Андрей Ливадный
Дорога к фронту

Несколько слов от автора

Схемы фигур высшего пилотажа приведены в конце книги. В воздушном бою, как правило, одна фигура переходит в другую. Приемы маневрирования диктуются конкретной обстановкой и взаимным расположением противников. Все боевые вылеты, приведенные в книге, выполнены мной на достаточно точной математической и физической модели «МиГ–3» в авиасимуляторе.

Чем ближе к фронту, – тем мертвее лес:
Внизу щепа, руины да траншеи,
Мы даже в полдень в сумерках летели,
От чада, что растекся до небес…

Вокруг разрывы, в плоскости – осколки,
Прошито небо трассами огня,
А из-под солнца, деловито, с толком
Два «мессера» заходят на меня…

Нет сволочи, так просто не возьмете,
Пожить еще я толком не успел,
На перегрузке в правом развороте,
На упрежденье выношу прицел…

Усталый «ШКАС» сожрал огрызок ленты,
Вслед за фашистом потянулся дым,
А я поймав всю ненависть момента,
Все ж довернул вдогонку за вторым.

Но он бежит, не принимая боя,
Над кромкой леса немца гонит страх,
А мой движок весь в оспинах пробоин,
Дымит, – видать спалил на виражах…

(с) Андрей Ливадный, 2025 год.

Пролог

Все началось в канун девятого мая.

Длинные праздники кому-то послужили хорошим поводом отдохнуть, а мне – увеличить счет сбитых. Гонял разного рода «мессероводов» на одном из небезызвестных серверов.

Очередного «фрага» я упустил. Пилот «К4-го»[1] резко спикировал из-за облаков, атаковав двух ботов-бомбардировщиков. Одного поджег, второму повредил мотор, но видимо истратил весь боезапас: стоило мне довернуть на него и начать сближаться, как фашист просто выпрыгнул с парашютом. Видимо лететь до своего аэродрома, садиться и перезаряжаться в зоне технического обслуживания показалось ему слишком долгим и утомительным.

Ну, да. Такое частенько бывает в онлайне. Он истратил боекомплект и выпрыгнул над своей территорией. Сейчас возьмет новый самолет (из доступных на сервере) и все дела. Его ведь не сбили. Нарушением не считается.

Фана сегодня нет. Неинтересно.

Вскоре я отключил систему «ви-ар», откинулся в кресле, потянулся, разминая мышцы, и в эту самую минуту залился трелью дверной звонок.

Ну, кого еще принесло на ночь глядя? Друзья у меня только в сети, больше особо ни с кем не общаюсь.

Снова раздался звонок в дверь. Делать нечего, надо открыть. Хотя неохота. В лучшем случае подвыпивший на праздниках сосед дверью ошибся.

Открываю.

К моему удивлению, на лестничной площадке стоит старик. Седой, как лунь. Пальто поношенное, старомодное. Руки морщинистые. Я присмотрелся, ибо освещение подъездов оставляет желать лучшего, и мысленно удивился «да ему же лет девяносто или сто, никак не меньше!»

– Андрей? – сухо спросил он.

– Ну, да, Андрей. А мы разве знакомы?

– Дело к тебе есть, – несмотря на возраст, дед держится молодцом. Без церемоний вошел, и мне поневоле пришлось отступить на шаг. Окинул меня пристальным взглядом, будто пытался узнать, затем расстегнул пальто и спросил:

– Куда повесить?

На его груди тускло блеснула орденская планка и золотая звезда Героя Советского Союза.

Если честно – глазам не поверил. Неужели ветеран? Но их ведь уже считай никого не осталось. Сколько времени-то прошло?

– Воевали? – вопрос вырвался сам собой.

– Воевал.

– Проходите.

Ошибся он адресом или нет, – все равно. Старость я уважаю.

Помог ему снять пальто, провел в свою холостяцкую берлогу.

– Чаю? – пытаюсь вспомнить, а есть ли он у меня?

– Нет. По делу зашел, – прежде чем сесть на диван, старик пытливо окинул взглядом аппаратуру для подключения к «ви-ар» и вдруг сухо уточнил:

– На чем летаешь?

Думаю, вопрос не о моей системе.

– Сейчас на «ЯК–7Б», – отвечаю машинально.

– Обоснуй? – потребовал он.

Я, честно говоря, опешил.

– Да просто по душе пришелся. Я на него с «ЯК–1» пересел. Два «УБ»[2] вместо «ШКАСов»[3] – аргумент в бою.

– С этим соглашусь, – его взгляд слегка оттаял. – Но на вертикалях тяжеловат, заметил?

Я пожал плечами:

– Сейчас чайник поставлю.

– Обожди, – он сел на диван и неожиданно добавил, безо всяких вступлений: – Сначала выслушай. В общем, был у меня фронтовой друг. В сорок первом, под Ржевом он мне одну вещицу отдал. Сказал: «если доживешь, – передашь». И адресок чиркнул.

– Не понимаю, при чем здесь я?

Старик молча достал из внутреннего кармана пиджака поцарапанный самодельный плексигласовый портсигар. Такие мастерили техники во время войны. Открыл его и показал мне пожелтевший от времени клочок бумаги. Чернила давно выцвели и несколько строк крупного почерка едва читаются.

Я присмотрелся и с трудом поверил своим глазам. На пожелтевшем листке, криво вырванном из блокнота, написаны мой адрес, имя, фамилия и указана сегодняшняя дата!..

– Это, наверное, ошибка. У меня в семье никто не воевал. Дед был рабочим на одном из уральских заводов.

– Адрес твой? – строго спросил он.

– Да.

– Имя, фамилия?

– Мои.

– Тогда держи, – старик протянул мне небольшое устройство. Множество микрочипов, запаянных в прозрачный материал, напоминают медальон или монету, потому как расположены по окружности. От них наружу выходит несколько контактов, образующих подозрительно знакомый разъем. Такой есть в моем шлеме «ви-ар», но для чего он предназначен, я понятия не имею. Даже изготовитель об этом умалчивает. А лежащий у меня на ладони девайс в точности подходит по размерам под выемку в шлеме.

– Я все же чайник поставлю.

Мне нужно собраться с мыслями. Не понимаю ситуации и от этого что-то сбоит. Почему старик показался мне смутно знакомым? Кто он самом деле?

Паузу на кухне я выдержал в пару минут, не больше. Ничего толкового на ум так и не пришло. Надо спросить деда, как звали его друга? Может тогда что-то прояснится?

Когда я вернулся, в комнате уже никого не было.

Может мне почудилось?

Заглянул в прихожую. Пальто исчезло. Входная дверь притворена неплотно. Ничего не понимаю! Почему он ушел, мы ведь не успели поговорить! Я даже имени его не спросил, вот ведь досада!

Я разжал внезапно вспотевшую ладонь. Странное устройство никуда не делось. Сморгнул несколько раз, но не помогло.

Ладно.

Машинально сажусь в кресло, беру коммуникатор, набираю номер.

– Санек, привет.

– Здорово, Андрюха. Я сегодня в «ви-ар» не пойду. Придется тебе одному, без ведомого.

– Саш, у меня к тебе дело. Серьезное. Сейчас скину тебе снимок с домофона. Сможешь мне человека по системе распознавания лиц пробить?

– Андрюх, у тебя что проблемы? – мгновенно напрягся он.

– Нет. Просто странный случай. Ну, так как, поможешь?

– Да, присылай, помогу, конечно.

– Ладно, спасибо. Сочтемся, – я скинул ему цифровое фото, которое автоматически делает камера домофона при звонке в дверь.

…

Ответ пришел примерно через час.

Современная система распознавания лиц работает на основе биометрии. Неважно, какой у человека возраст, – уникальные опорные точки, определяющие черты, все равно прослеживаются.

Честно говоря, присланная Сашкой информация меня еще больше озадачила.

Совпадение нашлось. Дед мне не пригрезился. И его возраст я определил довольно точно, – недавно ветерану Великой Отечественной, Герою Советского Союза полковнику в отставке Захарову Илье Прохоровичу, исполнилось 105 лет.

Он был военным летчиком-истребителем. Прошел всю войну.

Я покосился на загадочное устройство. Откуда он его взял? Почему принес мне? Как на пожелтевшем листке бумаги оказался записан современный адрес, которого в ту пору никто знать не мог?

И что же мне теперь делать? Проигнорировать странный визит? Показать загадочный девайс кому-нибудь знающему? Или нанести ответный визит?

Почему-то ни один из пришедших на ум вариантов меня не устроил. Не могу обосновать почему.

Вместо этого я взял прозрачный кругляш со встроенными в него чипами и попробовал поместить его в пустующее гнездо шлема. Размер и разъем совпали идеально. Трепетно взморгнули индикаторы, сначала красным, а затем зеленым, будто система виртуальной реальности признала полностью совместимый компонент.

Теперь меня снедает уже не тревога или сомнения, а жгучее любопытство.

Надо попробовать. Ну действительно, чего бояться-то? Система доступа в «ви-ар» мне отлично известна. Если вдруг появятся какие-то изменения, я сразу это пойму и смогу точно определить для чего в действительности предназначено нигде не задокументированное устройство!

Решено. Погружаюсь.

Я надел шлем, подключился к системе.

Промелькнула заставка. Правая рука привычно охватила джойстик, выполняющий функцию рукоятки управления самолетом, а левая легла на сектор газа.

Сейчас завершится загрузка и я окажусь в кабине готового к вылету виртуального истребителя времен Великой Отечественной войны.

Перед глазами внезапно разлился непривычный свет, словно система дала сбой, а затем я вдруг ощутил сильный удар в висок и резкую гасящую сознание боль.

Глава 1

– Товарищ младший лейтенант!.. Товарищ младший лейтенант! Живой, аль нет?! – кто-то трясет меня за плечо, приводя в чувство.

«Ничего себе реализм… – мысли в голове проносятся обрывочные. – Выходит эти чипы активируют скрытую систему ударных датчиков? Типа имитируют ранения?!»

Какого-то более здравого объяснения в голову не пришло, а потом вдруг стало не до рассуждений.

Я открыл глаза. Надо мной склонился тощий, рябой красноармеец. Винтовка закинута за спину. Гимнастерка вылинявшая, с солевыми разводами от высохшего пота. Говорит он быстро, почти взахлеб:

– Живы, товарищ младший лейтенант!.. А мы уж думали все… Видели, как самолет падал!.. Вас видать из кабины при ударе выбросило!.. Наверное, прыгать собирались, ремни-то не застегнуты…

В голове звенящая боль. Ноздри щекочет едкий запах дыма. Неподалеку чадно горят обломки «И–16»[4]. Пламя быстро пожирает обшитый шпоном деревянный фюзеляж, щедро облитый выплеснувшимся при ударе топливом.

Невольно подумалось: «вскоре здесь останется лишь опаленная земля, покоробленный двигатель, да элементы моторной рамы, едва виднеющиеся из-под золы…»

– Товарищ младший лейтенант, руку давайте! Жаром вон так и пышет!

Я со стоном привстал. Кости вроде целы. На мне надета летная форма, испачканная землей, маслом и кровью. В петлицах один кубик, – точно младший лейтенант.

Все происходящее – лютая дичь. Откуда взялись столь детально проработанные компьютерные персонажи? Их никогда не было в авиасимуляторе. Вообще, земля, – это вид из кабины, да полевой аэродром. Реже – место вынужденной посадки.

Запахи. Звуки. Лазурь неба и шелест листвы, близкое уханье разрывов, трескучая россыпь винтовочного огня, в которую то и дело вплетается дробный перестук пулеметов, – ткань реальности настолько достоверна, что я оробел. Никаких признаков привычного интерфейса. Нет даже намека на возможность выхода из «ви-ар».

– Как звать-то? – спрашиваю бойца, лишь бы не молчать.

– Красноармеец Иван Солодов, товарищ младший лейтенант!

– Да не тянись ты… – морщусь от боли и от его громкого голоса. Каждый звук бьет по нервам. Не понимаю, что стряслось и где я сейчас нахожусь?

– Спасибо, что от самолета оттащил.

– Дык, дело нехитрое.

– Все равно – спасибо. А здесь поблизости аэродромы есть?

– Ага, в поле за деревней! Еще довоенный! Там самолетов много, но почти не летают.

– Почему же не летают?

– Так некому. Фашисты его сильно бомбили! Теперь вот носятся у нас над головами, гады! То бомбы скинут, то из пушек да пулеметов причешут! – он сплюнул.

Я все еще не понимаю происходящего. Погружался в привычную, даже уже немного приевшуюся «ви-ар», а оказался в непонятной, но до жути достоверной обстановке. Если это испытание какой-то новой игровой технологии, то при чем здесь дед-ветеран? Зачем через него было этот стремный девайс мне подкидывать? Не могли нормально объяснить, что нужно провести тестирование?

К нам по дороге несется полуторка. Мой взгляд прихотливо и избирательно выхватывает детали окружающего. Лобового стекла в кабине нет. Деревянный борт белеет свежими отметинами, – щепу недавно выбило пулями.

На подножке кто-то из летного состава, судя по форме. Знаков различия пока не разглядеть, далековато, дымно, пыльно. Вообще над распаханной воронками землей висит постоянная гарь. Я такое видел только в крупных мегаполисах, в виде смога.

Крутая «ви-ар». Я бы сказал, где-то за гранью известных мне технологий.

Мысли о новом уровне виртуальной реальности, качественно отличающемся от любых предыдущих проектов, вымело из головы внезапное появление «мессера». Он вынырнул из мглы над перелеском и тут же пошел на штурмовку.

Отчетливо ударили очереди «MG–17»[5]. Пули хлестнули по земле двумя трассами. Султаны выбитой почвы неумолимо понеслись к полуторке, но водила оказался опытным. Он тут же вильнул в сторону, резко съехав с дороги под кроны ближайших деревьев.

Фашист промахнулся. Ему пришлось взять ручку на себя, уходя в набор высоты. Я мгновенно опознал промелькнувший силуэт по характерной прямоугольной законцовке крыла. «Bf–109E». Эх, мне бы сейчас оказаться в кабине родного «ЯКа»!

– Вот же гад! – выругался Солодов, вставая с земли. – Говорю же: над самыми головами летают! Уже все нервы вытрепали! И сбить их некому! – добавил он в сердцах.

Я стою ни жив, ни мертв. Остолбенел. Одна из пулеметных трасс вспорола землю всего в метре от меня.

Во рту ощущается стойкий железистый привкус. Почему-то мутит. Сердце молотится, как бешеное, а дыхание сперло. Наверное, я сильно побледнел, иначе почему спасший меня красноармеец вдруг усмехнулся, одарив едким замечанием:

– Это, земля-матушка, товарищ младший лейтенант. Не небо. Тут каждой пуле надо кланяться, иначе будешь гнить в придорожной канаве.

Сказал резко. Ну да, все на нервах. Реализм давно зашкалил и ушел куда-то за грань.

Меня слегка отпустило, но пальцы рук все равно мелко подрагивают. Стало противно, даже стыдно.

– Лейтенант?! – ко мне спешит капитан. Одна шпала в петлице. Сейчас начнет расспрашивать кто такой, откуда, номер части, и все дела. А я даже не знаю, где оказался, какой сейчас год, и как называется ближайший город. Прямая дорога к стенке.

Что делать-то?! Да, я помню, что живу в мире высоких технологий и сейчас нахожусь в «ви-ар»! Но учитывая испытанный за эти минуты уровень реализма и тот загадочный компонент в шлеме, если вдруг решат расстрелять, – шок наверняка гарантирован. А может и сердце остановится!

Думай же!

Ну допустим, исходя из модели «мессера», сейчас сорок первый. Судя по погоде, на дворе конец августа или начало сентября. Природа средней полосы, это точно. Да и ближайшие домишки деревни – срубы. Явно не юг.

Капитан выглядит предельно уставшим. Лицо землистое.

Он мельком взглянул на догорающие обломки «И–16» и пристально – на меня. Внутри что-то екнуло.

Рука машинально потянулась к нагрудному карману, но я сам себя одернул. Судя по воспоминаниям ветеранов, которые я читал, летчики на боевые задания документов не брали. Хотя не существовало единого правила. Кто-то считал дурной приметой оставлять документы и награды. А кто-то, наоборот, отдавал их своему технику и забирал после вылета.

Но сорок первый…

Рука снова потянулась к нагрудному карману. Есть удостоверение. Правда обгоревшее, пробитое некрупным осколком и залитое давно засохшей кровью. Еще предписание и комсомольский билет, тоже изрядно пострадавшие от огня. Достаю, открываю, успев мельком заглянуть. Фотография точно не моя. Есть отдаленное сходство, но снимок сильно покороблен, деталей уже не различить. «Предъявитель сего Скворцов Андрей Алексеевич состоит на действительной военной службе…» а дальше неразборчиво. Страница обгорела, да и чернила расплылись. С комсомольским билетом и предписанием того хуже, почти не читаемы.

Капитан взял документы, открыл, попытался сличить фото, но лишь хмыкнул.

– Подразделение? – спросил он.

– В списках не значился, – отвечаю, даже не задумываясь. Видимо подсознание вытолкнуло название одноименной повести, которую читал в детстве[6]. – Прибыл в Великие Луки[7] для дальнейшего прохождения службы, – машинально добавил я, словно правильный ответ подсказало некое внутреннее наитие. – Правда оформиться не успел. Немецкие танки прорвались к аэродрому. Был приказ: выводить машины. Я его исполнил.

– Кто конкретно приказал?

– Не знаю. Майор незнакомый. Говорю же: танки прорвались. Я рванул к ближайшему «ишачку» и взлетел. Боекомплект расстрелял по пехоте. Дальше взял курс на восток.

– Кто тебя сбил?

Я лишь пожал плечами:

– Движок задымил, потом заклинил. Хотел прыгать, но высота оказалась мала. Пошел на вынужденную, вот только неудачно. Дерево зацепил.

Видно, история не новая. Скорее заурядная для этих первых адских месяцев войны.

– Ладно, – капитан вернул мне обгоревшие документы. – В общем так, младший лейтенант. Поступаешь в мое распоряжение. Сейчас каждый человек на счету. Ну, будем знакомы? – он запросто протянул руку, – Вадим Нестеров. Пошли. А то «мессер» вернется.

– Не вернется, – отвечаю твердо. – По крайней мере не сейчас.

– Это почему? – удивился моей уверенности капитан.

– У него пушки пустые. Бил из пулеметов.

– Может снаряды берег?

– Не думаю. Из «MG» шлангует, будь здоров. Неопытный.

– Шлангует? – Нестеров насторожился. Видимо моя терминология показалась ему неуместной.

– Ну поливает, как из шланга. Длинными очередями. Огонь открыл почти с километра. Кто ж так делает?

– А ты бы с какой дистанции бил? – прищурился капитан.

– По «мессеру» – метров с двухсот, а то и ближе. По наземной цели открытие огня с высоты триста метров на дальности четыреста, – отчеканил я, словно по учебнику. – А вообще-то, товарищ капитан, как выйдет. От многих факторов зависит.

– Например? – он живо заинтересовался моими соображениями.

– Угол пикирования, наличие препятствий, – скупо ответил я. – С крутого пикирования огонь открою раньше. Но иногда к цели можно вдоль самой земли подобраться, и бить с бреющего[8], работая рулем направления.

– Рискованно. Скорости большие, обзор узкий, высота маленькая. Ручку станешь рвать на себя, если внезапное препятствие увидишь?

– Надо будет, – рвану. Но не с дури.

– Ладно, посмотрим. На каких машинах летал?

Я мгновенно прикинул в уме, чтобы не сболтнуть лишнего.

– С «И–16» нас ускорено переучивали на «МиГи». Говорят, что «Як» машина хорошая.

– Ну сам я их пока не видел, – признался Нестеров. – «МиГ» в воздух поднять сможешь?

– Смогу.

– Ну, тогда мне с тобой повезло, лейтенант. Поехали, пока «мессер» не вернулся.

* * *

Аэродром действительно оказался еще довоенным. Полевой, спланирован добротно. Ряды капониров отнесены далеко от взлетной полосы. Под выцветшей маскировочной сеткой я насчитал шесть «МиГов» и с десяток «ишачков». С «И–16» возились техники. Их было четверо. И еще один летчик, – тоже младший лейтенант, наверное, мой ровесник, дежурил в кабине исправного истребителя.

– А где остальные? – осторожно поинтересовался я. – На задании?

– Нет остальных. Я, ты и младший лейтенант Захаров, – вот весь летный состав. Аэродром сильно бомбили несколько дней назад. Все машины, которые тут видишь, были повреждены, – пояснил он. – Полк перебазировался. Меня, как и младшего лейтенанта Захарова оставили тут с бригадой техников. Приказано ремонтировать неисправные самолеты и перегонять их в Ржев по готовности. Сейчас четыре «МиГа» на ходу и один «ишачок». Боеприпасов хватает, но топлива в обрез…

В этот момент из палатки, где располагался КП, выскочил связист:

– Товарищ капитан, вас из штаба! Срочно!

– Здесь подожди, – Нестеров торопливо пошел ко входу в командный пункт, а я, на некоторое время предоставленный сам себе, решил познакомиться с летчиком.

– Здорово! – он протянул руку, не вылезая из кабины. Понимаю. Состояние готовности номер один. Читал, что летчики порой проводили так по много часов, ожидая приказа на взлет[9].

– Андрей, – я пожал его мозолистую ладонь.

– Илья, – отрекомендовался он.

Илья Захаров?! Вот тут меня снова «накрыло». Словно кто-то внезапно под дых врезал. Неужели однофамилец деда, что ко мне заходил?! Не верится в такие совпадения.

– А ты чего побледнел-то? – спросил он.

– Да, так… Контузило… Головой на вынужденной посадке сильно приложился…

– Летать-то сможешь? А то меня Нестеров уже замучил. И в небо не пускает, и из кабины вылезти не дает. Даже по нужде.

– Конечно смогу! – ответил машинально, ибо мысли сейчас были очень далеко отсюда. Мозг пытался как-то устранить противоречия, объяснить происходящее, но одно слово, сказанное Ильей, послужило внезапным катализатором событий.

Я вдруг понял: мне тоже надо по нужде. Прямо сейчас. Немедленно.

Дичь полная! Я нахожусь в «ви-ар»! Такое не допустит ни один разработчик! Тестовая реальность или тупо глючная, – все равно! Никто в здравом уме не станет вводить ничего подобного, – этим можно оттолкнуть пользователей, а значит – провалить продажи, да еще получить множество негативных отзывов.

Вернулась непроизвольная дрожь. Происходящее не просто сбивает с толку. Оно противоречит здравому смыслу, известным технологиям, подталкивая к совсем уж нереальным допущениям.

Ну, да читал я всякую чушь про «попаданцев». Не может быть. Не верю. Не со мной…

Вдали послышался рокот двигателя. Техники даже не оглянулись, продолжая возиться с неисправным двигателем «ишачка», а вот Нестеров выскочил из палатки и, пристально взглянув на запад, крикнул:

– В укрытия! Захаров тоже!

– Дай взлететь! – крикнул Илья.

– Нет! Не успеешь!

Подле каждого капонира отрыты щели, – узкие окопчики, где можно найти укрытие при бомбежке.

Илья, помянув фашистов матом, отстегнул привязные ремни и выбрался из кабины.

– Сюда, Андрюха! – он чуть ли не силой затащил меня в окоп.

Гул быстро нарастает. Переходит в вой. Два «сто десятых»[10] спикировали на аэродром, сбросили бомбы. Еще одна пара работает по передовой, – видно, как заходят. Безнаказанно. Нагло. Словно это их небо, их земля!

Я не выдержал. Это все «цифра»! Все ненастоящее! Такого не может происходить на самом деле!

Взрыв ударил близко. Мир потонул в вате. Я почти оглох, лишь вижу, как комья дымящейся земли барабанят по брустверу.

Душа сжалась в маленький комочек. Мозг вычеркнул «ви-ар» из списка вероятностей. Желание жить оказалось настолько велико, что едва не надломило рассудок, а затем, вдруг, безо всяких полутонов, произошел срыв.

Я их ненавидел. Наверное, выброс адреналина оказался столь силен, что затопил все сущее, без остатка.

Помню, как выскочил из щели, а оттуда – на крыло с одной мыслью: «взлечу»!

«Сто десятые» уже развернулись, заходя на штурмовку. В тот момент не думалось, что «ишачка» тупо расстреляют на взлете. Такую возможность они не упустят…

От верной гибели меня спас Илья. Ухватил за ногу, рванул назад. Я упал. По земле хлещут снарядные и пулеметные трассы. Кругом огонь.

Следующее, что помню: хмурое лицо Нестерова и его вопрос:

– Сдурел?

– Рвать их надо!

– Надо, – соглашается. – Но не так.

– А как?! – я ору от злости, контузии, бессилия…

– Поступил приказ: имеющимися силами осуществить штурмовку немецкого аэродрома.

– Имеющимися? – насторожился Илья.

– Вылетаем звеном. Я на «И–16». Вы на «МиГах». Под крылья подвесим по две «ФАБ–50».

– Не пойдет, – говорю.

Нестеров поперхнулся, уставился на меня.

– Это как понимать, товарищ младший лейтенант?! Отказываешься выполнить приказ?!

– Нет. Не отказываюсь. Но «МиГ» с бомбами – бревно. А если над немецким филдом окажется дежурная пара? – сгоряча выпалил я, не замечая, что использую сленг. – Нас «худые» собьют за минуту. У них будет преимущество по высоте, а значит в энергии! Упадут из космоса, «бум-зум» и готово! Если уж вулчить фашистов на филде[11], так с умом!

– Что?! Что ты сказал?! Что за словечки такие?! – вскинулся Нестеров. – Ты откуда их нахватался? Не диверсант ли часом?! – его рука непроизвольно потянулась к кобуре, а я, осознав, что наделал, тут же выпалил:

– Виноват, товарищ капитан. Это все наш инструктор с училища. Присказки у него такие были, дурацкие. Больше не повторится.

Нестеров смотрит с сомнением. Заронил я ему в душу нотку недоверия.

– Если над немецким аэродромом окажется дежурная пара, они нас собьют, – пытаюсь говорить нормально. – «МиГ» – скоростной высотный истребитель. Мы с Ильей сможем реализовать преимущество, только если будем прикрывать вас сверху. Вовремя заметим «мессеров», спикируем и собьем их! А затем отработаем по зениткам!

Капитан задумался, взглянул на небо в западном направлении и отрезал:

– Нет. Плотная облачность метрах на семистах собирается, видишь? Немцы на высоту не полезут. Они оттуда ничего контролировать не смогут, – он открыл планшет, развернул карту и начал ставить задачу: – Пойдем вдоль русла реки. На бреющем, над водой. Ширины просвета хватит. Вот тут, – он отчеркнул рубеж недалеко от значка, обозначающего вражеский аэродром, – делаем небольшую «горку» над лесом и внезапно выходим на цели. Бомбы сбрасываете по одной. Фашисты обнаглели, чувствуют себя в безопасности. Налетов на них еще не было. Это приказ. Готовим машины.

Он пошел к техникам. Илья, взглянув на меня, выразительно постучал по лбу:

– Рехнулся, так с капитаном разговаривать?

Я лишь пожал плечами.

* * *

В кабине «МиГа» пахнет нагретым металлом. Солнышко сегодня припекает.

Фонарь я оставил открытым. Готовлюсь к запуску двигателя. Воронки на взлетной полосе уже засыпали. Приданный мне техник – старшина Потапов, топчется рядом, ждет команды, нервничает.

Наш аэродром, как оказалось, расположен намного западнее Ржева. Если верить отрывному календарю, замеченному мною на КП, – сегодня 26 августа 1941 года.

Осматриваюсь. Все выглядит непривычным, слишком уж натуральным.

Нахожу взглядом нужные агрегаты.

Первым делом открываю топливный кран. Пальцы отчетливо осязают металл. Несколькими энергичными движениями плунжера топливного шприца отправляю в двигатель порцию бензина, необходимую для запуска.

Поворачиваю вентиль бортовой пневмосистемы, которая работает от баллона со сжатым воздухом.

Щелкаю тумблерами на электрощитке.

Включаю оба магнето[12].

Ну, с Богом…

Открываю кран пневматического самозапуска мотора.

Лопасти винта начинают рывками проворачиваться. Из выхлопных патрубков, расположенных по бортам капота, сначала вырывается дым, а следом – язычки пламени.

Двигатель несколько раз чихнул, а затем заработал уверенно и ровно. Чувствую нервный озноб. Он не имеет ничего общего со страхом или робостью. Сопричастность к событиям столь глубока, что рассудок начинает сбоить от напряжения.

Стараюсь дышать глубоко и ровно. Мне еще взлетать.

Корректор смеси устанавливаю в среднее положение. РПО[13] на 2000 оборотов (так привык), масло– и водорадиатор полностью закрыты.

Теперь надо выпустить закрылки на взлетный угол.

И тут меня как током ударило. Дело в том, что современные авиасимуляторы не всегда точно передают технические особенности. Я привык выпускать закрылки кнопкой, ведя отсчет в процентах, а здесь внизу, слева от кресла находится штурвал, – его вращение определяет угол, на который выйдут щитки, а сам выпуск/уборка – это отдельная ручка, расположенная выше.

Точно не «ви-ар…»

Сколько мне нужно крутить штурвал, чтобы получить угол в двадцать градусов?!

Да понятия не имею… Не у техника же спрашивать…

К счастью, на ободе кто-то до меня нанес засечки. Вращаю до первой, но мало. Потапов жестом дает знать – еще!

Есть. Ограничение угла установил. Выпускаю закрылки, слышу шипение пневматики.

Боже мой, сколько же рутинных операций надо постоянно совершать! В «ви-ар» я их даже не замечал, машинально нажимая предустановленные кнопки! А как же быть в бою?!

Моя самоуверенность серьезно пошатнулась. Связи нет. Радиостанциями к началу войны комплектовались только некоторые машины. Как взаимодействовать в полете?! Я же привык к боевому чату, карте, притаившейся на периферии зрения, и прочим, существенно облегчающим жизнь «фишкам»!

А Нестеров уже начал рулежку! Нервничаю. Сидеть на парашюте неудобно и непривычно. Ручка управления самолетом ходит тяжело, нужно прилагать физические усилия, это тебе не джойстик…

– Потапыч! – ору, перекрикивая гул мотора и перекраивая фамилию техника на свой лад, но он не обиделся, взобрался на крыло.

– Говори!

– К нашему возвращению найди радиостанции!

– Откуда ж я их возьму?! – в глазах у техника тоска. И не по причине отсутствия нужных агрегатов. От моих слов. Не верит, что мы вернемся. И я его понимаю. Два младших лейтенанта на «МиГах» – он думает, что у нас вообще нет шансов. Даже те, кто прошел переобучение с «И–16» в лучшем случае умели взлетать на этих машинах и кое-как садиться. Это не бой против «мессеров». Это вообще ни о чем.

– Найди! Проверь все разбитые при бомбежках самолеты! На командирских машинах должны быть установлены! Чтобы к нашему возвращению радиостанции были, понял?!

– Будут, – похоже мой решительный настрой вселил в него толику надежды. Он, наверное, подумал: «а может им повезет?»

Как ни горько, но именно таким образом складывалась ситуация в сорок первом. Наши летчики делали все, что могли и даже больше. Они реально уходили за грань возможного, сбивая фашистов на «ишачках» и практически не освоенных «МиГах». Вчерашние мальчишки выходили в бой против матерых немецких асов, у которых за спиной был опыт воздушных боев над Европой и десятки сбитых. Каждый вылет наших ребят, по сути, был подвигом. Особенно летом сорок первого.

Смотрю – Нестеров уже вырулил на взлетку. Илья тоже. Пора и мне.

Кричу:

– Колодки из-под колес убери!

– Готово!

Зажимаю тормоз, даю газ, одновременно работая рулем направления. Он управляется педалями. Самолет начинает разворачиваться. По рулежной дорожке двигаюсь к полосе, в начале ВПП останавливаюсь.

Нечаев начал разбег. Вслед за ним пошел Илья.

Оба взлетели. Я замешкался. Еще раз проверяю все ли правильно сделал?

Плавно прибавляю газ. Левой педалью компенсирую реактивный момент, возникающий от работы винта. Самолет все же норовисто пытается уйти с полосы вправо, и я с трудом удерживаю его рулем направления.

Спина взмокла от напряжения. Скорость растет. Слегка даю ручку от себя, чтобы оторвать хвостовое колесо от полосы.

Ощущения ошеломляющие. Внутри все кипит. На ста восьмидесяти километрах в час беру ручку управления на себя, и земля начинает уходить вниз.

Взлетел!

Парирую небольшой крен, выравниваюсь. Убираю шасси и закрылки, открываю масло и водорадиаторы. Закрываю фонарь кабины. Скорость уже перевалила за двести, и я начинаю набор высоты.

Нервы сгорели. Чувство полета небывалое, звенящее.

Глава 2

Вслед за машиной Нестерова мы сначала уходим в глубину нашей территории, и лишь минут через пять разворачиваемся на запад. Полет без интерактивной электронной карты требует хорошего знания местности, а в особенности – наземных ориентиров. Последние сомнения в действиях капитана отпали, когда он совершил разворот над небольшим лесным озерком.

Илья плотно держится за ведущим, идет в левом пеленге от него. Я то немного отстаю, то слегка догоняю, – при всех способностях и большом виртуальном опыте пилотирования мне трудно держать короткий правый пеленг. Во-первых, не привык летать в строю. Во-вторых, все еще осваиваюсь с управлением. Повторюсь, РУС[14] – это не джойстик. А в-третьих, полет звеном в плотном построении сильно ограничивает свободу маневра ведомых. Случись малейшее обострение ситуации – мгновенно отреагировать и надежно прикрыть ведущего я не смогу. Довоенные боевые уставы устарели и требуют немедленного пересмотра, но понимание этого придет в наши подразделения чуть позже и будет оплачено кровью. Так что на свой страх и риск держу разумную дистанцию. Пусть лучше спишут все на мою неопытность и неумение держать строй.

Постоянно осматриваюсь.

Идем на высоте ста пятидесяти метров. Внизу проносятся кроны деревьев. Ориентиром служит ведущая к фронту лесная дорога.

На малых высотах скорость в триста пятьдесят километров в час кажется огромной, но все равно я успеваю подметить множество деталей.

Чем ближе к фронту – тем мертвее лес. Дорогу часто бомбят и обстреливают из орудий. Из узкой ленты она давно превратилась в уродливую гарь, исклеванную оспинами воронок. Во многих местах деревья надломлены, повалены, а то и разбиты в щепу. Кое-где тлеет торф. Сизая, удушливая дымка сильно ограничивает обзор. На прогалинах видна разбитая техника, брошенные повозки, какое-то тряпье. Вот промелькнули выцветшие палатки полевого медсанбата, – вокруг них тоже полно следов от попаданий бомб и снарядов.

Вскоре плотный хвойный массив оборвался изломанной линией, – дальше начались лиственные перелески. Теперь видны змейки траншей, распаханная войной земля, несколько сгоревших танков, – наших или немецких – не разберешь. На опушке рощицы под сенью берез притаилась артиллерийская батарея. Орудия окопаны, замаскированы ветками, а брустверы обложены дерном, но он уже пожелтел, выдавая позицию.

Вот и линия фронта!

Внизу идет бой. Вспышки разрывов то и дело рвут уплотнившийся сумрак.

По нам резанули из пулемета. Наверняка зенитный «MG», установленный на бронетранспортере, – все это промелькнуло и скрылось.

«И–16» покачал крыльями: «делай как я»!

В отсутствие радиосвязи такие команды ведущего служат единственным способом коммуникации.

Нестеров чуть сбросил скорость и плавно пошел на снижение.

Блеснула водная гладь. Ага, речка о которой он говорил! Если разведданные, полученные из штаба верны, то ее русло выведет нас почти к самому аэродрому фашистов!

Снижаемся до десяти метров. Ивы, березы и осины, густо растущие по берегам, надежно маскируют от взгляда с земли, но появись сейчас над головой пара «мессершмиттов», то нам несдобровать. Мы в крайне уязвимом положении от атак сверху.

Русло плавно изгибается, желтея песчаными отмелями. Приходится все время быть начеку, огибая рельеф. Так проходит минут десять. Постоянно слежу за небом, оглядываюсь назад, но пока все чисто.

Наконец машина Нестерова снова покачала крыльями. Капитан сразу же пошел на небольшую «горку». Его «ишачок» взмыл над деревьями и, доворачивая вправо, тут же начал пологое пикирование.

Мы с Ильей повторяем его маневр, – он слева, а я справа от курса ведущего. Взрыватели «ФАБов» установлены на пятисекундную задержку. При бомбометании с предельно малых высот лишь это позволяет избежать последствий собственного удара.

Я тоже начинаю пологое пикирование. Немецкий аэродром как на ладони. Мы появились столь внезапно, что обычная суета даже не успела замереть. По полосе пылит только что севший «мессер». У капониров стоит топливозаправщик. Мешки с песком обозначают позиции зениток. Дежурные расчеты еще не врубились, что происходит.

Заправщик – лакомая цель. Самолеты в капонирах тоже. Но зениток слишком много: через пару секунд фашисты придут в себя. И «мессер» на полосе вполне может дать газ и пойти на взлет, если у него в баках осталось топливо.

На все отпущены мгновенья. Вижу покатый холм свеженарезанного дерна и торцы бревен в несколько накатов, накрывающие вход под землю. К нему ведет колея примятой, пожухлой травы. Точно не землянка и не блиндаж! Похоже на полевой склад боеприпасов!

Доворачиваю рулем направления. Высота мала, бомба с задержкой взрывателя ударится об землю и наверняка успеет отскочить на несколько метров, зароется вряд ли, – мысли проносятся в голове с сумасшедшей скоростью. Все равно выдерживаю курс. Взгорок остановит бомбу, не даст далеко срикошетировать! В мгновениях сейчас спрессовывается целая жизнь. Совмещаю нижний срез среднего кольца упреждения прицела с темной отметиной входа. Такой прием бомбометания с истребителя сотни раз опробован, но сработает ли он тут?

Сбрасываю сразу оба «ФАБа», чтобы наверняка! Ручку на себя, – взмываю, едва не зацепив «совком» радиатора за дернистый холм!

Вокруг вспухают белесо-черные шапки разрывов. Осколками задело плоскость.

Сзади-снизу оглушительно, раскатисто громыхнуло. Такое ощущение, что вздрогнула земля и пришел в движение воздух. «МиГ» качнуло, как при сильной турбулентности.

На боевом развороте бросаю взгляд по сторонам. Ильюха разбомбил бензовоз. Чадно горит выплеснувшееся топливо. На месте примеченного мною холма зияет глубокая воронка. Из-под обугленной земли торчат вздыбленные бревна. Трескуче рвутся боеприпасы. Так это не зенитки шпарят!

На полосе дымит «мессер». На него пикирует Нестеров. Илья только что сбросил вторую бомбу, но промахнулся мимо капонира, – взрыв ударил метров на десять дальше.

Захожу на цель. В перекрестье растет борт «Bf–109» накрытого маскировочной сеткой. Всаживаю в него две длинные очереди из крупнокалиберного «БС». Вижу вспышки попаданий, вновь ухожу в набор высоты с последующим разворотом. Не понимаю, почему такое слабое противодействие зениток?! Аэродром буквально опоясан огневыми точками, но они по большинству молчат!

В следующий миг, заметив разбегающиеся в разные стороны фигурки, я понял, – на нашей стороне сработал страх. Хоть на атакованном мною складе оказалось немного боеприпасов, но их детонация вызвала панику. У земли все заволокло дымом. Звуки беспорядочных разрывов и ноющий свист осколков не дают фашистам опомниться, сообразить, что нас всего трое. Они ищут укрытия, спасаясь от смерти.

Но вскоре они поймут, что к чему и тогда нам придется туго. Надо успеть израсходовать боекомплект, причинив максимальный ущерб, и уходить, пока расчеты «Flakkorps»[15] не опомнились!

Земля снова несется навстречу. Основные места стоянок вражеских самолетов укрыты под деревьями и хорошо замаскированы. Приходится снижаться почти «по нулям», рискованно атаковать на бреющем, взмывая в последний миг, когда столкновение уже кажется неизбежным.

От острых запахов бензина, выхлопа, сгоревшего пороха и чадящего масла першит в горле. Воздух мутный, видимость с каждым заходом все хуже, – аэродром густо заволокло сизо-черным вихрящимся дымом.

Еще один боевой разворот. Рискованный, фактически на предкрылках[16], на нижнем пределе скорости сваливания, но на пологие виражи просто нет времени. Счет по-прежнему идет на мгновенья.

Нестеров все же поджег севшего «мессера» и, похоже, убил пилота: самолет, ревя двигателем быстро катится по полосе, но не взлетает. Через несколько секунд он врезался в обложенную мешками с песком позицию зенитной батареи и взорвался.

Я внезапно похолодел от промелькнувшего дурного предчувствия. Немцы всегда летают парами. Первым обычно садится ведущий. Самолетов на рулежке я не видел. Где же его ведомый?!

Кручу головой.

Вот он! Вывалился из-под кромки облаков, пикирует на Нестерова!

– Вадим, «худой» на шести! – ору, но без толку. Связи ведь нет!

Левая рука машинально толкнула ручку управления октан-корректором до упора вперед. Двигатель «МиГа» послушно принял форсаж. Пользуясь набранной в пологом снижении скоростью, резко ухожу вверх, делаю разворот. В результате, набрав метров пятьсот высоты, я теперь двигаюсь в обратном направлении, на помощь капитану, но поздно: «И–16», прошитый очередями, вспыхнул, как факел – падает, без шансов, а пилот «109-го» уже хладнокровно режет маневр Ильи, доворачивая на него.

Орать бесполезно. Никто не услышит. Без связи нет никакого взаимодействия. Ильюха увлекся штурмовкой, наверняка прильнул к прицелу, а это приводит к «тоннельному зрению»! Сейчас фашист и его собьет!

До немца еще метров восемьсот навскидку. Не успеваю! А он уже вдавил гашетки. По плоскости «МиГа» резанули пушечно-пулеметные трассы, вырывая клочья обшивки, оставляя дыры.

Издалека даю отсекающую очередь с единственной целью, – чтобы фашист заметил трассеры, отвлекся, прервал атаку!

Он дернулся, – нервы не железные и жить ему хочется! Потерял несколько секунд, нервно озираясь, ища меня взглядом.

Заметил! Резко дал газ, – вижу, как выхлопные патрубки «мессера» плюнули дымом.

Илья, заваливаясь на одно крыло, все же сумел выровняться почти у самой земли. Изрешеченная плоскость напрочь убивает аэродинамику, ни о каком маневренном бое речи теперь быть не может. Кренясь и теряя топливо из пробитого бака Захаров довернул на восток.

Молодец! Тяни, я прикрою!

Крутиться с «мессером» над вражеским аэродромом, – занятие так себе. Мне главное, чтобы он отвалил от Ильи. Даю еще одну короткую очередь ему вдогонку. Знаю, что боекомплект не резиновый, но фашист внял, послушно потянулся на запад, вглубь захваченной территории. Пытается разорвать дистанцию, чтобы затем сманеврировать, набрать высоту. А мне то и надо. Уходим прочь от зениток. Один на один.

Скорость «МиГа» на небольших высотах позволяет догнать «Bf–109E» (как и оторваться от него). С маневренным боем все гораздо сложнее. Зависит от мастерства пилотов. Но мой опыт сегодня ушел в топку. Жизнь – это не «ви-ар». Здесь начинают работать совсем другие факторы, отнюдь не технического характера.

Страх. Желание жить. Ненависть к врагу, – все смешивается воедино. Никакой «адреналиновый драйв» из прошлой жизни не передаст и сотой доли спрессованных в мгновенья чувств и эмоций.

Попеременно кручу штурвалы, прикрывая радиаторы «МиГа» в положение «по потоку». Скорость еще немного подросла.

Немец, поняв, что я медленно, но верно догоняю его и вскоре выйду на дистанцию эффективного огня, не выдержал, совершив ошибку. Вместо того, чтобы попытаться пропустить меня вперед, исполнив «ножницы» либо «размазанную бочку», он вдруг резко потянулся вверх, надеясь на более высокую скороподъемность «мессера»[17].

Наверное решил, что я тоже сейчас перейду на вертикаль и не дотянусь до него…

Дистанция между нами составляет около километра. Беру ручку на себя, но не очень сильно. В результате фашист быстро теряет скорость, круто карабкаясь ввысь в вертикальном маневре, а я, сохранив энергию, лишь в последний момент резко поднимаю нос «МиГа» к точке, где он окажется через несколько секунд.

Перегрузка, – это не просто слегка потемневший экран. Меня вжимает в кресло до помутнения сознания, до крови, сочащейся из носа. Силуэт «мессера» стремительно растет в прицеле. С трудом удерживая ручку управления, вжимаю обе гашетки. «БС», как оказалось – пустой, «ШКАС» зашелся длинной очередью и тоже захлебнулся.

Отчетливо вижу вспышки попаданий. Трасса прошила левый водорадиатор, расположенный у корня крыла, и капот двигателя!

Расходимся. Он быстро проваливается вниз и назад, я же, с трудом избежав сваливания, выравниваюсь в горизонте и осматриваюсь, вновь набирая скорость. Стрелка температуры воды в красной зоне. Быстро открываю заслонки, давая мотору полноценное охлаждение.

Немец поврежден, но все еще может лететь. За ним стелется дымно-белесый шлейф. Дотянет до аэродрома? Или пойдет на вынужденную?

Нет. Его движок заклинило. Вижу, как у «мессершмитта» остановился винт, затем отлетел аварийно сброшенный фонарь кабины, но пилот так и не выпрыгнул, – видимо ранен. Потеряв управление, «мессер» свалился на крыло, врезался в землю и взорвался, разбрызгивая пламя.

* * *

Вместо звенящего торжества победы внезапно пришло чувство непомерной усталости и растущего беспокойства.

Дотянул ли Илья до линии фронта?

Заложив вираж над местом падения фашиста, я взял курс на восток. Развернуть карту нет никакой возможности. Ни на секунду не могу отпустить ручку управления – удерживать ее приходится двумя руками. «МиГ» временами опасно вибрирует. Крылья и фюзеляж посечены осколками от зенитных разрывов, но крупных пробоин в плоскостях не вижу. Не понимаю, в чем дело, но надо быть осторожнее.

Ориентируюсь по бортовому компасу. Наземные вехи начну искать позже, когда окажусь над своей территорией. Набираю высоту в пятьсот метров. Надо бы выше, – вдруг придется прыгать, но встреча с фашистами мне сейчас ни к чему. Боекомплекта нет, да и самолет ведет себя странно. С чего бы ему дрожать и крениться, теряя горизонт?

Слева блеснула лента реки. Значит иду правильно. Еще немного и увижу линию фронта.

Появившиеся вдалеке дымы быстро приближаются. Кое-где видны вспышки разрывов. Вскоре изрезанный траншеями передний край пронесся подо мной. Успел подметить, – со стороны фашистов сплошных укреплений нет. Они рвутся к Ржеву, а наши цепляются за каждый клочок земли, ценой жизни сдерживают танковые клинья вермахта.

Ищу наземные ориентиры, но за передним краем простирается густой лес. Где же дорога к фронту, вдоль которой мы летели? Неужели придется подниматься выше? Озера, над которым мы меняли курс, тоже нигде не видно.

Иду «змейкой», хотя машине мои маневры категорически не нравятся. «МиГ» по-прежнему начинает вибрировать, сразу, как только я пытаюсь активно работать ручкой управления.

Что же делать? Садиться в поле?

Внезапно я заметил длинную проплешину гари.

Снижаюсь, чтобы лучше рассмотреть ее. Точно. Дымок все еще сочится из-под обугленной земли, там, где сгорели обломки «И–16-го»! Значит аэродром близко. Километров пять-шесть к востоку!

Набираю высоту и действительно: вдали за перелеском видна деревушка и окружающие ее поля!

Осторожно доворачиваю. С посадкой будет сложно. «МиГ» в этом смысле – машина «строгая», как выражались военные летчики.

Выпускаю закрылки. Одной рукой снова пришлось крутить штурвал ограничителя, увеличивая выход щитков до пятидесяти градусов.

Круг над аэродромом не делаю, зашел удачно, полоса по курсу. Снижаюсь. Выпускаю шасси, работаю рукояткой газа, чтобы поддерживать посадочную скорость.

Земля быстро приближается. Спокойно. Ты много раз это делал. Ручку немного на себя. Выравниваюсь… Колеса чиркнули о полосу. Полностью убираю газ. Работаю тормозами, удерживая самолет рулем направления.

В конце пробега «МиГ» начало сильно уводить влево. Парирую. Слышу скрип тормозов. Остановился… Сел!..

Вижу ко мне бегут техники и Илья! Значит, дотянул!

Развернул самолет к ближайшему пустующему капониру, подрулил к нему. Старшина Потапов машет руками: «глуши движок»!

Стих гул. Остановились лопасти. Открываю фонарь кабины. Где-то поблизости щебечут птицы.

В эти мгновенья не хочется ничего, кроме тишины. Тело после перегрузок болит, словно после уличной драки.

– Потапыч, рации нашел?

– А как же! Только их еще установить и наладить надо.

– Долго?

– За пару часов управимся.

– Взгляни что с машиной?

– Да, правый предкрылок поврежден! Наверное, зенитка задела. Заменим!

Я вылез из кабины, спрыгнул с крыла. Ильюха стоит в сторонке, бледный, явно не в себе. Как будто боится подойти.

– Ты чего?

– Командира я не прикрыл… Зазевался, – в глазах Захарова злость и слезы.

– Был приказ на штурмовку. Каждый сам головой вертит, – жестко ответил я, понимая: Нечаева не вернешь, а Илья себя изведет.

– Я тот «мессер» сбил! – говорю, чтобы сменить тему.

Он вскинул взгляд:

– Серьезно?!

– А ты думаешь, они не горят?

Разговор как-то не клеится.

– Что дальше-то делать будем? – Захаров по-прежнему смотрит в землю. – Командира теперь нет. И связи со штабом нет. Где-то, наверное, телефонные провода разорвало.

– Зато есть фронт. Полетим на прикрытие войск, – твердо ответил я. – А связиста отправим проверить линию.

Вижу, он немного приободрился. Прикидываю: сейчас полдень. До вечера успеем пару раз подняться в воздух. Не сидеть же на земле, ожидая приказов, которые могут и не прийти.

– Потапыч!

– Тут я!

– Подготовьте резервные машины.

Снова придется лететь без раций, и я обернулся к Илье:

– Пойдешь ведомым. Набираем высоту в три тысячи. Ждем пока появятся бомбардировщики. Заметив, перехватываем их над немецкой территорией. Сбивать надо ведущего. Тогда остальные сломают строй, начнут освобождаться от бомб. Возражения есть?

– Нет, – он немного приободрился.

– Тогда слушай внимательно. Сигнализировать буду аэронавигационными огнями. Давай условимся: мигнул один раз – «внимание». Два раза – «атакуем», три – значит «прикрой», ну а больше трех, часто и бессистемно – оглянись, у тебя «шесть»!

– Что значит «шесть»?

– Ну «мессер» на хвосте. На шести часах. Мы в училище циферблатом часов пользовались для обозначения направлений, – все никак не могу избавиться от сленговых словечек.

Он кивнул:

– Понятно!

* * *

Взлетели через час. Набрали высоту, подходим к фронту.

Осматриваюсь. У горизонта на фоне облаков я заметил точки, выстроенные клином, словно там летит косяк перелетных птиц.

Сигналю Илье навигационными огнями: «Внимание», затем покачиваю крыльями: «Делай как я» и снова «АНО» два раза – «атакуем»!

Сближаемся. Силуэты проступают четче. Становятся различимы особенности конструкции. По неубирающимся шасси понятно – это «Юнкерсы–87». Пикирующие бомбардировщики.

Девятка. Полная эскадрилья.

Кручу головой. «Мессеров» прикрытия нигде не видно. Неужели на этом участке фронта фашисты настолько обнаглели, что летают без сопровождения?! Всякое может быть, но и бдительность терять нельзя.

Увеличиваю скорость. Илья держится правее и сзади, молодец. Только бы он в точности повторил мой маневр! «Юнкерс–87» неплохо прикрыт сзади-сверху. В построении эскадрильи бортстрелки вполне способны создать плотный перекрестный огонь в верхней полусфере. Поэтому собираюсь атаковать снизу-сбоку. Времени на прицеливание будет очень мало. Важно не промахнуться с первого захода и успеть вовремя отвернуть, чтобы не столкнуться с вражеским бомбардировщиком.

В нужный момент чуть приподнимаю нос «МиГа». Дистанция до цели стремительно сокращается. Вжимаю обе гашетки. Пулеметные трассы режут плоскость, задевают двигатель! Ведущий «Юнкерс» густо задымил и начал заваливаться на крыло.

Едва успеваю «нырнуть» под него! Ухожу со снижением на отрицательной перегрузке, от которой перед глазами на миг плеснулась багряная муть. Быстро осматриваюсь. Второй «Юнкерс», атакованный Ильей, горит!

Начинаю боевой разворот. Захаров тоже. Подбитый им бомбардировщик падает, объятый пламенем, мой, дымя, беспорядочно сбросил бомбы, и со снижением отвалил на запад. Вдогонку не иду, ибо остальные сомкнули строй и упрямо тянут к линии фронта. А до нее недалеко! Если войдут в пикирование, сорвать атаку уже не успеем!

Снова беру ручку на себя. Атакую снизу-вверх. Силуэты быстро растут в прицеле, вот в поле зрения остался только один, и в этот момент «МиГ» сильно тряхнуло.

Как оказалось два «мессера» прикрытия все время шли под нижней кромкой кучевых облаков, маскируясь в их дымке. Первый наш заход они все же прозевали, но и я их не видел. Теперь же они резко спикировали со стороны солнца.

Моя атака сорвана, но Илья успел прошить очередями еще одного «Юнкерса». Немцы не выдержали, строй бомбардировщиков сломался, – они начали беспорядочно сбрасывать смертельный груз над своей территорией, а я, скрипя зубами, переворотом через крыло ушел от следующей очереди, сделав обратный «иммельман».

Живой. Рули слушаются. Тяги не перебиты. Оглядываюсь. Два «мессера» успели сманеврировать вслед за мной, плотно висят на хвосте. Сейчас снова откроют огонь! Делаю «размазанную бочку». Дистанция очень мала, и они проскакивают мимо. Один тут же начал вираж, второй полез ввысь.

Доворачиваю на ведущего. Выношу прицел на упреждение. Даю очередь. Трассеры режут воздух мутными шлейфами. Мимо… чувствую, что перетягиваю ручку – скорость начинает падать, а самолет вдруг угрожающе завибрировал. Еще немного и начнется сваливание, а вслед за ним – штопор.

Чуть отпускаю ручку управления. Вибрация прекратилась, но «мессер» уходит из прицела. Если сейчас резко доверну, – сорвусь в штопор. Значит придется маневрировать, заново строить заход!

Где Илья – не вижу. Потерял его. Может погнался за бомбардировщиками?

Внезапно дробь сокрушительных ударов пронзила мою машину. Вижу, как отлетают куски обшивки, вырванные из фюзеляжа. Ведомый «мессер» (тот, что ушел вверх) подловил момент, достал очередью из пушек.

Двигатель встал. Лопасти винта лениво вращаются. Сейчас добьет!

Доворачиваю к фронту. До переднего края несколько километров, но собьют. Не отпустят. Каждую секунду жду новых, теперь уже – роковых попаданий. Оглядываться страшно. Вдруг наступил какой-то внутренний надлом. Понимаю, жить осталось недолго…

А выстрелов все нет. Полого планирую. Ветер свистит в пробоинах разбитого фонаря кабины. Глаза заливает кровь.

Все же оглядываюсь.

На хвосте никого! Справа ниже падает «мессер»! Второй резко отвалил, жмется к земле, уходит над самой кромкой леса, а чуть выше – «МиГ» Захарова! Прикрыл! Сбил фашиста!

Высота – восемьсот. Внизу разрывы и изломы траншей. Впереди сплошной лесной массив. Надо прыгать. Сесть не смогу. Негде.

С усилием сдвигаю фонарь кабины. Открылся. Не заклинил.

Переваливаюсь через борт, соскальзываю с крыла и, отсчитав несколько секунд, дергаю кольцо.

С резким рывком открылся купол парашюта. Меня быстро сносит в глубину наших оборонительных линий.

* * *

На аэродром я вернулся только через пару часов, с попуткой, идущей в тыл. Выпрыгнул удачно. Ранение оказалось пустяковым, – осколок содрал кожу на лбу.

Не передать сколько прожито за этот день, но он еще не закончился.

Ко мне бежит Илья. Я крепко обнял его, похлопал по плечу.

– Спасибо! Вовремя подоспел!

Он широко улыбается. Рад, что я жив.

– Двух фашистов сбил! Молодец! Силен!

– Андрюх, а дальше-то что? – об одержанных победах Захаров говорить явно не настроен. Не осознал еще.

Я оглянулся.

– Потапов?

Старшина уже тут, докладывает:

– Две машины к вылету готовы. Рации установлены, но надо опробовать, – он протянул мне ларингофон и наушники. Короткий провод оканчивается вилкой для подключения к бортовой радиостанции.

С запада доносятся звуки разгорающегося боя. Слышно уханье разрывов. Часть из них наверняка – бомбы.

– Ну давай связь проверим, а там решим.

Илья лишь сдержанно кивнул, пошел к своему «МиГу», а я забрался в кабину резервной машины.

Мой летный шлемофон (тот в котором очнулся после загадочного крушения «И–16»), сшит из мягкой коричневой кожи и имеет по бокам два кармашка для наушников ларингофона. Но самих наушников нет. Ладно, сейчас прилажу «гарнитуру», добытую Потаповым.

Правый наушник вставил без проблем, а левому что-то мешает. Как будто в предназначенном для него кармашке уже что-то есть.

Я отогнул край накладки и сомлел.

Внутри притаился тонкий кругляш с запаянными в него микрочипами! Только в отличие от прошлого раза в глубине прозрачного материала тлеет крохотная искорка индикации, а при пристальной фокусировке взгляда в поле моего зрения вдруг появилось несколько строк на русском:

«Система переноса матрицы сознания активна».

«У вас осталось 57 минут. В дальнейшем связь с темпоральной линией будет безвозвратно потеряна».

«Для возвращения дважды сильно сожмите в пальцах боковые поверхности».

Я почему-то сразу поверил в происходящее. Даже легче на душе стало.

В век высочайших технологий возможно многое. Понятия не имею что это за проект, на каких физических принципах он основан, да и неважно. Для меня неважно. Этот день стал самым ярким и значимым в моей жизни.

Если сейчас сожму кругляш, то наверняка очнусь в своем кресле за консолью «ви-ар».

А Ильюха пойдет на фашистов один. И, возможно, не доживет до завтра… И никогда не придет ко мне в далеком будущем, накануне Дня Победы.

– Товарищ младший лейтенант, что не так? – спросил старшина Потапов, взобравшись на крыло.

– Наушники ларингофона приладь.

Сижу не шевелясь. Через час уже будет поздно что-то менять.

Я вытащил из нагрудного кармана блокнот, вырвал из него листок и огрызком химического карандаша написал свой адрес, имя, фамилию, дату и год.

– Готово, товарищ младший лейтенант! Пробуйте, – доложил Потапов.

Надеваю шлемофон, застегиваю ремешок под подбородком, щелкаю тумблером радиостанции.

– Андрюха, ну так что? – внезапно раздался в наушниках зашумленный помехами, искаженный голос Ильи.

Я плотнее прижал к горлу ларингофон и скупо ответил, уже все для себя решив:

– До заката еще пара часов. Взлетаем!

Глава 3

Во многом мое решение диктовалось эмоциями момента. Я еще не знал, что такое война. Цепь необъяснимых, ошеломляющих событий, да пара вылетов ровным счетом ничего не могли поведать о настоящем напряжении боевых будней.

Одно дело – соприкоснуться с эпохой, и совершенно другое – жить в ней…

Досужие мысли отсекло: в отсутствие командира старшина Потапов, осмотрев полосу, дал зеленую ракету на взлет.

Меня вдруг начало трясти. Не от страха. Вообще по непонятной причине.

Кое-как справился с собой. Пристегнул ремни, окинул взглядом приборы. Двигатель работает ровно. Техники потрудились на совесть, готовя машины к вылету.

Даю газ, начинаю разбег. Фонарь кабины открыт. Взглядом постоянно фиксирую кромку взлетно-посадочной полосы, теперь уже уверенно удерживая самолет рулем направления. Скорость растет. Беру ручку на себя, и земля уходит вниз.

Небо бездонно. Плотная дымка скрывает горизонт. За гулом мотора не слышно звуков перестрелки с передовой, но линия фронта совсем рядом. Не закрывая фонарь, осматриваюсь. Крошечные домишки в обрамлении зелени быстро уходят вниз и назад.

– Илья, прием.

Секунда тишины.

– Я… слушаю… – его ответ прерывист и звучит как-то не по-военному.

– Работаем. Как договаривались.

На аэродроме мы успели коротко обсудить взаимодействие. По широкой спирали набираем высоту. Я пристально смотрю вперед и влево. Илья – вправо и назад. Знаю, ему непривычно, но иначе нам не охватить все пространство небосвода.

Две тысячи метров по приборам. Ветер зло посвистывает, бьет в лицо. Закрываю фонарь. Обзор ухудшился, особенно при взгляде назад.

Солнце уже низко. Слепит на вираже. Облачность, что собиралась на западе, к вечеру подтаяла.

Две с половиной тысячи метров. Немцев пока не видно. Внизу идет бой. Дымка льнет к земле, скрадывает подробности происходящего. Не видно ни траншей, ни людей, ни техники. Лишь отсветы разрывов обозначают передний край.

Нервничаю. Если не найдем воздушных целей, то придется снижаться и штурмовать «наземку», но для этого вооружение «МиГа» слабовато. Наши самолеты сконфигурированы стандартно для сорок первого года. Два курсовых пулемета «ШКАС» винтовочного калибра и один «БС» 12,7мм… Точно знаю были и другие модификации с более мощным курсовым вооружением. Надо будет по возвращении спросить у Потапыча, нет ли таких машин среди поврежденных при бомбежках?..

Мои мысли нарушил взволнованный доклад Ильи:

– Справа!.. Точки!.. – его голос по-прежнему сильно зашумлен помехами, – едва удается различить слова.

Бросаю взгляд в указанном направлении.

Примерно на одной высоте с нами действительно клубятся темные засечки. Их так много, что не сосчитать. Похоже на пчелиный рой, в котором издалека невозможно рассмотреть четкого построения.

Решение надо принимать немедленно.

– Набираем четыре тысячи!

Идем вверх. Разрозненные кучевые облака остались ниже и теперь на их фоне картина наконец-то прояснилась. Вот только от осознания увиденного внутри пробежал холодок.

Пять полных эскадрилий бомбардировщиков взлетели с разных аэродромов и собрались вместе за линией фронта, над вражеской территорией. Скорее всего это «Хенкели–111». Сорок пять машин! А вот впечатление чего-то «роящегося» создали «мессеры» прикрытия. Их восемнадцать! Барражируют на трех тысячах метров, ждут пока «Хенкели» завершат перестроение. Вскоре эта армада пересечет линию фронта. Наверняка их цель расположена где-то в тылу наших войск. К ней фашисты намереваются выйти в сумерках, а значит все разведано заранее, ориентиры известны.

Цель наверняка очень крупная и важная. Скопление войск, как минимум. Думаю, она расположена в районе Ржевского железнодорожного узла, где много эшелонов[18]. Судя по количеству бомбардировщиков, сбрасывать смертельный груз они планируют по площадям, уничтожая все, что окажется по курсу эскадрилий.

Меня вдруг охватило гибельное предчувствие. Сорвать налет мы с Ильей не сможем. Даже если собьем несколько бомбардировщиков, остальные продолжат движение, в то время как «мессеры» навяжут нам неравный бой. Но и ничего не предпринять, оставшись в стороне, – не вариант.

Захаров молчит. Ждет моей команды.

Тем временем «Хенкели» начали формировать построение «этажеркой», распределяясь по высоте. Еще немного и к ним уже не подступишься.

Решено. Будем атаковать в пикировании. Заходим с запада, откуда нас точно не ждут. В нескольких словах доношу до ведомого свой замысел. Истребители прикрытия игнорируем. Прошиваем строй «Хенкелей» и уходим к земле на пределе флаттера[19]. Затем, используя накопленную скорость, снова делаем разворот на запад и набираем высоту – тогда «мессерам», что устремятся вдогонку, придется атаковать нас на заходящее солнце.

Илья ответил скупо. Чувствуется напряжение момента. Он, как и я понимает гибельность ситуации. Первая атака будет за нами, а дальше – по обстановке. Надеюсь, бортстрелки «Хенкелей» нас вовремя не заметят. Во-первых, не ждут, а во-вторых, их слепит тонущее в дымке закатное солнце. Если все сделаем правильно, то истребителям прикрытия, – тем, кто бросится вдогонку, придется виражить над линией фронта. Они ведь уверены, что мы после атаки начнем уходить вглубь своей территории. Если крупно повезет, то успеем оторваться неожиданным разворотом на запад, подставив их на малых высотах под винтовочный огонь пехоты и редкие зенитные точки.

Пикируем. Скорость растет. Точки резко укрупнились и раздались в стороны, принимая очертания бомбардировщиков, образующих клиновидные построения, эшелонированные по высоте.

Страх моментально отгорел. Нет ни азарта, ни робости. В голове звенит лишь одна мысль, – дать правильное упреждение, не промахнуться!

Мимо промелькнули поджарые силуэты «сто девятых». Не зря их прозвали «худыми».

Фашисты едва ли успели что-то понять. В воздушном бою несколько секунд решают исход атаки.

Целью беру первый попавшийся бомбардировщик из верхнего эшелона высоты, – есть вероятность, что, проскочив строй, я успею окатить очередями еще одного, идущего ниже и дальше.

Скорость почти предельная. В пикировании она суммируется с энергией выстрела, поэтому огонь открываю с бо́льшей дистанции, чем обычно, одновременно вжав обе гашетки. Успеваю скорректировать упреждение по трассерам, – есть! Полетели обломки! Атакованный мною «Хенкель» не загорелся, но резко и опасно сманеврировал, задев крылом соседний бомбардировщик!

«МиГ» ощутимо вибрирует. Скорость перевалила за шестьсот километров в час и растет! Выше вспух огненный шар! Проскакиваю в зазор между средними эскадрильями, навскидку даю очереди еще по одному «Хенкелю», но результата атаки не вижу, – слишком быстро все происходит. Скрипя зубами, одной рукой удерживаю ручку управления, а другой проворачиваю штурвал триммера, постепенно выводя самолет из пикирования.

Справа-выше что-то взорвалось. Мимо промелькнули обломки. Где Захаров – не вижу. Кто взорвался тоже не понимаю.

Земля уже близко. Постепенно приподнимаю нос самолета. Стараюсь максимально сохранить скорость, – она мне понадобится для отрыва от преследования и набора высоты.

Хриплю:

– Илья?!

Рация в ответ лишь потрескивает помехами.

Мимо промелькнули трассы. Добавляю газ, доворачивая на запад. «Мессеры» промелькнули и отстали, – как и рассчитывал, они не ожидали, что я стану уходить на их территорию!

Оглядываюсь.

Пока оторвался. За мной увязалась пара. Где остальные, не вижу. Судьба Захарова неизвестна.

Трезво оцениваю ситуацию. Идти в набор высоты для повторной атаки бомбардировщиков, когда «худые» висят на хвосте, – идея не из лучших.

Беру ручку на себя по диагонали. Синхронно работаю рулем направления. Боевой разворот!

В резком маневре я успел набрать метров пятьсот высоты. Приемлемо. Фашисты на встречном курсе. До них пара километров.

Иду в лобовую, проверяя их нервы. Вызов не приняли. Вражеских пилотов слепит солнце. Отвернули влево. Режу их маневр, но атака сорвалась. Вовремя осмотрелся. Сверху пикируют еще три пары!

Резко бросаю самолет в сторону. Перекладываюсь с крыла на крыло. Мой курс под разными углами пересекают мутные трассы. Несмотря на активное маневрирование и частые смены направлений, огонь слишком плотный. Как оказалось большинство «мессеров» прикрытия потянулись вслед и теперь атакуют с разных сторон, не давая мне вырваться!

Обе плоскости прошило очередями. Фонарь кабины лопнул, брызнув осколками плексигласа.

Я жив. Двигатель пока тянет. Лечу, фактически прижимаясь к земле. Высотомер «по нулям». Прибор явно сбоит. Проношусь над самыми верхушками деревьев, значит высота еще метров двадцать, как минимум.

Немцы упорно идут следом. Не отстают! «Худые» стелются низко, словно волчья стая! Чувствую, опять берут в прицел! Резко маневрировать с изорванными плоскостями нельзя, пока выручает только скорость. Дымка у земли расступается неохотно: вот промелькнула опушка рощицы, за ней – позиция артиллерийской батареи, а дальше вдруг открылись изрезанные траншеями колхозные поля.

Опасно снижаюсь. Мимо летят пулеметные очереди: тугие, как плотно свитые жгуты, – бьет наша счетверенная зенитная установка «Максим»!

Земля так близко, что оглянуться нет возможности. На секунду отвлечешься и все! Слева темной стеной высится лесной массив. Ныряю еще чуть ниже, но почти сразу приходится брать ручку на себя, – «МиГ» едва не цепляет днищем ветки кустарника, растущего по меже между полями!

Жду очередей, посланных вдогонку, но нет! По мне никто не стреляет! Набираю метров сто высоты и лишь тогда оглядываюсь. «Мессеры» отстали! Наши траншеи огрызаются вспышками винтовочного огня. На опушке леса пылает чадный костер. Похоже кого-то из преследователей сбили, либо фашист не справился с управлением на сверхмалых высотах.

Чувствую, как моя машина вибрирует, упрямо заваливаясь на одно крыло. Плоскости изрешечены. Движок пока тянет, но температура на пределе и продолжает расти. Вслед «МиГу» тянется шлейф топлива из пробитых баков и мутно-белые выбросы выкипающей охлаждающей жидкости.

Осторожно набираю еще немного высоты и разворачиваюсь на примеченные при взлете ориентиры. Аэродром недалеко за перелеском, километров пять-семь на восток. Вопросом, собьют ли меня при посадке, пока не задаюсь. У фашистов есть задание. Они должны сопровождать бомбардировщики. Если сяду, надо обязательно связаться с кем-то из командования, доложить, – такие мысли позволяют не думать о смерти.

Дотяну. Обязательно дотяну и сяду!

Волнует только одно – куда подевался Илья?

* * *

На посадку захожу по-фронтовому. Шасси не выпускаю до последнего момента. Выравниваю машину над полосой, быстро осматриваюсь, – «мессеров» нет.

Щелкаю переключателем, но в ответ лишь бессильно шипит перебитая пневматика.

Садиться на брюхо опасно. Дергаю ручки тросиков аварийного выпуска. Сработало! Стойки вышли под собственным весом!

Касание! Тормоза не реагируют. Пневмосистема полностью отказала. Тяги руля направления перебиты и в какой-то момент самолет резко уводит в сторону, – крыло чиркнуло о землю и, похоже, подломилось. Двигатель заглох.

Ко мне бегут техники. Со стороны КП едет легковая машина. Откуда она здесь взялась? Я почти ничего не соображаю, кроме того, что жив и сел.

Старшина Потапов взобрался на крыло, с трудом сдвинул простреленный во многих местах фонарь. Ни слова не говоря он расстегнул привязные ремни, схватил меня и с силой выдернул из кабины.

Как оказалось на полосе вспыхнуло выливающееся из пробитых баков топливо, а я этого даже не заметил, настолько оглушающей, нечеловеческой оказалась усталость, навалившаяся сразу после посадки. Не представлял, что такое вообще возможно. Ты вроде бы жив, цел, находишься в сознании, но как будто не в себе…

Я присел на землю подле пустующего капонира.

Техники забрасывают песком горящие лужицы. Мой «МиГ» похож на раненную птицу. Уже понемногу начинают сгущаться сумерки и его темный силуэт резко выделяется на фоне красок заката. Обшивка крыльев зияет дырами. Одна из стоек шасси подломилась при посадке.

Близко урчит автомобильный мотор. Чей-то резкий голос долетает до моего слуха, но жесткие, рубленные фразы текут мимо сознания:

– Угробили две машины, никого не сбив! – голос раздается где-то неподалеку. – Это как понимать?!

– Я лично наблюдал за воздушным боем, товарищ батальонный комиссар! Летчики действовали грамотно и решительно! – так же резко ответил второй голос. – В результате атаки два фашистских бомбардировщика столкнулись в воздухе, еще два повреждены обломками и вынужденно ушли на запад! Зенитным огнем сбит один «мессершмитт», и еще один тоже был вынужден уйти на свой аэродром, получив повреждения от винтовочного огня!

– Знаю! Видел! Пехота постаралась! Но в чем победа?! Налет не сорвали! Что же мне прикажешь доложить? Наши летчики отличились или немецкие летать не умеют?!

Лиц я не вижу. После перегрузок перед глазами все еще плавает непонятная муть.

Надо бы подойти, представиться, доложить о бое, но совершенно нет сил. Словно из меня стержень выдернули. Никогда не испытывал ничего подобного.

– Товарищ батальонный комиссар, вдвоем атаковать такую армаду, разбить построения, навязать свои условия боя, увлечь истребители прикрытия к земле под зенитный огонь, – это не просто смелость! Героизм!

– Ладно. Нашелся заступник! Мне нужны победы наших летчиков, понял?!

– Так точно!

– Вот и работай! Людей я тебе выделил. Приведи аэродром в порядок! К утру доложишь сколько машин в строю!

Хлопнула дверка машины, а вскоре гул мотора начал удаляться.

Я с трудом встал, отряхнул прилипшие к форме пожухлые травинки. Свинцовое безразличие медленно отпустило. Смысл только что услышанного достучался до сознания, вызвав недоумение и злость.

Из сумерек в круг неровного света от продолжавшей гореть лужи топлива, шагнул незнакомый капитан. Высокий сухощавый, я бы даже сказал: тощий.

– Докладывай! – обронил он.

– Младший лейтенант Скворцов! Вдвоем с младшим лейтенантом Захаровым вылетели на патрулирование линии фронта. Заметили бомбардировщики и перехватили. Потерял ведомого из вида при атаке, – ответил я.

Больше мне добавить нечего.

– Где капитан Нестеров?

– Погиб при штурмовке немецкого аэродрома.

– Кто приказал вылететь на патрулирование?

– Никто. Сами решили. Днем перехватили девятку «Юнкерсов». Сбили двух «лаптежников»[20] и одного «мессера» прикрытия. Пехота подтвердит.

– Да уже наслышан, – он вдруг запросто протянул мне руку. – Капитан Земцов. Николай Иванович. Твой новый командир.

– Товарищ капитан, что с Захаровым?! – не выдержал я, пожав его ладонь.

– Жив твой Захаров. Пошел на вынужденную в поле, сел «на брюхо». Движок у него отказал. Видимо слишком резко дал газ – наверняка до форсажа.

– А как же регулятор постоянных оборотов? – машинально удивился я. – Он же автоматически регулирует шаг винта и предохраняет двигатель от перераскрутки![21]

– Может что заклинило, – пожал печами Земцов. – Подробностей не знаю. Техники разберутся. Сейчас батальон аэродромного обслуживания подтянется. Бойцов я в него набрал из окруженцев. Неопытные, но других нет. Еще нам две полуторки выделили. Вот одну из них за «МиГом» Захарова и отправим. Главное самолет поднять и поставить на шасси. Затем за хвост его, на жесткую сцепку и буксиром сюда, – он жестом подозвал старшину Потапова что-то ему сказал и снова обернулся ко мне: – Пойдем в штаб, обстоятельно все доложишь.

Уже стемнело. На западе то и дело вспыхивают зарницы. Оттуда доносится рокот. Изредка взлетают осветительные ракеты.

В штабной палатке мне довелось представиться пожилому старшему лейтенанту.

– Иверзев. Прохор Иваныч. Начальник штаба, – выслушав меня, в свою очередь отрекомендовался он.

Начштаба чем-то напомнил мне учителя начальных классов в школе. Хотя, кто его знает. Может ошибаюсь. Усталый вид, возраст и интеллигентная внешность еще ни о чем не говорят, но откровенно «стремные» вопросы мне не хочется оставлять на завтра. Лучше решить все сразу.

Я полез в нагрудный карман, достал и протянул ему удостоверение.

– Новое нужно.

– Дай взгляну, – он развернул, посмотрел, хмыкнул, затем поморщился, заметив покоробленную фотографию: – Скворцов, ну разве можно так с документами обращаться?

– А я виноват? Чуть сам не сгорел!

– Да ладно тебе, Прохор Иванович, – неожиданно вступился за меня Земцов. – Окруженцев вообще под честное благородное в штат зачислять придется, со слов, так сказать! У штабного писаря я видел «ФЭД»[22]. Реактивы для проявки на аэродроме наверняка найдутся, хотя бы от фотопулеметов[23]. – он склонился к начальнику штаба и что-то тихо добавил.

Иверзев спорить не стал, но буркнул:

– Документы беречь надо.

Я счел за благо промолчать. Снова неожиданно накрыла усталость. На миг даже все поплыло перед глазами.

– Садись и рассказывай, – командир подвел меня к дощатому столу, застеленному картой. – Вводи в курс. Где немецкий аэродром? При каких обстоятельствах погиб капитан Нестеров? Где вы перехватили «Юнкерсы»?

Я постарался ответить по существу. Очень хочется закончить дела и, остаться одному. В голове тесно от множества мыслей.

– Значит, того «мессера», который сжег Нестерова, ты подбил? – Земцов постоянно задает уточняющие вопросы. – Где именно? Покажи на карте.

Я обвел карандашом один из квадратов.

– Далековато за линией фронта. Пока не получу подтверждения, засчитан не будет, – неожиданно произнес командир. – Если получится, проверим место падения с воздуха.

Мне вдруг стало очень обидно. Едва не огрызнулся по инерции, но вовремя спохватился. Вспомнил, что во время войны многим летчикам не засчитывали сбитых. Главное – я живой. Ильюху прикрыл и за Нестерова отомстил.

Тем временем у одной из стен незнакомый сержант натянул кусок белой ткани.

– Иди, сфотографируйся на новое удостоверение и спать, – приказал Земцов. – Сухпаек получи. Полевую кухню я выбил, но она еще не прибыла.

– Да я есть не хочу.

– А надо, – не терпящим возражений тоном отрезал командир.

* * *

Через несколько минут я вышел на улицу.

Ночь расплескалась звездная. Полная луна взошла невысоко, выглядит на удивление крупной.

Тепло, но меня знобит. Линия фронта затихла. Изредка взлетит осветительная ракета, резанет отдаленная пулеметная очередь и снова наступает тишина, лишь в кустах щебечет птаха.

Палатки для личного состава притаились на краю летного поля. В лунном свете чернеют свежие воронки, – остались после утреннего налета «сто десятых».

Кажется с того момента, как меня контузило близким разрывом, прошла целая жизнь. Неужели это происходило каких-то десять часов назад?!

Хорошо, что сейчас рядом никого нет.

Мне многое надо обдумать. Хотя о чем теперь размышлять? Я принял решение, и оно уже навсегда. По крайней мере в ту ночь мне так казалось.

Я присел на скамью, сколоченную из неструганых досок.

Несмотря на близость линии фронта, тишина временами действительно стоит оглушающая. Лениво помигивают звезды. Смотрю в небо и не вижу ни одной движущейся точки. На орбитах пусто. До запуска первого спутника Земли еще шестнадцать лет.

Мне вдруг снова стало не по себе. Вытащил тот самый кругляш с чипами, завернутый в листок с моим адресом. Хотел, но не успел отдать его Ильюхе. Но ничего. Вернется – отдам. Лучше с этим не тянуть.

Внимательно осматриваю странное устройство. Искорка индикации в нем погасла, а надпись, появляющаяся при фокусировке зрения, изменилась:

«Потеряна темпоральная линия. Трансляция нейроматрицы невозможна. Прогноз на восстановление функций не определен».

Значит так тому и быть. Но задуматься о происходящем все же надо. Технология выходит за рамки моего понимания. Однако она развита и апробирована, – с фактом переноса матрицы сознания не поспоришь. Вот только мне непонятно, как это происходит? Должен ли был младший лейтенант Скворцов погибнуть при крушении «И–16»? Если да, то получается, что мое сознание, заместив его рассудок, сумело сделать чуть больше? Как минимум, выжить? Но это же вмешательство в историю! Как же теперь быть?

Вопросы без ответов. Их надо задавать тем, кто разработал технологию перемещения нейроматриц. Уж они-то точно должны понимать последствия. Значит риски просчитаны и ничего необратимого не произойдет? Или мое спонтанное решение остаться противоречит концепции краткосрочного пребывания в прошлом?

Не знаю. И ломать голову сейчас не хочу.

Я не представлял, что жизнь может быть такой, – полной, до отказа. Один фронтовой день вместил в себе столько событий, что сегодняшнее утро на самом деле кажется отстоящим на годы.

Надо идти спать. Вскоре наступит новый фронтовой день.

Вхожу в палатку. Здесь никого нет. Прямо на полу – тюфяки, набитые соломой.

Я прилег и сразу же вырубился, без снов.

Глава 4

Раннее утро.

Открыв глаза, я в первый момент не сообразил, где нахожусь. Тело затекло, видимо спал, не шевелясь.

Далекое уханье разрывов живо напомнило: на дворе август сорок первого.

Внутрь палатки через крошечное оконце-отдушину проникают косые солнечные лучики.

Проспал! На аэродроме меня, наверное, уже ищут! Боевая работа ведь начинается с первыми проблесками зари!

Я быстро вскочил, выбежал на улицу. На самом деле еще нет шести утра. У капониров, накрытых маскировочной сетью, заметно движение, – техники готовят машины к боевым вылетам. Под сенью группы отдельно стоящих деревьев при полном безветрии виден сизый дымок. Полевая кухня? Точно!

Вижу, как у штабной палатки собираются бойцы. Построение?

Уклад фронтовой жизни мне незнаком, но решил сходить, проверить. Спросить-то не у кого. Вдруг пропущу что-то важное? И вообще, надо втягиваться.

Относительно общего построения я угадал. Окруженцы уже образовали неровную шеренгу. Я замешкался, пытаясь определить свое место, и тут увидел Захарова. Он и еще двое незнакомых лейтенантов стоят особняком.

На душе потеплело, – Ильюха вернулся, но мы толком не успели перекинуться с ним и парой слов, как из палатки вышел Иверзев, а за ним Земцов.

– Строиться!

Шеренга подравнялась.

Старший лейтенант повернулся, коротко доложил:

– Товарищ капитан, личный состав по вашему приказанию построен!

– Вольно, – обронил Земцов. – Приказом штаба фронта мы выделены в отдельную эскадрилью[24]. Будем работать в интересах наземных войск. Из пополнения формируются автомобильный взвод, взвод связи, хозяйственный взвод и взвод охраны. Старшина Потапов, – принять командование техниками, оружейниками и механиками.

– Так точно! – раздалось из строя.

– Сколько самолетов сейчас готовы к вылету?

– Три, товарищ капитан. К вечеру подлатаем еще один «МиГ», – ответил старшина.

– А что с «И–16»?

– С ними сложнее. У большинства машин выработан моторесурс. Возни много, а толку – чуть, – ответил Потапов.

– Поговори мне, – устало пригрозил Земцов. Похоже он вообще не спал. – На «МиГах» сейчас могут взлететь только Скворцов и Захаров. Ну и я. Лейтенанты Демьянов и Синченко воевали на «И–153», но их у нас нет. Поэтому приказываю подготовить к боевой работе звено «И–16». Дополнительных людей тебе выделит старший лейтенант Иверзев, после формирования подразделений аэродромного обслуживания. Вопросы есть?

Строй молчит. Да и о чем спрашивать? Все понятно.

– Окруженцам – доложить о специализации и получить назначения у начальника штаба, – подытожил Земцов. – Скворцов с Захаровым – позавтракать и явиться на КП для получения задания. Демьянов и Синченко сегодня в резерве.

* * *

Каша. Овсяная каша на воде, с толикой горчинки, – ничего вкуснее я в жизни не ел. Первый фронтовой завтрак запомнился мне надолго. Молодой организм требует энергии, и я уплетаю за двоих, тем более что накануне поесть вообще не довелось.

– Ильюха, рассказывай!

– Да нечего, – в своей сдержанной манере ответил он. – Движок встал.

– Перераскрутка?

– И ты туда же?! – возмутился Захаров. – Меня уже Земцов пытал, как на допросе. Нет. Не было никакой перераскрутки. Я убрал газ на пикировании, как положено. А движок захлебнулся и все. Тишина такая вдруг настала… оглушающая. Злость взяла. Бомбардировщики вижу, а сделать ничего не могу! Только ветер посвистывает.

Да, дела. Не повезло.

– Ветер говоришь? Так ты фонарь не закрывал? – решаю уйти от неприятной для него темы.

– А я, по-твоему, дурак? Конечно, не закрывал. На скорости он не сдвинется, заклинит. Как прыгать, если вдруг собьют?

Лейтенанты из пополнения молча прислушиваются к нашему разговору. Мы познакомились, но имена – не души. Пока о них ничего сказать не могу. Вижу, что обоим обидно оставаться на земле, когда мы, младше их по званию и «зеленее» (как они наверняка думают), пойдем в бой.

– Ладно не расстраивайся. Доедай и пошли задание получать, – я подмигнул лейтенантам, а они мне. Вроде бы нормальные мужики. Бог даст – слетаемся.

На КП мы застали Земцова, изучающего карту. На ней проложено несколько маршрутов.

– Полетите раздельно, – произнес он.

– Поодиночке? – вырвалось у Ильи.

– Да. Поступил приказ: провести разведку за линией фронта. Командование требует обнаружить передовые немецкие танковые группы. Есть угроза прорыва и несколько вероятных направлений. Времени очень мало. Сведения нужны как можно скорее.

– Мы могли бы взлететь парой, еще с рассветом! – не выдержав, заметил я.

– Не умничай, Скворцов. Указания из штаба только что пришли. Если б знать заранее!.. – он махнул рукой и добавил: – Теперь уже ничего не поделаешь. В бой приказываю не ввязываться. Если встретите в небе фашистов, отрывайтесь в пологом пикировании. Разведку вести на глубину тридцати километров от линии фронта. Двигаться «змейкой» на высоте тысячи метров. При обнаружении скоплений техники снизиться для уточнения и сразу – назад.

– Зачем назад? – удивился я.

Капитан не на шутку разозлился.

– Тебе товарищ младший лейтенант все надо разжевать и в рот положить?! – вспылил он. – Я же сказал: сведения нужны немедленно! Ты уже должен выруливать на взлет, а не вопросы задавать! Карты забирайте!

– Товарищ командир, на наших «МиГах» установлены радиостанции «РСИ–3»[25], – Захаров кивнул в сторону наземной «РСБ-Ф», имеющейся на КП, и добавил: – Она ведь километров на пятьдесят берет?

Земцов мгновенно оживился.

– Старшина Потапов мне ничего не докладывал!

– У него сейчас других дел полно. Забыл, наверное. Станции вчера сняли с разбитых при бомбежках командирских «И–16», – объяснил Илья.

– Что предлагаешь?

– Взлетим с полными баками, чтобы дольше в воздухе находиться. По мере разведки будем докладывать об обнаруженных целях по рации.

– Вот только оба ваших «МиГа» повреждены! – с досадой напомнил командир. – У тебя движок неисправен, а у Скворцова обе плоскости изорваны!

– Задержимся немного, пусть техники радиостанции перекинут на подготовленные к вылету машины. Хотя бы по временной схеме!

Земцов на секунду задумался, затем кивнул:

– Хорошо. Так и сделаем. Старшину Потапова ко мне! Срочно, – рыкнул он на порученца. – И в штаб забеги, спроси у старшего лейтенанта Иверзева, есть ли среди окруженцев связисты! – он снова обернулся к нам. – Людей не хватает.

– Так Демьянова с Синченко привлеките, – нашелся я. – Они уж точно с радиостанциями работать обучены.

– И то верно! – обрадовался Земцов. – Ну, молодцы! Соображаете!

* * *

Взлетели через двадцать минут.

Погода сегодня заметно испортилась. Над линией фронта еще остались участки чистого неба, а к западу собираются плотные дождевые облака. Скоро осень. Дни лета сочтены.

Планшет с картой держу на коленях. Курс взял по приборам. Постоянно приходится следить за скоростью и засекать время. Иначе без четких видимых ориентиров невозможно высчитать пройденное расстояние.

Заблудиться над вражеской территорией – раз плюнуть. Местность мне совершенно незнакома. Внизу простираются бескрайние лесные массивы, изредка разрезанные лентами дорог и руслами малых речушек. Иногда видны пожухлые заплатки полей, да крошечные домишки деревушек. Это тебе не локация на сервере, где за годы полетов выучен каждый пиксель.

Набирать обозначенную капитаном Земцовым высоту – не вариант. Облачность быстро приближается. Гонимые ветром тучи движутся метрах в семистах над землей. Если поднимусь над ними, то уже ничего не смогу рассмотреть. Значит придется идти под нижней кромкой, где косматыми лохмами вытягиваются отдельные пряди непогоды, а по фонарю кабины начинают змеиться капли влаги.

Погода, как назло, работает против нас, по крайней мере здесь, на конкретно взятом участке фронта. Я-то надеялся на пыль. При движении техники ее шлейфы поднимаются высоко и видны издалека, но моросящий дождь все испортил.

Постоянно приходится крутить головой в поисках воздушных целей. Фашисты часто вылетают на «свободную охоту». Запросто могу нарваться на пару «мессеров» так же, как и я маскирующихся в свинцово-сером подбрюшье облачности. Не верю, что вылет обойдется без подобных встреч.

Я углубился на вражескую территорию и теперь двигаюсь широким зигзагом, стараясь охватить взглядом как можно бо́льшее пространство. Курс стараюсь держать от одной дороги к другой с таким расчетом чтобы в вираже при смене направления просматривать их хотя бы на два-три километра в стороны.

Обстановка внизу не радует. На восток движутся длинные колонны, но танков мало, в основном попадаются грузовики и легкая бронетехника.

Изредка ныряю в густую облачность, и лечу в ней, чтобы сбить с толка вражеские посты наблюдения, благо на «МиГе» есть авиагоризонт, позволяющий не потерять ориентацию в пространстве, когда вокруг разливается мутная, плотно льнущая к фонарю кабины пелена.

Наконец лесной массив расступился. Внизу притаился небольшой истерзанный боями городок. Слева от моего курса протянулись нитки рельсовых путей, разъезды и железнодорожная станция. Дальше видны поля и излучина реки. Справа закопченными руинами высятся разбомбленные цеха какого-то предприятия, видны горы битого кирпича, да огрызки промышленных труб.

Вокруг меня тут же вспухают белесые, похожие на вату комки зенитных разрывов.[26] Станция плотно прикрыта. На путях я успел заметить эшелоны с живой силой и техникой. Ухожу западнее, а когда огонь остался позади, сверяюсь с картой. Нашел городок, сделал пометки, попробовал связаться с аэродромом, но ответа не получил. На частоте связи слышен только треск помех. Ничего удивительного. Я уже в пятидесяти километрах от передовой.

Если вчерашний день был ярким, огненным, полным стрессовых впечатлений, то сегодня началась тяжелая, рутинная фронтовая работа.

Среди эшелонов я успел заметить цистерны с топливом. Их много, – по общему количеству приблизительно наравне с вагонами и платформами. Немцы не успели или не смогли растащить их по тупикам и надежно замаскировать. Скорее всего разъезды, поврежденные во время недавних боев за городок, все еще не отремонтированы.

Снова сверяюсь с картой. Анализирую. В отличие от подавляющего большинства нашей бронетехники немецкие танки работают на бензине. Некоторые общие представления, волей или неволей полученные в «ви-ар», позволили вспомнить, что запас хода среднего немецкого танка периода начала войны составлял порядка 90–100 километров по проселкам и бездорожью. Я уже углубился далеко от линии фронта. Здесь они не могут заправляться. Неразумно. Тактика быстрых таковых клиньев вермахта подразумевает прорыв нашей обороны и стремительное продвижение вперед. Они должны быть заправлены «под горловину» перед началом атаки. Значит места их скрытного накопления нужно искать в десяти-пятнадцати километрах от переднего края.

Пробегаю взглядом по карте. Учитывая заболоченные, непроходимые для техники леса вероятностей не так уж и много. Особенно если подключить необходимость логистики: быстрого подвоза боеприпасов и топлива. Наиболее перспективными на отведенном мне участке выглядят окрестности совхоза «Коммунар», где сходится несколько дорог, и еще, судя по условным обозначениям, до войны там располагалась крупная машинно-тракторная станция.

Почему же я ничего не заметил по пути на запад?

Да потому что танки хорошо замаскированы. Наверняка рассредоточены под кронами деревьев, по опушкам леса и укрыты свежими ветками. А я к тому моменту, когда пролетал над бывшим совхозом, только пересек границу непогоды и усиленно вертел головой, опасаясь, что из-под облаков на меня вывалится пара «худых». Надо было снизиться и проверить тщательнее.

Но ничего. Сейчас долечу туда снова и осмотрюсь на бреющем.

Мысленная фраза неожиданно резанула по нервам. Да что со мной не так? Почему многое воспринимаю слишком остро, словно уже случилось что-то непоправимое?

В ответ совершенно распоясавшееся воображение быстро и красочно накидало очертания стальной лавины, которая, возможно, уже ползет к нашему переднему краю. Несколькими сочными, правдоподобными мазками мой рассудок показал лицо того красноармейца, что вчера оттащил меня от обломков горящего «И–16». Я на миг его глазами увидел разорванную воронками траншею, полузасыпанные землей окровавленные тела других бойцов, и его, – контуженного, судорожно сглатывающего, подавшегося к брустверу с бутылкой зажигательной смеси в руке, навстречу лязгающей, заслоняющей свет тени…

«Вот какой может стать цена твоей невнимательности», – шепнул внутренний голос.

Да что за дичь-то со мной творится!

«А это война. Передний край теперь уже не букашки, ползающие внизу, не вид из кабины».

Я несколько раз сморгнул и машинально прибавил газ, хотя собирался экономить топливо.

* * *

В окрестности «Коммунара» я вышел через семь минут. Погода здесь резко испортилась. Облака прильнули ниже к земле, дождь усилился, а видимость значительно ухудшилась, но это отчасти сыграло на руку. «Мессеры», если они тут и крутились, без сомнения ушли. Немцы в такую хмарь не сунутся. Им незачем. Или кишка тонка. Точно не знаю. Никогда не задумывался.

Иду на бреющем над самыми крышами домов. Только так могу видеть землю и хоть что-то различать во мгле. Еще высотомер и авиагоризонт в помощь. В общем пока справляюсь, ведь за плечами сотни виртуальных вылетов.

Танки я заметил в последний момент. Готовился, прикидывал, но молчаливая, мокнущая под дождем стена деревьев все равно появилась неожиданно. Под соснами – сплошной строй брони, ощерившейся пушками и пулеметами. Машины стоят плотно, с интервалом в три-четыре метра. Прежде чем резко взять на себя ручку управления, я успел заметить пару бензовозов и грузовик со снарядами, – оттуда как раз выгружали ящики.

Немцы, конечно, меня тоже заметили, но вряд ли всполошились и решат менять позиции. Безумный «Иван»[27], летающий в такую погоду, наверняка не дотянет до линии фронта. Об отсутствии у нас радиостанций фашисты отлично осведомлены. Да и в любом случае гаубицы их здесь не достанут[28], беспокоиться не о чем. Даже если русские будут знать, что их оборона на этом участке приговорена, как это повлияет на предопределенный ход событий? Да никак. С их точки зрения.

Резко набираю высоту, пробиваю густую облачность, осматриваюсь, но над облаками все чисто. Садиться и взлетать в такую погоду очень тяжело.

Прижимаю к горлу микрофоны, переключаюсь на передачу, докладываю:

– Грач–1, цель обнаружил. Квадрат 1703. Прием.

Сквозь потрескивание помех, к моей радости, пробился ответ:

– Грач, слышу тебя. Возвращайся. Как понял, прием.

– Не отработан второй маршрут. Прием.

– Приказ: возвращаться.

– Принял.

Иду домой. Земли не видно. Курс на восток. Скорость триста пятьдесят. Значит лететь мне четыре минуты. Потом снижение и поиск ориентиров в дождливой мгле.

Ничего. Справлюсь. Главное – танки обнаружил!

* * *

Пока искал аэродром, вымотал все нервы.

Сажусь, расплескивая мелкие лужи. Погода совершенно скурвилась, но на земле, к моему удивлению, кипит бурная деятельность. У изгиба рулежной дорожки один за другим стоят три «ишачка», готовые к взлету. Под крыльями у них закреплены «эресы».

Но Потапыч же сказал, что моторесурс оставшихся на ходу «И–16» фактически полностью выработан! Значит, их движки едва тянут и могут заклинить в воздухе в любой момент!

Ничего не понимаю. Может в связи с близостью фронта и опасностью немецкого танкового прорыва нам приказано перебазироваться на другой аэродром и к взлету готовят все исправные машины?

– В чем дело? – спросил я у старшины, зарулив на стоянку и заглушив двигатель.

– В штаб иди, – ответил Потапыч.

– Ну хоть намекни!

К моему «МиГу» уже бегут техники и оружейники.

– На штурмовку пойдете, – скупо ответил старшина и полез под крыло, смотреть крепления.

…

Дождь только усилился.

Отогнув полог палатки, я вошел, доложил капитану Земцову о выполнении задания и передал ему карту с отметками.

– Молодец, Скворцов. Данные по железнодорожному узлу сейчас отправлю наверх. Садись.

Начальник штаба что-то чертит на десятикилометровке[29]. Курс прокладывает?

Через пару минут он отложил карандаш и транспортир.

– Подойдите, товарищи летчики! – сухо пригласил он. – Переносите ориентиры[30] на свои карты, да побыстрее. Время не терпит!

План предстоящего вылета, разработанный Иверзевым, мне категорически не понравился. Попахивает самоубийством. Идет дождь, облака висят низко, словно свинцовая плита. Погода нелетная. Наземных ориентиров во мгле не разглядишь. Не знаю, летчик ли наш начальник штаба? Ему самому в воздух-то подниматься приходилось?

Я без понятия, но его план: лететь на малой высоте прямо над дорогой, ведущей к совхозу «Коммунар», даже мне в голову бы не пришел.

– Не долетим, – Иван Демьянов оперся о край стола, глядя на расстеленную карту.

Земцов зол, но собран. Пока молчит, слушает.

– Дорога забита техникой, а в составе немецких колонн полно зениток, – тихо обронил лейтенант Синченко.

– Согласен с Николаем, – я решил вставить свое мнение. – У фашистов связь хорошо налажена. Они быстро поймут, что мы держимся проселка и передадут дальше. На высоте двухсот-трехсот метров нас собьют.

– Трусишь? – зло сверкнул глазами Иверзев.

– Нет, товарищ старший лейтенант! – стараюсь отвечать спокойно. – Но есть такое понятие: «здравый смысл»!

– Есть понятие «приказ»! – взъелся начштаба. – И он нами получен! Немедленно атаковать и уничтожить обнаруженную танковую группу! Любой ценой! Если надо, пойдешь на таран, ты меня понял! – он резко встал, едва не опрокинув колченогий стул.

– Спокойнее! – Земцову тоже не нравится происходящее, но приказ действительно получен. По его усталому, но упрямому взгляду понимаю: вылет состоится. Невзирая на погоду. Пока фашисты не снялись с места и не двинулись к фронту.

Война…

Стоя над картой, в мокнущей под дождем штабной палатке, я вдруг начал лучше понимать это время. Почувствовал его своей шкурой, поймав мрачный огонек решимости в глазах капитана Земцова. Решимости отдать свою жизнь за пядь родной земли. Не больше и не меньше. Без пафоса. И не из страха перед последствиями неисполнения приказа.

В моей голове вихрем проносятся варианты. Знаю, что во время войны летчики уходили на задания в любую погоду. Облачность сейчас метрах в двухстах над землей, но пелена дождя намного хуже, – она резко ограничивает видимость[31].

– Надо лететь не над дорогой, а чуть в стороне от нее, на высоте пятидесяти метров, не больше, – стараюсь как можно короче донести свою мысль. – Построение – правый пеленг. С включенными «АНО».

– Что это даст? – спросил Земцов.

– Лесные дороги очень узкие, – ответил я. – Если пойдем над самыми кронами, то деревья заблокируют фашистам сектор обстрела. Даже если они успеют что-то передать по рации и развернут зенитки по ходу нашего движения, то стрелять не смогут! – быстро черчу на вырванном из блокнота листке схематичные контуры немецких «Flak», не забывая обозначить угол подъема ствола, необходимый для поражения низколетящего самолета. На рисунке видно, что при предложенном мной варианте построения нацеленные в нас пунктирные трассы упираются в стену деревьев.

Капитан смотрит внимательно, цепко, и я продолжаю:

– Видимость сильно упадет. Только ведущий сможет наблюдать дорогу слева от себя и держать курс. Ведомым придется ориентироваться по навигационным огням.

– Дело, – подумав, согласился Земцов. – А как с заходом на штурмовку?

У меня хорошая зрительная память. Танки я обнаружил в непогоду. Мой мозг в тот момент подсознательно зафиксировал все доступные наземные ориентиры. Буквально вцепился в них, впечатав в память.

Снова черчу схему. Обозначаю совхозный пруд, как первый надежный ориентир, и цифрами проставляю примерные расстояния, которые успел определить. От построек тракторного двора до кромки леса, где под кронами деревьев замаскирована немецкая техника, примерно два километра. Курс я запомнил по показаниям бортового прибора. Учитывая характеристики «РС–82»[32] отчеркиваю карандашом водонапорную башню:

– Вот подходящий рубеж атаки. Пуск залпом. Работаем в сомкнутом строю. Дистанция до леса пятьсот, высота пятьдесят, курс 242, – быстро произвожу подсчеты, убеждаясь – все может получиться. – Если бензовозы еще там, полыхнет неслабо.

– А если нет? – тут же прищурился Иверзев.

– Фугасный заряд без прямого попадания, особого вреда среднему танку не причинит! – резко ответил ему капитан. – Но Скворцов видел топливозаправщики и грузовики с боеприпасами. И он прав: если установить контактные взрыватели и бить залпом, то даже попадания в район опушки изрешетят осколками все укрытые поблизости небронированные машины. Других вариантов я не вижу, – подытожил Земцов, вняв моим доводам и соображениям. – Взлетать будем группой. Сначала я, следом Демьянов и Синченко. Затем Скворцов и Захаров. «АНО» не выключать. После штурмовки сразу набираем высоту и идем на восток.

– Уходить за линию фронта с неизрасходованным боекомплектом пулеметов? – неожиданно вскинулся Иверзев. – Когда лесные дороги забиты вражескими колоннами?! Это, на мой взгляд…

– Товарищи летчики, идите готовиться к вылету! – прервал его Земцов.

Мы вышли под моросящий дождь, а он остался. О чем шел разговор между ним и начальником штаба, мы так и не узнали, но командир задержался ненадолго. Думаю, на пару крепких слов.

* * *

Мой пятый фронтовой вылет.

Дальнего края взлетно-посадочной полосы почти не видно. Морось дождя проникает в кабину. Фонарь открыт, на разбеге пришлось выглядывать вправо, чтобы выдержать направление.

Взлетел.

Впереди и выше вижу проблески навигационных огней. Пристраиваюсь в пеленг. Нервничаю, ибо полеты в строю никогда не были моей сильной стороной. Если честно я их всегда избегал.

Закрываю фонарь кабины. Нервы натянуты в струну. Ручкой управления работаю осторожно. Идем на сверхмалой высоте. Постоянно приходится следить за скоростью, подстраиваясь под звено «И–16».

Почему командир не взлетел на третьем исправном «МиГе», могу лишь догадываться. Скорее всего у него очень мало летных часов на этой машине. Учитывая все риски, я его понимаю. «Ишачком» он владеет мастерски, – воевал на нем еще в Испании. Демьянов с Синченко тоже держатся уверенно, несмотря на плохую погоду. А вот нам с Ильей приходится туго. «МиГ» на скорости двести пятьдесят километров в час ощущается тяжелым, неповоротливым. Хочется дать газ, но нельзя ломать построение.

Линию фронта прошли на бреющем, затем сделали небольшую горку, взмывая над деревьями.

Теперь внизу простирается лесной массив. Дорога, ведущая к совхозу «Коммунар» отнюдь не магистраль, а тривиальный проселок, петляющий, как сложилось исстари. Если говорить образно: как ехал когда-то мужик на телеге, так и осталось.

Бездонное накануне небо сегодня превратилось в тесную прослойку дождливой мглы между низкими облаками и проносящейся внизу землей.

При взгляде сверху фронтовая дорога похожа на мокрую стальную змею – по ней движется нескончаемый поток техники, в основном грузовиков и легкобронированных машин. Там хватает зенитных пулеметов: трассеры то и дело режут мглу, но огонь ведется беспорядочный, навскидку.

Двадцать километров мы преодолели за четыре с половиной минуты. Скорость по приборам возросла до двухсот семидесяти. Ведущий «И–16» качнул крыльями: «Делай, как я»!

Лесной массив оборвался давней вырубкой. Дальше начинаются поля и постройки. В отдалении блеснула водная гладь. Это первый из ориентиров: совхозный пруд. Левым виражом ложимся на заранее известный курс. Теперь идем почти крылом к крылу, с небольшим разрывом межу машинами.

Внизу показался тракторный двор!

На самом деле все происходит намного быстрее, чем поддается описанию. Промелькнули и исчезли мокрые крыши длинных одноэтажных зданий, а из дождливой мглы прорезался контур водонапорной башни. Высота по прибору: пятьдесят метров!

На миг наша неполная эскадрилья озарилась огнем, став похожей на стаю фантастических птиц.

«Эресы» залпами ушли из-под крыльев. Беря ручку на себя, я успел заметить плотные группы разрывов. Почти все неуправляемые снаряды легли под сень пограничных деревьев, вырвав всплески пламени и… ничего более!

Танков нет! Ушли! Проклятье!..

Берем курс на восток. Под нами снова лес. Настроение так себе. То и дело чуть привстаю, насколько позволяет привязная система, пытаюсь осматриваться, но на скорости дождливая хмарь сливается в сплошную муть, не позволяя рассмотреть детали.

Еще пять минут, но теперь уже в обратном направлении. Линия фронта внезапно и четко обозначилась отсветами разрывов. Артподготовка?

Точно.

Значит немцы скоро пойдут в атаку. Мы не успели! Танки заправились и выдвинулись к переднему краю. Наверняка где-то под сенью деревьев есть не обозначенные на карте лесные дороги, по которым они смогли быстро сменить дислокацию!

Садимся без положенных по летным наставлениям маневров. На довоенном полевом аэродроме две полосы, расположенные под углом друг к другу. О порядке действий условились заранее.

Вскоре командирский «И–16» закончил пробег, съехал на рулежку, и сразу развернулся.

Я тоже сел. Открываю фонарь кабины, глушу мотор, и в наступившей тишине слышу, как старшина Потапов, выслушав Земцова, зычно командует:

– Оружейники, ко мне!

Дождь ненадолго прекратился. Со стороны передовой теперь отчетливо доносятся громоподобные раскаты. Несколько шальных снарядов с большим перелетом ложатся в километре от аэродрома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Первый предсерийный образец истребителя Bf–109K появился сентябре 1944 года. Использование этой модели истребителя в современных авиасимуляторах часто не соответствует историческим периодам.

Вернуться

2

УБ (Универсальный Березина) – 12,7-мм авиационный пулемёт конструкции М. Е. Березина.

Вернуться

3

ШКАС – пулемет Шпитального-Комарицкого авиационный скорострельный, калибр 7,62 мм.

Вернуться

4

И–16 – «истребитель шестнадцатый» (в просторечии – «Ишак», «Ишачок») – советский одномоторный истребитель-моноплан 1930-х годов, созданный в конструкторском бюро Николая Поликарпова.

Вернуться

5

«MG–17» – немецкий авиационный пулемет калибра 7,92 мм.

Вернуться

6

Повесть Бориса Васильева «В списках не значился».

Вернуться

7

Великие Луки были захвачены фашистами 25 августа 1941 года.

Вернуться

8

Бреющим называется полет, совершаемый на наименьшей возможной высоте, исключающей столкновение самолета с землей. Нормальной высотой бреющего полета является 5–10 м над поверхностью земли.

Вернуться

9

Готовность № 1 подразумевала, что лётчики сидят в кабинах самолётов, с пристёгнутой привязной системой. Электропитание подано, оставалось только запустить двигатель, вырулить на полосу и взлететь.

Вернуться

10

Мессершмитт Bf–110 – двухмоторный тяжёлый истребитель многоцелевого назначения. Широко использовался для штурмовки наземных целей. Имел мощное курсовое вооружение: четыре 7,92-мм пулемета МG–17, две 20-мм пушки и один подвижный 7,92-мм пулемет МG–15 (у бортового стрелка).

Вернуться

11

«Вулчить на филде», – блокировать вражеский аэродром, сбивая противников на взлете (сленговое). «Бум-зум» – «ударил-убежал» – атака с большой высоты: пикирование на цель (не ввязываясь в маневренный бой) и снова уход на высоту.

Вернуться

12

В поршневых авиационных двигателях у каждого цилиндра есть две свечи зажигания, при этом каждая группа свечей (правая и левая) подключена к отдельному магнето. Такая конструкция создаёт избыточность в случае отказа одного из двух магнето, а две искры обеспечивают более полное и эффективное сгорание топливной смеси. Для «МиГа» положение переключателя «1+2».

Вернуться

13

РПО – регулятор постоянных оборотов двигателя. Для «МиГ–3» номинальные обороты на взлете 2050 в минуту.

Вернуться

14

РУС – ручка управления самолетом. РУД, в свою очередь – ручка управления двигателем.

Вернуться

15

Flakkorps – общее название подразделений немецких ПВО.

Вернуться

16

Предкрылок – элемент механизации крыла, расположенный вдоль его передней кромки. На «МиГе» срабатывает автоматически. Увеличивает подъемную силу крыла и улучшает маневренные характеристики на низких скоростях.

Вернуться

17

Скороподъемность «МиГа» у земли 11,4 м/с, а у «Bf–109E» 20,5 м/с.

Вернуться

18

Ржев–1 и Ржев–2, откуда уходили эшелоны на Москву, подвергались массированным бомбардировкам со стороны люфтваффе.

Вернуться

19

Флаттер (от англ. flutter – вибрация, дрожание) – разрушение самолета по достижению предельной для его конструкции скорости.

Вернуться

20

Сленговое название пикирующего бомбардировщика «Юнкерс–87». Возникло из-за формы обтекателей на неубирающихся шасси.

Вернуться

21

У «МиГов» ранних серий, несмотря на автоматическую регулировку шага, винт при слишком резкой работе газом начинал крутиться быстрее, чем вал двигателя, что приводило к повреждению мотора.

Вернуться

22

Советский фотоаппарат. Его массовое производство началось в 1934 году. Именно этим фотоаппаратом пользовалось большинство военных фотографов.

Вернуться

23

Фотопулеметы начали использовать еще во время Первой Мировой войны. Наиболее распространённым типом фотопулемёта в советской авиации был ПАУ–22.

Вернуться

24

Обычно штатная эскадрилья насчитывала десять самолетов – три звена и машина командира.

Вернуться

25

РСИ–3 (обр. 1940 года). Приёмопередающая коротковолновая радиотелефонная станция, применялась на самолётах истребительной авиации. Дальность приёма радиосигналов зависела от различных факторов. С однотипными самолётными радиостанциями она могла достигать 30 км, с наземными радиостанциями типа РСБ-Ф – около 50 км.

Вернуться

26

Цвет дыма при взрыве зенитных снарядов может быть разным, в том числе белым и чёрным, из-за состава взрывчатки. Кроме того, цвет дыма может зависеть от направления освещения.

Вернуться

27

«Иванами» немцы называли «МиГи». «И–16» еще со временен боевых действий в Испании за очень высокую маневренность они прозвали «Ratte», что означает «крыса».

Вернуться

28

Максимальная дальность выстрела у 152-мм гаубицы-пушки (МЛ–20) образца 1937 года 17 230 м.

Вернуться

29

1:100 000 – масштаб топографических карт, которыми пользовались лётчики РККА в годы Великой Отечественной войны. Это означало, что в 1 см карты – 1 км. Такая карта называлась «километровка». Начштаба использует карту РККА масштаба 1:1 000 000 (десятикилометровка).

Вернуться

30

Точки курса на карте для лётчиков времён Великой Отечественной войны назывались ориентирами.

Вернуться

31

При обложном дожде видимость ухудшается до одного километра и менее; низкая сплошная облачность имеет значительную толщину (слоистая и слоисто-дождевая). Чтобы избежать слепого полета, лететь приходится на высоте 200–300 м. (Метеорология для летчиков, Воениздат НКО СССР 1941 год).

Вернуться

32

РС–82 – неуправляемые авиационные боеприпасы классов «воздух-воздух» и «воздух-поверхность», оснащённые реактивным двигателем на бездымном порохе. РС–82 были разработаны в СССР в период с 1929 по 1937 год. «МиГ–3» мог нести шесть неуправляемых реактивных снарядов «РС–82». Радиус сплошной зоны поражения осколками снаряда РС–82 составляет 6–7 метров.

Вернуться