Дамир Янсуфин
Леди Элеонора Кэвендиш. Империя разума

«ИМПЕРИЯ РАЗУМА: КАК КОРОЛЕВА-УЧЁНЫЙ ПЕРЕПИСАЛА ПРАВИЛА ИГРЫ»

Что, если бы государством управлял не дипломат и не полководец, а учёный? Что, если бы главным инструментом власти стали не шпионы и армии, а телескопы, логарифмические линейки и системный анализ?

Элеонора I Кэвендиш — единственный в истории правитель, который применил научный метод к управлению целой планетой. За полвека своего правления она превратила маленькое островное королевство в первую глобальную сверхдержаву, заложив основы современной финансовой системы, меритократической бюрократии и промышленной революции.

Эта книга — не просто биография. Это исследование того, как идеи, рождённые в лаборатории, могут изменить ход истории. Как можно «спроектировать» империю, управлять ею как сложной машиной и оставить после себя наследие, актуальное до сих пор.

Почему её методы работали? Какова цена «просвещённого патернализма»? И что современные политики могут узнать у женщины, которая смотрела на мир через окуляр телескопа и видела будущее?

«Она не хотела править миром. Она хотела его понять. Но когда корона сама нашла её, она решила: если уж править, то по своим правилам — правилам разума. Её империя переживёт века. Её методы станут основой современной цивилизации. Её имя — Элеонора I — разделит историю на „до“ и „после“. Это не просто биография королевы. Это история о том, как одна женщина переписала законы власти, вооружённая лишь телескопом, математикой и железной волей».

ГЛАВА 1. ПЕПЕЛ И ЗВЁЗДЫ

Лондон, 1666 год

Ночь над Лондоном была багровой.

Пожар, бушевавший уже третьи сутки, не думал утихать. Ветер гнал искры с востока на запад, и небо над городом напоминало раскалённую наковальню. Кто-то молился, кто-то грабил, кто-то спасал пожитки. Большинство просто бежало.

Элеонора Кэвендиш не бежала.

Она стояла у высокого окна в западном крыле фамильного особняка — достаточно далеко от огня, чтобы чувствовать себя в безопасности, но достаточно близко, чтобы видеть зарево. В её руке был зажат уголёк, которым она только что делала заметки на полях раскрытой книги по механике Кеплера.

— Мисс, умоляю, отойдите от окна! — причитала горничная Мэг, суетливо поправляя шторы, будто это могло защитить их от всепоглощающего пламени. — Сажа летит! Ваше платье!..

— Сажа, Мэг, — тихо сказала Элеонора, не оборачиваясь. — Сажа — это лишь пепел того, что когда-то горело. И если он падает с неба, значит, небо помнит.

Горничная не поняла ни слова, но возражать не посмела. Она лишь вздохнула и вышла, оставив свою госпожу наедине с огнём и странными мыслями.

Элеоноре было семнадцать лет. Её отец, сэр Эдмунд Кэвендиш, был одним из самых богатых людей в Лондоне — не из древнейшей знати, но из той новой породы аристократов, что приумножили состояние на торговле и дальних плаваниях. Он вращался при дворе, знал короля и, как поговаривали, имел влияние на таможенные пошлины.

Но Элеонору мало интересовали пошлины и двор.

Она смотрела на огонь и видела не разрушение, а процесс. Город горел — значит, он будет отстроен заново. Камни раскалялись — значит, они расширялись, подчиняясь законам физики. Дым поднимался вверх — потому что он легче воздуха.

Всё подчиняется правилам, — думала она. — Даже хаос.

Она перевела взгляд выше — туда, где сквозь дымную пелену пробивались первые, самые яркие звёзды. Они были холодны, далеки и, в отличие от Лондона, вечны.

— О чём ты думаешь, дочь?

Голос отца вывел её из задумчивости. Сэр Эдмунд вошёл в комнату тяжело — он только что вернулся с заседания городского совета, где обсуждали эвакуацию.

— О том, что пепел падает одинаково, — ответила Элеонора, поворачиваясь к нему. — И на богатых, и на бедных. Гравитация не делает различий.

Сэр Эдмунд устало усмехнулся.

— Ты могла бы говорить о нарядах, как другие девушки. Или о женихах. Или хотя бы о погоде.

— Я говорю о гравитации, — серьёзно ответила Элеонора. — Это интереснее.

Отец покачал головой, но в его глазах мелькнула нежность. Он давно смирился с тем, что его дочь — необычна. Слишком умна. Слишком любопытна. Слишком самостоятельна для девицы на выданье.

Она не посещала балы, если там не обсуждали астрономию. Она не сплетничала — она вычисляла. И вместо вышивания по канве она выводила формулы на грифельной доске, которую держала в своей тайной «лаборатории» — бывшей кладовой, где теперь хранились линзы, зеркала и самодельный телескоп.

— Ложись спать, Элеонора, — сказал сэр Эдмунд, подходя к двери. — Завтра у нас будет много дел. Город сгорит дотла, но жизнь продолжится.

— Знаю, — ответила она, уже глядя в окно. — Жизнь всегда продолжается. Вопрос в том, какой мы её построим.

Отец ушёл. Элеонора осталась одна.

Она подошла к столу, взяла перо и раскрыла свой заветный журнал — кожаный переплёт, плотная бумага, ни одной женской сплетни. Только расчёты. Только гипотезы. Только вопросы, на которые у неё не было ответов — пока.

Она написала:

«Лондон в огне. Пепел падает ровно, как и предсказывают законы движения. Но если законы едины для всего — для падения камня и для движения планет — то почему мы считаем Землю центром всего сущего? Что, если Марс, который я наблюдала прошлой ночью, имеет такие же каньоны, как наши горные долины? Что, если на его полюсах — ледяные шапки, как на Земле? Что, если небо — не твердь, а бесконечность?»

Она отложила перо и посмотрела на дымное небо.

Где-то там, за пеплом, за копотью, за людской суетой, лежали ответы. Она не знала, найдёт ли их. Но знала одно: она будет искать.

Даже если весь Лондон сгорит дотла, её любопытство останется.

Оно было сильнее огня.

КНИГА ПЕРВАЯ: ГИПОТЕЗЫ

Глава 1. Кембриджское собрание

Кембридж, 1687 год

Двадцать один год прошёл с того дня, как Лондон пылал в огне.

Элеонора Кэвендиш сидела в тени, на специально приставленном стуле для гостей, стараясь быть незаметной. Вдоль длинного дубового стола, освещённого свечами, расположились лучшие умы Англии. Воздух в аудитории Тринити-колледжа был густым от запаха старого дерева, воска и пыли вековых фолиантов.

Она знала почти каждого в лицо.

Вот Роберт Гук — сутулый, с живыми, бегающими глазами, вечно готовый оспаривать любое утверждение. Вот сэр Кристофер Рен — элегантный, спокойный, с лёгкой улыбкой на усталых губах. А в дальнем конце стола, чуть поодаль от остальных, сидел он.

Исаак Ньютон.

Ему было под сорок, но выглядел он старше. Глубоко посаженные глаза, плотно сжатые губы, вся поза — воплощение сосредоточенности и лёгкого презрения к тем, кто мыслил не так быстро, как он. Он не участвовал в общих разговорах. Он ждал. Изучал. Оценивал.

Рядом с Элеонорой, чуть позади, сидел доктор Арчибальд Уитни — её старый наставник и покровитель. Именно он добился для неё приглашения на это закрытое заседание Королевского общества.

— Вы волнуетесь, леди? — шепнул он, наклоняясь к её уху.

— Нет, — так же тихо ответила Элеонора. — Я наблюдаю.

Доктор Уитни позволил себе лёгкую улыбку. Он знал эту девушку почти десять лет. Знал её острый ум, её способность видеть то, что другие пропускали мимо. И знал, что сегодняшний вечер может стать для неё либо триумфом, либо катастрофой.

Женщина на заседании учёных — это уже было неслыханно. Женщина, которая осмелится задать вопрос — тем более.

Но Элеонора не была бы собой, если бы упустила такой шанс.

Выступление доктора Уитни подходило к концу. Он представлял собравшимся новый труд по оптике — его собственное исследование преломления света в призмах.

— …и потому мы можем заключить, что свет имеет свою, неизменную природу, — закончил доктор, обводя взглядом аудиторию.

— Вывод верен, — раздался сухой, отточенный голос. Ньютон даже не поднял головы от своих записей. — Хотя методология могла бы быть строже.

Доктор Уитни смущённо кивнул, привыкший к колкостям великого математика.

Наступила пауза. Председательствующий уже собрался переходить к следующему вопросу, когда доктор Уитни поймал его взгляд.

— Лорды, джентльмены, — сказал он, чуть повысив голос. — Позвольте представить вам леди Элеонору Кэвендиш, дочь сэра Эдмунда Кэвендиша.

По залу пробежал лёгкий шорох. Несколько голов повернулись в её сторону.

— Несмотря на юность, — продолжал доктор Уитни, — она обладает необычайно пытливым умом в вопросах натурфилософии. Я позволил себе пригласить её как слушателя. Быть может, у неё найдутся вопросы?

В аудитории воцарилась тишина.

Председательствующий — пожилой лорд с бакенбардами — неловко кашлянул.

— Хм-да… Леди Элеонора, если вам угодно…

Элеонора медленно поднялась.

Сердце её колотилось где-то у горла, но голос, когда она заговорила, прозвучал ровно и спокойно. Она смотрела прямо перед собой — туда, где сидел Ньютон.

— Благодарю вас. Я всего лишь ученица, и мои вопросы — не более чем гипотезы, рождённые из любопытства.

Ньютон поднял голову. Его взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по её лицу, платью, рукам. Он явно не ожидал увидеть женщину, способную задать осмысленный вопрос.

— Мастер Ньютон, — продолжила Элеонора. — Вы говорили о силах, о падении тел. Ваши идеи о всемирном тяготении поистине революционны.

— Благодарю вас, леди, — ответил Ньютон сухо. — Это не идея. Это вывод, следующий из математики и наблюдений.

— Совершенно с вами согласна, — кивнула Элеонора. — И потому осмелюсь спросить. Если яблоко падает на Землю, и Луна удерживается на орбите силой земного притяжения, хотя и ослабленного расстоянием… то можно ли предположить, что сама эта сила подчиняется единому и простому закону для всех масс во Вселенной?

Ньютон чуть прищурился.

— Разумеется. В этом и есть суть.

— Тогда вот моя дерзкая мысль… простите, гипотеза, — сказала Элеонора, чувствуя, как её голос набирает уверенность. — Если бы мы могли мысленно увеличить нашу Землю, скажем, вчетверо, сохранив её плотность… то и сила притяжения у её поверхности стала бы сильнее. И предмет, падающий с башни, упал бы быстрее. И для отрыва от её поверхности, например, пушечному ядру, потребовалась бы куда большая начальная скорость. Возможно, даже… несопоставимо большая.

В аудитории воцарилась мёртвая тишина.

Гук перестал вертеться на стуле. Рен отложил перо. Даже Ньютон замер.

Он смотрел на неё так, будто видел впервые. И, возможно, так оно и было.

— Ваша… гипотеза… — медленно произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение. — …имеет математическое основание. Да. Ускорение свободного падения было бы больше. Что касается второй космической скорости… термин ваш, но он точен… то да, она возросла бы пропорционально корню из массы и обратно пропорционально радиусу. Вы интуитивно пришли к верным пропорциям.

По залу прокатился вздох.

Доктор Уитни сиял. Галлей, сидевший в первом ряду, смотрел на Элеонору так, будто увидел привидение — прекрасное, умное, невозможное.

Но Элеонора не остановилась.

— Это наводит на ещё более странные мысли, — продолжала она, делая шаг вперёд. — Если где-то в мире иных есть тело столь массивное и плотное, что его притяжение столь велико, что даже свет… чья скорость, как мы начинаем понимать, конечна… не может его покинуть. Такое тело было бы для нас невидимо. Мы могли бы обнаружить его лишь по тому, как оно искривляет орбиты окрестных светил… словно призрачный гравитационный якорь в космосе.

Ньютон медленно откинулся на спинку стула.

Его лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало чистую, неприкрытую ошеломлённость.

— «Призрачный гравитационный якорь», — повторил он. — Леди, вы говорите о вещах, которые пахнут алхимией и натур магией. Конечная скорость света — гипотеза. А тело, пожирающее свет… это уже из области богословия.

Он замолчал.

Его ум уже работал. Просчитывал. Анализировал.

— Однако… — добавил он после паузы. — Математически отрицать такую возможность я не могу. Это требует осмысления.

В этот момент со своего места поднялся один из пожилых членов Общества, красный от возмущения.

— Но это же абсурд! — воскликнул он. — Леди Элеонора, вы предлагаете нам поверить в невидимых космических демонов?

Элеонора повернулась к нему. Её лицо оставалось спокойным.

— Я не предлагаю верить, сэр. Я предлагаю рассмотреть гипотезу. Разве не так мы поступаем с кометами? Мастер Ньютон доказывает, что и они подчиняются тем же законам, что и яблоко, а не являются предвестниками бед. Почему же мы должны считать, что гравитация проявляет себя лишь в удобных для нас формах? Может, её подлинная сила и странность лежит за гранью нашего текущего воображения?

Она замолчала.

Тишина была такой густой, что казалось, можно потрогать руками.

Ньютон медленно поднялся. Все взгляды устремились на него.

— Леди Кэвендиш, — сказал он. — Ваше воображение… опасно. Опасно для устоев старой науки. И, возможно, именно такое воображение и требуется науке новой.

Он сделал паузу.

— Вы задали вопросы, которые, я уверен, будут будоражить умы в этом зале ещё не одну неделю. Благодарю вас.

Элеонора молча поклонилась и села на своё место.

Её сердце всё ещё колотилось. Пальцы слегка дрожали. Но она сделала это.

Она бросила вызов самой эпохе, облекла знания будущего в дерзкие гипотезы настоящего — и её услышали.

Конец Главы 1.

Глава 2. Восхищение Галлея

Кембридж, после заседания

Заседание подходило к концу. Учёные неспешно покидали аудиторию, разбиваясь на небольшие группы, обсуждая услышанное. Кто-то бросал в сторону Элеоноры любопытные взгляды, кто-то — откровенно враждебные.

Доктор Уитни помог ей подняться со стула.

— Вы были великолепны, леди, — шепнул он, с трудом скрывая гордость. — Ньютон редко кого хвалит. А уж женщину…

— Он хвалил не меня, — тихо ответила Элеонора, поправляя складки платья. — Он хвалил мои аргументы. Это разные вещи.

— Для него — возможно, — усмехнулся доктор. — Но для остальных…

Он не договорил.

К ним стремительно приближался молодой человек лет тридцати. Его одежда была скромна, но опрятна — никаких излишеств, которые любили демонстрировать богатые аристократы. Зато в глазах, живых и проницательных, горел неподдельный интерес. Он явно торопился, боясь, что они уйдут раньше, чем он успеет заговорить.

— Доктор Уитни! Леди! — воскликнул он, чуть запыхавшись. — Прошу прощения за мою навязчивость!

Он отвесил изящный поклон — почтительный, но без подобострастия.

— Позвольте представиться. Эдмунд Галлей. Астроном и член Королевского общества.

Доктор Уитни расплылся в улыбке.

— Мистер Галлей! Конечно, я знаком с вашими работами по звёздам Южного полушария. Это честь.

— Честь, доктор, — Галлей перевёл взгляд на Элеонору, и его голос вдруг стал тише, словно он боялся спугнуть редкую птицу. — Леди Элеонора, я… я просто должен был выразить свой восторг.

Он запнулся, подбирая слова.

— Ваши гипотезы… они потрясли меня до глубины души. Вы так молоды, а ваш ум парит в таких сферах, о которых большинство моих коллег боится даже помыслить!

Он говорил быстро, с энтузиазмом, который было невозможно подделать.

— «Гравитационный якорь»… «Вторая космическая скорость»… Это гениально! Вы излагаете концепции, для которых у нас даже нет! Я восхищён. И, простите за прямоту, несколько ошеломлён.

Элеонора опустила взгляд, делая вид, что смущена. Это было нетрудно — щёки и вправду горели.

— Вы слишком добры, мистер Галлей, — сказала она тихо. — Мои мысли… это лишь плоды долгих ночей за чертежами и книгами.

— Но откуда они берутся? — не унимался Галлей. — Ваши гипотезы слишком дерзки, чтобы быть простым пересказом чужих идей. Откуда у вас такие мысли?

Элеонора подняла голову. Её взгляд стал отстранённым — будто она смотрела сквозь стены колледжа, сквозь время, сквозь саму реальность.

— Вы спрашиваете, откуда? — переспросила она. — Пожар, мистер Галлей. Лондонский пожар.

Галлей моргнул.

— Пожар?

— Да. Когда небо было скрыто пеплом, я проводила ночи за чертежами. Иногда голова кружилась от цифр и формул. И мне стали сниться… иные миры.

Она говорила медленно, словно припоминая.

— Миры, где камни падают иначе. Где небо не голубое, а чёрное, даже днём, а солнце кажется маленьким диском. Я видела во сне огромные каньоны, которые не могла вообразить себе наяву. И представляла, что если законы мистера Ньютона едины для всего… то почему бы этим каньонам не быть на Марсе?

Галлей слушал, затаив дыхание.

— Это не более чем сны, — закончила Элеонора. — Облечённые в логику. Я просто соединяю точки, которые вижу в своих грёзах, с помощью той математики, что успела постичь.

Доктор Уитни, стоявший чуть поодаль, с улыбкой наблюдал за этой сценой. Он знал, что Элеонора говорит правду — но далеко не всю.

Галлей медленно кивнул.

— Сны, говорите… — Он помолчал. — Знаете, леди, я видел много умных людей. Но таких снов, как у вас, не было ни у кого.

Он шагнул ближе, понизив голос.

— Скажите, ваши расчёты… вы ведь не просто мечтаете? Вы считаете?

Элеонора позволила себе лёгкую улыбку.

— Ах, эти расчёты… Это моя тайная слабость, мистер Галлей. Иногда я думаю, что цифры и линии говорят на более честном языке, чем слова.

Доктор Уитни не удержался:

— Леди Элеонора скромничает. Я видел её стол. Он завален листами, испещрёнными вычислениями орбит и конических сечений. Порой она просиживает до рассвета.

Элеонора слегка смутилась.

— Это правда. Когда все в доме спят, я часто сижу с астролябией, квадрантом и грифельной доской. Я пытаюсь… скажем так, «нащупать» математическую гармонию в том, что вижу в телескоп.

Она снова посмотрела на Галлея.

— Например, я взяла ваши наблюдения за кометой 1664 года и… просто из любопытства… попробовала применить к её движению идеи мистера Ньютона о тяготении. Мои выкладки, конечно, грубы и полны допущений, но они наводят на мысль, что путь таких странников по небу может быть не случайным, а подчиняться определённому порядку. Возможно, даже… предсказуемому, если бы у нас были более точные инструменты и формулы.

Галлей замер.

— Предсказуемым? — переспросил он. — Вы говорите, что её возвращение можно вычислить? Силы, действующие на неё на таком колоссальном удалении от Солнца… это же…

Он не договорил. Его глаза горели.

— Леди, это не дилетантство! Это прозрение!

Доктор Уитни обеспокоенно оглянулся.

— Эдмунд, прошу, умерь свой пыл. Такие разговоры…

Но Галлей не слушал.

— Скажите, — спросил он, обращаясь только к Элеоноре. — Если допустить, что ваши… «сны» о Марсе имеют основание… как вы представляете его удалённость? Какими методами можно хотя бы гипотетически оценить расстояние до иных планет? У вас есть мысли на этот счёт?

Он сыпал вопросами, забыв о приличиях.

— И ваша мысль о «второй космической скорости»… для тела размером с Землю я могу попытаться её вывести из законов механики, но вы говорили о массивных и плотных объектах. Вы предполагаете, что для них эта скорость превышает скорость света? На чём основана эта гипотеза? На каких расчётах?

Элеонора выдержала паузу.

Она отошла к окну, за которым темнело кембриджское небо. Её голос стал задумчивым.

— Что касается расстояний… это сложнее всего. Но есть метод параллакса.

Она повернулась.

— Представьте, что вы смотрите на палец перед лицом, закрывая то левый, то правый глаз. Палец будто смещается относительно дальних предметов. Так же и с Марсом. Если бы мы могли наблюдать его одновременно с двух очень удалённых точек на Земле… мы бы измерили этот крошечный сдвиг. А зная базис и угол… геометрия даёт нам ответ. Проблема лишь в точности инструментов.

Галлей слушал, раскрыв рот.

— А насчёт скорости… да, моя гипотеза именно такова, — продолжила Элеонора. — Если принять, что свет имеет конечную скорость и массу — или он подвержен гравитации, как и всё сущее, — то логично предположить: существует некая критическая точка, где вторая космическая скорость превышает скорость света. Расчёты… основаны на обратной квадратичной зависимости силы тяготения. Если я не ошибаюсь, она пропорциональна квадрату расстояния. Значит, при экстремально малом радиусе и огромной массе эта сила становится… чудовищной. Математика ведёт к этому выводу сама, даже если наше воображение отстаёт.

Она вдруг остановилась.

— Простите мою горячность. Я увлеклась.

Галлей не ответил.

Он смотрел на неё так, будто впервые видел женщину. Не аристократку. Не красавицу. А ум.

— Умозрительные построения? — переспросил он наконец. — Леди Элеонора, то, что вы только что изложили… это не умозрительные построения. Это строгая научная методология, облечённая в… в поэзию прозрения!

Он шагнул вперёд, его манеры стали почти церемонными.

— Доктор Уитни свидетель. Я, как член Королевского общества, не могу позволить такому уму оставаться в тени. С вашего позволения и с согласия вашего отца… я бы хотел предложить вам неофициальное участие в нашем кружке. Мы называем его «Собрание натурфилософов и любителей астрономии».

Доктор Уитни быстро заговорил:

— Эдмунд, ты понимаешь, это беспрецедентно. Леди Элеонора — аристократка. Её присутствие должно оставаться в строжайшей тайне.

— Разумеется! — горячо заверил Галлей. — Мы будем встречаться в моей приватной обсерватории. Заседания проходят по вечерам, в узком кругу единомышленников. Мы обсуждаем труды Кеплера, Ньютона, Гука… строим проекты новых телескопов. Ваши гипотезы… ваши расчёты… они были бы подобны свежему ветру в наших иногда слишком душных дебатах.

Он смотрел на Элеонору с надеждой.

— Что вы скажете, леди?

Элеонора медленно перевела взгляд с Галлея на доктора Уитни, затем обратно.

Её сердце колотилось. Это был момент, который мог изменить всё.

— Мистер Галлей, — сказала она, и голос её чуть дрогнул. — Я… я не знаю, как благодарить вас. Это честь, о которой я не смела и мечтать. С великой радостью и глубочайшей благодарностью я принимаю ваше предложение!

Она повернулась к доктору Уитни, сияя.

— Доктор, вы слышите?

— Я слышу, дитя моё, — улыбнулся тот. — И я не могу придумать более достойного применения вашему уму. Но помните о осмотрительности. Ваш отец… мы должны будем найти подходящие слова.

— Будьте уверены, — сказала Элеонора, снова глядя на Галлея. — Моя скромность и молчаливость будут железными. Я готова дать любые обещания. И я обещаю, мои «дилетантские упражнения» станут усерднее. У меня есть наброски расчётов о кольцах Сатурна, которые, как мне кажется, состоят из мириад мелких частиц, удерживаемых на орбите… но я забегаю вперёд.

Она поймала себя на том, что снова говорит слишком быстро, и умолкла.

Галлей просиял.

— В субботу, леди! — сказал он, понижая голос до конфиденциального шёпота. — На следующей неделе, после заката. Мы собираемся в моей частной обсерватории на Грешем-колледж. Это будет небольшой кружок — я, мистер Ньютон (если его расчёты ему позволят), мистер Гук, возможно, сэр Кристофер Рен. Мы будем обсуждать последние наброски Ньютона по дифференциальному исчислению и его новые эксперименты с призмами.

Он оглянулся и сказал ещё тише:

— Я пришлю за вами закрытый экипаж в условленное время. Доктор Уитни, я полагаюсь на вас в том, чтобы обеспечить леди Элеоноре благовидный предлог для отсутствия.

Доктор Уитни кивнул:

— Будьте спокойны, Эдмунд. Леди Элеонора будет сопровождать меня для осмотра редких анатомических зарисовок из моей коллекции. Ни у кого не возникнет вопросов.

Элеонора сжала руки, пытаясь унять дрожь.

— Суббота, — сказала она. — Я буду готова. И… мистер Галлей… я принесу с собой свои расчёты по кольцам Сатурна. Будет интересно услышать мнение мистера Ньютона.

Галлей поклонился — изящно, почти театрально.

— Я с нетерпением жду этого, леди. До субботы.

Он развернулся и быстро зашагал к выходу, где его уже ждали другие члены Общества.

Доктор Уитни проводил его взглядом, затем повернулся к Элеоноре.

— Вы понимаете, что только что согласились на нечто неслыханное? — спросил он тихо.

— Понимаю, — ответила она. — Именно поэтому я и согласилась.

Конец Главы 2.

Глава 3. Скепсис Ньютона

Кембридж, коридор Тринити-колледжа

Галлей догнал Ньютона уже в коридоре, когда тот, закутавшись в плащ, собирался покинуть колледж. Луна светила сквозь высокие окна, отбрасывая на каменный пол бледные, призрачные пятна.

— Исаак! — окликнул его Галлей, ускоряя шаг. — Исаак, подожди!

Ньютон остановился, но не обернулся. Он стоял у окна, глядя на трещину в стекле — или сквозь неё, в ночное небо.

— Ты только что слышал её? — спросил Галлей, подходя ближе. — Эту девушку… леди Элеонору.

Ньютон молчал. Долго. Наконец, не поворачиваясь, ответил:

— Я слушал. У неё… живое воображение.

— Воображение? — Галлей не скрывал своего изумления. — Исаак, это не воображение! Это интуиция, опережающая нас на десятилетия! «Гравитационный якорь», параллакс для планет… Она говорит о вещах, к которым мы только начинаем подбираться с нашими сложнейшими вычислениями. А она излагает их как нечто само собой разумеющееся! Как будто… будто она уже видела ответы и теперь лишь подбирает к ним уравнения.

Ньютон наконец повернулся.

Его лицо, освещённое луной, казалось высеченным из бледного мрамора. В глазах — не гнев, не презрение, а холодная, аналитическая отстранённость.

— Именно это и настораживает, — сказал он тихо. — Знания не возникают из ниоткуда. Они выводятся из наблюдений и опытов. Её «гипотезы» слишком… закончены. Слишком совершенны для ума, не искушённого в кропотливой работе.

Галлей нахмурился.

— Но ты же сам сказал, что её математические выкладки верны! Она пришла к ним интуитивно!

Ньютон сделал шаг вперёд, и его тень накрыла собеседника.

— Интуиция, Эдмунд, — сказал он, — это дар. Или… результат влияния извне. Я не верю в интуицию. Я верю в выведение истины из явлений. Её идеи… они не выведены. Они явились в готовом виде.

Галлей покачал головой.

— Но разве сам акт озарения не есть чудо? Как твоё яблоко! Ты же не выводил закон тяготения из опытов годами — тебе яблоко подсказало!

— Яблоко было наблюдением! — Ньютон почти раздражённо повысил голос. — Толчком к многолетней работе! То, что она излагает… это не толчок. Это готовые здания, построенные без видимого фундамента.

Он сузил глаза.

— Она говорит о параллаксе, не имея данных наблюдений. Рассуждает о «чёрных звёздах», не зная точной природы света, над которой я бьюсь годами. Это неестественно, Эдмунд. Либо она величайший ум, которого не видел свет, чей метод познания нам неведом… либо её источник знаний иной.

Галлей побледнел.

— Иной? — переспросил он. — Что ты хочешь сказать? Что она… чернокнижница? Алхимичка?

Ньютон сдержанно пожал плечами.

— Я не говорю ничего. Я констатирую факт: её познания опережают её опыт и методологию.

Он отвернулся и снова посмотрел в окно.

— В субботу я задам ей вопрос. Не по астрономии. По основам. По природе цвета. Посмотрим, сможет ли она построить здание, когда я потребую кирпичи. Гений должен уметь не только парить в вышине, но и спускаться в лабораторию.

Галлей молчал, переваривая услышанное.

— Ты настроен скептически, — сказал он наконец.

— Да, — ответил Ньютон, не оборачиваясь. — Я настроен скептически. Система мира не строится на «снах». До субботы, Эдмунд.

Он развернулся и зашагал по коридору, оставляя Галлея одного под холодным лунным светом.

Конец Главы 3.

Глава 4. Субботняя обсерватория

Гринвич, частная обсерватория Галлея, субботний вечер

Экипаж остановился у неприметного здания на окраине Гринвича. Доктор Уитни помог Элеоноре выйти, огляделся по сторонам — никого, тишина, только ветер шевелил ветви старых дубов.

— Всё чисто, — шепнул он. — Идёмте.

Они вошли внутрь.

Обсерватория Галлея оказалась просторной комнатой, заваленной книгами, свитками, чертежами и загадочными инструментами. Воздух был плотным, пахло старой бумагой, воском и озоном — как после грозы. Несколько ламп отбрасывали трепетные тени на стены, уставленные телескопами и астролябиями.

У большого стола уже собрались учёные.

Галлей бросился навстречу, его лицо сияло.

— Леди Элеонора! Доктор! Вы приехали!

Он понизил голос до почтительного, радостного шёпота:

— Все в сборе.

Он провёл их вглубь комнаты. Несколько мужчин подняли головы от чертежей.

Сэр Кристофер Рен — элегантный, с живыми глазами — вежливо поклонился.

Роберт Гук — сутулый, с вечно взлохмаченными волосами — прищурился, разглядывая Элеонору через маленькое стёклышко, вставленное в глазницу. В его взгляде читалось смесь любопытства и подозрения.

Исаак Ньютон стоял у большого стола, покрытого испещрёнными формулами листами. Он не поклонился, не улыбнулся. Его взгляд — тяжёлый, оценивающий — встретился с её взглядом.

Это не было враждебностью. Это было интенсивностью чистого интеллекта, привыкшего измерять всё и вся.

— Леди Кэвендиш, — сказал он коротко. — Мы начали.

Гук что-то горячо доказывал, чертя на листе сложную схему оптического прибора. Рен спокойно парировал его аргументы. Шёл живой, острый спор, полный терминов, которые ещё не вошли в учебники, но для этих людей были рабочим языком.

Галлей шепнул Элеоноре:

— Роберт уверен, что сможет усовершенствовать объектив для наблюдения за спутниками Юпитера. Сэр Кристофер сомневается в точности его методов шлифовки стекла.

Элеонора молча слушала. Её взгляд скользил по чертежам, по лицам учёных, по их жестам и интонациям. Она не пыталась вклиниться в спор. Она впитывала.

В какой-то момент Гук ткнул пальцем в схему, торжествуя:

— Вот здесь! Лучи сходятся идеально!

Рен покачал головой:

— Твоя схема не учитывает преломление на краях линзы. Изображение будет размытым.

— Учитывает! — горячился Гук.

— Нет.

— Да!

Элеонора сделала шаг вперёд.

— Простите, джентльмены, — сказала она тихо, но так, что оба замолчали. — Я обратила внимание на вашу схему, мистер Гук. Вы предполагаете, что световые лучи сходятся здесь…

Она взяла перо и провела на полях чертежа несколько линий, не касаясь оригинала.

— …но, согласно моим скромным изысканиям, при такой шлифовке возникнет сферическая аберрация. Лучи не сойдутся в одной точке. Изображение будет размытым. Проблема не в методе шлифовки, а в самой кривизне. Её нужно рассчитывать иначе, учитывая преломление.

Гук побагровел.

— Что?! — воскликнул он. — Юная леди, вы смеете утверждать, что я не учёл преломление? Я посвятил этому годы! Ваши «скромные изыскания»… это кабинетные фантазии!

Рен, напротив, заинтересовался.

— Постой, Роберт, — сказал он. — Леди Элеонора, вы утверждаете, что ошибка в формуле? Или в её применении?

Элеонора спокойно ответила:

— В применении, сэр. Вы рассматриваете свет как прямые лучи, но он ведёт себя иначе на границе сред. Его путь… искривляется. И для точного расчёта нужна иная математика. Не описательная геометрия, а… анализ бесконечно малых. Нечто, что может описать мгновенное изменение угла.

Она коснулась пальцем точки на чертеже.

— Вот здесь. Это не точка. Это интервал. И его нельзя игнорировать.

Гук почти фыркнул:

— Анализ бесконечно малых? Это что за диковинная ересь? Мы оперируем проверенными методами!

Ньютон, до этого молчавший, оторвал взгляд от своих записей.

— Она права, — сказал он.

В комнате повисла абсолютная тишина.

Все смотрели на Ньютона.

Он встал, подошёл к чертежу и провёл пальцем по линии, начерченной Элеонорой.

— Метод, о котором она говорит, — сказал он, — я его разрабатываю. Пока не опубликовал. Он позволяет вычислять мгновенные изменения. И да, Гук, твой чертёж неверен.

Гук побелел.

— Леди Элеонора указала на ошибку, которую ты отказывался видеть годами, — продолжил Ньютон. — Она не только повторила мои выводы, но и применила их к конкретной практической задаче, которую сама же и диагностировала.

Он повернулся к Элеоноре, и в его глазах загорелся новый, холодный интерес.

— Объясните, леди. Как вы пришли к этому выводу без знания метода флюксий?

Элеонора медленно подошла к грифельной доске, стоявшей в углу.

Она взяла мел.

— Позвольте мне показать, — сказала она.

Конец Главы 4.

Глава 5. Математические доказательства

Гринвич, частная обсерватория Галлея — продолжение

Элеонора подошла к грифельной доске.

Мел в её руке лежал уверенно — она делала это тысячи раз, в тишине своей лаборатории, когда никто не видел. Но сейчас за её спиной стояли величайшие умы эпохи. И они смотрели.

Сначала раздались тихие насмешки.

— Женщина с мелом, — прошептал кто-то. — Что дальше?

— Тише, — осадил его Галлей.

Элеонора не обратила внимания.

Она начала писать.

Первые символы, появившиеся на доске, были незнакомы большинству присутствующих. Не евклидова геометрия. Не привычные уравнения. Это были обозначения производных и интегралов — те самые, которые Ньютон разрабатывал втайне и никому не показывал.

Гук подавился воздухом.

— Что это за каббалистика? — выдохнул он.

Элеонора не ответила. Она писала быстро, чётко, словно диктовала невидимому писцу.

Вот уравнение, описывающее путь луча через линзу с учётом бесконечно малых изменений. Вот производная, показывающая угол преломления в каждой точке. Вот интеграл, суммирующий эти изменения по всей поверхности.

Она не просто копировала формулы — она решала задачу.

— Если мы рассмотрим не луч, а функцию его пути, — сказала она, не оборачиваясь, — и найдём её производную в этой точке… мы получим угол преломления. А интегрируя по всей поверхности линзы… мы можем найти ту самую точку, где все лучи сойдутся без искажений.

Она отступила на шаг, демонстрируя доску.

На ней было законченное, элегантное решение.

Сэр Кристофер Рен медленно поднялся с места. Его лицо выражало чистейшее изумление.

— Во имя всего святого… — прошептал он. — Это… Это гениально. Это решает проблему, над которой мы бились десятилетиями.

Гук, бледный, смотрел то на доску, то на Ньютона.

— Исаак… — сказал он хрипло. — Это твой метод? Ты обучил её?

Ньютон не ответил.

Он медленно подошёл к доске, изучая каждую написанную Элеонорой линию. Его лицо было непроницаемо, но глаза… глаза горели холодным, почти одержимым огнём.

— Нет, — сказал он наконец. — Я никого не обучал. Более того… некоторые из этих обозначений… она использует свои. Более… эффективные.

Он повернулся к Элеоноре.

— Кто вы? — спросил он прямо. — Ваши обозначения для интеграла… они проще моих. Вы пришли к этому самостоятельно? Или… был учитель?