# Хурминка

Александр Семёнов

Не возвращайся туда, где был счастлив, говорят умные люди. Но где они — и где мы? И как понять, был ты счастлив или нет, когда уехал давно и забыл очень многое? Только вернуться и проверить. Что принесёт возвращение? Скорее всего, вернёт тебе то, что несёшь в своей душе. С большими-большими процентами. Хочешь убедиться — поезжай!

1

Утром звякнул телефон. Костя, разлепив глаза, потянулся к тумбочке.

> «Костян дароф! Узнал? Как жывеца могеца? Че забыл нас савсем??»

Сообщение в ВК. Отправил Rock Govnopock, железный дровосек на картинке. Так-так…

> «Здорово, Серый! Узнал, конечно! Не забыл, просто дел было выше чердака».

Ответ прилетел немедленно:

> «А щас то лето. Наше вам с кисточкой от всех. Давай сюда хоть на пару недель! Посидим закусим. На тракторе погоняем. А то жызнь проходит. Я правильно пишу слово жызнь?»

> «Не совсем. Правильно будет "жызднь"».

> «Ну ты как всегда».

И вправду Серёга Кондин, стиль не пропьёшь. «Серый, подойди к окну». — «Какну? Н-ну давай какну!» И так по любому случаю.

Костя перебрался за стол, включил ноутбук.

> «У вас есть гостиница? Кажется, при мне была».

> «Какая гостиница мостиница! Брателу моего Романыча помнишь?»

Вот ты спросил. Старше на десять лет, десантная тельняшка, гитара «Фендер», тридцать подтягиваний за подход…

> «Помню! Привет ему!»

> «Большой чел теперь. Строительный магнат. Дом построил столько комнат можно заблудится. Приежай найдем уголок».

> «Спасибо. Возьму с собой компас».

> «Лады. Напиши как соберешься».

> «Напишу! Как там наши?»

Дожидаясь ответа, встал, открыл форточку. Ветер в этот ранний час уже тёплый, панельные девятиэтажки питерского Юго-Запада как корабли в зелёном море.


2

Пока готовился завтрак, Костя открыл расписание поездов. Ближайшие билеты до Севастополя — через две недели.

Вот и поглядим, что дольше: две недели или одиннадцать лет. Ровно столько назад уехал, а в Хурминке дела своим чередом. Вадим и Алла, вечные соседи по парте, поженились, и Миша с Таней, он её чуть ли с дошкольных лет на мотороллере катал. И другие, почти у всех дети. У Серёги на странице фотография симпатичной блондинки с пятилетними двойняшками, девочкой и мальчиком. С Надей непонятно, о ней отдельно спросил. Исчезла решительнее некоторых, даже следов не отыскать в мировой паутине.

Костя написал Наташе. За двадцать минут не открыла, тогда позвонил.

— Извини, не могу, — ответила она. — С мамой летим в Иркутск, потом ещё… короче, нет.

А не напомни он о себе, так бы молча и унеслась? Ладно, один билет, боковое верхнее. Тут же купил и обратный с таким расчётом, чтобы побыть в гостях двенадцать полных дней.

Осталось договориться с учениками, их летом немного, об удалённых занятиях. И вечером предупредить родителей.

Папа кивнул, принял к сведению. Мама сказала:

— Работу бы искал, чем кататься! Репетиторство не доведёт до добра. И потом они сюда все захотят, где будут жить? У нас не постоялый двор.

Костя пожал плечами. Что за манера паниковать раньше времени? Встанет вопрос — решим.

Теперь только ждать, а время притормозило, один час как три обыкновенных. Изменились ли одноклассники? А он сам? В зеркале, бреясь, по-прежнему видел юнца — чуть выше давнего подростка, шире в плечах, с более крепкой шеей, но в целом очень похожего.

Там разберутся, похож на самом деле или нет.


3

Вдруг объявилась Наташа, предложила развеяться, пока оба здесь. Костя подумал и купил экскурсию в Пушкинские Горы, с ночёвкой и возвращением за сутки до крымского поезда. Случись задержаться, будет головная боль.

Накануне вечером Наташа приехала к нему. В ранний час на такси долетели пустыми улицами до площади Восстания, нашли на стоянке микроавтобус. Попутчики оказались средних лет и две старшеклассницы, внучки одной из женщин. Наташа села возле окна, Костя рядом. Тронулись, экскурсовод завёл рассказ о Лицее, Куницыне, Кюхельбекере. Город сменился дачными посёлками, затем лесом.

День разгорелся солнечный, с кудрявыми облаками над горизонтом. Костя не выпускал из рук фотоаппарат в Михайловском и на Савкиной горке. Наташа сдружилась с девочками, смеялись под умилённым взглядом бабушки. На пасеку, что завершала первый день экскурсии, они втроём не пошли. «Нет, нет!» — взмахивали руками Лена и Рита, как бы отгоняя воображаемых пчёл. Наташа не делала испуганных глаз, отказывалась за компанию. А пчёл здесь и не было — только гостиная и магазин для туристов. Побеседовали с хозяйкой за чаем, попробовали лесные и луговые дары. Костя купил мёда Наташе и себе, зацепился взглядом за бутыль медовухи, такую прохладную даже на вид, что рука сама потянулась…

Привёз гостинцы на турбазу, поставил в двухместном номере на стол.

— Представляешь, медведям нужен не мёд, когда они ломают ульи, — сказал Костя.

— А что? — спросила Наташа, отложив книгу, которую читала при свете бра.

— Личинки. Это источник белка.

— Не слышала такого.

— Я тоже до сих пор.

— Мой мир не будет прежним. Значит, Винни-Пух на самом деле хотел…

— Может, вот этого? — указал Костя взглядом на бутыль. — Пробовала?

Наташа выбралась из-под одеяла, щёлкнула, прикинула на вес и покачала светло-русой головой:

— Нет… Тут есть градусы?

— Около шести. Рискнёшь?

— Ладно, — помедлив, кивнула она. — Под твою ответственность.

Костя свинтил крышку, наполнил два стакана. Рискнули раз, другой и приговорили всё. Напиток оказался волшебным: хмеля ни в одном глазу и небывалые силы. Долго потом Наташа прикусывала край одеяла, чтобы не потревожить никого в соседних номерах неосторожными вздохами.

Уснули под утро, часа на полтора, вышли к автобусу бодрее некуда. Второй день провели в компании Лауры, научной сотрудницы музея-заповедника. Ах, Лаура! Что за имя, что за взгляд! А какая речь… Честное слово, она знала всех, слышала и непонятно как, но гуляла с ними по аллеям. Прощались с ней, когда пришло время, как с родной.

На обратном пути молчали, даже сёстры за спиной не спорили, кому сидеть возле окна. Чуть позже та из них, которой досталось это место, просунула руку между стеклом и Наташей, стала водить по её шее стебельком. Наташа, не в силах отмахнуться, ёжилась, хихикала, взмолилась шёпотом: «Перестань!..»

Костя просматривал фотографии на экранчике камеры. Петровское, Тригорское, скамья Онегина. Девушки секретничают. Лаура повествует о Ганнибалах. Выключил, убрал на багажную полку. Съездить самостоятельно, покараулить рассветы… Наташа задремала, привалившись к Костиному плечу. За окном необыкновенно быстро чередовались полосы дождя и ослепительного солнца.

Из-за ворота Наташиной футболки торчал стебель мятлика. Костя дотянулся, вынул, положил в карман. Проехали село Рождествено, мелькнула бело-голубая набоковская усадьба на холме. Зевнул, веки слиплись. Всё исчезло, лишь вдалеке, будто сквозь толщу воды, звучала песня про зайцев: на мониторе под потолком крутили старые комедии. «А нам всё равно, а нам всё равно, твёрдо верим мы в древнюю молву…»

На границе города очнулись, вышли у метро «Московская». Костя вызвал Наташе такси.

— Хорошо тебе слетать.

— И тебе хорошо съездить.

Поцеловались на прощанье, закрыл за ней дверь, взмахнул рукой и двинулся к остановке. Фонтаны на площади блестели в последних лучах. Кругом были парочки, шли в обнимку, держась за руки, просто рядом…


4

Первым дорожным утром свет за окнами вагона был уже не северный, вкрадчиво-скользящий. Гораздо больше южной прямоты. Сосед Кости с нижнего места, моложавый крепыш лет пятидесяти, свернул и закинул наверх постель, следующим движением превратил свою полку в стол и два сиденья. За столом они с Костей сразились в шахматы на походной доске, каждый по два раза выиграл чёрными.

Сосед, Георгий, оказался подполковником запаса, Костин папа был капитан второго ранга, морской офицер.

— Что же сам не продолжил династию? — спросил Георгий.

За окном столбы, перелески. Сверкнула речка, унеслась деревушка в несколько дворов. Мог бы сейчас поступить в академию: перспективы, звёзды, хорошая пенсия когда-нибудь…

— Раздолбай и анархист, — сказал Костя. — Непригоден к дисциплине. Попался бы вам такой солдат.

— Всякие были, дело прошлое.

Оба ехали в Севастополь: Георгий домой, Косте предстояло двигаться дальше — до Хурминки.

— Знаю, — сказал попутчик. — Бывал по службе в вашем подземелье.

Для туриста Хурминка — обычное село в предгорьях, одно из многих с забавными названиями: Дракошино, Пятихатка, Приятное Свидание… Изогнутые улицы, холмы. Яблони, сливы, абрикосы глядят через низкие заборы. Вокруг — виноградники, сады. Всё как везде, но есть секрет.

К северу от Хурминки высится поросшая сосной гора Кыр-Мангай, по-русски Дикий Лоб. Земляничные склоны, сколько там ягод, три литра за час! На плоской вершине ветрено. В толще двухсотметровой горы скрывается лабиринт, главный узел связи Черноморского флота. На поверхность он выглядывает казармами, штабом, матросским клубом: всё простое, гражданское на вид. Рядом стоит пятиэтажка для офицеров и их семей.

Костя жил в ней три последних школьных года. Папа командовал связистами, мама сутки через трое дежурила под землёй. Ровесников в доме не было, все дети младше. Он заглядывал к матросам, учился играть в настольный теннис и бильярд, но чаще спускался к одноклассникам. В конце марта была неделя с тремя днями рождения подряд — тогда забегал домой на час-полтора и вновь спешил на праздник. Ездили футбольной командой на турниры в Севастополь, стреляли в школьном тире, осенью собирали виноград, потом отмывались в оросительном пруду. Незадолго до выпускного вечера нашли на опушке пробитую, оплавленную бронеплиту, впятером закинули в тракторный прицеп, выгрузили возле музея боевой славы и затащили на второй этаж.

Через пару дней после выпускного он уехал.


5

В вагоне работали кондиционеры, а на остановках, спускаясь на платформу погулять, купить мороженое, Костя погружался в сухой раскалённый воздух. Скоро, скоро… Каждая минута приближает, даже когда стоим.

Вновь выстукивали колёса. Лес сменился полями, таким же распахнутым и залитым светом одиннадцать лет назад представлялся целый мир. Только на станциях пробуждались интернет, телефонная связь, огромные расстояния обходились без того и другого. Разговорчивый Георгий вот уже добрый час сидел молча, не отрываясь от окна.

Костя пообедал в вагоне-ресторане, почти пустом, лишь два столика занимали пары, и рядом он, один как перст. Вернулся, в туалете обтёрся мокрым полотенцем, переменил бельё. Соседи напротив бокового места были уже не те, что садились на Московском вокзале. Немалую часть вагона заняла компания молодёжи с мягкой, но очень громкой речью и диким избытком энергии. Настоящие казаки! Носились по проходам, запрыгивали на верхние полки, на нижних кто-то кого-то мял, как глину, вызывая хохот и визг. Две тётеньки учительского вида безуспешно пытались угомонить безобразие.

Какой, однако, праздник жизни под топиками и майками девчонок, даже худеньких, что за богатство! Когда-то, следуя за нашим солнцем, Костя приглядывался к ногам. Майским воскресеньем поехали в Любимовку на пляж, искупались. Перед ним на одном покрывале улеглись подруги Алла Коваль и Рузанна Вартанова, подошвы нежные, как зефир. Долго не хотел вставать… У Кати Подойницыной, самой высокой девочки, туфельки были меньше, чем у Светы Дёминой, чья макушка не доставала до Катиного плеча. У Нади Артюх такие прекрасные, сильные икры, что её дразнили балериной, особенно Лена Бориско: «Попалась, баядерка!» — и давай щекотать. Надя однажды ускользнула, спряталась за Костей, прижалась, он поворачивался, растопыривал ветви, и эти смешки над ухом, лёгкие вскрики, шёпот: «Спасибо»… Вскоре был последний звонок, шли рядом, рука в руке. Медленный танец на выпускном. Разъехались, Надя подалась в Киев. С полгода переписывались, думал пригласить летом в гости, потом обрыв. И мама её Любовь Ивановна, учитель биологии, вскоре уволилась и уехала.

Костя забрался наверх, закрыл глаза. Утром до цели было рукой подать.


6

— Забурел, в натуре забурел! — было первое, что услышал Костя на вокзале Севастополя.

— Да и ты, прямо скажем…

С виду Серый был тот же: худое широкоскулое лицо, крупные зубы, светлые глаза, от смеха принимающие форму месяца рожками вниз. Средний рост, джинсы, рубашка навыпуск, бейсболка с длинным козырьком. Хрипловатый, чуть ломкий голос. Но заметно, очень заметно по взгляду, речи, по всей манере держаться, что есть на свете люди, для которых он папа, для которых он взрослый.

В стороне, возле запылённого «пассата», их встретила темноглазая блондинка в ярком сарафане.

— Алёна, — улыбнулась она.

Костя бережно пожал её тонкую ладонь. Очень приятно.

— Когда у тебя, говоришь, занятие? — спросил Сергей.

Обмолвился перед выездом один раз, а он помнит! До занятия оставалось три часа, и Серый предложил заглянуть на Приморский бульвар.

— Мы всё ждём, когда ты станешь великим писателем, — сказал он, сворачивая на проспект Нахимова.

— Это разные вещи, грамотность и творчество. Не всегда гуляют вместе. Да и великие писатели вымерли. Я по роду занятий читаю современных, а другие… Спрошу иногда ученика: знаешь такого-то? А того? Этого? Никто не знает. Получается, их как будто и нет.

— Ты стань не современным, а вымершим, как Лев Толстов, — сказал Сергей. — Всё, паркуюсь. Оперделился с местом.

— Ну тебя! — Алёна, широким взмахом обозначив затрещину, едва коснулась его макушки.

Костя расстегнул рюкзак, вытащил фотосумку. Готов Толстов.


7

Ветер на бульваре раздул сарафан Алёны, показал её белые в красный горошек трусики, заставил схватиться за ноги и захохотать.

— Не холодно? — спросил Сергей, поправив ей на плече бретельку.

Алёна покачала головой. Костя отошёл и, став на колено, прицелился из фотоаппарата.

Невдалеке, в тени акаций, пожилой аккордеонист играл камаринского. Тёмные пальцы мелькали по клавишам, переливались меха. Те самые звуки: концерт самодеятельности классе в десятом? одиннадцатом? Репетиции по вечерам. Надя Артюх — звезда, такие фокусы выделывала дивными ногами… Давно, слишком давно.

Всё-таки Костя огляделся: вдруг?

Музыкант имел признание, оно трепетало бумажными крыльями в коробке у ног. Довольно-таки весомое, дно закрыто не в один слой. Костя дождался конца мелодии, посадил в коробку сторублёвую бабочку от себя и придавил монетами.

— Благодарю вас, — сказал аккордеонист, сыграл знакомое вступление и запел молодым, звонким баритоном:

Тихо плещет волна, ярко светит луна,
Мы вдоль берега моря идём, и поём, и поём…

Под звуки вальса спустились к бухте, пошли в сторону памятника затопленным кораблям. Волны летели к набережной, кипя и сверкая, каждая как праздничный салют. Ближняя разбилась с пушечным громом, пеной взбежала по уходящим в воду ступеням, взорвалась фонтанами. Дети, толпившиеся у края, с криками бросились врассыпную, и вместе с ними несколько мокрых собак. Вновь осторожно подошли, заглянули под гранитные плиты, словно пиратский клад мечтая найти, — до следующей волны. Удар! Вовремя щёлкнул затвор, матрица поймала распахнутые глаза, растопыренные руки, даже радугу за спинами, в туче брызг, слишком мимолётную, чтобы уловить её простым взглядом.

Двинулись дальше, миновали художника, крепившего к стенду глянцевые виды Херсонеса, Малахова кургана и почему-то Спаса на Крови. Увеличив снимок на экране камеры, Костя различил на противоположном берегу Артиллерийской бухты двойника в такой же светлой футболке, с таким же фотоаппаратом, направленным на бульвар.

— Я говорю всем, что Артбухта значит Бухта Искусств, — вспомнил Костя.

— Верят? — спросила Алёна.

— Куда им деваться.

— Зайдём, хорошее место, — позвал Сергей, указывая взглядом на большое кафе.

— Откуда знаешь? — обернулась она.

— Рыбка под хвостом принесла.

— Идём! — скомандовала Алёна.

В кафе, обставленном в корабельном стиле: спасательные круги на стенах, декоративные верёвочные лестницы, макеты парусников под потолком, — заняли стол возле окна. Прочный, дубовый, с такими же несокрушимыми скамьями. Костя сел напротив и отвёл взгляд, когда Алёна склонилась над меню. Выбрали черноморское ассорти: тушёные креветки, мидии, барабульки в горшках, — к нему овощной салат и чай. Костя раскрыл барную карту, взглянул на Алёну, она покачала головой и сказала, что неделю назад узнала о будущем малыше. Ну и сам в одиночку не стал.


8

До занятия оставалось около часа, когда тронулись в путь. Костя чаще ездил другой дорогой — от площади генерала Захарова на Северной стороне. Эта, в объезд Севастопольской бухты, была длиннее, извилистей. Придерживая на поворотах рюкзак, Костя с неясным холодком узнавал: сейчас влево, теперь будет балка, дальше вверх, вверх, на взлёт…

Горы позеленели. Чем ближе подъезжали к Хурминке, тем гуще становились деревья — а сосны, которые сам с друзьями высаживал на террасах, наверное выросли, сомкнули кроны. И легко ли теперь найти тропу на Кыр-Мангай?

Табличка на въезде была другая, монументальная, на трёх языках. Часовню рядом с почтой, перестроенную из жилой мазанки, сменила небольшая церковь в византийском стиле. Чуть дальше, когда неспешно ехали Балаклавской улицей мимо Дома культуры, с одной точки открылся вид на летнюю танцплощадку, но площадки не было — только кучи земли, среди которых кто-то вперевалку ходил.

— Археологи, — сказала Алёна. — Ищут скифские следы, уже нашли кое-что.

— Ночной горшок вождя, — добавил Серый. — По анализам у него был диабет и просто Тит.

Метров через сорок — поворот на улицу матроса Кошки, она не кончается за пределами села и, петляя серпантином по склонам Дикого Лба, приводит к пятиэтажному воинскому дому. Не свернули, проскочили мимо. Ай, ну точно же!..


9

Сергей завёз его в дальний край, где Костя прежде не бывал.

— Здесь теперь живём, на Подгорной. В этом доме наш детсад, в этом предки и Ромыч с семьёй.

Оба дома двухэтажные, с плоской крышей, большими окнами. Хай-тек с черепичным оттенком Средиземноморья.

Басом залаяли две собаки: громадная кавказская овчарка в углу двора и невидимая за домом. Отозвались соседские, лай покатился по улице волной.

— Тихо! Свой! — гаркнули в три голоса Сергей и двое вышедших на крыльцо мужчин.

Один из них — Рома. Он чуть потяжелел, тельняшка натянулась, волосы поредели. Прежним остался взгляд и мощные, жилистые руки.

— Что, постарел? — спросил он, здороваясь. Голос тоже был прежним.