма суров – ведь если работник в Петербург не являлся, то «порутчик», подписавший гарантийное письмо, оказывался в тюрьме, откуда его выпускали только тогда, когда из Петербурга приходила бумага, что работный человек наконец-то пришел в Канцелярию. Был у «порутчика» и другой выход: ехать самому на стройку и отрабатывать за беглеца «урок».

Каждый работник имел при себе топор, на всю же партию полагалось принести с собой долото, бурав, пазник и скобель. Однако в 1711 г. Сенявин написал в Сенат, что их «работники никогда не приносят, а покупают тамо (т. е. в Петербурге. – Е. А.) бездельные, дорогою ценою». Поэтому власти придумали брать с губерний стоимость инструментов деньгами и обеспечивать работных инструментом уже на месте – в Петербурге. Хлебное и денежное довольствие работники получали из казны за счет средств, собранных в губерниях (по рублю в месяц на человека)²⁰⁹.

Под сенью кайзер-флага

О том, как работали первые строители города в 1703–1704 гг., мы знаем немного. С рассветом на строящемся Государевом бастионе поднимали на мачте так называемый кайзер-флаг, гремел выстрел пушки – и работа начиналась. Выстрел пушки возвещал о времени обеда, а вечером, с наступлением темноты, пушка извещала о конце работы. Люди отправлялись ночевать во временные лагеря («таборы»), состоявшие преимущественно из землянок и шалашей. Работали строители минимум 12–15 часов, а летом и белыми ночами напролет. Инструкция генерал-губернатора князя А. Д. Меншикова коменданту Петропавловской крепости полковнику Р. В. Брюсу предписывала:

«1. Работным людям к городовому делу велеть ходить на работу как после полуночи 4 часа ударит или как из пушки выстрелят, и работать им до 8 часа, а со 8-<ми>, ударив в барабан, велеть отдыхать полчаса, не ходя в свои таборы, где кто будет, или кого где тот барабанной бой застанет.

2. После того работать им до 11 часов, а как 11 ударит и тогда ударить, чтоб с работы шли… и велеть им отдыхать 2 часа.

3. Как час после полудня ударит, тогда иттить им на работу, взяв с собою хлеба, и работать велеть до 4‑х часов после полуден, а как 4 часа ударит, велеть им отдыхать полчаса з барабанным о том боем.

4. После того иттить им на работу и быть на той работе покамест из пушки выстрелено будет.

Дано апреля в 10 день 1704 году»²¹⁰.

Четвертый пункт инструкции позволяет предположить, что, когда бы работа ни была закончена, новый рабочий день все равно начинался в 4 часа утра. Сколько же оставалось людям для отдыха и сна – неизвестно. При этом было положено деньги «роздавать им [работным] поденно, в которой день они будут на работе, по отпуску их с работы, по именным спискам всем налицо»²¹¹. Из этой цитаты видно, как оплачивали работу: только по ее завершении и строго по спискам.

Отступление. О «безымянных строителях»

В литературе о Петербурге есть такая словесная фигура: «безымянные строители Петербурга». А между тем безымянных строителей Петербурга не было и нет. Архив Канцелярии от строений переполнен списками работников и мастеровых. Их учитывали, когда они приходили в Петербург, по спискам их определяли на работы, по именным реестрам им выплачивали жалованье и выдавали провиант. Все, что касалось работы и жалованья, было всегда на строгом учете. И только в одном случае строители были безымянны – когда они умирали. Власти не считали умерших на стройке, не записывали и даже не хоронили – это было делом их товарищей, родных, сердобольных соседей.

Для государства важно было пересчитать и переписать общее число пригнанных на стройку людей, распределить их по местам работы, особо важна была отчетность о расходах материалов, денег на жалованье. Система оплаты труда была поденная или аккордная, и она не требовала учета умерших и выбывших. И вообще, судьба конкретного человека на стройке не интересовала государство. О людях вспоминали только тогда, когда убыль работников начинала угрожать выполнению государева задания…

Свеча горела на окне

С 1718 г. труд работных крестьянских команд был признан убыточным и многие строительные работы начали переводить на подряд. Инициатором этого начинания выступил А. М. Черкасский, обосновавший в докладе Петру I невыгодность прежней системы²¹². Экономической основой реформы стало расширение рынка свободной рабочей силы. К 1718 г. предложение уже опережало спрос, что и позволило заменить отработочную повинность крестьян денежными платежами, взимаемыми с губерний.

Впрочем, первые подрядчики («наемщики») на казенных работах появились гораздо раньше – в сентябре 1705 г. Началось это с того, что отправленные в Петербург работные стали нанимать вместо себя односельчан или пришлых людей. Так, в партии работных людей из Пошехонского уезда из 160 человек нанятых было 86²¹³, то есть больше половины. В 1713 г. был пойман работник Григорий Никифоров, который показал, что «тому девятой год пришед он в Санкт-Питербурх, работает у городового дела в работных людях, нанимаючися разных городов у посошных людей» и берет за работу по 2 с полтиной рубля²¹⁴. Все это говорило о том, что для некоторых людей вольный наем был выгоден даже несмотря на тяжелые условия жизни в Петербурге, он становился родом бизнеса. Вольных работников, которых называли «отходниками», подрядчики сбивали в бригады уже в Петербурге. Бывало и другое – подрядчик набирал работников из земляков, вызывая их через своих людей. Часто подрядчиками становились крестьяне, в том числе крепостные, которые, кстати, поступив в казенные мастеровые, могли тем самым избавиться от крепостной зависимости, о чем есть данные документов. С конца 1710‑х гг. многие работники начали подавать прошения о приеме на работу своих детей²¹⁵. А своим детям, как известно, плохого не желают. Город рос, работы становилось все больше, желающих заработать в Петербурге появилось немало. Сюда приходили уже не только работные команды из разных губерний или партии каторжников, но и свободные люди. Петербург притягивал их своими возможностями.

В конце концов власти поняли, что труд подрядных бригад выгоднее труда партий подневольных работных. В докладе Городовой канцелярии в 1717 г. констатировалось, что «на многие дела являются подрядчики и наемщики, которыми некоторые работы исправляются удобнее и скорее, нежели государственными работниками»²¹⁶. Это особенно хорошо было видно, когда бригады работали рядом. В 1723 г. Трезини писал, что при забивании свай под здание Двенадцати коллегий присланные из Канцелярии работники «бьют не так поспешно, как подрядом посотенно те сваи бьют, да и ценою против того сотенного подряду излишнее будет почти вдвое». Поэтому он потребовал объявить подряд, «понеже оная работа будет ими исправляться скорее и обойдется против наемных месечных работников дешевле»²¹⁷.

Как только в городе становилось известно о намерениях Городовой канцелярии начать новую стройку, так тотчас в казенные учреждения начинали приходить люди и предлагать свои услуги. В доношении Канцелярии 1721 г. сказано, что к чиновникам ведомства постоянно «приходят… волные каменщики и требуют работать»²¹⁸. Иногда «билеты» о подряде рассылались в другие провинции, чтобы привлечь новых работников. Так, в 1723 г. для «каменного строения» в Петропавловской крепости потребовалось много каменщиков. В Ярославскую и Костромскую провинции были разосланы 10 «билетов» – объявлений, которые предписано было «во оных провинциях публиковать в народ з барабанным боем в пристойных местех и оные билеты выставить»²¹⁹.

Зная, что рабочих рук в таких случаях будет с избытком, власти не хотели переплачивать за труд. И поэтому, как только «публиковали в народ», что предлагается взять какую-нибудь работу на подряд, начинались официальные торги. Подряд отдавали тому из участников торга, кто просил за эту работу меньше денег. Через три недели после официального объявления торгов в окне Городовой канцелярии, Коммерц-коллегии на Троицкой площади или другого учреждения, объявившего о подряде, зажигалась так называемая «указная свеча». Свеча горела на окне несколько часов, и пока фитилек ее не погас, торги считались неоконченными. Все кандидаты в подрядчики входили поочередно в помещение и называли свою цену подряда. Эти предложения подьячие тщательно записывали в особый журнал, указывая время заявления, имя кандидата, условия, которые он предложил казне. Торопливые записи в журнале накануне того момента, когда свеча должна вот-вот погаснуть, ясно говорят, что тут-то конкуренция возрастала, накал страстей достигал пика. По этим поспешным записям видно, как претенденты наперегонки снижали свои объявленные поначалу ставки, боясь упустить шанс получить подряд. А потом следовала запись: заключить подряд с таким-то, «для того, что при горении свечи других подрядчиков ценою менши оного подрядчика… никого не явилось»²²⁰. Такие торги были крайне выгодны государству и благодаря им удавалось сбить, подчас очень намного, подрядные цены. Так, при торгах на строительство биржи цена подряда, пока горела свеча, упала с 870 до 620 руб.

Интересна история подряда на возведение стен Петропавловского собора. В 7 часов утра 23 июня 1724 г. в Канцелярии была зажжена свеча. Первым явился крепостной крестьянин из Ярославского уезда Степан Тарабанин, который попросил за кладку каждой тысячи кирпичей 3 руб. 12 алтын, то есть 3 руб. 36 коп. Следом за Тарабаниным пошли другие кандидаты. Когда свеча погасла, то оказалось, что подряд выиграл все тот же Тарабанин, который согласился со своей бригадой «своды, и купол о (так!), и стены кругом делать… самым добрым мастерством» по цене 1 руб. 60 коп. за кладку каждой тысячи кирпичей²²¹. Иначе говоря, казна сэкономила на торгах огромные деньги, сбив цену подряда более чем вдвое.

Впрочем, зная нравы русских контор и канцелярий, можно только догадываться, кто еще, кроме Тарабанина, был доволен этим подрядом.

Новый подрядчик подписывал договор с Канцелярией, в котором было подробно сказано о ставках, ценах, объемах работы, отмечены особые условия. Документ писался на гербовой бумаге и заверялся несколькими печатями²²². В 1720 г. при заключении подряда на земляные работы (копание пруда) подрядчик Кожевников просил внести в договор условие, при котором он возьмется за дело: «ежели будет мяхкая земля», но «ежели де жесткая земля будет, и он, Кожевников, того пруда делать не хочет»²²³. В другом случае «каменный подрядчик» подробно описывал виды работ, за какие берется он и какие должна сделать казна: «Того строения леса подвязывать и кружала делать, и палубить (т. е. делать на лесах трапы и помосты. – Е. А.), и вода б к тому делу была готовлена… государевыми людьми, также кирпич и известь поставлен был близ той работы, а известь творить и кирпич мочить, и к делу носить будем мы сами»²²⁴.

Подрядчик был обязан найти поручителей, которые брали на себя ответственность за исполнение им заявленных работ. При неисполнении условий (речь шла в основном об объемах, сроках, качестве, соответствии утвержденному заранее чертежу) подрядчику грозила конфискация имущества и арест.

Отступление. Не умеешь – не берись, или Дело Федора Васильева

17 июня 1716 г. в Городовой канцелярии был заключен очередной договор подряда, Архитект (так называли тогда архитекторов) Федор Васильев обещал построить «своими работными и мастеровыми людьми» на берегу Невы дом для генерал-майора Павла Ивановича Ягужинского, «совсем в отделку» (словом – под ключ) согласно утвержденному проекту. В договоре было указано, что дом должен быть построен «каменною, штукатурною, столярною, плотничною, кузнечною, оконичною и прочими работы». Длина его по проекту составляла 136 футов (40,8 м), ширина (в разных частях дома) – 57 и 42 фута (17,1 и 12,6 м). Потолок в «сале» предполагалось сделать высотой 24 фута (7,2 м). Дом с таким залом и палатами («жильями») строился на казенные деньги, выданные Городовой канцелярией.

Однако Васильев договор не выполнил. Некоторые историки искусства бросаются на защиту Федора Васильева, который был неплохим художником и вошел в историю русской живописи первыми видами Петербурга и запомнившимся многим рисунком на куртуазный сюжет: «Капрал докучает женкам». Во всем-де виноват был начальник Канцелярии князь А. М. Черкасский, который поставил Васильеву невыполнимое условие – закончить стройку за одно лето. Но подряд – это не обычное задание служащему архитектору, подрядчик отдает себе отчет в том, что он обещает и может сделать. По-видимому, Васильев оказался плохим организатором работ, и двести нанятых им рабочих за два года вывели стены дома всего на 3,5 фута, то есть на высоту чуть больше метра.

Черкасский был вне себя от гнева и сильно «докучал» незадачливому подрядчику. Васильев же, бросив долгострой и заручившись поддержкой Меншикова, уехал в Петергоф, наблюдать за штукатурными работами, а попросту говоря, скрылся от Черкасского. Однако осенью 1717 г. Черкасский случайно встретил Васильева возле Адмиралтейства и, как пишет тот, «напал на меня и безвинно бил смертным боем и волочил за волосы» ²²⁵ . Думаю, что гнев обычно флегматичного Черкасского понять можно! Для Васильева эта встреча была неприятной неожиданностью – кому же доставляет удовольствие встречаться с тем, кому ты должен, а возвращать долг не собираешься?

Той же осенью 1717 г. имущество Васильева описали за то, что «он, архитект, по договору своему оного дому за взятые денги не построил» ²²⁶ , а самого посадили под арест в самой Городовой канцелярии (в те времена во всех учреждениях были «кутузки» – «тюремные светелки» для преступников). Несчастного зодчего можно было видеть там еще в апреле 1720 г. Но и в заточении он времени не терял: приготовил для царя и царицы семь альбомов отличных рисунков, за что был прощен государем и отправился в Киев строить в Киево-Печерском монастыре колокольню, которая и до сих пор украшает лавру. А браться за подряды Васильев, видно, уже навсегда зарекся – и правильно сделал!..

После этого становится понятным, почему взявшийся в 1720 г. за строительство амбаров Партикулярной верфи подрядчик Гаврила Баев, как записано в справке Канцелярии, «с товарыщи тридцать человек, недоделав, от того строения бежали»²²⁷. Дело подрядчика было непростое, хлопотное. Без умения разговаривать с начальством, нанятыми людьми соваться в него не было смысла. Подрядчики сами набирали бригаду, обещая «класть (или строить, рубить. – Е. А.) своими работными людьми»²²⁸, следили за их работой и обеспечивали их всем необходимым. Власти понимали, что подряд – самый выгодный вид строительства даже в сравнении с наймом рабочих с поденной оплатой, и охотно, несмотря на риск, как в случае с Васильевым, шли на заключение подряда. Если же торги проваливались и никто не хотел брать подряд, то начальство Канцелярии требовало призвать «старых каменщиков… и спросить их протокольно, чтоб ис прежней цены уступили, а буде не уступят, делать хотя за ту ж цену»²²⁹, то есть шло на попятную, не рассчитывая особенно выиграть от торгов.

Впрочем, было бы ошибкой думать, что после 1718 г. на стройках Петербурга использовали труд только свободных подрядных бригад. Ничего подобного! Без каторжников, военнопленных, солдат, работных команд из крестьян, мастеровых «вечного житья» стройка не обходилась и позже. Принцип здесь был простой: если из‑за невыгодных условий или заниженных расценок никто не брал работу на подряд, то в дело вступали вначале штатные бригады работных от Канцелярии, а если они были заняты на других объектах, то к месту работ отправляли партии каторжников или снятых со службы солдат, а также матросов. В одном из протоколов Канцелярии так и сказано: «Ту землю очистили каторжными невольниками для того, что при Городовой канцелярии работных людей нет»²³⁰.

Особенно нещадно, круглый год, эксплуатировали гарнизонных солдат. В 1709 г. Петр приказал сформировать из их числа специальный строительный батальон численностью 517 человек²³¹. Но его сил было недостаточно, и основную массу работ осуществляли полки петербургского гарнизона. Труд гарнизонных солдат чаще всего применяли на строительстве пригородных дворцов и парков, особенно в Петергофе и Стрельне. О численности привлеченных к этим работам сохранились отрывочные данные, но речь может идти о 2–3 тысячах солдат нескольких гарнизонных полков²³². Вообще же на стройках столицы солдат было очень много. В 1720‑х гг. в Петербурге находилось четыре гарнизонных полка (5,5 тысячи человек)²³³, а в Кронштадте – два (более 2,5 тысячи человек), то есть всего более 8 тысяч человек. Нет сомнений, что большинство этих солдат работали на стройках и в помощь им привлекали служилых других частей. Известно, что в 1724 г. по указу Петра на петербургских стройках трудились солдаты Рижского, Нарвского, Выборгского гарнизонов. В Выборге было три гарнизонных полка (4 тысячи человек). В 1721 г. все эти три полка работали в Петергофе²³⁴. Гарнизон в Риге насчитывал более 5 тысяч человек, в Нарве и Иван-городе – более 1 тысячи. Словом, у командования была возможность посылать солдат из всех крупных гарнизонов Прибалтики на великую стройку XVIII в. Кроме того, привлекали к работам гарнизонных солдат Московского гарнизона и, конечно, рядовых пехотных полков полевой армии²³⁵. Повторим, что в Кронштадте, Стрельне, Летнем саду работали также сотни военнопленных: строили разводные мосты²³⁶, возводили оранжереи, трудились в различных мастерских, в том числе «у копей всяких чертежей и прочих дел»²³⁷.

«По улицам мертвые валялись», или Цена Петербурга

Здесь, в рассказе о строителях Петербурга, кажется уместным сказать о той цене, которую заплатила Россия за строительство Петербурга. С давних пор встречаются примерные данные о гибели людей от болезней, голода и непосильных работ при возведении столицы. Речь идет о десятках тысяч трупов, положенных в основание города. Сведения о потерях идут преимущественно от иностранных путешественников и дипломатов, приехавших в Петербург много позже его основания. Так, датский посланник Ю. Юль, живший в городе в 1709–1710 гг., сообщал о Кроншлоте: «Говорят, при сооружении его погибло от голода, холода, морозов и изнурительных работ более 40 000 крестьян», а при строительстве крепости на Заячьем острове погибло не менее 60 тысяч человек²³⁸.

Эти сведения подтверждает шведский военнопленный Л. Ю. Эренмальм. Он был в Петербурге в 1710–1712 гг. и потом писал, что только в Петропавловской крепости за 1703–1704 гг. «было погублено свыше 50–60 тысяч человек». Иностранный путешественник Г. Геркенс, побывавший в Петербурге в 1710–1711 гг., упоминает, что при строительстве города погибло «как говорят, даже свыше ста тысяч человек». Во второй редакции записок Геркенса (1718) об этом сказано осторожнее: «…около ста тысяч человек».

Ганноверский резидент Вебер, широко использовавший в своем труде «Преображенная Россия» записки Геркенса, смягчил эту оценку: «…при этом погибло едва ли не сто тысяч человек». Французский путешественник О. де Мотрэ, приехавший в Петербург в 1726 г., писал, что с мая 1703 по конец 1705 г. «от недостатка провизии и пагубного климата умерло не менее 30 тысяч человек». Наконец, в 1733 г. кто-то сказал англичанину Ф. Дешвуду, что при строительстве Петербурга и Кронштадта погибло 300 тысяч человек²³⁹.

Есть факты и соображения, которые говорят как за, так и против утверждений об огромной смертности работных людей в Петербурге. Сомнительно, чтобы при строительстве Кроншлота и первых сооружений Кронштадта погибло 40 тысяч человек. Для такого огромного числа людей (ведь не все же умерли!) трудно представить себе даже фронт работ на небольшом пространстве острова, тем более что по-настоящему возведение укреплений на Котлине началось не ранее 1711–1712 гг., когда стали реализовывать упомянутый выше «котлинский проект». Но и тогда указы требовали высылки на Котлин «для строения фортеции и иных строений» сразу не более трех тысяч человек. Это и понятно – больше работных там разместить было негде. К тому же на котлинских укреплениях в 1712 г. находилось 2066 гарнизонных солдат²⁴⁰.

То же можно сказать и о Петропавловской крепости. Кажется невероятным, чтобы с весны до осени 1703 г. на ее строительстве погибли 60 тысяч человек. В принципе уморить в России каких-то 60 тысяч работников за короткое время всегда было нетрудно, однако доставить их в Петербург за одно лето было задачей по тем временам невыполнимой. «Ведомости» от 4 октября 1703 г. сообщали, что на работах в крепости занято 20 тысяч землекопов («подкопщиков»)²⁴¹, и эта цифра кажется максимальной, учитывая, что среди них наверняка было много солдат пятитысячного гарнизона будущей крепости. Из письма русского посла в Польше князя Г. Ф. Долгорукого от 27 июня 1703 г. следует, что он рассказывал полякам о последних подвигах Петра I на Балтике с большой долей преувеличения. Он сказал, что русские якобы вывели в Балтийское море 12 фрегатов по 24 пушки на каждом, от чего «в немалом ужасе Стекголм, неприятелская столица», и что царь «для лутчаго уфортофикования того новозавоеванного города (Ниеншанца. – Е. А.) оставил несколько тысяч манеты и 15 000 работных людей и притом добрых инженеров»²⁴². Весь этот рассказ явно рассчитан на то, чтобы произвести на не особенно надежных союзников из Варшавы должное впечатление: и мифический флот из могучих фрегатов, и ужас Стокгольма, и тысячи «манет» (тогда как на самом деле денег не хватало: чтобы заплатить этим же полякам за участие в войне с Карлом, в это время пришлось ввести особый 10-копеечный налог с каждого двора!). В этом контексте упоминание о 15 000 работников также кажется преувеличением или, скажем, в рамках нашего сюжета, тем числом работных, которое можно признать максимальным.

Вместе с тем отмахнуться от данных, приводимых в мемуарах, нельзя. Считать, что большая смертность на стройке – миф, пустые слухи, было бы неверно. А именно так считает автор книги о Петербурге О. Г. Агеева. На основании данных по одной ведомости 1716 г. о строительстве «прешпективной дороги» она приходит к выводу, что смертность составила 0,743%, следовательно, всего за 13 лет петербургской стройки здесь умерли 1932 человека, или по 150 человек в год²⁴³.

Пример, приведенный Агеевой, кажется особенно неудачным потому, что как раз в 1716 г., когда в городе была уже налажена сравнительно сносная жизнь, А. Д. Меншиков писал кабинет-секретарю Петра I А. В. Макарову, что среди рабочих, занятых на строительстве Петергофа и Стрельны, «больных зело много и умирают непрестанно, из которых нынешним летом больше тысячи померло». При этом генерал-губернатор сделал специально для Макарова приписку, что об этом царю сообщать необязательно, «понеже чаю, что и так неисправления здешние Его царское величество не по малу утруждают»²⁴⁴. Если гибель целой тысячи людей в течение одного лета только на двух загородных стройках не кажется Меншикову достойной внимания царя, то при каком количестве умерших государя следовало «утруждать»? Словом, выборка Агеевой кажется нерепрезентативной.

Были и другие сведения о смертности строителей в 1710‑х гг., когда жизнь в новой столице уже стала немного легче. Историк Петербурга Л. Н. Семенова, тщательно изучившая источники, считала, что с 1712 г. до начала 1720‑х гг. из 2682 шведов-военнопленных в Петербурге умерли 1208 человек, то есть почти половина²⁴⁵. Речь между тем идет о трудоспособных мужчинах, которых именно по этому признаку отбирали по всем городам, где содержали военнопленных, для посылки в Петербург.

28 ноября 1717 г., когда до Петра дошли слухи о многих умерших на строительстве Кронштадта, он писал начальнику стройки сенатору М. М. Самарину: «Я слышал, что при гаванной работе посоха (т. е. крестьяне. – Е. А.) так бес призрения, а особливо больные, что по улицам мертвыя валялись, а от больных и ныне остаток вижу, милостыню просят»²⁴⁶. То, что не иностранцы-мемуаристы, а отечественные информаторы царя видели валявшихся на улицах мертвецов, говорило о явном неблагополучии на стройке даже в те времена, которые считались не самыми суровыми в истории города. А как известно, Стрельной, Петергофом и Кронштадтом строительство в окрестностях тогдашнего Петербурга не ограничивалось.

Проверить и систематизировать сведения о причинах гибели людей, как и вообще дать сводные данные о потерях работных, практически невозможно. У нас есть только отрывочные, краткие данные. Так, в 1704 г. генерал-адмирал Ф. М. Апраксин, сообщая о высокой смертности среди работных, меланхолически писал: «И отчего такой упадок учинился, не можем рассудить»²⁴⁷. Причина этой неизвестности кроется, как уже сказано выше, в организации системы учета работных. Ушедшие после окончания работ, выбывшие по разных причинам (кроме побегов – здесь был особый присмотр), в том числе умершие, были уже отработанным материалом и никого в Городовой канцелярии не интересовали. Поэтому их никто и не считал.

Совершенно очевидно, что потери в начальный, самый трудный период строительства города должны быть выше, чем в последующие годы. Неустроенность, голод, болезни делали свое дело. Ульян Сенявин 9 мая 1704 г. сообщал Меншикову о строительстве в Шлиссельбурге канала. Он писал, что из 200 крестьян, присланных на работы (возку камня) из Белоозерского уезда, работают 120 человек, а 60 человек больны. Кроме того, умерли 15 человек²⁴⁸. 19 июля 1704 г. Сенявин сообщал, что в Шлиссельбурге у «каменной ломки» и «кирпичного дела» находятся 1549 работных, больных из них 338 человек, то есть примерно 22%. Из присланных тогда же работников уезда Ржевы Володимировой (1525 человек) умерли 202 человека, или 13%²⁴⁹. Из «списка чинов» 30 апреля 1704 г. по гарнизонному полку Романа Брюса, солдаты которого работали на стройке в Петербурге, следует, что из 686 солдат и гренадер больных было 300, то есть 43%!²⁵⁰

Проведем свои самые общие, приблизительные расчеты, не претендующие на точность. По мнению С. П. Луппова, несмотря на указы, требовавшие поставлять в Петербург из губерний по 40 тысяч работных в год, фактически присылали меньше 20 тысяч человек в год²⁵¹

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Нежиховский Р. А. Река Нева и Невская губа. Л., 1981. С. 24.

Вернуться

2

Немиров Г. А. Петербургская биржа при Петре Великом. СПб., 1888. С. 25.

Вернуться

3

Новожилов А. Г. Южное Приневье в конце XV – начале XVI в. // ПЧ-96. С. 256.

Вернуться

4

Аграрная история Северо-Запада России XVII века. Л., 1988. С. 185.

Вернуться

5

Коваленко Г. М. Кандидат на престол. СПб., 1999. С. 60.

Вернуться

6

Горышина Т. К. Растительный мир старого Петербурга // НА. Сб. 1. С. 289.

Вернуться

7

Журнал, или Поденная записка… Петра Великого. СПб., 1770. Ч. 1. С. 17 (далее: Журнал).

Вернуться

8

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. СПб., 1997. С. 239–240.

Вернуться

9

Хавен П. Путешествие в Россию // Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 309.

Вернуться

10

Альгаротти Ф. Русские путешествия // НА. Сб. 3. С. 252.

Вернуться

11

Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях 1703–1782. СПб., 1884. Примечания. С. 27.

Вернуться

12

Кепсу С. Петербург до Петербурга: История устья Невы до основания города Петра. СПб., 2001. С. 37.

Вернуться

13

Семенцов С. В. Система поселений шведского времени и планировка Санкт-Петербурга при Петре I // Шведы на берегах Невы. Стокгольм, 1998. С. 135.

Вернуться

14

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 55–56.

Вернуться

15

Семенцов С. В. Система поселений… С. 131–132.

Вернуться

16

Эренсверд У. Шведское картографирование Ингерманландии // Шведы на берегах Невы. С. 19–20.

Вернуться

17

Семенцов С. В. Система поселений… С. 133.

Вернуться

18

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 110, 107. О голоде см. также: Беспятых Ю. Н. Борьба крестьянства Восточной Финляндии в конце XVII в. // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1979. С. 151–152.

Вернуться

19

Новожилов А. Г. Южное Приневье в конце XV – начале XVI в. // ПЧ-96. С. 257; Аграрная история… С. 205.

Вернуться

20

Сорокин П. Е. Ландскрона, Невское Устье, Ниеншанц. СПб., 2001. С. 65–66.

Вернуться

21

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 93.

Вернуться

22

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 192–193.

Вернуться

23

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 97.

Вернуться

24

ПБП. Т. 2. С. 154.

Вернуться

25

Сорокин П. Е. Археологические исследования 1994 г. в районе Смольного монастыря // ПЧ-96. С. 289.

Вернуться

26

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 53.

Вернуться

27

Рухманова Э. Д. Русско-шведская торговля по Невскому пути и город Канцы (XVII в.) // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1979. С. 151.

Вернуться

28

Там же. С. 160–161.

Вернуться

29

Кальюди Е. А., Кирпичников А. Н. Крепости Ингерманландии и Карелии в 1681 году: По донесениям Эрика Дальберга правительству Швеции // Скандинавский сборник. Таллин, 1975. Т. 20. С. 74; Мильчик М. И. Шведские крепости вокруг Петербурга // Шведы на берегах Невы. С. 31.

Вернуться

30

Сорокин П. Е. Археологические исследования… С. 289.

Вернуться

31

Богословский М. М. Петр I. M., 1948. Т. 4. С. 106.

Вернуться

32

Бруин де. Путешествие через Московию. М., 1872. С. 99.

Вернуться

33

Ведомости времен… Петра Великого. М., 1903. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 4 (далее: Ведомости).

Вернуться

34

Панов В. А. Свейский поход Петра Матвеевича Апраксина в Ингрию в 1702 году // ПЧ-96. С. 275–277.

Вернуться

35

Богатырев И. В. Верфь в Лодейном Поле // Судостроение. 1982. № 12. С. 46–48.

Вернуться

36

Бобровский П. О. Завоевание Ингрии Петром Великим (1701–1703 гг.). СПб., 1881. С. 31.

Вернуться

37

Ведомости. С. 4.

Вернуться

38

Кирпичников А. Н., Савков В. М. Крепость Орешек. Л., 1972. С. 4, 16.

Вернуться

39

Журнал. Ч. 1. С. 51; Желябужский И. А. Дневные записки // Рождение империи: История России и Дома Романовых в мемуарах современников XVII–XX вв. М., 1997. С. 341.

Вернуться

40

Шаскольский И. П. Шведский источник об осаде Нотебурга Петром I // Материалы и сообщения по фонду Отдела рукописной и редкой книги БАН СССР. Л., 1987. С. 221–222.

Вернуться

41

Журнал. Ч. 1. С. 56.

Вернуться

42

ПБП. Т. 2. С. 140.

Вернуться

43

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 110–111; Ведомости. С. 8, 30.

Вернуться

44

Цылов Н. Планы С. Петербурга в 1700, 1705, 1725, 1738, 1756, 1777, 1799, 1840, 1849 годах. СПб., 1853.

Вернуться

45

Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. СПб., 1884. С. 35.

Вернуться

46

Кепсу С. Петербург до Петербурга. С. 111–112.

Вернуться

47

Обстоятельства взятия Ниеншанца достаточно полно изложены в кн.: Сорокин П. Е. Ландскрона, Невское устье, Ниеншанц. С. 81–94.

Вернуться

48

Приамурский Г. Г. Три века петровской навигации // ПЧ-95. С. 196.

Вернуться

49

Журнал. С. 74.

Вернуться

50

Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991. С. 258.

Вернуться

51

Цит. по: Шарымов А. М. Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга? // Аврора. 1992. № 7/8. С. 109.

Вернуться

52

Подробнее см.: Анисимов Е. В. Кто показал Петру Великому место для основания Санкт-Петербурга // Russian Studies. СПб., 1995. Т. 1. Вып. 4. С. 98–113.

Вернуться

53

Прокопович Ф. История Петра Великого от рождения его до Полтавской баталии и взятия в плен остальных шведских войск при Переволочне включительно. М., 1788. С. 82.

Вернуться

54

Шарымов А. М. Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга? С. 139, 147; ПБП. Т. 2. С. 397. В 1706 г. де Ламбер бежал за границу и был лишен ордена. См. также: Степанов С. Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. СПб., 2000. С. 35–40, 43.

Вернуться

55

Бутми В. А. Начало строительства Петропавловской крепости // Научные сообщения Ленинградской государственной инспекции по охране памятников Ленинграда. Л., 1959. С. 5–6.

Вернуться

56

Бужинский Г. Слово в похвалу Санктпетербурга и его основателя государя императора Петра Великого // Полное собрание поучительных слов. М., 1784. С. 1–36.

Вернуться

57

Журнал. Ч. 1. С. 17; Прокопович Ф. История Петра Великого… С. 82; О зачатии и здании… Санкт-Петербурга // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I… С. 258.

Вернуться

58

Петров П. Н. История Санкт-Петербурга… С. 38–39.

Вернуться

59

ПБП. Т. 2. С. 204, 558, 561; Устрялов Н. Г. История… С. 155.

Вернуться

60

Голицын Н. В. К 200-летию основания Петербурга: Петербург или Петрополь? Новое свидетельство об основании Петербурга. СПб., 1903. С. 8.

Вернуться

61

РИО. Т. 11. С. 45, 52, 62–63, 65 и др.

Вернуться

62

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 63; ПБП. Т. 2. С. 140, 151, 515, 523, 528; РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 8. Л. 9.

Вернуться

63

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 456. Л. 519 и др.; Д. 25. Л. 88; Письма и выписки из писем С.-Петербургского генерал-полицмейстера Девьера к князю А. Д. Меншикову // РА. 1865. Стб. 1256, 1274.

Вернуться

64

РИО. Т. 11. С. 56 и др.

Вернуться

65

См.: Шарымов А. М. Был ли Петр I основателем Санкт-Петербурга?

Вернуться

66

Ведомости. С. 82.

Вернуться

67

Вебер Ф. X. Из книги «Преображенная Россия» // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I… С. 105, 157, 267.

Вернуться

68

Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Отзвуки концепции «Москва— третий Рим» в идеологии Петра Первого: (К проблеме средневековой традиции в культуре барокко) // Художественный мир Средневековья: Сб. ст. М., 1982. С. 239.

Вернуться

69

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 63.

Вернуться

70

Очерки истории Ленинграда. М.; Л., 1955. Т. 1. С. 32.

Вернуться

71

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 299. Л. 23; Деспозиция и церемония торжественного въезда императрицы Анны Иоанновны в С. Петербург 16 января 1732 года // РА. 1867. С. 338.

Вернуться

72

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 407. Л. 3.

Вернуться

73

Там же. Д. 602. Л. 8.

Вернуться

74

РИО. Т. 11. С. 54.

Вернуться

75

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 7. Л. 26 об., 49; Д. 27. Л. 7; Оп. 2. Д. 26в. Л. 919.

Вернуться

76

РИО. Т. 111. С. 331; Т. 106. С. 335.

Вернуться

77

Бутми В. А. Начало строительства… С. 12.

Вернуться

78

ПСЗ. Т. 5. № 2628.

Вернуться

79

Бенуа И. Н. Реставрация и благоустройство Комендантского кладбища // КЗ. Вып. 2. С. 355–356.

Вернуться

80

Иогансен М. В., Кирпичников А. Н. «Петровский Шлиссельбург» (по новооткрытым материалам) // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974. С. 27–32.

Вернуться

81

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 69.

Вернуться

82

Там же. Л. 22.

Вернуться

83

Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом (1709–1711 гг.). М., 1900. С. 189, 104.

Вернуться

84

Гаврилова Е. И. «Санкт Питербурх» 1718–1722 годов в натуральных рисунках Федора Васильева // Русское искусство первой четверти XVIII века. Ил. 8.

Вернуться

85

Приамурский Г. Г. Санкт-Петербург и судьба Ниеншанца // Шведы на берегах Невы: Сб. ст. Стокгольм, 1998. С. 46–47.

Вернуться

86

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 13а. Л. 113.

Вернуться

87

Лебедев Г. С. Археологи в Петропавловской крепости // Нева. 1981. № 8. С. 200.

Вернуться

88

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 27. Л. 282.

Вернуться

89

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 21.

Вернуться

90

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 21.

Вернуться

91

Лебедев Г. С. Археологи в Петропавловской крепости. С. 200.

Вернуться

92

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 67–68.

Вернуться

93

Там же. Л. 110.

Вернуться

94

Там же. Л. 126.

Вернуться

95

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 602. Л. 12.

Вернуться

96

Донесение английского посланника Ч. Уитворта // РИО. Т. 39. С. 279; Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. СПб., 1997. С. 127.

Вернуться

97

Лебедянская А. П. Кронверк Петропавловской крепости в его прошлом и настоящем // Сборник докладов военно-исторической секции Ленинградского Дома ученых им. М. Горького. М.; Л., 1960. № 3. С. 79–80.

Вернуться

98

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 21.

Вернуться

99

Степанов Д. Санкт-Петербургская Петропавловская крепость. СПб., 2000. С. 63–64.

Вернуться

100

Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1863. Т. 4. Ч. 2. С. 283.

Вернуться

101

Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. Л., 1988. С. 20–24; АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 171.

Вернуться

102

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 171.

Вернуться

103

Походные журналы 1706–1709 годов. СПб., 1911. С. 16.

Вернуться

104

Походный журнал 1704 года. СПб., 1911. С. 10.

Вернуться

105

Сошонко В. Н. Адмиралтейство. Л., 1982. С. 6–7.

Вернуться

106

Цит. по: Тимченко-Рубан Г. И. Первые годы Петербурга: Военно-исторический очерк. СПб., 1901. С. 154.

Вернуться

107

МИРФ. Ч. 3. С. 554–555.

Вернуться

108

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 72, 99, 117.

Вернуться

109

Там же. Л. 134–135.

Вернуться

110

МИРФ. Ч. 1. С. 141.

Вернуться

111

Богатырев И. В. Галерная верфь Петра I // Судостроение. 1983. № 12. С. 62; Анисимов Е. В. Россия без Петра. 1725–1740. СПб., 1994. С. 109.

Вернуться

112

Богатырев И. В. Галерная верфь… С. 62–63.

Вернуться

113

АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 82. Л. 100.

Вернуться

114

Ведомости времени Петра Великого. М., 1903. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 68 (далее: Ведомости).

Вернуться

115

Там же. С. 137.

Вернуться

116

Там же. С. 116.

Вернуться

117

ПБП. Т. 2. С. 539.

Вернуться

118

Кепсу С. Петербург до Петербурга: История устья Невы до основания города Петра. СПб., 2001. С. 104.

Вернуться

119

История крестьянства Северо-Запада России: Период феодализма. СПб., 1994. С. 158.

Вернуться

120

Кепсу С. Петербург до Петербурга.

Вернуться

121

Ведомости. С. 4, 8.

Вернуться

122

Журналы Шереметева. М., 1778. С. 126.

Вернуться

123

Базарова Т. А. Санкт-Петербург на шведском плане начала XVIII века // ПЧ-96. С. 46.

Вернуться

124

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 53.

Вернуться

125

Там же. Л. 23–24.

Вернуться

126

Там же. Л. 65, 75.

Вернуться

127

Там же. Л. 83.

Вернуться

128

Там же. Л. 24, 103.

Вернуться

129

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 135.

Вернуться

130

Тимченко-Рубан Г. И. Военные действия в Ингерманландии в 1706–1708 гг. // Военный сборник. 1900. № 10. С. 140–146.

Вернуться

131

Там же. С. 131.

Вернуться

132

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 148.

Вернуться

133

Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. С. 26–27.

Вернуться

134

Юль Ю. Записки… С. 179.

Вернуться

135

Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. С. 27.

Вернуться

136

Раздолгин А. А., Скориков Ю. А. Кронштадтская крепость. С. 28–29.

Вернуться

137

Ведомости. С. 71.

Вернуться

138

Там же.

Вернуться

139

ПБП. Т. 2. С. 533, 538–539.

Вернуться

140

Там же. Т. 3. С. 30–31.

Вернуться

141

Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по Учреждениям о губерниях. СПб., 1884. С. 84–85.

Вернуться

142

Юль Ю. Записки… С. 39–42.

Вернуться

143

РИО. Т. 11. С. 248.

Вернуться

144

Очерки истории Ленинграда. М.; Л., 1954. Т. 1. С. 86.

Вернуться

145

Эренмальм Л. Ю. Описание города Петербурга вкупе с несколькими замечаниями // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991. С. 95.

Вернуться

146

ПБП. Т. 3. С. 73.

Вернуться

147

Петров П. Н. История Санкт-Петербурга… С. 73.

Вернуться

148

Предтеченский А. В. Основание Петербурга // Петербург петровского времени: Очерки. Л., 1948. С. 33.

Вернуться

149

Юль Ю. Записки… С. 97.

Вернуться

150

Походный журнал 1704 года. С. 181.

Вернуться

151

Там же. С. 11.

Вернуться

152

Луппов С. П. История строительства Петербурга в первой половине XVIII века. М.; Л., 1957. С. 23.

Вернуться

153

Луппов С. П. Неосуществленный проект петровского времени строительства новой столицы России // Труды БАН и ФБОН АН СССР. М.; Л., 1958. Т. 3. С. 306–308.

Вернуться

154

ПСЗ. Т. 4. № 2467.

Вернуться

155

Эренмальм Л. Ю. Описание города Петербурга // Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Л., 1991. С. 94.

Вернуться

156

Луппов С. П. История строительства Петербурга… С. 26–27; Он же. Неосуществленный проект… С. 307–308.

Вернуться

157

ПБП. Т. 12. Вып. 1. № 5024.

Вернуться

158

РИО. Т. 11. С. 239.

Вернуться

159

Грабарь И. Э. Основание и застройка Санкт-Петербурга // Русская архитектура первой половины XVIII века. М., 1954. С. 113–117; Иогансен М. В. К вопросу об авторе Генерального плана Петербурга петровского времени // От Средневековья к Новому времени: Материалы и исследования по русскому искусству XVIII – первой половины XIX века. М., 1984. С. 69.

Вернуться

160

Иогансен М. В. К вопросу об авторе Генерального плана… С. 58.

Вернуться

161

Хавен П. Путешествие в Россию // Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 355.

Вернуться

162

«Описание… столичного города С.-Петербурга» // Белые ночи. Л., 1975. С. 222–223.

Вернуться

163

Иогансен М. В. К вопросу об авторе Генерального плана… С. 142.

Вернуться

164

ПСЗ. Т. 7. № 4469.

Вернуться

165

Ключевский В. О. Курс русской истории. Соч.: В 9 т. Т. 4. М., 1990. С. 221.

Вернуться

166

Иогансен М. В. К вопросу об авторе Генерального плана… С. 143.

Вернуться

167

Тверской Л. М. Наследие Александра Леблона и проблемы современного градостроительства // Труды Института живописи, скульптуры, архитектуры имени И. Е. Репина Академии художеств. Архитектура. Л., 1970. Вып. 2. С. 12–26.

Вернуться

168

Подробнее см.: Иогансен М. В. Работы Доменико Трезини по планировке и застройке Стрелки Васильевского острова в Петербурге // Русское искусство XVIII века. М., 1973. С. 47–51.

Вернуться

169

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 5г. Л. 836.

Вернуться

170

Там же. Оп. 2. Д. 44г. Л. 85.

Вернуться

171

Калязина Н. В. Архитектор Леблон в России (1716–719 гг.) // От Средневековья к Новому времени… С. 118.

Вернуться

172

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44г. Л. 90.

Вернуться

173

Богданов А. И. Описание Санктпетербурга. СПб., 1997. С. 212.

Вернуться

174

«Описание… столичного города С.-Петербурга». С. 228.

Вернуться

175

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 33а. Л. 13 об.

Вернуться

176

Об этой ведомости см.: Семенова Л. Н. Иностранные мастера в Петербурге в первой трети XVIII в. // Наука и культура России XVIII в.: Сб. ст. Л., 1984. С. 201–224.

Вернуться

177

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 4. Л. 5 об.

Вернуться

178

Там же. Оп. 2. Д. 266. Л. 458.

Вернуться

179

Любопытно, что работавший в России многие годы Г. ван Болес жил без семьи и, согласно договору, половину его жалованья получала оставшаяся в Голландии жена (РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 27. Л. 157).

Вернуться

180

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 5г. Л. 865 об. – 866.

Вернуться

181

Семенова Л. Н. Быт и население Санкт-Петербурга (XVIII век). СПб., 1998. С. 22–23; Калязина Н. В., Калязин Е. А. Жан Леблон // Зодчие Санкт-Петербурга: XVIII век. СПб., 1997. С. 77–78, 89.

Вернуться

182

Коршунова Т. Т. Русские ткачи-шпалерники XVIII века // Культура и искусство России XVIII века. Л., 1981. С. 75–79; Кратыш Л. Шпалеры Ассамблейного зала дворца Монплезир // Петергоф: Альманах. 1992. С. 167.

Вернуться

183

Бирюкова Н. Ю. Французское прикладное искусство 18 века и его мастера в России // Россия – Франция: Век Просвещения. СПб., 1992. С. 13–14.

Вернуться

184

Раскин А. Г. Петродворец. Дворцово-парковый ансамбль XVIII века. Л., 1975. С. 74; Калязина Н. В., Калязин Е. А. Жан Леблон. С. 77.

Вернуться

185

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26а. Л. 24.

Вернуться

186

Там же. Д. 26в. Л. 779 (согласно записи в книге за октябрь 1721 г., было разрешено «архитекта Гайтана Киаверия отпустить в отечество ево, понеже он по контракту своему урочные годы выжил»).

Вернуться

187

Там же. Д. 33а. Л. 26 об.; Калязина Н. В., Калязин Е. А. Жан Леблон. С. 100; Семенова Л. Н. Иностранные мастера… С. 203.

Вернуться

188

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26в. Л. 28 об. – 40.

Вернуться

189

Там же. Оп. 4. Д. 4. Л. 1, 5.

Вернуться

190

Петров П. Н. История Санкт-Петербурга с основания города до введения в действие выборного городского управления по учреждениям о губерниях. 1703–1782 гг. СПб., 1885. С. 116.

Вернуться

191

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 44г. Л. 90.

Вернуться

192

См., например: Пронина И. А. О преподавании декоративно-прикладного искусства в XVIII в. // Русское искусство XVIII века. С. 77; Борисова Е. А. «Архитектурные ученики» петровского времени в командах зодчих-иностранцев в Петербурге // Русское искусство первой четверти XVIII века. М., 1974. С. 68–80.

Вернуться

193

Ден Д. История российского флота в царствование Петра Великого. СПб., 1999. С. 116.

Вернуться

194

РГИА. Ф. 468. Оп. 43. Д. 7. Л. 70 об.

Вернуться

195

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 63.

Вернуться

196

ПБП. Т. 2. С. 250.

Вернуться

197

См.: Там же. С. 659; ПСЗ. Т. 4. № 1945 и др.

Вернуться

198

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 85 об.

Вернуться

199

Там же. Оп. 1. Д. 22а. Л. 279. Кстати, в этом документе река называется одновременно и «Мыя», и «Мойка».

Вернуться

200

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 258.

Вернуться

201

Семенова Л. Н. Быт и население… С. 79; Она же. Участие шведских мастеровых в строительстве Петербурга (первая четверть XVIII в.) // Исторические связи Скандинавии и России. Л., 1970. С. 264–281. Виды работ, которые выполняли шведские военнопленные, см.: РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 5г. Л. 835–836 («На черной работе у битья свай… в городе у дела спица… у садовника Шульца… при римском архитекте… на Конюшенном государеве дворе портных… красят… дуб пилуют… у размеривания Васильевского острова… у кабинет-секретаря толмач… лекарь»).

Вернуться

202

Иогансен М. В., Кирпичников А. Н. Петровский Шлиссельбург (по новооткрытым материалам) // Русское искусство первой четверти XVIII века. С. 31–32.

Вернуться

203

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 22, 70, 135.

Вернуться

204

ДПС. Т. 2. Ч. 2. С. 281.

Вернуться

205

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 18а. Л. 175.

Вернуться

206

Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга в первой половине XVIII в. Л., 1974. С. 45.

Вернуться

207

ДПС. Т. 2. Ч. 1. С. 78; РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 2а. Л. 36, 43.

Вернуться

208

Там же. Д. 16. Л. 256.

Вернуться

209

ДПС. Т. 1. С. 400; Луппов С. П. История строительства Петербурга… С. 79; ПСЗ. Т. 4. № 2240.

Вернуться

210

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 70.

Вернуться

211

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 25. Л. 85 об.

Вернуться

212

ПСЗ. Т. 5. № 3124.

Вернуться

213

Шарков В. А. К вопросу о рынке рабочей силы в петровское время // ВЛУ. 1965. № 8. Сер. истории, языка и литературы. Вып. 2. С. 157.

Вернуться

214

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 1а. Л. 275. О подобном же см.: Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга. С. 45–46.

Вернуться

215

Там же. С. 40–41.

Вернуться

216

Там же. С. 46.

Вернуться

217

РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 33а. Л. 428.

Вернуться

218

Там же. Д. 27а. Л. 530.

Вернуться

219

Там же. Д. 33а. Л. 115.

Вернуться

220

РГИА. Ф. 467. Оп. 4. Д. 591. Л. 41.

Вернуться

221

Там же. Д. 416. Л. 138 – 160 об.

Вернуться

222

Там же. Оп. 2. Д. 33а. Л. 62 об.

Вернуться

223

Там же. Оп. 1. Д. 7. Л. 1328.

Вернуться

224

Там же. Оп. 2. Д. 11а. Л. 344 об. Договорное письмо на подряд строительства бумажной мельницы см.: РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 3в. Л. 422.

Вернуться

225

Первые художники Петербурга. Л., 1984. С. 71. См. также: Грабарь И. Э. Основание и застройка Петербурга // Русская архитектура первой половины XVIII века. С. 94.

Вернуться

226

РГИА. Ф. 465. Оп. 4. Д. 32. Л. 50 – 61 об.

Вернуться

227

Там же. Оп. 1. Д. 7г. Л. 1378.

Вернуться

228

Там же. Л. 534 об., 537.

Вернуться

229

Там же. Д. 416. Л. 1101.

Вернуться

230

Там же. Оп. 2. Д. 25. Л. 258.

Вернуться

231

Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга… С. 48–49.

Вернуться

232

РГИА. Ф. 467. Оп. 3. Д. 26в. Л. 774.

Вернуться

233

Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977. С. 46.

Вернуться

234

Там же. С. 68; Семенова Л. Н. Рабочие Петербурга… С. 48.

Вернуться

235

Кирилов И. К. Цветущее состояние… С. 68.

Вернуться

236

Пленные шведы в 1721 г. построили подъемный мост у Почтового двора в Петербурге. См.: РГИА. Ф. 467. Оп. 2. Д. 26в. Л. 894.

Вернуться

237

Там же. Оп. 1. Д. 4в. Л. 232.

Вернуться

238

Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом (1709–1711 гг.). М., 1900. С. 178, 193.

Вернуться

239

Наиболее полную сводку мнений иностранцев о смертности в Петербурге см. в кн.: Беспятых Ю. Н. Петербург Анны Иоанновны в иностранных описаниях. СПб., 1997. С. 73–74.

Вернуться

240

ДПС. Т. 2. Кн. 1. С. 17, 78.

Вернуться

241

Ведомости времени Петра Великого. М., 1903. Вып. 1. 1703–1707 гг. С. 82.

Вернуться

242

ПБП. Т. 2. С. 541.

Вернуться

243

Агеева О. Г. «Величайший и славнейший более всех градов на свете…» – Град Святого Петра. СПб., 1999. С. 81–82.

Вернуться

244

Луппов С. П. История строительства Петербурга… С. 94.

Вернуться

245

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 20. Л. 342; Семенова Л. Н. Участие шведских мастеровых… С. 277.

Вернуться

246

АСПбИИ. Ф. 270. Оп. 1. Д. 85. Д. 228.

Вернуться

247

МИРФ. Ч. 3. С. 11.

Вернуться

248

АСПбИИ. Ф. 276. Оп. 1. Д. 108. Л. 99.

Вернуться

249

Там же. Л. 142; Там же. Л. 90, 103.

Вернуться

250

Луппов С. П. История строительства Петербурга… С. 80.

Вернуться

251

РГИА. Ф. 467. Оп. 1. Д. 26. Л. 322–624; Д. 1а. Л. 142.

Вернуться