# О природе

Луций Анней Сенека

Луций Анней Сенека (4 г. до н. э. – 65 г. н. э.) – древнеримский философ-стоик, учившийся ораторскому мастерству в Риме, автор речей и трагедий, философских трактатов и писем, в том числе «Нравственных писем к Луцилию».

В трактате «О природе» Сенека в чем-то повторяет старое учение об элементах. Это вода и огонь, воздух и земля. Все эти элементы взаимопревращаемы, а следовательно, всё находится во всём и всё возникает из всего, ибо природа и мир – единое целое.

Именно природа и Космос для стоиков – источники бытия, порядка, целесообразности, провидения, блага и добродетели, и, согласно стоическим воззрениям, они божественны.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Серия «Эксклюзивная классика»

Дизайн обложки В. Воронина

© Перевод. Т. Бородай, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## Книга I. Об огнях в воздухе

### Предисловие

1. Ты знаешь, Луцилий[1], лучший из людей, сколь велика разница между философией и прочими искусствами; не меньшая существует, по-моему, и внутри самой философии между той ее частью, которая касается людей, и той, которая относится к богам[2]. Вторая – и выше, и сильнее, и потому присвоила себе большее дерзновение; не удовлетворяясь видимым, она провидит нечто большее и прекраснейшее, спрятанное природой подальше от глаз.

2. Иными словами, разница между обеими такая же, как между богом и человеком. Одна учит, что́ следует делать на земле, другая – что делается на небе. Одна разъясняет наши заблуждения и служит нам лампой, при свете которой можно разобраться в жизненных трудностях; другая, поднимаясь ввысь, выходит далеко за пределы мрака, в котором мы вращаемся, и, вырвав нас из тьмы, ведет к самому источнику всякого света.

3. Я воистину благодарен природе не тогда, когда вижу в ней то, что видно каждому, а когда, проникнув в самые сокровенные ее глубины, узнаю, какова материя вселенной; кто ее создатель, начальник и страж; что такое бог; сосредоточен ли он всегда на себе самом[3] или же и на нас иногда взирает[4]; создает ли он каждый день что-нибудь или создал все однажды и навсегда[5]; часть ли он мира или сам мир[6]; можно ли ему и сегодня принимать решения и вмешиваться в законы судеб, или же признание ошибки – ведь он создал то, что нужно менять, – нанесет ущерб его величию… Тот, кто способен хотеть лишь наилучшего, непременно будет хотеть всегда одного и того же. И ни свобода его, ни могущество не потерпят оттого никакого ущерба: ведь он сам себе необходимость[7].

4. Не будь мне доступно все это знание, не стоило бы, право, и родиться. Чего ради стал бы я радоваться, что попал в число живущих? Чтобы переварить горы пищи и питья? Чтобы без конца набивать это хилое и вялое тело, которое погибнет, если не наполнять его ежечасно, – чтобы жить слугой при больном? Чтобы бояться смерти, для которой одной мы рождены? Отнимите у меня это бесценное благо – без него жизнь не стоит пота и треволнений.

5. О сколь презренная вещь – человек, если не поднимется он выше человеческого! Пока мы лишь боремся со страстями – разве это подвиг? Даже если мы одержим верх – мы побеждаем призрачных чудовищ, а не достойного противника. Не уважать же нам самих себя только за то, что мы не сравнялись в мерзости с последним подонком? Я не вижу оснований для особого самодовольства у того, кто оказался крепче других в больнице.

6. Временное облегчение болезни – это еще не здоровье. Ты избежал пороков души: в угоду чужой воле не кривишь ни лицом, ни речью, ни сердцем; нет в тебе скупости, отказывающей даже себе в том, что отняла у других; нет расточительности, бесстыдно разбрасывающей деньги, которые она станет добывать вновь еще бесстыднее; нет честолюбия, которое не укажет тебе других путей к достоинству, кроме недостойных, – все равно, до сих пор ты не достиг ничего. Ты избежал многого, но еще не себя самого. Ибо добродетель, к которой мы стремимся, – вещь, конечно, превосходная, но не потому, чтобы свобода от зла сама по себе составляла благо, а потому, что она освобождает душу, подготовляет ее к познанию небесных вещей и делает достойной того, чтобы приобщиться к богу.

7. Вот тогда-то, поправ всякое зло и устремляясь ввысь, душа проникает в сокровенную глубину природы и в этом обретает самое полное и совершенное благо, какое только может выпасть на долю человека. Тогда сладостно ей, странствующей среди звезд, смеяться над драгоценными мозаичными полами в домах наших богачей, над всей землей с ее золотом, – я говорю не только о том, которое она уже извергла на свет, отдав на чеканку монеты, но и о том, которое еще хранит в своих недрах для разжигания алчности грядущих поколений.

8. Роскошные колоннады, сияющие слоновой костью наборные потолки, искусно подстриженные аллеи, струящиеся в домах реки не вызовут презрения в душе до тех пор, пока она не обойдет весь мир и, оглядывая сверху тесный круг земель, и без того закрытый по большей части морем, но и в остальной своей части почти везде пустынно-дикий, скованный либо зноем, либо стужей, не скажет сама себе: «И это – та самая точечка, которую столько племен делят между собой огнем и мечом?»

9. О как смешны все эти границы, устанавливаемые смертными! Вот, наше оружие не должно пускать даков через Истр[8], а фракийцев – через Гем[9]; парфянам должен преграждать путь Евфрат; Данубий – отграничивать римлян от сарматов; Рейн – положить предел Германии; Пиренейский хребет – возвышаться посредине между Галлиями и Испаниями[10]; мертвые безжизненные песчаные пустыни – разделять Египет и Эфиопию.

10. Интересно, если бы кто дал муравьям человеческий разум, неужто и они разделили бы свою полянку на множество провинций? Когда поднимешься в ту подлинно великую область и увидишь сверху какое-нибудь очередное войско, торжественно выступающее под развернутыми знаменами, словно происходит что-то действительно серьезное, конников, то выезжающих вперед, то съезжающихся к флангам, так и хочется сказать:


По полю черный строй идет и по узкой тропинке

тащит добычу меж трав…[11]


Право, это та же суета, что и у муравьев, толкущихся на тесном пятачке. Да и чем они от нас отличаются – разве что размерами крошечного тельца?

11. Пространство, где вы плаваете на кораблях, воюете, царствуете, – точка[12]. То, что вы создадите, будь это даже империя от океана до океана, – меньше малого. В вышине же – безмерные просторы, во владение которыми вступает душа, если она взяла от тела лишь самую малость, если стряхнула с себя всякую грязь и взлетела, вольная, легкая, довольная малым.

12. Попав туда, душа питается и растет; освобожденная словно от оков, она возвращается к своему истоку[13], и вот доказательство ее божественности: все божественное ее радует, занимает – не как чужое, как свое. Беззаботно следит она за закатом и восходом светил, за их столь различными и столь гармонично согласованными путями; наблюдает, где какая звезда впервые засветилась над землей, где высшая точка ее пути, где низшая, – все обдумывает, все исследует любопытный наблюдатель. А почему бы и нет? Она ведь знает, что это – ее, родное.

13. Тогда-то и начинает она презирать тесноту прежнего своего жилища. Ведь от самых дальних берегов Испании до Индии расстояние какое? Считаные дни, если ветер кораблю попутный[14]. А в той небесной области? Стремительнейшая звезда, двигаясь без остановок и с равной скоростью все прямо, может мчаться здесь тридцать лет[15].

Наконец, именно там душа получает наконец ответ на то, о чем долго спрашивала: именно там она начинает познавать бога. Что такое бог? Ум вселенной[16]. Что такое бог? Все, что видишь, и все, чего не видишь[17]. Он один есть все; он один держит все созданное им и внутри и снаружи – только так можно воздать должное его величию, более которого нельзя ничего помыслить.

14. Какая же разница между природой бога и нашей? В нас лучшая часть – душа; в нем нет ничего, кроме души. Он весь – разум.

А тем временем смертные настолько погрязли в заблуждении, что небо, которого ничего нет прекраснее, упорядоченное в раз навсегда заданном порядке, люди считают бессмысленным, подвластным лишь игре случая[18] и оттого беспрестанно смятенным всевозможными молниями, тучами, бурями, какие потрясают землю и ее окрестности.

15. И не только толпу заразило это безумие, но и некоторых, объявляющих себя приверженцами мудрости. Есть такие, кто думает, будто у них самих душа есть, и душа предусмотрительная, способная распорядиться своим и чужим; вселенная же эта, в которой мы живем, лишена будто бы всякого смысла, и то ли сама несется неизвестно куда; то ли движется природой, не ведающей, что творит[19].

16. Не кажется ли тебе, что узнавать все это – занятие весьма стоящее? Насколько могуществен бог? Создает ли он сам себе материю или пользуется данной? Что первее: разум ли предшествует материи или материя разуму? Создает ли бог все, что пожелает, или же во многих вещах то, с чем ему приходится иметь дело, сопротивляется ему, не дается, так что из рук великого искусника многое выходит дурно созданным, и не от недостатка искусства, а из-за сопротивления материала искусству?

17. Вот этим заниматься, это изучать, этому прилежать – разве не значит перепрыгнуть через свою смертность и сподобиться лучшей участи? Ты спросишь, какой мне от этого прок? Может, и никакого, хотя одна-то польза есть во всяком случае: примерившись к богу, я буду знать, что все остальное ничтожно мало.

### Глава I

1. Теперь пора мне приступить к моему предмету; выслушай же, что я думаю об огнях, проносящихся сквозь воздух.

Они несутся по кривой и со стремительной скоростью; это доказывает, что они низвергаются с большой силой. Очевидно, что они не движутся сами по себе, но их что-то бросает.

2. Выглядят такие огни очень разнообразно. Какой-то из видов их Аристотель называет «козой»[20]. Если ты захочешь спросить меня, почему, сначала ответь мне, почему козы называются козами. Если же, что будет гораздо удобнее, мы уговоримся не задавать друг другу вопросов, на которые другой заведомо не может ответить, достаточно будет исследовать само явление, не доискиваясь, с чего бы это Аристотель стал называть козой огненный шар. Ибо именно такова была форма огня, который явился – величиной с луну – во время войны Павла против Персея[21].

3. Мы и сами видели не однажды пламя в виде огромного столба, который на лету рассыпался. Подобное знамение мы видели незадолго до кончины божественного Августа[22]. Видели и во время казни Сеяна[23], да и кончина Германика[24] не обошлась без такого предзнаменования.

4. Возразишь мне: «Неужто ты настолько погряз в заблуждениях, что полагаешь, будто боги посылают предзнаменования смертей, словно на земле есть что-нибудь столь великое, что весь мир знает о его гибели?» Это мы обсудим в другое время. Тогда и увидим, происходят ли все вещи в определенном порядке, так что всякое предшествующее – либо причина, либо знамение последующих. Увидим, пекутся ли боги о делах человеческих; возвещает ли сама последовательность миропорядка о том, чему предстоит свершиться, определенными знаками.

5. Покамест[25] же я вот что думаю: подобные огни возникают от сильного трения воздуха, когда одна часть его теснит другую, а та не уступает и сопротивляется. Из этого противоборства возникают столбы, и шары, и факелы, и свечения. А при более легком столкновении и, так сказать, трении, высекаются более мелкие огоньки:


…Звезды

Часто проносятся вниз, а за ними влечется их волос[26].


6. Тогда мельчайшие огоньки обозначают и протягивают по небу тоненькую огненную дорожку. Ни одна почти ночь не проходит без подобного зрелища: ведь для этого не нужно большого перемещения воздуха. Одним словом, возникают они так же, как и молнии, только силы для этого требуется меньше; подобно тому как столкновение туч со средней силой производит зарницы, а более сильное – молнии, так и здесь: чем меньше воздуха и чем слабее его сжатие, тем более мелкие получаются огоньки.

7. Аристотель предлагает еще и такое объяснение. Круг земель выдыхает много разных испарений: одни влажные, другие сухие, третьи горячие, четвертые легко воспламеняющиеся[27]. Неудивительно, что у земли бывают испарения разных видов: ведь и в небе явлены самые разные цвета: Пес ярко-красный[28], Марс – тусклее, Юпитер вовсе лишен цвета, испуская чистый свет.

8. Следовательно, среди множества частиц, испускаемых землей и уносящихся вверх, непременно должны попадать в тучи и некоторые легковоспламеняющиеся вещества, причем загораться они могут не только от удара, но даже и от дыхания солнечных лучей; ведь и у нас ветки, обрызганные серой, можно зажечь на расстоянии.

9. Вполне правдоподобно поэтому, что подобное вещество, скопившись в тучах, легко загорается, и возникают большие и маленькие огни, в зависимости от того, больше или меньше в них было сил.

Ничего нет глупее, как предполагать, будто это звезды падают или перепрыгивают с места на место, или будто от звезд что-то отваливается или отрывается.

10. Ведь если бы было так, звезд бы уже не осталось. А между тем каждая оказывается на своем обычном месте и в своих обычных размерах; следовательно, те огни рождаются ниже звезд и быстро пропадают, поскольку нет у них своего места и прочного основания.

11. Но почему же они не появляются среди дня? – Так ты скажешь, пожалуй, что и звезд днем нет, раз их не видно? Как не видно звезд, когда их затмевает солнечное сияние, так и эти факелы: они проносятся и днем, но яркость дневного светила скрывает их. Если же сверкнет порой вспышка такой силы, что блеск ее устоит и против дневного света, тогда появляются и днем.

12. На нашем веку точно появлялись дневные факелы, и не один раз: одни проносились с востока на запад, другие – с запада на восток.

Моряки считают, что если падает много звезд, значит, будет буря. Но если это – предвестие ветров, то рождается оно там же, откуда и ветры, то есть в воздухе, который посередине между Луной и Землей.

13. При сильных бурях часто появляются как бы звездочки, садящиеся на паруса; терпящие бедствие мореходы думают тогда, что это им помогают божества Кастора и Поллукса[29]. Но причина для доброй надежды здесь иная: очевидно, что буря уже переломилась и ветры утихают – в противном случае огни неслись бы, а не сидели.

14. Когда Гилипп[30] направлялся в Сиракузы, появилась звезда, остановившаяся на самом кончике его копья. В римских лагерях видели, как загорались дротики: это значит, что на них попали огни. Они часто являются в виде молний и тогда обычно поражают деревья и живых существ; но, когда в них меньше силы, они просто тихо соскальзывают с неба и садятся на что-нибудь, никого не поражая и не раня.

Есть среди них такие, которые высекаются между туч; другие появляются при ясном небе, когда воздух достаточно сжат, чтобы испускать огни.

15. Ведь и гром гремит порой с ясного неба и по той же самой причине, что из туч – из-за столкновения масс воздуха; ведь и более прозрачный и сухой воздух может собираться и образовывать некие тела, подобные тучам; они-то, сталкиваясь друг с другом, и издают звук.

# Примечания

1

Луцилий Младший – друг Сенеки, римский всадник, прокуратор Сицилии, затем Азии, администратор, литератор и поэт. Ему посвящены Письма, О провидении и О природе.

2

Обычно стоики делили философию на три части: физику, этику и диалектику, или логику. Сенека здесь не принимает во внимание диалектику, видимо как науку вспомогательную. В самом общем виде мудрость, или философия, определялась в Риме как «знание вещей человеческих и божественных»; эту формулу и имеет в виду Сенека. Человеком и его делами занимается этическая часть философии; необычно здесь определение физики как науки о боге. Однако объяснить его нетрудно: физика, наука о природе, изучает природу и мир как целое; и то и другое, согласно стоическим воззрениям, божественно, ибо внеприродных божеств стоики не признают, а Природа и Космос для них – источники бытия, порядка, целесообразности, провидения, блага и добродетели.

3

О том, что бог, или боги живут только для себя и не обращают внимания на нашу жизнь, вообще не заботясь о том, что происходит в мире (точнее, в мирах, поскольку их много), но наслаждаются безмятежным блаженством в «междумириях» («интермундиях», по-латыни), – учит эпикурейская философия.

4

Учение о божественном Промысле, или Провидении – одно из центральных учений стоиков.

5

О том, что бог создал все раз и навсегда, неизменно и непреложно, см.: Сенека. О благодеяниях, 6, 23, 1: di statuerunt quae non mutarent. По Платону, бог сотворил мир и отправился отдыхать; пока он спит, мир постепенно теряет свое равномерное вращение в правильную сторону, а затем начинает вращаться в противоположную, иррациональным образом и неправильно; на земле в это время все приходит в упадок, живые существа вырождаются, учащаются землетрясения и наводнения, в обществе царят несправедливость, насилие и произвол; бог просыпается и вновь придает вселенной правильное вращение; земная история начинается заново с наивысшей точки расцвета и опять постепенно деградирует до новой вселенской катастрофы и нового обновления. Вероятно, учение древних стоиков о больших периодах мирового развития, каждый из которых заканчивается глобальной катастрофой – мировым пожаром или потопом, – это отголосок платоновского учения. Большинство христианских мыслителей полагали, что бог творит мир не только вначале, как описано в Книге Бытия, но и ежедневно и ежечасно, ибо без его постоянной поддержки ничто не могло бы существовать и мига. Постоянно и непрерывно творит мир бог и у Аристотеля: вечный двигатель (бог, целевая причина, движущая любовью) всегда служит причиной движения от небытия к бытию для всех вещей.

6

Обе эти точки зрения принадлежат стоикам. О том, что бог – часть мира, см., например: Цицерон. О природе богов, 1, 33; о том, что бог – это весь мир, см., например: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, 7, 148: «Сущностью бога Зенон считает весь мир… (точно так же и Хрисипп… и Посидоний)». Поэтому для древних стоиков богословие («метафизика») не было самостоятельной частью философии (как выделил ее Аристотель), а отождествлялось с физикой.

7

О том, что бог сам себе необходимость, учат все детерминистские пантеистические системы; то же можно найти, например, у Спинозы. В античности детерминистскому учению стоиков противостояли философские системы, связанные с платонизмом, где бог не тождествен «всему», вселенной, а трансцендентен, находится «по ту сторону», за пределами мира. Согласно Платону, бог противоположен необходимости; бог – это благо и цель, начало бытия как порядка, целесообразности и разумности в мире; ему противостоит материя – небытие, начало хаоса, тления, гибели, иррациональности, энтропия; она-то и называется необходимостью. Тем самым в мире властвуют два противоположно направленных начала: божественное – закон, и необходимость – энтропия.

8

Истр – Дунай в нижнем течении, между провинциями Паннонией и Истрией.

9

Гем – Балканский горный хребет.

10

Две провинции Галлии: Gallia Cisalpina, от реки По до Альп, и Gallia Transalpina (Comata, Braccata, т. е. «по ту сторону Альп», «косматая» и «одетая в штаны» Галлия) – между Рейном, Альпами, Пиренеями и Океаном. Пиренейский полуостров делился на две провинции Испании: Ближняя Испания (Тарракона) и Дальняя Испания (Лузитания и Бетика).

11

Сказано о муравьях, см.: Вергилий. Энеида, 4, 404. Пер. С. Ошерова.

12

Представление о Земле как точке (по сравнению с мировым целым) встречается, в частности, у Плиния. Естественная история, 2, 174.

13

Душа – искорка небесного огня, см.: Цицерон. О государстве, 6, 15.

14

О краткости морского пути до Индии писал Страбон (География, 2, 3, 6), ссылаясь на Посидония (это место в свое время вдохновило Колумба, см.: O. u. E. Schoenberger 1990, S. 201).

15

Считалось, что быстрее всех светил движется Сатурн, см.: Цицерон. О природе богов, 2, 20.

16

Так учил Аристотель, см.: Метафизика, XII, 6–10.

17

Деление всех вообще существующих вещей на видимые и невидимые берет начало от Платона (Тимей, 28 a). Для платонизма бог – невидимый ум, совечный умопостигаемому миру, и творец видимого мира и души. Для пантеистов-стоиков бог – весь мир, видимый («тело») и невидимый («дух», spiritus). Для креационистов бог – «творец видимых же всех и невидимых» (Символ веры).

18

«Небо» – так обычно (со времени Платона) назывался мир в целом, вселенная, но также и небо в отличие от земли – все, что выше орбиты Луны (со времени Аристотеля). О том, что во все времена, чему бы ни учили философы, большинство людей считает причиной вещей материю и случай, пишет Платон в Законах.

19

Так учили эпикурейцы, а до них – атомисты Демокрит и Левкипп.

20

Аристотель. Метеорологика, 341 b 3: «…Почему появляются на небе горящие пламенники, падающие звезды и то, что некоторые называют “головнями” и “козами”…» (Здесь и далее «Метеорологика» в пер. Н. В. Брагинской.)

21

Последний царь Македонии Персей (род. в 212 г.) был разбит в 168 г. при Пидне римским полководцем Эмилием Павлом Македонским, умер пленником в Альбе два года спустя.

22

В 14 г. н. э.

23

Луций Элий Сеян – могущественный временщик, фаворит императора Тиберия, казненный им в 31 г. н. э.

24

Германик, полностью – Гай Юлий Цезарь Нерон Клавдий Германик (это прозвище он получил за победы над германцами) – внучатый племянник императора Августа, отец императора Калигулы, племянник и приемный сын императора Тиберия, считавшийся его наследником, любимец народа – умер в 19 г. н. э. в возрасте 34 лет то ли от болезни, то ли – согласно его собственным словам и общественному мнению – от яда и был оплакан всей империей.

25

Interim existimo: эти слова означают, что Сенека выдвигает теоретическую гипотезу, которую надо будет доказать.

26

Вергилий. Энеида, V, 528.

27

Имеется в виду, возможно, Метеорологика, 341 b 6 слл. Однако пересказ Сенеки неточен.

28

Canis rubra: Canis – созвездие Большого Пса; самая яркая звезда в нем – Canicula – «собачка», Сириус. Восход этого созвездия в середине июля возвещал наступление самой знойной поры лета, которая поэтому так и называлась «собачками», каникулами, когда из-за жары прекращались занятия в школах. Сириус в римской поэзии традиционно называется «красным»; см. например, Гораций. Сатиры, 2, 5, 39.

29

Огоньки, появлявшиеся в непогоду на корабельных снастях и известные нам как огни святого Эльма, назывались у римлян «огнями Кастора и Поллукса». Считалось, что сами Диоскуры (созвездие Близнецов) слетают с неба на выручку терпящим бедствие морякам и садятся на мачты. Кастор и Поллукс, божественные близнецы Диоскуры, – одни из самых древних культовых божеств Греции (еще до дорийского нашествия). Мифология называет их детьми Леды и царя Тиндарея, братьями Елены и Клитемнестры (настоящий их отец – Зевс; Диоскуры и означает «сыновья Зевса»). Они считались укротителями коней, охотниками, воинами, мореплавателями и покровителями соответствующих занятий. Клятва Кастором (mecastor, женская) и Поллуксом (edepol, мужская) были самыми распространенными и у греков, и у римлян. В Риме близнецы также чтились, главным образом как покровители мореходов; им был посвящен храм; согласно легенде, они спасли римлян в битве при озере Регилле (496 г. до н. э.).

30

Гилипп, сын Клеандрида, спартанец. В 415 г. до н. э. сиракузяне, воевавшие против афинян, призвали его в военачальники. Разбил в Италии афинских стратегов Демосфена и Никия.