Марина Чуфистова
Отец Сережа

© М. Е. Чуфистова, 2026

© Оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Глава 1
Веселое

Сергей шел к дому покойника. Размокшая земля заглатывала ноги в кроссовках, пачкая по́лы новенького подрясника. Машину пришлось бросить на обочине. Несколько пробуксовок, и колеса любимой «теслы» надолго бы вросли в тихую проселочную дорогу в Веселое. Сергей хотел пошутить по пути в это самое Веселое с Викой, что совсем там не весело, и что за три месяца еще не бывал он в нем ни по какому другому поводу, кроме как для отпевания, и что местные только и ждали нового попа, чтобы начать умирать. Но она ответила, что очень занята, и отключилась, недослушав.

Вдоль дороги стеной рос камыш. Сергей не очень разбирался в географии, но понимал, что камыш растет у воды. И теперь только и думал, как бы его «тесла» не сползла с обочины в эти камышовые заросли, за которыми, кто знает, как далеко разлилась река. Верхний Донец, как Сергей выяснил перед отъездом, был, в общем-то, тихой рекой, а каких-то десять лет назад и вовсе высохшим руслом, но от мысли, что экокожаный салон зальет тинистой водой, он поежился. А может, он просто замерз на ветру под срывающимися ноябрьскими каплями.

Небо было тяжелым.

Тяжелым был и запах в доме. Сергей редко участвовал в частных отпеваниях, прошлая служба мало обязывала, а если и бывал, то в дорогих поминальных залах. Только в таких отпевал отец А. Здесь же умирали так часто, что казалось даже, будто пройдет каких-то пару лет, и не останется никого ни в Веселом, ни в Богданове. Сергей поморщился и уже хотел достать мешочек с лавандой, которую засушила для него Вика, но не успел. Женщина в черном платке, с заплаканными глазами и неровными губами, попросила его разуться. Сергей тихо вздохнул и попытался пристроить свои грязные кроссовки в куче разномастной сельской обуви.

– Они тебя наказывают за то, что не пляшешь под их дудку, Сережа, ты это понимаешь? – говорил перед отъездом Ксан Ксаныч. – Погоди немного, я чуть оклемаюсь и дойду, если придется, до самого патриарха всея Руси, мать его!

– Папа, тебе нельзя нервничать, – перебивала его Вика.

– Они, падлы, рушат мою семью. Святоши-политиканы…

– Ксан Ксаныч, – отвечал Сергей, – какой смысл искать виноватых? В конце концов, нам как-то везло.

– Нет, Сережа, это не везение, это мои связи…

– Пап, Сережа не ребенок. Он знает, что делать.

– И что же делать, Сережа? Просвети нас.

– Свою работу.

«Делать свою работу», – сказал себе Сергей, прогоняя тоску по дому и настраиваясь на отпевание. Он будет делать все, что скажут. И когда-нибудь он сможет вернуться домой. К Вике.

В комнате с гробом было тускло, серый свет из маленьких окон едва пробивался сквозь спины скорбящих, а люстру никто не включал. Берегут электричество, уже уяснил Сергей. Ему пришлось пригнуться, чтобы пройти в дверной проем. Он старался не дышать. Запах покойника давно перебили запахи шепота. Когда священник вошел, голоса стихли, кто-то вздохнул.

– Живый в помощи, в крове Бога небеснаго водворится…

У Сергея дрожали руки, он никак не мог вложить крестик усопшей, имени которой тоже никак не мог вспомнить. За три месяца службы тут он так и не привык к окоченевшим старушечьим пальцам.

– Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…

– Красивый, – кто-то шепнул громко. – На моего Кольку в молодости похож…

– Колька твой потаскун, Царство ему Небесное.

Сергей продолжал перелистывать темнеющие страницы, так и не выучил псалмы (отец А. знал наизусть), и стирать пот со лба. Он оглянулся на окошко за спиной, закрыто. «Только без паники, – говорил он себе, а может, даже вслух, – Валентина, Васелина, Владлена…» Он перебирал в уме имена, пытался припомнить, кто и когда заказывал панихиду. Воротник подрясника душил. Кто-то кашлянул, и Сергей пошатнулся, столик с иконой за спиной дрогнул.

– Голос какой, – кто-то снова шептал. – Мне его закажи, когда помру.

Сергей продолжал читать. Кто-то зевал каждые две минуты, и от этого ему становилось совсем муторно, кто-то обсуждал домашние дела, которые ждут их после похорон, кто-то плакал, женщина, что заставила его разуться, дочь покойницы. Он переступил с ноги на ногу, и деревянные половицы скрипнули в ответ.

– Блажен путь, воньже идеши днесь, душе, яко уготовася тебе место…

Кто-то повторял. Слово в слово. Не так, как учат в семинарии, скорее как когда пытаешься запомнить слова песни на языке, о котором не имеешь ни малейшего понятия. Сергей попытался прислушаться, откуда доносился этот звук, но старые подруги, которые перешли на обсуждение его подрясника, отвлекали. Сергей почти привык к тому, как на него реагируют, но, если бы умел краснеть, если бы эта способность не атрофировалась за годы службы, он бы краснел каждый раз, когда сталкивался с тем, как разглядывают его прихожане.

– К Тебе, Господи, воззову, Боже мой, да не премолчиши от мене…

Сергей смог наконец разобрать шепот и того, кому он принадлежал. Парень лет четырнадцати или шестнадцати, с бритым черепом и следами недавних прыщей. В руках у него подрагивал деревянный крест на четках, такие когда-то вешали на «Душу Монаха». Наблюдая за юношей, за тем, что кому-то действительно не в тягость долгое отпевание, Сергей даже забыл о нехватке воздуха и смог дочитать ектению почти без запинки.

– Вечная память, вечная память, вечная память.

Почти скороговоркой Сергей проговорил прощальную молитву и поспешил к выходу. Ему стоило бы сказать что-то от себя, как делал всегда отец А., но выдержать еще хотя бы минуту взглядов казалось невыносимым.

Во дворе он глубоко вдохнул мокрый воздух и выпустил облако пара. Похолодало, но грязь не замерзла. Несколько мужчин курили. Ему самому хотелось покурить – грех еще с семинарии. Он машинально потянулся к карману джинсов под подрясником, но тот был пустой. Электронная сигарета осталась в машине. Сергей посмотрел на мужика, стоящего отдельно, он будто не замечал никого, внимательно смотрел куда-то вглубь двора и курил. Сергей подумал, как обыденно он это делает. Сигарета – не маленькая приятность как награда за что-то, а банальная привычка. Он не верил в привычки, он им не доверял. Нет ничего пошлее, чем потакать своим привычкам.

– Угостите сигаретой?

Мужик молча достал из нагрудного кармана пачку и протянул священнику. Сергей взял одну, в голове промелькнула мысль взять еще на обратный путь, но не стал. Мужик так же молча подал полупустой коробок спичек. После нескольких тщетных попыток прикурить мужик протянул сигарету, от которой Сергей и поджег свою. Он сначала глубоко втянул и закашлялся. Крепковаты. Стал чуть медленнее затягиваться, и только тогда наконец сердце, всю панихиду быстро качавшее кровь в страхе задохнуться, замедлило темп. Руки перестали дрожать, хотя костяшки от холода побелели. Сергей затянулся уже смелее и расправил плечи. В домике с маленькими окнами и низким потолком он будто старался уменьшиться, согнуться, стать компактнее, стать незаметнее. Выбирая такую профессию, ты навсегда становишься заметным.

Серый кот крался вдоль стены. Мужик наблюдал за ним. Кот остановился, какое-то время тоже таращился на них, потом продолжил путь. В конце соседского двора над сараем высилась треугольная крыша. Сергей только что заметил здание почти вдвое выше остальных, с флюгером-петушком. Он не двигался. Казалось, ржавчина навсегда пригвоздила тонкие куриные лапы к жердочке. «И никогда не суждено ему больше воспеть», – напевала в детстве мама. Что-то бардовское.

– Не жилец он, – сказал мужик.

Кот вытянул тело, готовясь к прыжку. Вся облезлость куда-то исчезла, и весь он являл собой зрелище весьма впечатляющее, как дикий зверь в естественной своей среде.

– Опа! – подпрыгнул мужик, но сделал это как-то странно. – Ну жучара!

Кот придавливал к земле сизого голубя, который еще трепыхался. Серое лоснящееся кошачье тело не двигалось, зубы сомкнулись на белой шее, сквозь тонкие перышки которой проступали первые алые капли. Мужик смотрел завороженно. Сергей почувствовал тошноту и сильнее затянулся тлеющей сигаретой.

– Жди, жди, – подсказывал мужик. – Не суетись.

Казалось, кот слышит и понимает его. Он расставил задние лапы, чтобы крепче держать добычу, и стал ждать. Голубь таращил свои глаза, будто пытаясь понять, что с ним произошло, почему его тело вдруг парализовало. Он сделал несколько попыток высвободиться, но с каждой такой попыткой надежда в его черных глазках гасла вместе с блеском.

– Хана тебе, Тихон! – присвистнул мужик. – Это ж хозяйский любимчик.

Наконец птица затихла, и Тихон потащил ее куда-то за сарай.

– Съест? – спросил Сергей.

– Да не, – ответил мужик. – Это так, для забавы.

– Надо было помешать…

– Как же! Вмешиваться в Божий промысел?

Мужик выбросил окурок на землю и пошел в дом. Не пошел, поковылял, как-то странно занося правую ногу.

До кладбища, единственного на Богданов и Веселое, можно дойти пешком. Сергей смотрел под ноги и на свои превратившиеся из зеленых в серые кроссовки. Ему же не непременно каждый раз бывать на кладбище. Можно ограничиться домашним отпеванием. Он решил, что обязательно обсудит этот вопрос с кем-нибудь. С кем? Епархия будто забыла о нем, забыла о Веселом, где нет своего храма, забыла о Богданове и Никольской церкви вместе с ее настоятелем, с ним, отцом Сергием. Не забыла, правда, о часовне рядом с «Дубравой». Но о ней Сергей не хотел думать. Долгие переговоры, а епископ называл это «бессмысленными торгами», сначала с отцом Нектарием из Андреевской церкви, потом с благочинным, который «вне политики», привели лишь к тому, что читать Часы в ней предстояло Сергею. И с того решения прошло больше месяца, а отец Сергий так и не появился в этой «Дубраве». Он оправдывал себя только своей непомерной занятостью отпеваниями.

Гроб установили на две табуретки, ножки неравномерно утопали в кладбищенской грязи. Сергей переступал с ноги на ногу, чувствуя, как липкая жижа уже коснулась его носков. Скорее бы это закончилось. Так думали и могильщики, стоявшие тут же среди родственников и друзей, опершись на лопаты. Холм земли за ночь и утро уже впитал всю влагу, что мог, и теперь им предстоит тяжелая работа. И оплату они получили вперед. Без учета коэффициента за трудность.

Сергей зацепил пальцами комочек земли и бросил на гроб. Сделал так три раза. За ним последовали остальные. Кто-то горько заплакал. К слезам Сергей уже привык, но этот плач показался слишком уж жалобным. Он огляделся по сторонам. Плакал бритый парень. Кем ему приходилась покойница? Бабушкой? А разве имеет это значение? Страдать по усопшему естественно. Они не верят в бессмертие души.

– Ну скажи мне, Сережа, – любил говорить Ксан Ксаныч, когда выпьет. – Неужели я никогда не умру?

– Тело умрет, это неизбежно, но душа будет жить вечно.

– И где же она будет жить?

– С Господом нашим.

– А не тесновато там?

Тесть был человеком, воспитанным родителями-коммунистами, выросшим в перестройку и сделавшим бизнес в эпоху смены одного государства другим. Как он мог верить в какого-то Бога, когда ему самому пришлось строить свою жизнь. Он верил только в себя. И верил крепко. Иногда священнику вера тестя в свое всемогущество казалась сильнее его собственной веры.

С кладбища Сергей шел, ни к кому не присоединяясь, но и не отдаляясь. Вдруг кто-то захочет поговорить, утешиться. Раз уж он оказался здесь, нужно исполнять свой долг до тех пор, пока что-то не изменится. Местные все еще сторонились нового священника. И Сергей знал с юности, что есть в его внешности что-то настораживающее. Отец А. говорил, что он кажется букой и, чтобы убедить людей в обратном, нужно очень постараться. Как это сделать, отец А. не сказал. Как не говорил очень многого. Когда-нибудь ты все поймешь.

– Отец Сергий, батюшка.

Его догоняла дочь новопреставленной Василисы. Платок от быстрого шага съехал, оголив крашеные волосы. Женщина тащила за руку того самого лысого парня.

– Отец Сергий. – Женщина растягивала слова. – Мой сын Матвейка… в общем, ему нравится все это.

Она как-то неопределенно указала на священника.

– Похвально. – Сергей не знал, что еще сказать. Будь милее.

– Возьмите его к себе.

Сергей посмотрел на женщину внимательнее. Желтые с темными корнями волосы, коричневые нарисованные брови, заваленный куда-то вбок рот и покрасневший распухший нос. Только что она оплакивала мать и вот уже включилась в повседневные заботы, от которых избавляет только собственная смерть.

– Сколько тебе лет, Матвей? – спросил Сергей.

– Восемнадцать, – ответила за него женщина. – Весной вот из училища выпустился, а работы нет. Говорят, езжайте в город или куда подальше. А только знаю, что работа и здесь имеется, но платить не хотят. Он столяр неплохой. В этой «Дубраве» же любят всякие деревянные безделицы. Понавезли за три копейки чурок и делают свой бизнес. Проклятые капиталисты! Управы на них нет…

Красный Матвей дернул ее за рукав.

– А что не надо, что не надо! – Она начала кричать. – Погляди вокруг. Ведь дохнем как собаки… бабушка, думаешь, просто так умерла?

Мужик, с которым Сергей курил во дворе, поравнялся с ними и замедлил свой хромой шаг.

– Иди, куда шел! – крикнула женщина. – Греешь тут уши. Не все тут продажные…

– Дура ты. – Мужик сплюнул на землю и похромал прочь.

Она еще долго говорила, а Сергей не слушал. Он и так знал, что обычно говорят в таких случаях. Мало хорошего и мало по делу. Она мечтает наконец перестать волноваться за своего сына, спихнуть его на чужие плечи. Еще он думал о мужике, кого-то он ему напоминал. Но кого? Сторожа и садовника Антона. Только без бороды. Он совсем забыл о том, что у Антона есть брат. Антон мало о нем говорит. Антон вообще мало говорит.

Когда женщина замолчала, Сергей пообещал подумать о ее сыне, благословил их и поспешил к дороге, на которой надеялся найти свою «теслу». Взять мальчишку он не мог. Пожертвований не хватало даже на собственные нужды. Дьякон, прислужница Машенька, хотя она каждый раз отказывалась от зарплаты, сторож Антон – вот и все немногочисленное хозяйство. (Интересно, как епископ рассчитывал выиграть в зачем-то снова начатой тяжбе?) Платить из своего, точнее, Викиного кармана было неправильным.

Ноги в кроссовках промокли, и Сергея знобило. Он почти бежал к машине, которая никуда не делась за пару часов. В салоне пахло кокосом и холодом. Ароматизатор повесила Вика, она любила все кокосовое. Особенно раф и печенье. Сергей пожалел, что не захватил из дома термос с чаем. Он обычно не думал о таких вещах. Это жена могла знать наперед, что он промочит ноги, и положить ему сухие носки и кроксы для машины, налить горячего чая в термокружку и даже бросить в сумку пару энергетических батончиков. Она умела думать наперед.

Печка в машине работала, но Сергей никак не мог согреться. Ехать из Веселого в Богданов пятнадцать минут, а по разбитой дороге на низкой машине и вовсе полчаса. Ему нужно успеть на встречу с помощником Дуброва. Он слышал про него от Антона. То немногое, что вообще он слышал от Антона. Помощник ему не нравился, это Сергей понял без слов. Антон говорил лишь, что отцу Никите, почившему прошлому настоятелю, этот помощник выпил немало крови. Оттягивать эту встречу больше нельзя. Пора взглянуть страху в лицо. Как же Сергей боялся. Из отчетов он знал, как тяжело приходится священникам в бедных приходах и как каждый из них идет на сделку с совестью, чтобы как-то протянуть до следующего отчета. И если в твоей пастве есть богатый прихожанин, грех этим не пользоваться. Три месяца ему удавалось притворяться очень занятым расстроенными делами прихода, который ему не передали как полагается по причине безвременной кончины предыдущего настоятеля. Больше тянуть нельзя.

Он выехал на асфальт и вдавил педаль газа в пол. Вибрация передалась в пальцы, и Сергей крепче сжал руль. Он почувствовал даже что-то похожее на удовольствие.

Сергей подъезжал к дому, когда позвонила Вика. Она наконец смогла найти время, чтобы поболтать. Он же опаздывал на назначенную встречу и поэтому не смог сказать ничего, кроме банального «Я перезвоню!».

Можно было бы припарковаться у храма и выиграть несколько минут, но что-то внутри не позволяло это сделать. Какое-то чувство, похожее на стыд, преследовало его с тех пор, как он поселился в Богданове. Электрокар смотрелся тут инородно, даже вызывающе. И священник предпочитал лишний раз его спрятать от посторонних глаз. Хотя и это едва удавалось. Во дворе его нового дома мало места, поэтому приходится бросать машину на улице. Кто-то даже спустил однажды шины. Не порезал их, но украл ниппели. Это больше походило на тайную страсть к блестящим мелочам, чем злой умысел.

Сергей подумал, что неплохо бы в ближайшие дни выкорчевать сорняки на заднем дворе и ставить машину туда, но тут же забыл об этом, когда вбежал в храм и увидел человека в чиновничьем костюме. Они всегда сидят нелепо на людях вроде всяких помощников.

– Отец Сергий, я так рад наконец с вами познакомиться. Долго мы не могли встретиться. Все в делах, все в делах.

Помощник шел навстречу с вытянутой рукой, и только Сергей протянул свою, как тот резко преклонил колено и потянулся к руке губами. Священник отдернул руку в смущении и оглянулся. Машенька, которой тут быть не должно в это время, у нее работа в соцпомощи, с тряпкой испуганно наблюдала эту сцену. Сергей перевел взгляд на грязные следы от своих кроссовок на каменном полу и пробормотал:

– Очень приятно.

Помощник Дуброва с безразличным видом встал с колен, поправил на себе плохо сидящий костюм и перекрестился, ни на кого не глядя.

– Благословите, отче, – сказал он и склонил голову.

– Бог благословит. – Сергей перекрестил воздух над его головой.

Сергей не мог бы сказать, что именно было нелепым в костюме этого человека. Болотный ли цвет, искрящаяся ткань или тот факт, что он невозможно плохо на нем сидел.

– Где мы могли бы переговорить с глазу на глаз, – сказал помощник и покосился на Машеньку. – Тема деликатная, сами понимаете.

Сергей не понимал.

– Пройдемте, – только и сказал он и повел к лавке у стены рядом с алтарем.

Первое, что сделал Сергей на новом месте, – велел Антону найти пару лавок, чтобы прихожане могли сидеть. И хотя многие боялись сесть, куртки и сумки складывали охотно.

– Приготовить чай? – спросила тихо подошедшая Машенька.

– Я сам, – сказал Сергей и посмотрел на нее взглядом, не терпящим возражений.

Этот взгляд он редко использовал с Викой, скорее она была тем человеком в их семье, кто не терпел возражений. Но с Машенькой Сергею пришлось научиться общаться этим способом. Он смирился с тем, что она прибирала в алтаре (какое-то особое благословение прошлого настоятеля и самого епископа), ему даже нравилось, что там всегда чисто, как и то, что она заваривала вкусный чай. И хотя у нее не было матки, что-то случилось еще в юности, и не считалась женщиной (опять же по установлению отца Никиты), при посторонних лучше лишний раз не распространяться об их внутренних порядках. Хватало того, что старый дьякон каждый раз кашлял, когда видел Машеньку. Иногда он закашливался до рвоты.

– Я же не представился. – Помощник хлопнул себя по лбу. – Дурья моя голова… ой, прости, Господи.

Он перекрестил рот. Сергей уже понял, что это спектакль.

– Котовский. – Он встал навытяжку и даже стукнул каблуками своих дешевых ботинок. – К вашим услугам.

– Просто фамилия?

– Александр, если вашему святейшеству так угодно.

У Сергея начинала болеть голова, и хотелось, чтобы Машенька приготовила чай. Но вместо этого он сам бросил по чайному пакетику в чашки и залил водой из выключенного кулера. Он не собирался заваривать для этого гостя индийский крупнолистовой, что подарили Люся и Катуся на той неделе.

– Я помощник Дуброва по всем вопросам.

– Что это значит?

Сергей уже чувствовал запах собственных мокрых носков. И боль в висках усиливалась.

– Это значит, что я решаю абсолютно все вопросы. Ничто не дойдет до него, не пройдя сначала через меня. Тот же принцип и в обратную сторону.

Священник скорее из вежливости кивнул и протянул Котовскому чашку с каркаде. Никто не любит каркаде, разве что старый дьякон, поэтому Сергей наслаждался тем, как скривилось лицо помощника, когда тот отпил. Еле теплый.

– Терпеть не могу каркаде, – проговорил Котовский.

– Давайте заварю вам другой. – Сергей сделал вид, что собирается встать. – Есть рябина.

– Ой, не надо. – Котовский махнул рукой. – Допью этот. Все-таки полезно. Да?

– Для сердца, – согласился Сергей. – Расширяет сосуды…

– Коньяк расширяет сосуды, – перебил Котовский. – Ой, простите Христа ради.

Котовскому на вид не больше двадцати пяти, но отчего-то он вел себя как человек вдвое старше. Интересно для чего. Как говорил отец А., именно таких людей нужно опасаться. Нет, не бояться, потому что страх делает их сильнее, а быть начеку. Такие люди надевают маску и никогда уже ее не снимают. Не стоит покупаться на дешевый костюм и ничтожную должность. Эти люди очень тщеславны и рано или поздно выдают себя.

– Вы наверняка слышали о Владимире Марковиче Дуброве и его парковой зоне «Дубрава».

– Слышал.

– Наверняка вы также слышали о благостях, которыми он одаривает край.

– Кое-что…

– Так вот это всего лишь малая доля того, что он делает.

– Он добрый человек.

– Не то слово. Сердце у него такое огромное, что пару лет назад даже не выдержало и…

Котовский достал из кармана пиджака носовой платок и промокнул глаза.

– Уже все в порядке, – продолжил он. – Небольшая ишемия. Господь милостив, и вот уже два года это помолодевший, похорошевший, поздоровевший… так же можно говорить?

– Думаю, можно.

– И сейчас его волнуют более глобальные вопросы. Понимаете?

– Не совсем.

– Он хочет сделать этот мир лучше. А с чего начинается мир? – Котовский сделал паузу, ждал ответа.

– С себя?

– Правильно, святой отец. Возлюби ближнего, как самого себя. А как любить ближнего, не любя себя? Правильно, никак. Вы не подумайте, отче, что Владимир Маркович не любит себя. Любит, как и любой смертный. Грешны мы. Но он хочет обрести, с позволения сказать, просветление. Чтобы рядом с ним мир сам преображался. Скажете, гордыня?

Сергей не хотел этого сказать, но кивнул в ответ.

– За этим я и пришел. Вернее, за этим вы и понадобились Владимиру Марковичу.

– Я?

– Отец Нектарий из Андреевского храма славный малый, но ему сколько? Семьдесят? Семьдесят пять? Как бы так сказать, – Котовский сделал вид, что подбирает выражение, – немного устарел во взглядах. С ним невозможно говорить. Он все какими-то цитатами изъясняется. Прихожане привыкли, они ко всему привыкают. Владимир Маркович пару раз сходил на причастие и наотрез отказался. И от этого страдает. Хотя церквушка премилая. И тут вы. Что это, как не ответ Господа на наши молитвы? И зачем ездить в какой-то Андреевский храм, когда у нас под боком такая славная…

Котовский огляделся по сторонам, будто ища что-то славное в бедном убранстве церкви.

– Едва ли я смогу ответить столь высокому запросу, – ответил Сергей, и это было правдой. Духовнических талантов он не имел.

– Не спешите отказываться, – перебил Котовский. – Помолитесь, причаститесь, приедьте к нам в гости, познакомьтесь. У нас чудесная часовенка.

Об этой часовне ходили разные слухи. Но Сергея смог заинтересовать только один. Казанский образ Божией Матери. Копия, разумеется. Но знатоки говорили, что превосходная. И только ради нее стоило бы посетить этого Дуброва, но как же Сергею не хотелось. Иногда надо завязать рот на бантик, говорил отец А. про таких людей. Котовский расписывал в красках, какой Владимир Маркович великодушный. И щедрый. На щедрости он больше всего настаивал. Сергей понимал, что отказываться он больше не может. Но кое-что не давало покоя.

– Зачем вам воскресная школа? – перебил он Котовского.

Котовский замолчал. Несколько мгновений он обдумывал что-то, а потом неприятно улыбнулся.

– Потому что государственным актом в девяносто шестом было закреплено право на эти шесть соток земли за…

– Отец Никита сделал в ней ремонт собственными силами.

– Жаль потраченных денег, – пожал плечами Котовский.

Сергей почувствовал, как ком подобрался к горлу. То, чего он так боялся, что откладывал так долго, наконец явилось. Он слаб. Ему не хватит смелости бороться с такими, как Дубров, с такими, как этот Котовский. Мир несправедлив, если ты еще не понял.

– Они специально разворошили это осиное гнездо, – говорил Ксан Ксаныч. – До этой земли никому не было дела. Они могли спокойно там делать свою школу, никто бы не был против. Но нет. Они затеяли тяжбу. Показную.

Школа эта работала до начала десятых годов. Ни Дубров, ни местные власти не трогали отца Никиту. Когда школа закрылась, она также числилась, пусть неофициально, на балансе прихода. Антон в ней поддерживал тепло, чтобы старые балки не гнили, подкрашивал и подчищал ржавчину, менял проводку там, где она совсем оголялась, травил мышей, которые грызли ветошь. Так бы все и оставалось, если бы в прошлом году епархия не решила поднять дело и не обвинить Дуброва в фальсификации документов, по которым исторически эта земля принадлежит именно Никольскому храму. Отец Никита не дожил до суда.

Когда Котовский уходил, их разговор так ни к чему конкретному не пришел, уже у порога он хлопнул себя по лбу, довольно театрально, как снова показалось Сергею, и достал из внутреннего кармана аккуратно перевязанные резинкой пятитысячные купюры. На вид их не больше шести, зачем их было перевязывать, Сергей решил уже не придавать значения. Эти деньги могут пригодиться. От взгляда Машеньки не укрылось пожертвование, и, как только помощник Дуброва вышел, она принесла ключи от ящика, достала деньги и передала их Сергею. Он убрал купюры в сейф в алтаре. Наконец он использовался по назначению. До сих пор там прятали сахар от мышей.

Сергей сидел с закрытыми глазами, когда осторожно постучалась Машенька. Ему казалось невыносимым любое движение. В том, что у него начиналась мигрень, он уже не сомневался и не надеялся, что она в скором времени отступит.

– Заварить вам чай перед всенощной? Вы не обедали.

Сергей только кивнул. И подумал, что действительно еще ничего не ел. И возможно, поэтому головная боль так ухватилась за него.

– У меня есть печенье, – шептала Машенька.

Она всегда разговаривала шепотом, пока находилась в алтаре. Думала, что так она менее заметна. Сергея всегда умиляла эта ее особенность. От печенья он отказался. Выпил чай.

За окном стемнело, когда он поднял голову. Уснул на стуле после службы, теперь шея будет болеть. И Вика не разомнет ее. Она еще в студенчестве закончила курсы мануальной терапии. Верила в целительную силу своих рук. От ее массажа всегда становилось легче. Он потянулся, вовремя поймал громкий зевок и посмотрел на экран. Пробежал взглядом по письму и сохранил в черновики, хотя нужно бы удалить. Вика часто упрекала его в излишней сентиментальности.

Сергей встал, захлопнул ноутбук. Выключил настольную лампу и оглядел закуток, который приспособил под кабинет. Думал, будет много свободного времени, которое он сможет посвящать магистерской, которую он закончит еще не скоро. Отец А. часто повторял: «Чтобы устоять во время землетрясения, надо держаться за крепкое древо. Древо знаний». Жаль, ему это не помогло.

Машенька скребла каменный пол, сидя на коленях. Ее руки были красными. Храм хоть и отапливался местной котельной, к вечеру напоминал больше промышленный холодильник, в котором даже мироточение прекращается. Это единственное, что привлекает редких туристов, решивших по пути из «Дубравы» поставить свечу и преклонить колени в забытом митрополией храме, оставить пожертвование на восстановление.

– Я сейчас, – проговорила Машенька.

– Оставьте.

– Тут немного.

Машенька усерднее скоблила ножичком по каменному полу. Сергей подумал, что неплохо бы положить клеенки там, где стоят подсвечники. Не успел он достать телефон, чтобы сделать заметку, как услышал сопение. Посмотрел на Машеньку и увидел, как капля упала с ее носа.

– Что с вами?

– Простите, отец Сергий. – И она снова шмыгнула носом.

Сергей сделал вдох громче, чем планировал.

– Маша, идите домой.

Машенька наконец поднялась с колен. Ее плечи дрожали, а лицо было мокрым и красным. Она замерзла. И что-то ее явно расстроило, но как же Сергей не хотел выяснять что.

– Замерзли?

– Нет, отец Сергий. – И она заплакала еще горше.

«Как же не вовремя», – подумал Сергей и коснулся ее дрожащей руки. Она оказалась ледяная.

– Зачем же вы в холодной воде?

– Вы задремали, не хотела шуметь чайником.

Сергей снова подавил глубокий вздох. Какой же длинный день!

Они вышли из храма, Сергей замкнул дверь, выключил подсветку в саду, которую Антон сделал по видеоурокам в интернете. Машенька спустилась со ступенек, остановилась, развернулась и перекрестилась. Сергею показалось, что смотрела она не на надвратного Николая Чудотворца, а на него. Ему стало неловко от собственной мысли, поэтому он спустился, крестясь на ходу, и поспешил к калитке, которую тоже замкнул. На храме светил единственный фонарь. И хотя Антон уговаривал выключать, чтобы меньше платить за электричество, Сергей не хотел, чтобы в темноте церковь выглядела сиротливо, и мечтал когда-нибудь сделать подсветку по периметру с изображениями икон на беленых стенах. Когда он ловил себя на этих мечтах, удивлялся самому себе.

Машеньку он немного проводил. Шли молча. Он знал, что ей хотелось бы о чем-то говорить, как будто они друзья, он знал, что ей одиноко. Дома ее ждет только бабушка, и оттого Машенька задерживается каждый день допоздна, придумывает себе все новую и новую работу. Люся и Катуся, единственные, с кем Сергею нравилось общаться, часто говорили о Машеньке.

– Скандал был жуткий, – причитала Люся.

– Жуткий, страшно вспомнить, – вторила сестре Катуся.

– Бабка ее угрожала судами и расправой, – снова говорила Люся. – Только в милиции это дело замяли…

– Конечно, такие дела всегда заминают, – перебила Катуся. – Да он уже даже был согласен.

– Кто он? Их несколько, говорят, было. Не мешай.

– Я просто уточняю.

– Твои уточнения излишние. Сережа подумает, что мы сплетницы.

– Он и так знает.

– А она беременная тогда уже была, на нервной почве и скинула…

– Ее заставили…

– Ты можешь не сочинять? – строго потребовала Люся. – В общем, матку ей тогда и удалили. Тяжелый случай был, заражение страшное, еще и миому или эндометриоз обнаружили, что, кстати, весьма удачно вышло, когда бы она еще узнала.

– Ну зачем ты мужчине про матку и болячки рассказываешь? – вздохнула Катуся.

– По-твоему, он не знает? – хихикнула Люся. – Сережа, вы же знаете, что у женщин есть матка?

Сергей только улыбнулся в ответ.

– Сережа точно знает, что мы сплетни собираем.

Сергей и правда так думал, но ему нравилась их трескотня. Они не были воцерковленными и вообще не верили в Бога. И это отчего-то Сергею тоже в них нравилось. «Кажется, ты влюбился», – смеялась над ним Вика, когда он рассказывал про сестер.

Машенька его беспокоила, но только в те минуты, когда он видел ее в храме. Она приходила рано утром, часто когда храм еще был заперт, после службы шла по домам своих подопечных, а после и в перерывах приходила снова в храм, мыла полы, перебирала товары в церковной лавке, в которой в ее отсутствие торговала картонная коробка с надписью «свечи 10 р.». То есть видел он ее часто, и беспокоила она его тоже часто, но поговорить священник не решался.

Дома Сергей съел остывший ужин, который каждый вечер приносила жена сторожа Елена Николаевна. Ее очень огорчало одиночество нового священника, поэтому она взяла на себя труд присматривать за ним. Сергей первое время недоумевал, почему его хотят накормить посторонние люди, но вскоре смирился. Так они проявляли заботу. Сестры говорили, что никогда еще их село так не радовалось новому попу. Хотя радость их проявлялась весьма и весьма неявно. При встрече не все даже здоровались, часто отводили взгляд. На пожертвованиях она вовсе не сказывалась, что не могло не печалить настоятеля аварийного храма, обязанного каждый месяц отправлять отчет епископу.

С Викой поговорили недолго. Сергей уснул посреди разговора. Проснулся, когда была глубокая ночь, а наушник больно давил в ухо. Сергей встал, поставил телефон на зарядку и достал из рюкзака ноутбук. Открыл письмо и перечитал. Откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

«Дай, Господи, мне узнать волю Твою и дай сил со смирением принять и исполнить ее. И не вмени мне этого прошения во грех, да не буду с теми богоубийцами, у Креста Твоего метавшими жребий об одежде Твоей, но да буду с теми боголюбцами, которым Ты, Господи, жребием открывал волю Свою. Не дай врагу нашего спасения посмеяться надо мной, но сотвори со мной по милости Твоей. Ты, Господи, дал обетование рабам Своим, что будут их молитвы услышаны, услышь и мою молитву и скажи мне путь, в онь же пойду. Аминь».

Отец А. учил безмолвной молитве, но Сергей не мог отделаться от многолетней привычки.

– Зачем же я столько лет учился?

– Чтобы распознать зло, когда оно явится.

– Сегодня я видел зло?

– Сегодня ты точно видел добро.

Глава 2
Котовский

Котовский работал на Дуброва уже четыре года. Почти сразу после МГИМО он отправился в далекий для себя южный край, где никогда раньше не бывал. Казалось бы, как такое возможно? Родители не возили его на Черноморское побережье, но регулярно переправляли через океан в коммунистическую Гавану, которую так любил старший Котовский. Единственное место, где он улыбался. Надевал льняные брюки, шляпу и целыми днями пил дайкири и курил сигару, подражая любимому писателю, «Райский сад» которого перечитывал каждый год. А когда возвращался в Москву, улыбка с него слезала вместе с золотистым загаром.

Каким чужим показался российский юг Котовскому, такими же чужими показались и южные люди. Грубые, импульсивные, взрывоопасные. Он долго не мог привыкнуть к местному говору. Быстрому, резкому. В первый же вечер в Богданове он позвонил отцу и кричал в трубку, чтобы тот что-то сделал, нашел ему место в Москве.

– Пора взрослеть, Саша, – только и ответил старший Котовский.

И Саша повзрослел. Перестал общаться с отцом и только раз в неделю писал сообщение матери: «Я жив и счастлив». План в его русой голове сформировался в тот же первый вечер. И следовал он ему, почти не оступаясь. Почти.

Молодой, бойкий и толковый Котовский сразу понравился Дуброву. И хотя эксцентричность его иногда выводила из себя, будь то страсть к костюмам или попытки говорить как книжные чиновники, Котовский умел работать. И делал это лучше большинства.

– Порода, – говорил Дубров про Котовского.

Котовский был нужен Дуброву, а Дубров был нужен Котовскому. Сколько бы продлился этот союз, если бы не новый священник и события, с ним связанные, никто бы не сказал. Может, вечность, которую собирались прожить оба.

Лишь раз между ними случилось разногласие. Когда Котовский, всегда себя контролировавший, вдруг «сорвался с цепи». Дубров так называл влюбленность, которая, как он думал, случилась с Котовским. Он не знал наверняка, что именно произошло с его подчиненным, но ему хотелось думать, что молодой человек способен влюбиться, должен. На деле же Котовский пропал из поля зрения Дуброва на несколько дней. Кто она и была ли она, так никто и не узнал. И как бы люди Дуброва ни пытались выяснить, ничего не вышло. Эта тайна тем не менее еще больше привязала Дуброва к Котовскому. «Человек умеет молчать», – подумал он.

Котовский занимался самыми разными вопросами Дуброва, благо было чем заниматься. Он был вхож в семью почти так же, как собственные дети Дуброва. За тем лишь исключением, что дети не работали на Дуброва. И могло показаться, что Дубров их балует из любви. На самом же деле с появлением блестящего Котовского он разочаровался в собственном сыне, а заодно и в дочери. Но чтобы они ничего не заподозрили, разрешал им делать все, что они хотели. К еще большему разочарованию Дуброва, хотели они немного. Сын Павел целыми днями сидел за компьютером на левацких форумах, а дочь Лилиана боролась с ширококостностью, доставшейся ей от матери. Кто-то как-то пошутил о том, что Котовский мог бы жениться на Лилиане, Дубров в ответ сжал кулаки. Это восприняли как нежелание отца отдавать свою принцессу замуж. На деле же он считал эту принцессу не парой блестящему Котовскому.

После встречи с новым настоятелем Никольской церкви в Богданове Котовский не поехал к Дуброву, как собирался. Он приказал водителю отвезти его в Веселое. Встреча с новым священником прошла не так, как планировал Котовский. Он собирался впечатлить его, обескуражить. Но священник не выказал никакого удивления, испуга или хотя бы сомнения. Не впечатлили его ни костюм, ни намеки на долгую и изнуряющую тяжбу за этот клочок земли. И в таком состоянии он не хотел показываться Дуброву. Ему нужно взбодриться.

У дома с высоким деревянным забором и резными воротами он велел водителю ждать. Собака залаяла, высунула нос в щель и тут же замолчала. Хозяин прикрикнул на нее, и морда исчезла. Калитка с изображением какого-то из богатырей, Котовский никак не мог запомнить, отворилась.

– Не ждали вас, – проговорил хозяин.

– Чайком угостите?

Хозяин провел его в дом, похожий на терем с резными наличниками и ставнями. Внутри неизменно пахло морилкой. В одной из комнат работал телевизор.

– Анька, иди уроки делать.

– Завтра выходной, – отозвалась девочка.

– Значит, курей загони.

– Па, ты чего? Они давно сидят.

Девочка вышла в коридор и, увидев Котовского, улыбнулась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.