# Дети войны. Страшная сказка. Невыдуманная повесть о детстве и войне от узника нацистских лагерей

Анатолий Самохлеб

Перед вами невыдуманная история детства, выпавшего на годы давно прошедшей войны. Много воды утекло с тех пор, но война оставила неизгладимый отпечаток в душах тех, кто эту войну пережил. Так и события, произошедшие с автором много лет назад, не оставляли его, не уходили в прошлое, ни одна подробность не забылась, чувства не утратили первоначальной силы, картины – яркости. И на склоне лет автор решил написать о пережитом. Но когда читаешь «Страшную сказку», кажется, что книга написана ребенком – настолько ярко и живо выглядит всё описанное в этой почти невероятной истории о том, как любовь и верность вознаграждаются. Как и в сказке, только очень страшной…

Анатолий Яковлевич Самохлеб (1936—2019) родился в Харькове, пережил оккупацию и ужасы фашистских лагерей, о чем и рассказал в своей повести.

# Анатолий Самохлеб. Дети войны. Страшная сказка: Невыдуманная повесть о детстве и войне от узника нацистских лагерей

Благодарим Марианну Алферову и Надежду Романецкую за содействие в издании книги


© А. Самохлеб, наследники, текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Все переменится вокруг.
Отстроится столица.
Детей разбуженных испуг
Вовеки не простится.
Не сможет позабыться страх,
Изборождавший лица.
Сторицей должен будет враг
За это поплатиться.
Запомнится его обстрел.
Сполна зачтется время,
Когда он делал, что хотел,
Как Ирод в Вифлееме.
Настанет новый, лучший век,
Исчезнут очевидцы.
Мученья маленьких калек
Не смогут позабыться.

Борис Пастернак

> Для каждого из нас, хотим мы того или нет, обильным потаенным источником всех помыслов служат воспоминания детства, первые прочитанные книги, а может быть, даже чувства, унаследованные от предков. Все это образует глубинную основу, щедро питающую нас, подающую о себе весть в наших сновидениях.

> Андре Моруа


## Часть первая

Всю сознательную жизнь тянет меня в эти места. Давно уже снесли одноэтажный дом, где до войны жили три семьи офицеров высокого ранга, и семья моей тети в том числе. Давно уже на этом месте выстроили новый корпус Художественного института, глядя на который я упрямо вижу тот, старый, дореволюционной постройки особняк, где прошла часть моего довоенного и военного детства и о котором сохранилось столько воспоминаний!

…В выходные и праздничные дни в этом доме не смолкал патефон, собиралась веселая компания, несколько молодых пар с детьми. Старшие танцевали, пели, устраивали маскарады, а нас, детей, укладывали в отдельной комнате, через коридор, в надежде, что мы будем спать. Но нам не спалось, мы тихонечко приоткрывали обе двери и с восторгом наблюдали за веселыми проделками взрослых. Когда нас замечали, мы убегали, за нами гнались, с шутками да прибаутками, снова укладывали, и все начиналось сначала, пока беспробудный сон не смыкал наши веки. Мы спали, а над нами тихо кружился сладкий голос Вадима Козина:

Был день весенний, все расцветало, ликовало,
Сирень синела, будя уснувшие листы.
Грусти тогда со мною ты не знала —
Ведь мы любили и для нас цвели сады.
Ах, эти черные глаза…

До сих времен, слушая эту довоенную музыку, я вижу молодые лица моих родителей, их друзей и приятелей, наших родственников. Эти танго, фокстроты, вальсы моего раннего детства стали частью меня навсегда, живут трогательным напоминанием о детстве, о том, что оно, пусть даже очень короткое, но было.

И вдруг музыка исчезла, ей на смену пришел ночной гул бомбардировщиков, вой сирен воздушной тревоги, свист фугасных и зажигательных авиабомб. Частью жизни сделались противогазы, вспыхивающие там и здесь пожары, мчащиеся машины «скорой помощи». Люди с чемоданами, тюками и перинами метались по улицам, что-то разыскивая, от кого-то убегая. Окна наспех заклеивались бумажными лентами, чтобы стекла не вылетали от взрывной волны. Но в нашем районе взрывов пока не было, гремело где-то далеко, у вокзала да в районе заводов. Очереди в магазины росли, словно грибы после обильного дождя. Раскупили всё мгновенно, а нового подвоза не было. Пошумел народ, пошумел, посовещался и нашел новый способ кормиться да на зиму запасаться. А зима, предрекали, будет лютая да голодная. И пошли люди громить базы, сначала на продуктовые накинулись, а чуть позже разобрались – в хозяйстве все пригодится – и принялись громить и растаскивать все подряд. За день разграбили кондитерскую фабрику, при этом, рассказывали, четверо утонули в огромной бадье с патокой. Даже не голод, а только предчувствие голода может очень быстро превратить слабого духом человека в зверя. В этом я убеждался неоднократно.

В первый же день войны мужчины из нашего дома ушли воевать, потом вскоре две семьи уехали в эвакуацию, остались только моя тетя на сносях и ее дочь, моя двоюродная сестра. В сентябре пришло время тете рожать, и к ней в дом перебрались с Ивановки дедушка и бабушка. А в первый день оккупации города немцами, 24 октября 41-го года, и мы с мамой покинули свою новую трехкомнатную квартиру на улице Крымской, где и прожили-то чуть больше года, и перебрались туда же, на Каплуновскую, прихватив кое-что из одежды и постельное белье. Шел мелкий осенний дождик, немецкие солдаты убирали с дорог противотанковые ежи и колючую проволоку, смеялись и громко разговаривали на незнакомом языке, а мы молча тащили свои пожитки, мечтая поскорее добраться до места. Мою маленькую голову сверлила одна-единственная мысль: как же мы будем жить дальше? Именно с этого момента я начал осознавать происходящее вокруг. Многого не понимал, очень многое я увидел впервые, но, самое главное, нутром почувствовал: в жизни произошло что-то такое страшное, жуткое, появились вопросы, на которые даже взрослые ответить не могут, а мальчишка пяти с половиной лет – и подавно.

### I

Мы с двоюродной сестрой стоим у пятиступенчатого крыльца нашего дома и наблюдаем за вселением немецкой воинской части в здание Художественного института. Одна за другой подъезжают огромные машины, из них выгружают кровати, матрасы, какие-то тюки, ящики… Очень много самых разных ящиков. Машины уезжают, появляются новые, но уже с солдатами, те спрыгивают на землю, смеются, им весело, и, продолжая смеяться, они вливаются в широкие двери уже бывшего института. Наступает тишина. На здании появляется красный флаг с белым кругом и странным черным пауком посредине.

Вскоре стало известно, что часть называется эсэсовской, немцы – эсэсовцами, паук на флаге – свастикой. Но что все это означает, чего от них ожидать, от паука и эсэсовцев, – пока неизвестно.

Но вот появился немец в каске, с винтовкой за плечом, и сразу стал что-то кричать в нашу сторону. Сестра потянула меня к крыльцу, поднялась на него, стала открывать дверь, а я, словно загипнотизированный, смотрел на подходившего ко мне немца и не мог сдвинуться с места. Вот он навис надо мною, сунул мне под нос огромные часы, но и на этот раз я ничего не понял и только смотрел ему прямо в глаза и молчал. Сестра что-то кричала, до меня доносились голоса мамы и бабушки, но страх сковал меня по рукам и ногам, я больше не владел собою. Немец ударил меня по лицу, я отлетел, больно ударившись спиной о крыльцо. Очевидно, боль вывела меня из оцепенения, я перевернулся на живот и начал карабкаться на крыльцо. Но «добрый» немец и здесь мне помог: легко приподняв, он внес меня на крыльцо, поставил на ноги и мощным пинком под зад втолкнул в коридор. Из носа и рта у меня текла кровь, боль пронизывала спину, но я не плакал, потому что страх тут же ушел, как только я увидел рядом родные лица. Так я узнал, что такое часовой и комендантский час, и с этого момента мои знания стали умножаться ежедневно и ежечасно.

### II

Мы с бабушкой идем на Ивановку, где живет ее мама, моя прабабушка. Она не захотела оставлять свой дом, сказала: здесь я жизнь прожила, здесь и умру. И вот впервые после начала оккупации мы идем ее проведать. День прохладный, но солнечный, такие в эту пору года случаются очень редко. Я с интересом осматриваю все вокруг. И на Пушкинской, и на улице Иванова много немецких солдат и офицеров, люди сходят с тротуаров на дорогу, уступая им путь. Вот промчалось несколько больших грузовых машин, в них сидят солдаты, их лица наполовину скрыты касками, мне кажется, что каски надеты на манекены.

Я так засмотрелся на этих застывших солдатиков, что наткнулся на двух офицеров, испугался, но быстро успокоился, увидев, что они смеются и бить меня не собираются. Один из них что-то меня спросил, но я ничего не понял, тогда второй, коверкая слова, спросил, как меня зовут. Я ответил. Они начали повторять мое имя, а первый немец порылся в кармане шинели, вытащил оттуда конфету – подушечку – и протянул ее мне. Я поднял руку, чтобы взять ее, но увидел, что она со всех сторон облеплена какими-то нитками и крошками, спрятал руки за спину и отрицательно покачал головой. Немцы расхохотались, что-то начали кричать по-своему, один схватил меня за воротник пальто, а второй попытался засунуть эту злосчастную конфету мне в рот. Я выворачивался, как мог. Подбежала бабушка, схватила меня за руку, пытаясь вырвать из цепких рук дарителей сладостей. Видимо, им надоела эта игра, потому что первый немец быстро снял с меня кепчонку, размахнулся, изо всей силы запустил конфету в мою голову, надел кепку, выставил в мою сторону указательный палец и несколько раз, подергивая пальцем, произнес:

– Та-та-та.

А второй, сделав страшное лицо, пролаял:

– Партизан капут!

Бабушка утянула меня прочь, на ходу гладя мою голову. Было больно, даже очень больно, хотелось заплакать. Но не от боли, а от обиды. От несправедливости. Я никак не мог понять, за что меня бьют уже во второй раз. За что в меня стреляли, пусть даже шутя, из пальца.

По прошествии нескольких минут в меня снова стреляли, на этот раз уже по-настоящему. Краснозвездный истребитель внезапно появился в небе над Сумской улицей и начал поливать ее из пулеметов. В кого целился летчик – известно осталось лишь ему одному. Может, стрелял он от радости, что прорвался через линию фронта, и теперь летает над родным городом, над любимой улицей. Много потом ходило легенд о храбром летчике. Но в кого он стрелял? Людей на улице почти не было, немцев я тоже не видел. Получается, стрелял он в нас, в меня и мою бабушку? Бабушка дернула меня за руку и буквально бросила к постаменту памятника Шевченко, накрыв своим телом. Сколько мы лежали, сказать трудно. Казалось, вечность. А самолет кружился над нами и все стрелял, стрелял.

Что-то застучало над нами, на головы посыпались пыль и маленькие камешки, и тут же гул самолета стал отдаляться. Я поднял голову и видел, как он становился все меньше и меньше, а потом превратился в маленькую точку и растворился в лучах солнца.

– Господь хранит нас. Слава Тебе, Господи!

Впервые в жизни услышав такие слова, я удивленно смотрел на мою бабушку. И тут она показала мне следы от пуль на постаменте, как раз над тем местом, где мы лежали минуту назад.

– Сохранил нас Господь, – повторила бабушка. – И Тарас Григорьевич помог Ему. – И она показала рукой на памятник.

Эти пулевые «ранения» можно увидеть на памятнике и сегодня.

У меня тут же возникла масса вопросов к моей любимой бабушке, и, пока мы шли дальше, я всё спрашивал: кто такой Господь? Как он мог нас спасти, если его не было рядом? И как ему помогал Шевченко, если он не живой, а памятник? Почему? Зачем? Как?.. Бабушка пыталась доходчиво и просто ответить на все вопросы, мне было интересно ее слушать, но все равно многого я не понимал.

На Благовещенском базаре мы задержались. Бабушка разговорилась с какой-то старой цыганкой, они о чем-то заспорили. Вдруг цыганка схватила меня за руку, долго рассматривала ладонь, а потом что-то вложила в нее, сжав мои пальчики в кулак. Так же долго она смотрела мне в глаза и что-то шептала, а я смотрел на нее, и своих глаз не отводил, и ладонь не разжимал. Цыганка вдруг прижала меня к себе, поцеловала и, легонько оттолкнув, сказала:

– С характером растет мужичок. Пусть Господь хранит его. – И перекрестила меня. Бабушка стала совать цыганке чайную серебряную ложечку, но та отказалась взять.

– Корми своего внука, видишь, какой худой. Идите с Богом. – Бабушка молча поклонилась цыганке, и мы пошли дальше.

Отойдя несколько десятков метров, я разжал пальцы. На ладони лежал маленький оловянный крестик. Не понимая ничего, я молча протянул его бабушке. Она взяла и спрятала в карман.

– Не удивляйся, скоро все поймешь. Смотри, кто нас встречает!

Статная седая женщина в черном пальто уже издали радостно улыбалась нам. Я побежал навстречу и вскоре крепко держал за руку свою прабабушку, с удовольствием вдыхая запахи мяты и других, неведомых мне цветов и трав.

### III

У прабабушки мы пробыли недолго. Она накормила нас вкуснейшей яичницей на сале, правда, без хлеба, напоила ароматным настоем из каких-то трав и цветов. Немцы еще не успели реквизировать всю живность, и в сарайчике рядом с домом мирно обитали пять курочек, две из которых были несушками. Я зашел в сарайчик. Куры тревожно закудахтали, захлопали крыльями. Я стоял тихо, просто смотрел, они быстро успокоились и только негромко переговаривались между собой. Может, жаловались на свою судьбу – не выпускает их бабушка во двор, боится – немцы заберут, и уже много дней держит взаперти. А может, чувствовали, что, как только я уйду из сарая, одной из них бабушка отрубит голову, наскоро ощиплет и сунет тушку нам в сумку. Добавит еще несколько яичек, кусок сала и большой пучок различных трав – вместо чая. Все эти продукты мы возьмем домой, а называются они гостинцами.

Перед тем как выйти из дома и тронуться в обратный путь, мои бабушки усадили меня на стул под иконой и начали рассказывать о Боге, который оберегает и защищает нас. Но для того чтобы Он простер благодать свою над кем-то (слов этих я не понял совершенно, но промолчал), необходимо креститься. Я вспомнил, как крестилась цыганка на базаре, и перекрестился. Бабушки засмеялись, поцеловали меня и торжественно сообщили мне, что сейчас мы пойдем в церковь и там я приму обряд крещения. Я снова ничего не понял и только поинтересовался, не будет ли мне больно, чем опять почему-то рассмешил моих бабушек.

Забегая вперед, должен заметить, что эти женщины вовсе не были религиозны. Прабабушка перестала ходить в церковь через сорок дней после похорон мужа, a с тех пор прошло уже сорок лет. Икон со стены не снимала, но и крестилась на них очень редко. Ну а дети ее, в том числе и моя бабушка, в церкви побывали разве что при крещении да при венчании. В сорок третьем прабабушкин дом сгорел. Из огня она вынесла только икону Казанской Божьей Матери. Эта икона перешла по наследству ко мне, и ценнее ее в моем доме нет ничего.

А сейчас мы медленно поднимаемся по деревянной лестнице на Лысую гору, в церковь Казанской Божьей Матери. Здесь в 1906 году были обвенчаны мои дедушка и бабушка. Икона была приобретена здесь же как память о венчании.

Поначалу мне показалось, что в церкви никого, кроме нас, нет. Тихо, и только потрескивали огоньки свечей, тускло освещая лики святых на стенах. Глаза быстро привыкли к полумраку, и тогда в глубине я увидел безмолвно стоящих людей. Чуть поодаль от них, спиной ко мне, на коленях застыли две женщины. Неведомая сила подвела меня к этим женщинам, а потом заставила остановиться и замереть, словно окаменев. Я увидел два гроба. В одном из них лежал седой мужчина, а в другом – мальчик, может быть, немногим старше меня. Руки мальчика и мужчины были сложены на груди, и в них вставлены горящие свечи. Я не мог отвести глаз от мальчика, хотелось плакать, кричать, бежать куда-нибудь, но я не мог раскрыть рта, ноги словно приросли к каменному полу, слез не было. В этот миг бабушки спохватились и оттащили меня в сторону.

Появился священник. Он начал ходить вокруг гробов, что-то петь или говорить нараспев, размахивая каким-то дымящимся сосудом. Возле нас оказалась незнакомая женщина, она наклонилась ко мне и быстро заговорила:

– Берегись немца, сынок, берегись и днем и ночью. Не щадит он ни стариков, ни детей малых. Мамку слушайся, по улицам не бегай, полицаев и немцев бойся, дома сиди. Вон Коленька выскочил на улицу, захотелось ему дружка повидать, что через дорогу живет, а уже комендантский час наступил. А патруль тут как тут. «Хальт!» – кричат. А кто его знает, что их хальт означает. Колька испугался и бежать. Звери эти стрельнули да прямо в голову и попали. Дед Колькин услышал выстрелы, увидел, что внука дома нет, выскочил за калитку, да и увидел внучка своего убитого. Подбежал к нему, а немцы, будь они прокляты, и по нему стрельнули.

Тут женщина стала быстро креститься и что-то шептать.

А нашептавшись, продолжила:

– Вот так и пролежали они рядышком до самого утра, как сейчас в гробах лежат. Царствие им небесное! Гробы им мой муж сделал. Забор разобрал и смастерил.

Она что-то еще шептала мне на ухо, но я уже ничего не слышал. Я смотрел на лежащего в гробу мальчика и явственно видел себя, а рядом с собой – своего любимого деда, моего Дедика. Священник прошел совсем близко от меня, размахивая дымящимся кадилом и что-то протяжно приговаривая. Я невольно вдохнул в себя этот дым, и то ли от него, то ли от огромного количества впечатлений, внезапно свалившихся на мою голову, медленно опустился на колени и тихо заплакал. Я еще не мог понять, что убить человека очень просто, что умирают и старики, и дети. Я видел себя и своего деда в гробах, как бы со стороны, и было мне нестерпимо жаль нас, и я заплакал еще сильнее. Я чувствовал, рядом со мной мои бабушки, но продолжал стоять на коленях и мысленно проговаривал слова, несколько минут назад произнесенные незнакомой тетей:

– Господи, спаси и помилуй, спаси и помилуй!

Я не понимал глубинного смысла этих слов, но повторял их, повторял…

Отпевание закончилось. Гробы по очереди вынесли из церкви, к бабушкам подошел священник. Он о чем-то переговорил с ними, поставил меня на ноги, погладил по голове, и я оказался на том самом месте, где минуту назад стояли гробы. Я ничего не могу рассказать об обряде крещения. Он прошел как бы мимо меня. Я видел, как нас с дедом несут к могиле, как плачут мама, папа, мои бабушки, мои тетя и сестра. Особенно явственно я увидел папу, которого давно не было с нами и по которому очень соскучился. Он смотрел на меня, губы его шевелились, но я ничего не слышал.

Очнулся я только тогда, когда священник, которого бабушки называли батюшкой, надел на меня крестик и попросил перекреститься. Я перекрестился, краем уха выслушал его напутствия и вышел из церкви. Вслед за мной вышли бабушки и священник. Мы попрощались и пошли к выходу из церковного двора. Выйдя на улицу, я оглянулся. Батюшка, освещенный лучами осеннего солнца, стоял на паперти и смотрел нам вслед.

На улице мы распрощались и с прабабушкой. Она прижала меня к себе, поцеловала в обе щеки и вдруг заплакала, повернулась и ушла, не оборачиваясь. Она словно предчувствовала, что жизнь распорядится таким образом, что следующая наша встреча произойдет уже после войны, в июле 1945 года. Мы будем жить все вместе, а весной пятьдесят первого, прожив на свете 90 лет, она тихо уйдет из жизни.

### IV

Домой мы шли молча. Бабушка попыталась развеселить меня, стала рассказывать всякие истории из моего раннего детства, показала дом на Кузинской, в котором мы жили почти четыре года, но, наткнувшись на мое молчание и отсутствие всякого интереса к ее рассказам, замолчала.

Возле клуба железнодорожников нас остановил патруль, два немца и один полицай. Полицай вырвал у бабушки сумку и услужливо раскрыл ее перед немцами. Увидев содержимое – курицу, сало, яички, – немцы весело загоготали, один подошел к бабушке, потрепал ее по плечу – мамка карашо, – забрали наши гостинцы и ушли. Остались мы без подарков. Но ничего не обсуждали, молча шли к рынку и… попали в облаву. Я впервые услышал это слово и насторожился. До сих пор мои знакомства с новыми словами ничего хорошего мне не приносили.

– Облава! Облава! – кричали вокруг.

Словно страшный водоворот закружил людей, они пытались найти пути спасения, не находили, предпринимали новые попытки, но, уверившись в невозможности вырваться из этого водоворота, постепенно затихали, вливаясь в один из двух потоков – один в сторону Бурсацкого спуска, другой, параллельный, в сторону спуска Халтурина. Вокруг стояли немцы с автоматами, некоторые держали на поводках страшных собак-овчарок. А среди этих двух потоков, подгоняя людей прикладами винтовок, бегали полицаи – наши, русские и украинцы, работающие на немцев.

Недалеко от нас шла женщина. Мне показалось, что она слепая. Ее немигающие глаза были устремлены куда-то вперед и вверх. Периодически она вздымала руки вверх и начинала кого-то звать.

– Света! Света! Света! – Не получив отклика, она замолкала на некоторое время, а потом все повторялось сначала.

К ней подбежал полицай, встряхнул ее за плечи и закричал:

– Заткнись, сука!

И начал ругаться, подталкивать женщину винтовкой. Видно, он слишком сильно ее толкнул: она споткнулась о булыжную мостовую и упала лицом вниз. Идущие сзади невольно стали останавливаться, чтобы не наступить на несчастную, какой-то мужчина и моя бабушка попытались ее поднять, но внезапно появившийся второй полицай оттолкнул их, схватил женщину за волосы и поднял на ноги. Она вдруг страшно закричала, вырвалась из рук своих мучителей и, расталкивая людей, стала пробираться назад и снова звать Свету. Люди пытались уступить ей дорогу, но это было практически невозможно: задние напирали на передних, перед ней колыхалась живая стена.

– Света! Света! Све… – Крик оборвался вместе с выстрелом. Полицай выстрелил женщине в голову, и она упала на крохотный пятачок земли, образовавшийся вокруг нее. И снова раздался крик. Но кричала не одинокая женщина, кричали все. Обезумевшая толпа бросилась бежать во все стороны, но, натыкаясь на автоматчиков, снова вливалась в поток, бегущий вперед. Какой-то немец, а может, несколько немцев начали стрелять поверх голов. Люди решили, что их начали расстреливать. Толпа побежала еще быстрее, и протяжный, словно стон, крик не прекращался еще долго. Мы с бабушкой тоже бежали, тоже кричали, силы наши были на исходе, казалось, еще немного, и мы упадем на мостовую, а полицай спокойно прострелит нам головы.

Перед подъемом на высокий спуск Халтурина движение замедлилось, постепенно замолкли крики, вскоре мы вышли на площадь Тевелева и остановились напротив Дворца пионеров. Дом был оцеплен эсесовцами, у некоторых из них, туго натягивая поводки, рвались из ошейников овчарки. Собаки злобно рычали. Рычало все. Рычали булыжники под ногами, рычали черные мундиры, рычали дома, рычало небо, которое вдруг заволокло черными, рычащими тучами. И только люди, словно придавленные этим злобным рычанием, стояли тихо, не шевелясь, ожидая чего-то страшного, доселе невиданного.

Вдруг на какое-то мгновение над площадью повисла тишина. Это было настолько неожиданно, что молодая женщина вскрикнула и тут же зажала рот обеими руками. На балконах появились солдаты и полицаи. Они деловито привязали к перилам веревки, а свободные их концы протянули в глубину комнаты. На крайний слева балкон вышли несколько офицеров и двое в штатском. Один из них, высокий, худой, в шляпе, подошел к перилам и прокричал, что сейчас будет говорить комендант города.

Комендант говорил короткими, чеканящими фразами, а переводчик, подражая ему, обрушивал слова коменданта на толпу внизу уже на русском языке. До меня не сразу дошел смысл сказанного, но, когда вновь вскрикнула женщина, стоящая рядом, когда вся площадь вдруг как будто бы застонала, а моя бабушка прижала меня к себе, я понял, что сейчас произойдет что-то страшное. И это страшное произошло. На балконы вывели трех человек со связанными за спиной руками и петлями на шеях: двух пожилых мужчин и женщину средних лет. Комендант снова что-то прокричал, переводчик тут же сообщил, что это большевики и назвал их фамилии. Нет. Не так. Сначала он назвал одну фамилию. Мужчину, что стоял справа, приподняли двое полицаев, усадили на перила и тут же столкнули вниз. Мужчина повис на веревке, дернулся несколько раз и затих.

Я настолько был оглушен происшедшим, что пришел в себя только тогда, когда увидел, что рядом с мужчиной уже дергается, словно пытаясь вырваться из петли, женщина. А потом настала очередь второго мужчины, он пытался что-то крикнуть, но зловещая петля захлестнула горло, и до нас донесся только хрип. А на балконы вывели еще троих мучеников. Одного объявили большевиком и комиссаром, а двух совсем еще молоденьких девочек – комсомолками, которые прятали этого комиссара. Девочки плакали, жались друг к другу. Когда комиссара и девушек усаживали на перила, одна из них закричала:

– Мама! Мамочка моя! Прости меня! – Больше она ничего не успела сказать и повисла рядом с человеком, которого хотела спасти. Как и что происходило со второй девочкой, я не видел. Бабушка схватила меня за плечи, развернула и прижала к себе. Я уже ничего не видел. Я слышал только стон стоящих рядом людей и страшный крик какой-то женщины.

– Люся! Люся! – Убитая горем мать звала свою кровиночку-дочь, удавленную только что безжалостной петлей.

Еще не до конца понимая, что происходит с человеком, когда на его шее затягивается петля, я сильно сдавил себе горло пальцами и начал считать. Закашлялся, из глаз потекли слезы. Я понял. Так, во всяком случае, мне казалось. Я снова увидел мальчика, лежащего в гробу, его бездыханного дедушку рядом. Потом вместо мальчика в гробу лежал уже я, а рядом со мной – мой любимый дедушка. Появились еще гробы. В них лежали и мама, и папа, и бабушка, и совсем маленький двоюродный брат. И еще гробы, и еще кого-то вешали, и кто-то рыдал, и стонала толпа, рычали собаки, а над головами раздавались автоматные очереди.

«Бог, почему Ты разрешаешь убивать? Почему убивают? Как можно убить?» – Эти или подобные вопросы я мысленно задавал себе, их шептали мои губы, но ответа я не получил. Бог молчал.

### V

Потом мы молча шли домой. Навстречу выбежали мама и дед. Дед подхватил меня на руки, прижал к себе крепко и так нес до самого дома. Потом меня все вместе раздевали и укладывали в постель, а я безучастно наблюдал за этим и не мог понять: мне это кажется или происходит в действительности. Потом меня кто-то начал душить, я пытался крикнуть, но не сумел и провалился в бездну.

Очнулся я через девять дней и попросил есть. Бабушка принесла мне горячий чай с мятой и сахарином и большой черный сухарь. Я окунал сухарь в сладкую воду и с удовольствием ел. Мамочка сидела со мной рядом на постели, а дед наклонился надо мною и тихо сказал:

– Будем жить, внук. Долго будем жить. Ты у нас победитель.

Я ничего не понял из его слов, но было очень приятно вдыхать запах дедовой махорки и чувствовать щекотание его усов. Я снова уснул.

Через пару дней я встал с постели и подошел к окну. За окном плотным слоем лежал снег. Дворники под руководством полицаев расчищали тротуары и дорогу. У Художественного института разгуливал часовой. Тот самый, который популярно объяснил мне, что такое комендантский час. Казалось, много лет прошло с того дня, а еще не минул и месяц с начала оккупации. Сейчас поверх шинели часового был надет кожух, а поверх кожуха – черная накидка, на сапоги напялены еще одни сапоги, из соломы, а на каску повязан женский платок. Чтобы согреться, часовой разводил руки в стороны, а потом резко опускал их, похлопывая себя по ляжкам. Черная накидка сильно напоминала крылья, эти крылья хлопали все сильнее, соломенные ноги пританцовывали. Очень скоро этот часовой получил прозвище Галка.

В доме было тихо. Только скрежет лопат о лед да редкие окрики полицаев за окном нарушали тишину. Я вышел из комнаты, прошел через коридор и открыл дверь в комнату деда. Он так же, как я минуту назад, смотрел в окно. Повернулся, подошел ко мне и сказал:

– Дома только мы с тобой и Валерий. Спит пока. Все ушли на менку. Чуть свет ушли. Обещали через два дня вернуться.

Уловив в моих глазах вопрос, объяснил:

– В доме пусто. Есть нечего. Нам с тобой оставлено три сухаря и несколько ложек отрубей для Валерия. (Дед почему-то всегда называл своего младшего внука полным именем.) Будем заваривать, заворачивать в тряпочку и давать вместо соски. Менка… – тут дед замялся, подыскивая слова для понятного объяснения: – это когда в своем доме берут вещи, одежду, ценности всякие и несут все это в деревню. Там тебе дают хлеб, сало, картофель, муку, а все, что ты принес, забирают себе. Вот тебе и менка, обмен то есть.

Дед соорудил гигантских размеров самокрутку, сунул в печку лучину, закурил, мгновенно окутав дымом себя, меня и всю комнату. В соседней комнате заорал мой двоюродный брат. Я побежал к нему, поменял пеленку, завернул его в одеяло и стал носить по комнате, пытаясь вспомнить слова какой-нибудь колыбельной. Но слова не лезли в голову, я начал придумывать свои собственные и рассказал ему и о менке, и о немцах, и о том, что скоро ему принесут молочка, что все будет хорошо, при условии, что он не будет плакать. На какие-то мгновения брат замолкал, словно внимая моим обещаниям, а потом снова начинал реветь с удвоенной силой.

Прибежал дед. Он уже заварил отруби и сейчас пытался уложить их в марлевую тряпочку. Когда ему это удалось и он поднес «соску» к орущему от голода внуку, я понял, что это сооружение никак не соответствует маленькому ротику. Дед тоже это понял, кинулся переделывать, руки его тряслись от волнения, много каши упало на стол, но наконец многострадальная «соска» была всунута в плачущий рот. Валерик затих. Дед облегченно вздохнул, но не тут-то было. Соска была вытолкнута изо рта, и ребенок заорал с таким неистовством, что наверняка было слышно на улице. Дед бросился к столу, набрал в ложку немного каши и попробовал. Лицо его искривилось, а рот прохрипел:

– Да разве такое можно есть?

Валерик орал все сильнее. Я чувствовал, что теряю силы, держа впереди себя огромный орущий кулек. Дед взял его у меня и начал быстро ходить по комнате.

– Придумай что-нибудь. Он ведь кушать хочет.

Я тоже попробовал кашу. Противно. И тут я вспомнил, где хранится у Бусеньки – так мы все называли бабушку – сахарин. Сбегал на кухню. Растворил четверть таблеточки в стакане с теплой водой. Собрал всю кашу в кастрюльку, добавил туда сладкой водички, размешал. Попробовал. Снова сбегал на кухню за солью. Посолил кашку, попробовал, соорудил соску. Осторожно сунул ее в орущий рот. Крик прекратился. Наступила тишина, которую не нарушали ни дедово хрипловатое дыхание, ни причмокивание насыщающегося ребенка. Скоро он уснул.

Но день только начинался. И забыв о себе, мы с Дедиком юлой крутились вокруг крохотки день и ночь, и снова день и ночь, и еще полдня. Он съел и отруби, и сухари, которые дед превратил в муку и залил ее сладенькой водичкой.

…А потом впервые за много дней я вышел из дома и отправился в конец Каплуновского переулка. В четырехэтажном доме через дорогу от Техноложки, как все тогда называли теперешний Политехнический институт, расквартировалась воинская часть. Еду им привозили откуда-то в специальных баках-печках и термосах. Немцы выходили из дома с котелками, наполняли их и возвращались в дом. А те из них, кто возился с колесными тракторами, стоящими во дворе, ели здесь же, в своих тракторах или рядом. Я стоял невдалеке от баков-печек и наблюдал. Никто меня не гнал, никто не обращал на меня внимания. Запахи еды, исходящие из баков и котелков, наполняли рот слюной, желудок сводило судорогой, кружилась голова, но я не находил в себе сил уйти от этих запахов и возможности хотя бы смотреть на еду. Наконец раздача прекратилась. Никто больше не подходил к кухне на колесах, и только вкусные запахи еще продолжали витать в холодном воздухе. Я нерешительно повернулся: надо было возвращаться домой. Но вдруг немец, повар, как я его называл про себя, поманил меня и что-то крикнул. Я осторожно стал приближаться к нему, но, увидев, что он улыбается, осмелел и подошел совсем близко. Все так же улыбаясь, немец осмотрел меня внимательно, взял меня за руки и сложил мои ладони ковшиком, сказав при этом какие-то непонятные слова. Затем он набрал ложку какой-то еды из котла, перелил часть в мои руки и снова что-то сказал. Вот здесь я все понял. Запах еды, что находилась у меня в руках, сказал больше слов. Я уткнулся лицом в теплое месиво и мгновенно его проглотил. Не разжимая ладоней, я снова протянул их немцу, он снова наполнил их, и я снова жадно, не прожевывая, глотал эту густую еду, не разбираясь и не задумываясь, из чего она сварена, что я глотаю. Было вкусно и почему-то нестерпимо жарко. Когда я насытился, опустил руки и посмотрел на немца, он расхохотался, показывая на мое лицо. Я тронул лицо рукой и понял причину его смеха – все лицо мое было измазано в супе. Кое-как обтеревшись руками, я облизал их и сказал: «Спасибо». Немец снова рассмеялся и несколько раз повторил одно слово: «Данке». Я понял и повторил вслед за ним: «Данке», – и, вспомнив что-то важное, снова сложил ладони ковшиком и попросил:

– Дедик дома, голодный.

Что немец понял из этих слов, мне неизвестно. Но, выбрав из своей большой ложки гущу, он переложил ее мне в руки. Потом достал кусок хлеба и, не обнаружив на моем пальтишке ни одного кармана, сунул этот хлеб мне в рот.

– Мутер, мутер, мамка, – сказал немец, развернул меня и подтолкнул в спину.

Медленно, боясь потерять и крохотку своего богатства, шел я по нашему переулку, по ступенькам поднялся к нашей двери, повернулся к ней спиной и долго стучал ногой, обутой в валенки. Дед открыл дверь и замер на секунду. Я пытался что-то сказать, не разжимая зубов, но выдавил из себя что-то похожее на стон. Дед аккуратно вынул хлеб изо рта, а я, протягивая ему руки, радостно заорал:

– Я тебе кушать принес!

Дед все понял. Здесь же, на крыльце, он опустился передо мною на колени и тихо спросил:

– А ты ел?

В нескольких словах я рассказал ему обо всем, что произошло, добавив, что я теперь всегда буду ходить к этому немцу. И вдруг я увидел, что мой дед плачет. Мой любимый, мой сильный дед плачет! Это так потрясло меня, что и я расплакался и, плача, начал кормить деда с рук принесенной едой. Дед аккуратно брал ее губами, жевал, глотал, а слезы лились по его лицу, превращаясь на подбородке в тоненькие льдинки. Поев, дед обнял меня, прижал к себе…

Я не знаю, сколько времени мы оставались на крыльце. Секунды, минуты? Но за это время что-то важное произошло в нашей жизни. Мы словно поняли, что впереди у нас трудная дорога выживания, на этой дороге нас поджидают и голод, и холод, и унижения, и возможность погибнуть. Начался снегопад. Крупные хлопья падали нам на головы и плечи, словно пытаясь согреть и оградить от комендантского часа, от выстрелов, казней, постоянного чувства голода и страха, от часового Галки и ему подобных, от всех тех бед, что принесло с собой доселе неизвестное мне слово «оккупация».

### VI

Чтобы не возвращаться более к теме, которую назову «хождением за едой», то есть менкой, я, забегая вперед, расскажу только один эпизод, который, на мой взгляд, характеризует все эти хождения наиболее точно.

Зимой на менку несколько раз ходили мама, бабушка и тетя Женя. Один раз с ними ходила и сестра, эти два дня я уже описал, но больше ее брать не стали – она отставала от взрослых на дальних дорогах, да и нас с дедом решили немного освободить от обихаживания Валерика. Необходимо заметить, что присутствие ребенка на менке в какой-то степени помогало найти крупицу сострадания в сердцах недавних колхозников – небогатых, но в отличие от горожан не голодных. Люди жили на земле, земля их кормила, земля научила их быть бережливыми и запасливыми. Городских они всегда недолюбливали, считая их виновниками коллективизации, плюс еще исконная крестьянская прижимистость. Много всего случалось во время этого унизительного торга, больше похожего на попрошайничество. Например, за золотые дедовы часы с цепочкой давали килограмма три пшеничного зерна и несколько луковиц. Попросишь больше – гонят прочь. А увидев девочку, ребенка, могли всех и в дом пригласить, и чаем напоить, а ребенку молочка налить стаканчик да хлебушка кусочек дать. Разные крестьяне были. Одни могли и собаку с цепи спустить или полицая позвать. А тот заберет все, что принесли с собою из дома, да спасибо, если не изобьет, и вернешься домой весь обмороженный, с пустыми руками. Но встречались и такие, кто, увидев бредущих по сельской улице людей, сами дверь отворяли, в дом приглашали, кормили, чем Бог послал, спать укладывали. А наутро снова кормили и чего-нибудь в сумку совали, ничего не беря взамен. Встречались добрые люди. Всякие встречались.

Но я отвлекся. Хотел рассказать только один эпизод, а получился целый абзац. Будем считать его вступлением к основной части.

В конце лета сорок второго года моя тетя решила предпринять вместе с дочерью дальнее путешествие в южные края.

И не просто собралась на менку, ставшую уже привычной, а решила перезимовать в теплых краях, где, по слухам, и прокормиться легче, и работу какую-нибудь можно найти, и вроде бы немец не так лютует. Откуда взялась такая информация, не знаю. Много самых невероятных слухов ходило среди измученных голодом и холодом людей, особенно много их появилось в преддверии осени. Какими будут осень и зима, какие беды придут вместе с дождями, ветрами, снегом и зимней стужей? Вот и чудились людям если не кисельные берега и молочные реки, то хотя бы какое-нибудь тепло, хоть немного душевного покоя да кусок хлеба в день, водичкой запитый. Память глубоко спрятала в свои тайные закрома воспоминания о всяких вкусностях, деликатесах и просто нормальной еде. Разве что приснится иной раз заварное пирожное, так потом целый день так сосет под ложечкой, что только злишься на свой сон, как будто сны в чем-то виноваты.

Вот так размечталась моя тетя, и никакие уговоры, никакие увещевания на нее не действовали. Характерец тот еще был – если что решила, то так сему и быть, спорить и доказывать что-либо – бессмысленно. С превеликим трудом уговорили ее не брать с собой сына. Куда одиннадцатимесячного ребенка тащить? В какую неизвестность? У нас останется, устроишься – заберешь. Собралась она с дочкой, взяли они с собой одежду на зиму, еды немного, а когда по обычаю присели на дорожку и затихли, мама молча отдала золотую цепочку, что ей дед подарил на двадцатилетие, а бабушка – два обручальных колечка, свое и дедово, три серебряные столовые ложки и такую же стопочку. На обмен. Больше никаких ценностей в доме уже не осталось. Посидели минуту по обычаю, и ушли наши путешественники. Ушли молча, без слез и напутствий, ушли в неизвестность.

Долго и трудно добирались они до обетованного Крыма. Большие и маленькие города обходили стороной. От главных дорог, по которым беспрестанно двигались машины, мотоциклы и даже танки, держались подальше, пробираясь больше по пешеходным тропам и тропинкам, ежеминутно опасаясь наткнуться на полицаев или жандармов. Озираясь по сторонам, вздрагивая от малейшего шороха, словно загнанные свирепыми гончими звери, они заходили в села и просили подаяния.

И повторялось то же, о чем я уже писал: кто прогонял, а кто и в дом приглашал да спать укладывал.

Шли не одни, а группами по десять – пятнадцать человек. Группы эти образовывались спонтанно – встретились на дороге, разговорились, присмотрелись друг к другу и пошли вместе: и веселее, и не так страшно. На долгом пути кто-то уходил, сворачивая на иную тропу, кто-то, теряя силы, поворачивал назад. Появлялись новые люди, и вот так, километр за километром, упрямо шли они к своей цели и дошли-таки до Крыма. Изнуренные, брели они по пыльной дороге через нескончаемое кукурузное поле, на ходу обгладывая спелые початки. И не десять человек уже шли, а человек сорок, а может быть, и больше. Каждый думал только об одном – водички бы попить холодненькой да голову приклонить куда-нибудь, сил уже не было никаких…

Но не суждено им было отдохнуть от дороги тяжкой. Загремело все вокруг, земля словно вздыбилась, и оказались наши горемыки в кольце нескольких мотоциклов и орущих что-то жандармов. Облава! То, чего они опасались весь свой длинный путь, настигло их здесь, на дороге через мирное кукурузное поле.

А потом их выстроили и тщательно обыскали. Бесстыдные руки похотливо лапали женские тела, тщательно рылись в их жалких пожитках. Все, что представляло хоть какой-нибудь интерес, тут же исчезало в их подсумках. Исчезли и кольца обручальные, и цепочка, и рюмочка. Но это все ерунда. Исчезла, испарилась за минуту их мечта. Одна из женщин, понимающая немецкий язык, услыхала и тут же, с ужасом, теряя сознание, сообщила, что их всех расстреляют. И словно в подтверждение этого, единственного мужчину лет пятидесяти вывели из строя, отвели на несколько метров, и немец выстрелил ему в голову.

Уже совсем стемнело. Освещаемые фарами мотоциклов, шли безмолвные люди по все той же дороге к своей могиле. Если кто-то и плакал, то плакал молча, без всхлипываний и стонов. Моя тетя крепко держала за руку свою одиннадцатилетнюю дочь и что-то шептала ей на ухо. Дорога стала круто подниматься вверх, идти было трудно, колонна растянулась, и мотоциклисты снова разорались, гоняя свои машины вперед и назад. В этой суматохе моя тетя сильно толкнула дочь в кукурузные заросли, а сама смешалась с толпой и со страхом ждала выстрелов. Но немцы не стреляли. Побега маленькой девочки никто не заметил.

Пленников загнали в сарай и заперли. Все затихло вокруг, тьма окутала окрестности. В сарае слышны были только тяжелые вздохи, потом и они прекратились. Измученные люди провалились в бездну сна. Не спала только моя тетя. Она пробралась к задней стене сарая и стала ее скрупулезно исследовать. И нашла то, что искала. У самой земли доски прогнили настолько, что их можно было выломать. Тетя возилась долго, казалось, бесконечно. Ломая ногти, делала подкоп, затем по щепочке разбирала доску, бралась за вторую. Единственная мысль сверлила ее мозг: я должна выбраться, я должна спасти дочь. И она выбралась, и помогла выбраться еще нескольким женщинам. Беглянки разбежались в разные стороны, но у тети был один путь – на кукурузное поле. Весь остаток ночи она бродила по полю, разыскивая дочь. Никто на ее тихий зов не откликался. Лишь когда первые лучи солнца выглянули из-за горизонта, а надежда окончательно угасла, тетя буквально наткнулась на спящего ребенка. Они молча прижались друг к другу и так просидели до самого вечера, боясь пошевелиться. Погони не было. С той стороны, где находилось село, поднялся в небо густой столб дыма. Можно только догадываться, кто сгорел в том пожаре. А наши беглецы начали долгую и трудную дорогу домой.

Они вернулись в начале декабря. Черные, худющие, изможденные, грязные, но счастливые от того, что добрались, что выстояли. Да что там объяснять? Только совсем уж бессердечный не поймет, что может чувствовать человек, прошедший несколько кругов ада и выбравшийся живым.

Они сидели прямо на полу в коридоре и смотрели на нас. Молча. И мы молчали. Полуоткрытая дверь комнаты открылась шире, и в коридор притопал маленький мальчик, три месяца назад научившийся ходить. Он внимательно всех осмотрел, подошел к бабушке и вдруг, указывая рукой на тетю, сказал свое первое слово: «Мама».