Юрий Верхолин
Я с Тобой

Павловский Посад встречал утро середины августа запахом ткацких фабрик и нагретой воды из озера. Город просыпался медленно, как старый ткацкий станок — со скрипом, натужно, но неумолимо. Вадим стоял у окна своей комнаты на седьмом этаже панельной многоэтажки и смотрел на строительную площадку будущего парка вокруг озера. Краны двигались — медленно, гружено, но двигались. Экскаваторы копали котлованы, самосвалы вывозили грунт, бетономешалки вращали свои красные бочки. Город строился, несмотря на войну. Или назло ей.

Ему было тридцать пять. Возраст, когда мальчишки уже закончились, а мужчины еще не начались по-настоящему. Коренастый, с широкими плечами ткача — профессия, которую он унаследовал от отца, а отец от деда. Три поколения, три смены, один и тот же цех номер четырнадцать. Руки Вадима помнили нить лучше, чем лица людей. Вадим работал на ткацкой фабрике с восемнадцати лет. Станок номер семь знал его руки — шероховатые, с вечными мозолями от ниток и металла. В Павловском Посаде, где всё дышало платками и шерстью, это было обычное дело. Тридцать пять лет — возраст, когда другие уже давно обзаводились детьми, строили пристройки к частным домам или уезжали в другие города Подмосковья или в Москву в поисках работы получше. Но Вадим оставался. Ладони в мозолях, пальцы с навсегда въевшейся в поры краской для денима — фабрика перешла на спецзаказы для военной формы полгода назад.

В зеркале трюмо, доставшегося от бабушки, отражалось лицо, которое женщины называли «интересным». Не красивым — интересным. Сломанный в юности нос, неглубокие морщины вокруг глаз, которых не должно было быть в тридцать пять, русая щетина, которую он брил раз в три дня, потому что чаще раздражала кожу. Глаза серые, с желтоватыми белками — сказались годы работы в красильном цехе, несмотря на все респираторы.

На тумбочке рядом с кроватью лежала фотография в дешевой пластиковой рамке. Алина. Девушка с длинными каштановыми волосами и родинкой над левой бровью, похожей на крошечную карту незнакомого острова. Они встречались два года.

Вадим часто прокручивал в памяти тот вечер, когда они впервые увидели друг друга. Это было на дискотеке в пустующем цехе бывшей ткацкой фабрики, которую местные прозвали «Фабрика Party». Туда скидывались по тысяче рублей с носа, арендовали старый склад на ночь, вешали зеркальный шар и звали диджея из соседнего города. Вадим пришел с друзьями, уже порядком выпивший, и стоял у колонки, когда на танцпол вышла она. Алина танцевала зажигательно — не так, как танцуют все, а так, как будто музыка текла по её венам вместо крови. Она эффективно двигала бёдрами и ногами, отбивая ритм с какой-то пугающей точностью. В один момент она слегка нагнулась и откинула свои распущенные волосы вперёд — раз! И тут же откинула их назад — два! Как в современных молодежных американских фильмах, где героиня танцует на вечеринке, откидывая волосы в такт музыке. В этот самый момент их взгляды встретились. Алина смотрела прямо на него, глаза в глаза, и между ними пробежала искра — не метафора, а физическое ощущение, будто кто-то щёлкнул зажигалкой в груди. Вадим тогда не подошёл — постеснялся, застыл как дурак. Но через неделю они случайно столкнулись в очереди за кофе, и он наконец выдавил из себя: «Привет, я помню тебя с дискотеки». Она улыбнулась и сказала: «Я тоже тебя помню. Ты так и не пригласил танцевать». С тех пор они не расставались.

Алина работала администратором в стоматологии в центре города. Смены по десять часов, вечно недовольные пациенты, бумажная волокита. Денег хватало только на себя — жила с родителями, откладывала на свадьбу по копейкам, изредка позволяла себе дешёвый маникюр. Она не жаловалась — привыкла. Но когда Вадим заговорил о контракте, в её глазах впервые появился страх не за себя.

Вадим планировал сделать предложение в новогоднюю ночь, но война решила иначе.

— Вадь, завтракать будешь? — голос матери донесся из кухни, приглушенный расстоянием и запахом жареного лука.

— Иду.

Он оторвался от окна и прошел по коридору, мимо стен, увешанных коврами и фотографиями. Квартира пахла старыми вещами и новой тревогой. Трехкомнатная хрущевка, где каждый сантиметр был пропитан жизнью тридцати лет. Отцовское кресло с продавленным сиденьем, застеленное пледом, который вязала бабушка еще в девяностом. Материны фиалки на подоконнике — горшки теснились так, что едва помещались. Каждое утро мать приходила любоваться ими, поливала их, чтобы они были свежие и радовали своим видом. Вадим знал, что после его отъезда цветы будут требовать её заботы как никогда. Они всегда чувствовали её руки, её настроение — быстрее, чем люди.

За столом уже сидел отец. Виктор Иванович, пятьдесят восемь лет, с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем у сына, и руками, которые дрожали — не от болезни, от нервов. Три года назад на фабрике ему отрезало два пальца на левой руке — циркулярка, ночная смена, человеческий фактор. Теперь он работал кладовщиком и пил феназепам, выписанный неврологом. Сегодня он не пил — пить собирался позже, когда сын вернется из Ногинска.

— Садись, — сказал отец, не поднимая глаз. Голос у него был глухой, как будто говорил из-под воды.

Мать — Нина Павловна, пятьдесят пять, женщина с выцветшими голубыми глазами и вечно озабоченным лицом — поставила на стол тарелку с яичницей и беконом. Она всегда кормила так, будто это был последний прием пищи в ее жизни. Вадим подозревал, что так оно и было — не последний вообще, но последний в этой конфигурации. Сын дома, отец за столом, война где-то далеко.

— Ты уверен? — спросила мать, садясь напротив. Вопрос, который она задавала каждый день последние две недели.

— Уверен, мам.

— Когда контракт подписывать? — спросила мать, вжимая слово «когда» в начало фразы, как гвоздь.

— Сегодня в Ногинске. В едином пункте отбора.

Отец хрустнул хлебом. Громко, нарочито. Вадим знал этот жест — старик не хотел слышать деталей. Детали делали реальность слишком осязаемой.

Война к западу от страны длилась уже восьмой месяц. Со страной безумных фанатиков нацизма — так говорили по телевизору. Вадим не особо вникал в политику. Ему было плевать на идеологию. Ему нужны были деньги. Свадьба стоила четыреста тысяч. Квартира-студия в новостройке возле озера — еще два с половиной миллиона в ипотеку. Алина работала администратором в стоматологии, ее зарплаты хватало только на себя. Вадим тянул тридцать пять на фабрике, плюс подработки таксистом по вечерам. Война давала триста тысяч в месяц. Триста тысяч за жизнь.

Простейшая арифметика, которую он прокручивал в голове каждую ночь.

После завтрака он пошел в душ. Вода текла ржавая первые три секунды — вечная проблема многоэтажки. Он стоял под горячим потоком и смотрел на свои пальцы. Ноги. Грудь. Все это могло превратиться в фарш в любую минуту. Но он запрещал себе думать об этом. Мысль о смерти вела к параличу воли. Он должен был двигаться вперед, как по канату над пропастью — не глядя вниз.

Отец ждал его в прихожей, когда Вадим вышел из душа, наскоро вытертый полотенцем.

— Возьми, — старик протянул черный нательный крест на кожаном шнурке. — Мой. С двадцати лет ношу. Не снимай.

Вадим взял. Крест был теплым от отцовского тела. Он надел его поверх футболки, потом убрал под ткань.

— Не сниму, пап.

— То-то.

Они не обнялись. В их семье объятия были чем-то инородным, как вегетарианство или йога. Любовь измерялась молчанием и вовремя поданным чаем.

В десять утра Вадим вышел из дома один. Родители остались — мать мыла посуду, отец включил телевизор на новостях. Вадим спустился по лестнице (лифт сломался еще в прошлом месяце), прошел мимо детской площадки, где бабушки уже расселись по скамейкам, и вышел на остановку маршруток.

Он решил ехать на общественном транспорте — так дешевле. Сначала маршрутка до автостанции, потом рейсовый автобус до Ногинска. Дорога занимала около часа, если без пробок. Вадим сел у окна, положил рюкзак на колени. В рюкзаке — паспорт, военный билет, сменная футболка и бутерброды, которые мать сунула на дорогу, завернув в пергамент.

Автобус тронулся. Город поплыл за окном: сначала пятиэтажки, потом частный сектор, потом поля и лесополосы. Вадим смотрел на деревья и считал. Триста тысяч в месяц. За полгода — почти два миллиона. Свадьба, первый взнос за квартиру. Мать сможет уйти на пенсию пораньше. Отец купит новые протезы для пальцев — есть же какие-то современные технологии. Он не думал о смерти. Он запретил себе.

Единый пункт отбора располагался в здании бывшего ПТУ на окраине Ногинска. Трехэтажная постройка советских времен, с облупившейся штукатуркой и треснувшими ступенями. На крыше висел техцветный флаг — огромный, выцветший на солнце. На парковке стояли автобусы с тонированными стеклами и несколько гражданских машин. Возле входа курили человек десять в камуфляже — кто-то уже в форме, кто-то в гражданском, как Вадим.

Внутри пахло казенной тушенкой, хлоркой и потом. Много пота. Вадим прошел по коридору с желтыми стенами до кабинета с табличкой «Пункт приема граждан. Заключение контрактов». Очередь из четырех человек. Все — мужчины от двадцати пяти до сорока. Кто-то с серьезными лицами, кто-то с нарочито беззаботными. Один парень, молодой совсем, с дрожащими руками, постоянно поправлял ремень на штанах, хотя тот и так сидел идеально.

Вадим встал в очередь, достал телефон — написал Алине: «На месте. Все норм». Она ответила сразу: «Люблю тебя. Вернись». Он не ответил. Не потому, что не хотел, а потому, что слова застряли в горле.

Через двадцать минут его пригласили в кабинет. Внутри сидели двое — майор с усталыми глазами и женщина-врач с родинкой на носу. Майор листал его документы, врач смотрела на монитор.

— Вадим Сергеевич, — майор поднял глаза. — Доброволец. Причина?

— Финансовая.

Майор усмехнулся — без веселья, просто растянул губы.

— Честный. Это хорошо. Лучше, чем «за Родину». За Родину, знаете, первый год воюют, второй год пьют, третий — справки собирают. А за деньги человек воюет всегда.

Вадим не ответил. Он ждал.

— Медицинская комиссия вас уже пропустила, — продолжал майор. — Здоровы, годны. Осталось подписать контракт.

Женщина-врач подвинула к нему стопку бумаг. Вадим начал читать, хотя понимал, что это бесполезно — юридический язык был устроен так, чтобы человек в форме не мог ничего понять. Он искал только цифры. Сумму. Сроки. Ответственность.

— Триста тысяч в месяц, — вслух прочитал он. — Аванс сто пятьдесят при подписании.

— Верно, — кивнул майор. — Но это ещё не всё. Вы же из Московской области, из Павловского Посада?

— Да.

— Тогда слушайте внимательно. Для жителей Подмосковья действуют дополнительные региональные выплаты. Единовременная выплата при заключении контракта с Минобороны — 1,9 миллиона рублей от правительства Московской области. Плюс федеральная выплата — 400 тысяч. Итого 2,3 миллиона вы получите сразу после отправки в часть. Помимо ежемесячного довольствия.

Вадим почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. 2,3 миллиона. Сразу. Плюс триста тысяч в месяц. Плюс страховка три миллиона семье в случае... Он запретил себе думать о последнем пункте.

— А если... — начал он и запнулся. — А если в бою что-то уничтожу? Технику там, самолёт?

Майор усмехнулся уже по-настоящему, показав жёлтые прокуренные зубы.

— Думаете далеко, боец. Но правильно. За уничтоженную вражескую технику тоже платят отдельно. За сбитый самолёт — триста тысяч. За вертолёт — двести. За танк — сто тысяч. Не самолётами едиными, но суммы такие. Так что если вы там Рэмбо окажетесь, считайте, джекпот сорвали.

Врач хихикнула снова, но Вадим не слушал. Он считал. 2,3 сразу. 300 в месяц. Если прослужить полгода — ещё 1,8. Итого больше четырёх миллионов за полгода. Плюс возможные премии. Алина сможет не работать. Мать закроет ипотеку. Отец купит нормальные протезы.

— Страховка? — переспросил он, возвращаясь к бумагам.

— Три миллиона семье в случае гибели, — повторил майор. — Надеюсь, не пригодится.

Вадим кивнул. Бумаги шуршали под пальцами. Он взял ручку. Подписал. Поставил дату. Второй экземпляр — себе. Третий — в дело.

Майор протянул руку.

— Поздравляю с заключением контракта, боец. Через неделю ждем вас в воинской части по адресу, указанному в предписании. При себе иметь паспорт, военный билет, контракт и личные вещи согласно списку. В день отъезда за вами приедет микроавтобус из учебного центра — ровно в семь утра. Адрес мы знаем.

— Спасибо.

Вадим встал, убрал контракт в рюкзак. Уже собрался выходить, когда дверь в кабинет открылась без стука.

Вошел мужчина. Лет сорока, в дорогом темно-синем костюме, с бейджиком на лацкане пиджака. «Корпорация “Потомки” — Отдел когнитивного копирования». Мужчина был гладко выбрит, пах дорогим одеколоном — сладковато-древесным, с нотками табака. Лицо — непримечательное, такое, которое забываешь через секунду после того, как отвернулся. Серые глаза смотрели спокойно и чуть насмешливо, как у продавца в автосалоне, который знает, что ты все равно купишь машину.

— Прошу прощения за вторжение, — голос мягкий, вкрадчивый. — Вадим Сергеевич? Меня зовут Андрей Викторович. Представитель корпорации «Потомки». Мы сотрудничаем с Министерством обороны в рамках программы психологической поддержки военнослужащих. У нас есть предложение. Оно займет три часа вашего времени.

Майор кивнул — мол, знает, одобряет.

Вадим нахмурился.

— Какое предложение?

— Мы хотим скопировать вашу память и сознание на цифровой носитель.

Тишина повисла в кабинете. Врач с родинкой перестала дышать. Вадим смотрел на представителя «Потомков» и ждал подвоха.

— Зачем? — спросил он.

Андрей Викторович присел на край стола, как старый друг, который вот-вот расскажет нечто важное.

— На войне многое может случиться, Вадим Сергеевич. Контузия, потеря памяти при ранении... и самое худшее. Ваше физическое тело может не вернуться. Но ваша личность — ваши воспоминания, характер, голос — могут жить дальше. Копия сознания поможет восстановить память, если вы получите травму. Или поможет вашим родным пережить утрату. Представьте: мать сможет поговорить с вами после того, как вас не станет. Услышать ваш голос. Получить совет.

Вадим усмехнулся. Усмешка вышла кривой, нервной.

— Я не собираюсь погибать, — сказал он. — Я собираюсь вернуться живым и здоровым. Жениться. Детей завести.

— Конечно, — кивнул Андрей Викторович. — Никто не собирается. Но ремни безопасности в автомобилях пристегивают даже отличные водители.

Врач хихикнула — нервно, сразу зажала рот ладонью.

Вадим молчал. В голове крутилась мысль: идея была замечательная. Копия сознания. Бессмертие в цифре. Он читал про такие эксперименты — американцы делали, китайцы, даже европейцы. Говорили, что технология сырая, но работающая.

— А вы не будете использовать мою копию без моего согласия? — спросил Вадим. Голос прозвучал жестче, чем он планировал. — В махинациях, создании клонов, подменышей? Вдруг через пять лет я выхожу на пенсию, а там уже есть я, который подписал за меня какие-то документы?

Андрей Викторович улыбнулся. Улыбка была идеальной — ни тепла, ни холода.

— Это тестируемая закрытая технология, Вадим Сергеевич. Мы не собираемся использовать вашу копию незаконно. Все строго в рамках подписанного соглашения. Копия будет храниться на защищенном сервере и активируется только при наступлении одного из условий: ваша физическая смерть, тяжелая черепно-мозговая травма с потерей памяти, или по вашему личному запросу после возвращения.

— А если я вернусь живым и здоровым, что с копией?

— Удалим. По вашему требованию.

Вадим посмотрел на майора. Тот кивнул. Выбора, по сути, не было — он уже мысленно согласился. Не потому, что верил в благородство корпораций. А потому, что в его жизни не было лишних трех часов, но было любопытство. И еще — смутная надежда, что если с ним что-то случится, мать не останется совсем одна.

— Хорошо, — сказал Вадим. — Я согласен.

— Отлично, — Андрей Викторович хлопнул в ладоши — сухо, деловито. — Процесс копирования займет три часа. Вам вколют снотворное, если вы не готовы бодрствовать столько времени. Многие предпочитают спать.

— Снотворное, — сказал Вадим. — Давайте снотворное.

— Разумное решение.

Вадим подписал соглашение с «Потомками». Тонкие листы, мелкий шрифт, юридические конструкции, которые он не понимал. Он поставил подпись там, где показали, и дату. Андрей Викторович забрал один экземпляр, второй оставил Вадиму.