# Соломон и Багира

Майя Сондер

Соломон, вампир, ненавидящий собственное существование, затевает опасную игру. Он становится Охотником на своих же сородичей, начиная с собственного отца. Его сестра, хрупкая Багира, ищет в вечности лишь любовь и семью. А охотница Сави, разрываясь между долгом и зарождающейся дружбой, пытается раскрыть тайну таинственного убийцы.

Но что, если правда, которую они ищут, окажется страшнее любой лжи? Когда список жертв пополняется, а тени прошлого становятся реальнее настоящего, каждый из них должен сделать выбор: предать тех, кого любит, или погибнуть вместе со всем вампирским миром.

1.

Никогда не произносите своё настоящее имя вслух.

Охотники, что всегда начеку, найдут вас по нему, как гончие псы по кровавому следу[1].

Соломон.


Из записей Соломона:

Ровен обратил меня первее, чем Багиру. До того дня я не знал о существовании вампиров, даже не догадывался, что эти чудовища живут среди нас, как не знал, что всю оставшуюся вечность мы будем связаны с ней. Моей болью и моей любовью.


Я родился и вырос в глубинке Америки. Прошло столько лет, а я до сих пор помню ферму, стоявшую на отшибе в окружении старых дубов с узловатыми ветвями, скрипящими на ветру, и крыльцо, поросшее травой, с которой было бесполезно бороться. Помню бескрайние поля пшеницы, сливающиеся с горизонтом, помню первые лучи рассвета, медное небо и прохладу.

Мои родители были фермерами и, отметив свои пятнадцать лет яблочным соком и куском пирога, я приобщился к семейному делу. Каждое раннее утро, пока солнце только касалось неба, я уходил в поля. Сестра приносила мне обед – молоко и хлеб, стараясь сделать крюк от отца до меня быстрее, чем бегала наша собака. Вечером я возвращался домой – уставший и голодный, с новыми мозолями на ладонях. Так проходил каждый мой день. Иногда, по субботам, отец давал мне поспать дольше, чтобы к понедельнику я не выглядел как полутруп, но благодаря солнцу и физической работе я был в хорошей форме.

Осенью, когда урожай был собран, мы везли его на рынок в ближайший городок. Там, среди шумных прилавков и запахов специй, проходил ежегодный забег. Победителю доставался окорок размером с коровью голову. И каждый год этот окорок оказывался на нашем столе.

Я любил свою семью: жалел руки матери, целуя их перед сном, считал мозоли, что никак не хотели заживать; любил сидеть с отцом на крыше амбара и смотреть как наши козы возвращаются домой; любил младшую сестру, старавшуюся изо всех сил облегчить матери работу по дому. Я понимал, что мне повезло.

У меня был один единственный друг. Знакомых было много: соседских парней и девушек, с которыми можно перекинуться парой фраз по пути в кино или в очереди в магазине. Но вот человек, которого я мог бы назвать братом, только один. Берни жил далеко от моего дома, но это не мешало нам видеться. Он часто приезжал к нам на ужин. Привозил овощи, хотя у нас хватало и своих, но мама всегда с улыбкой принимала его подарки. Она знала, что ему больше нечем отблагодарить за рыбу и мясо, что мы ели. У Бернарда был пьющий отец. Ублюдок часто терял из-за этого работу, перебивался мелкими подработками и срывал злость на жене.

После работы на ферме Берни чинил велосипеды. Он и в машинах разбирался, любой другой технике, иногда ездил в город к мистеру Карсону и налаживал работу телефона.

Когда жизнь с отцом стала совсем невыносимой, Берни пристрастился к выпивке и сам. Скрывая синяки на лице, он прятался ото всех в сарае и несколько дней жил там, пока следы не становились еле заметными. Я приезжал к его дому, стоял у дверей сарая и видел, как он, глотая слёзы, опустошал очередную бутылку. В такие моменты я ненавидел себя за то, что не мог найти добрых слов в поддержку друга. Казалось, что делать вид, будто всё хорошо, это и есть решение проблемы. Спустя несколько лет мы немного отдалились, но по-прежнему были друзьями.

Когда мне исполнилось девятнадцать, я познакомился с Элизабет. Она была городской девушкой – высокая, с тонкими запястьями и волосами пшеничного цвета. Носила лёгкие платья с кружевными воротничками, а её смех напоминал звон колокольчиков. Мы были из разных миров: я – фермер в грубых сапогах, она – студентка в поисках смысла жизни в городке, где жила её тётя. Помню её первую улыбку и лукавый взгляд, хитрый прищур, когда солнечный блик скользнул по шее, на которую лёг розоватый загар.

Она жила на соседней ферме всё лето, а под конец, в августе, к ней приехал жених. Это был удар для меня. Нет, я не надеялся, что она бросит всё к моим ногам и останется жить со мной, разводить скот и рожать сотню детей, но я думал, что сердце Элизабет свободно.

Я хотел с ней поговорить, но после приезда её жениха Элизабет избегала меня.

В последних числах августа, поздним вечером, я возвращался от Берни – мы ремонтировали забор, что сломал его отец, и увидел велосипед Элизабет у холма. Сначала я хотел проехать мимо, но что-то заставило меня остановиться. Её жених и она сама мирно разговаривали, обсуждая свадьбу. Я подкрался к ним сзади, слушая обычные планы обычных людей. Это настолько выбило меня из колеи, что, не найдя ничего мудрее, затеял ссору. Накинулся на Элизабет и этого городского щегла. Спустя сотни лет я даже не мог вспомнить цвет глаз той девушки, но тогда мне казалось, что у меня отобрали мою жизнь и всучили замен горстку пепла.

Одного я не учёл – жених моей возлюбленной оказался парнем крупным и более лучшим бойцом, чем я. Ударив меня пару раз по лицу и в промежность, он подобрал большой камень и, когда я лежал на траве, вдыхая сочный запах августа и горькой полыни, опустил его мне на голову. Я не виню этого дурака, он защищал себя и Элизабет от неожиданного гостя, гневно размахивающего кулаками, но его поступок стал началом моего конца.

Они сбежали, бросив меня в высокой траве среди поля. Подумали, что я умер. Но я был ещё жив. Пытаясь не думать о смерти, дышащей мне в лицо, я увидел, как от самой темноты отделилась тень ещё более тёмная. Нечто появилось из воздуха, присело рядом. Я почувствовал лёгкое прикосновение к коже, услышал тяжёлый вздох и самый сладкий в мире голос, задавший самый худший вопрос:

– Ты хочешь жить?

Благодаря каким-то высшим силам, Ровен, так звали тень, оказался поблизости и обратил меня в существо, кое я ненавижу всем сердцем. Если вы спросите вампира, если вы найдёте вампира и спросите у него, помнит ли он своё обращение – ответа не будет. Ибо все мы, чудовища, не помним, как наше тело покинула душа.

Мне пришлось учиться жить в теле, в котором происходило много неизвестных мне до этого процессов: то, как кожа реагировала на приближение рассвета, высыхая, словно земля в ожидании дождя, как начинала болеть голова, когда первые рассветные лучи раздирали небо… Как я начинал паниковать, когда не слышал стука своего сердца… Изучение себя заместило все привязанности старой жизни. Пришлось отречься от семьи, когда в приступы голода, я нависал над постелью сестры, глядя на жилку на её шее. Пришлось оставить ферму и родителей, сославшись на то, что после неудачной влюблённости мне требовался глоток свежего воздуха. Я последовал за Ровеном и больше никогда не видел свою семью. Мой отец, мой новых хозяин, заверил меня, что присмотрит за сестрой и родителями, вытащит их из нищеты и я надеялся на его обещание.

Ровен был Высшим вампиром[2]. Про него можно писать долго. Он был умён, красив и доброжелателен. Когда мы встретили таких же чудовищ, какими являлись сами, то я понял, что не всем так повезло. Ровен был лучшим вариантом. Он заботился обо мне3, рассказывал, как охотиться, чтобы не навредить людям, объяснял все базовые понятия, которые я должен был знать, поддерживал мои стремления найти себе хобби[4]. Мы могли часами смотреть фильмы и сериалы, обсуждать фигуры актрис или смеяться над шутками комиков, могли кататься на кабриолете ночь напролёт и слушать попсовую музыку.

Я помнил о семье, каждый день думал о том, как скучаю по ним, но Ровен старался восполнить эту потерю всеми силами. Вместе с ним мы прошли целые эпохи и не умерли от тоски.

Когда нам надоедало общество друг друга, мы разъезжались по разным странам, иногда континентам. Но меня всегда тянуло к нему, как и его ко мне. Он любил меня как сына, оберегал, ведь не каждая попытка превратить человека в вампира могла быть удачной. Он рассказывал мне о сотнях других, что так и не пережили первую ночь и о десятках тел, кто умер спустя неделю. Ровен помнил каждого из них.

Порой я задавался вопросом: как такой добрый человек мог стать вампиром? Почему вампир мог быть таким добрым?

Я стал присматриваться к нему, наблюдать исподтишка. Ровен любил детей, относился к женщинам, как к богиням, внимательно слушал речи мужчин в барах, вступая в дискуссии. Ему нравилось наблюдать за эмоциями живых людей, нравилось слушать об их проблемах на работе, галстуках, давящих шею, и ценах на детское питание. И я всё никак не мог понять, искусен ли был Ровен в актёрской игре или ему и правда удалось сохранить человечность спустя много лет проведённых в теле вампира.

Я же быстро стал равнодушен. Глядя на Ровена, иногда завидовал его лёгкому отношению к так называемой жизни, а сам погружался в пучину собственных мыслей и тоски.

Но, с появлением в нашей жизни Багиры, я проснулся ото сна. Ни одна из его предыдущих дочерей не вызвала во мне столько эмоций, сколько Багира, но, положа руку на остывшее сердце, из раза в раз я вспоминал ещё одну девушку…

Однажды Ровен привёл в наш дом в Лиссабоне новую жертву. Её звали Инес. Она была до невозможности худа, с лихорадочным блеском в глазах и тихим, прерывистым кашлем. Чахотка, как диагностировал Ровен, пожирала её изнутри.

– Она умрёт до рассвета, – без всяких эмоций в голосе сказал он, укладывая её на диван. – Но посмотри на неё! Разве она не заслужила шанса на жизнь?

Я наблюдал, как он склонился над ней. Его движения были полны нежной почтительности, будто он совершал священный обряд, а не готовился забрать одну жизнь, чтобы даровать другую, ущербную. В те года я не видел в нём чудовища – лишь печального ангела, обречённого на вечную работу палача и спасителя одновременно. Да и по прошествии времени долго колебался, прежде чем окончательно определить сторону, коей и стоило придерживаться.

Но когда его клыки впились в шею Инес, а её тело затрепетало в агонии, меня вдруг пробрала до дрожи ясная и холодная мысль: это неправильно. Это не спасение. Это узаконенное убийство ради пополнения наших рядов ещё одним несчастным, обречённым на вечный голод и страх перед солнцем.

Инес не пережила обращение. Её тело не справилось с трансформацией, кости ломались с тихим хрустом, а кожа покрывалась кровавыми трещинами. Она умерла в муках, так и не издав ни звука. Тогда во мне впервые что-то оборвалось. Мой взгляд равнодушно скользил по обезображенному трупу, но внутри я переживал, будто потерял маленькую надежду на то, что вновь смогу обрести семью.

Ровен сидел на полу рядом с её останками, опустошённый. Я впервые видел его таким потерянным, упустившим контроль.

– Зачем? – сорвалось у меня. Голос звучал хрипло и громко, нарушая гнетущую тишину. – Зачем ты продолжаешь делать это, зная, что шанс почти равен нулю?

– И всё же он есть, Сол, – он поднял на меня взгляд, и в его обычно тёплых глазах я увидел ледяную пустоту. – Я должен был попытаться. Я не могу просто смотреть, как они гаснут.

– Ты не можешь смотреть? Или ты не можешь устоять перед искушением сыграть в Бога? – я зашагал по комнате, сметая со стола хрустальную вазу. Та разбилась с оглушительным звоном. – Посмотри на неё, Ровен! Посмотри! Ты не дал ей шанс – ты отнял у неё даже ту жалкую долю покоя, что у неё была!

Он медленно поднялся, поправил лацканы пиджака и усмехнулся.

– Ты не понимаешь, сын мой. Ты слишком молод для того, чтобы понять меня.

Мы стояли друг напротив друга – отец и сын, два монстра, разделённые внезапно открывшейся пропастью. В тот вечер я осознал, что посеял в своей душе ненависть к нему.


***

Из записей Багиры:

Первым, что я узнала, был запрет имени. Теперь я была безликой болванкой, с кличкой животного, но то была предосторожность, а не веяние моды.

Я родилась в провинциальном городке на севере Франции, где узкие улочки пахли дождём и свежим хлебом. Мать моя работала служанкой у знатных особ. Её руки пахли воском и мылом, а отец был моряком, привозившим раз в полгода диковинки в подарок: ракушки и засушенных морских коньков. В возрасте четырнадцати лет меня отдали в приют Святой Клары, старое, серое здание с запахом щёлочи, переваренной капусты и плесени, где местные учителя насиловали меня раз в неделю. И ни одну из бедняг, на сколько я помню, не спасло блёклое платье и короткая стрижка. Расписание было для всех девушек, у которых наметилась грудь. Не то, чтобы я была согласна со своим положением – тех, кто пытался сопротивляться душили в постели. Врачам было некогда разбираться с такими случаями или им неплохо платили за “повязки на глазах”.

Через год я заболела. Кто-то из моих партнёров наградил меня болезнью любви. Когда на моей голове не осталось волос, а на коже не осталось места, где бы не поселились язвы, я попыталась покончить с собой, но меня спасли двое мужчин.

Они пришли за мной, когда я сидела на причале и вдыхала зловонный запах, который должен был стать последним. Нависли надо мной словно ангелы, протянули холодные ладони… От них исходило чувство безопасности, надёжности… А затем силуэт города размылся и мир умер… Так я стала вампиром. Помню, как Соломон сторонился меня, будто ждал моей смерти. И я не могла понять его чувств: то ли ожидание приносило ему боль, то ли, считая дни моего превращения, он жаждал закопать моё тело дальше от глаз. Когда превращение закончилось, Сол также первое время был холоден, но несмотря на отсутствие тёплых чувств, новообретённый брат взял на себя роль учителя, объяснив с чем теперь предстояло жить.

Всю долгую жизнь я не понимала, что делать с вечностью. У меня и при жизни не было больших планов и мечт, а уж после смерти я была совершенно потеряна. Ровен говорил, что многие вампиры нашли себя в поэзии, художественном искусстве, да и в более приземлённых профессиях, но я… я была пустой оболочкой, до одного случая во Франции…

Этот дом мы сняли в пригороде Парижа – перебрались на зиму в мой родной город. Соломон видел, как мне было тяжело переживать вновь те эмоции, но Ровен был настроен решительно. Высшему вампиру думалось, что так он тренировал мой характер, делал меня сильнее. Но каждая поездка “домой” ощущалась хуже превращения.

На заднем дворе снятого нами дома был сад. Некогда посаженный старой леди, что жила здесь, в настоящем поросший бурьяном. Из-за пышных кустов садовой розы еле виднелась старая скамья со сломанной ножкой и собачья будка без крыши. Дом был небольшим, но располагался далеко от соседних построек, что было выгодно для нас. Спустя несколько недель после приезда, Соломон начал замечать, как я по ночам ухаживала за садом: вырвала всю траву, обрезала сухие ветви с деревьев, выбросила скамью и заказала новую. И только будку попыталась отреставрировать.

– Почему не выбросила? – спросил он, когда в очередной вечер, я сидела на крыльце и красила доски в коричневый цвет. Я помню, как сомневалась показывать ли свою находку, но решила довериться ему.

Я отодвинула банку с краской, потянулась к карману джинс и достала оттуда часть подвески, что вешали на ошейник собаки.

– Там, у задней стены, – я указала на забор, – я нашла пса. Точнее то, что от него осталось.

Соломон заметил, как я отвернулась, пряча несуществующие слёзы. Он сел ко мне и заставил посмотреть себе в глаза, мягко обхватив ладонями лицо. Соломон редко проявлял тактильность, да и я была не из тех, кто жаждал объятий, но в тот момент, сидя на крыльце дома, хранившего историю чужой семьи, мне захотелось продлить момент.

– Он жил у них, а они бросили его умирать! Даже не присыпали землёй труп!

– Багира…

– Не надо! Не говори ничего, Сол. Я отреставрирую эту будку и поставлю её сюда, к крыльцу! И когда приедет эта старая дрянь, перед тем как выпить её кровь, я напомню ей, как она поступила со своим псом.

Соломон усмехнулся.

– Это мог быть и не её пёс, Багира! – мужчина обнял вампиршу и продолжил тихо, спокойным голосом. – Чужой пёс. Или предыдущих хозяев. Судя по состоянию сада и самого дома, здесь очень много лет никто не жил.

Он видел, что я понимала, но, бессознательно сравнивая себя с брошенным псом, я чувствовала почти физическую боль и горечь. Тогда я пожалела, что не могу больше плакать, что привычный способ высвободить накопившиеся эмоции не работал. Зато работало кое-что другое – жажда справедливости.

Они уехали на закате, оставив меня одну и я удивилась, когда буквально через мгновение на дорожке перед домом остановился чужой автомобиль. В молодом мужчине я узнала внука нашей арендодательницы и вышла на крыльцо, чтобы встретить его. Он приехал, чтобы забрать с чердака памятные вещи для бабушки – хотел устроить ей сюрприз на день рождения.

– Прошу прощения, мадам, – начал Аугусто, – мне, право, неловко вас беспокоить.

Я махнула рукой, проводила его к лестнице и помогла найти в пыльных коробках несколько альбомов с чёрно-белыми фото и шкатулку с письмами его дедушки. Уже возвращаясь назад, к машине, и проходя через кухню, Аугусто остановился.

– Вы убрали сад?

Я смутилась от нот восхищения в его голосе и кивнула. И тут, глядя, как тёплый свет лампы падал на его молодое, живое лицо, я решилась задать вопрос, мучивший меня несколько дней.

– Аугусто, расскажите мне была ли у вашей бабушки собака? Убирая листья и старые ветви, я нашла труп пса у забора.

Он переменился в лице: на гладкой коже выступила глубокая морщина, распилившая лоб пополам, уголки губ опустились, пальцы, сжимающие альбомы, дёрнулись.

– Надеюсь, мадам, вы не сообщили о своей находке моей бабушке?

– Нет.

– Прекрасно! И забудьте об этом.

Он собрался уйти, но я схватила его руку, ощущая как под подушечками моих пальцев стучит кровь о стенки сосудов.

– Я лезу не в своё дело…

– Вот именно! – Аугусто сбросил мою руку, но всё же решил продолжить. – Пёс был совсем старым, когда бабушку пришлось отдать в пансионат. Она попросила меня пристроить его к добрым людям, но я так и не смог найти подходящую семью. Времени, чтобы приезжать сюда чаще, у меня не было, и в один из дней я увидел, как пёс перегрыз верёвку, но не смог далеко уйти…

– И вы оставили его просто так?

– Этим домом никто не пользовался много лет. Если бы не вы, то…

Меня захлестнул приступ гнева. До того дня, я не испытывала столь сильных эмоций. Даже когда ощущала приближение собственной смерти будучи человеком. Схватив Аугусто, я притянула его шею к своему рту и вместо того, чтобы впиться клыками, я оторвала кусок плоти и выплюнула на пол. Я рвала его словно сама была голодным псом на привязи, наконец удостоенным куском мяса.

Соломон приехал раньше Ровена и застал меня сидящей на полу кухни с трупом на руках. Вспоминая ту ночь, когда мы закапывали тело того человека, я всегда улыбаюсь. Тогда Соломон открылся мне с другой стороны: молчаливый, собранный, он взял проблему в свои руки не обвиняя меня ни в чём. В ту ночь я сфокусировалась только на нём: как он ловко орудовал лопатой, как вымыл пол и сжёг кровавые тряпки, как привёл меня в чувства. Мир окончательно потерял все краски, а Соломон остался ярким пятном. Тогда я поняла, что буду жить для него. И нашла в нём смысл существования.

В то время как Соломон заботился о себе сам, проблема моего пропитания легла на плечи отца: Ровен боялся, что я не смогу себя контролировать и нарушу Кодекс…

Прости, Сави! Я могла бы написать тебе больше, но времени совсем мало. Я знаю, что тебе придётся искать нас. Но я верю, что месяцы проведённые с нами оставили в твоей душе след. До встречи!

***

Сави со злостью отбросила от себя записки. Шуршащие листы разлетелись, как сухие листья с дерева, прежде, чем приземлились на пыльный паркет. Открытый тайник, который она разворотила, когда так и не смогла найти ключ, зиял чёрной дырой в стене. Ей не нравилась правда оставленная двумя вампирами, ей хотелось сладкой лжи, к которой она давно привыкла.

За окном прогремел гром, и на мгновение комната озарилась синеватым светом. Она, забыв на секунду, что неслась по запаху друзей, прильнула к холодному стеклу – вид на ночной Нью-Йорк успокаивал. Город, вечный, ненасытный, сверкающий миллионами огней. Город, который никогда не спал. И пусть многие не любили его за шум, она думала о том, как многое он дал ей, превратив из жалкого вампира в охотника[5]. Она любила свою работу. Став Охотником, Сави обрела смысл своего долгого существования, почувствовала себя, наконец, нужной, почувствовала, что является частью общества. И до недавнего времени была уверена, что находится на правильной стороне, но появление Соломона и Багиры в её жизни многое изменило.

Пальцы нащупали в кармане пачку "Lucky Strike". Один резкий щелчок зажигалки – и маленькое пламя осветило лицо Сави: резкие скулы, внимательные глаза, губы, сжатые в тонкую ниточку. Она затянулась, и дым заклубился в воздухе, смешиваясь с запахом старой мебели, пыли и чего-то неуловимо родного – эта квартира пахла Багирой. Сави бывала здесь так часто, что могла пройти её с закрытыми глазами: пять шагов от двери до разбитой вазы, которую Багира так и не выбросила; поворот направо – стена с царапинами от её же когтей; три шага вперед – дверь в спальню, где пахло дорогими духами и старой кровью, а напротив – его комната, его вещи, запах…

Сави вновь разозлилась, вспомнив слова Багиры про охотников – чудовищ, убивающих своих же братьев, ведь это было не так. Охотники лишь следили за порядком и старались соблюдать правила, написанные в Кодексе, а если из-за этого, кто и погибал, то… Сави называла это издержками профессии, хотя сама большую часть своей ночной жизни проводила за управлением ночного клуба. Этот клуб был её детищем, как она была Протеже Кирепис, гречанки, обратившей Сави в 1976 году, когда ей было двадцать лет.

… Италия… Вилла на побережье… Запах соли, оливы и её крови на губах…

Сави резко встряхнула головой, отгоняя образы.

– Не сейчас… Не время…

И всё же Сави села на диван, решив погрузиться в воспоминания о первых днях, когда познакомилась с Соломоном и Багирой. И пусть след друзей уже начал терять свою яркость, она задумалась о том, как всё началось…


Их машина уже остановилась у нужного здания, но Соломон не спешил. Он накрыл ладонь Багиры, ощутив холод её пальцев, и тихо произнёс, пока водитель выходил из машины, чтобы проявить галантность и открыть двери дорогим гостям.

– Держись, милая, разговор будет недолгим. – Соломон не знал, сколько судья будет держать их, но надеялся на свои слова.

Багира кивнула, но он увидел, как она нервничала. Ему тоже было не по себе, но кто-то из них двоих должен был быть “трезв”. Она всегда терялась, когда нужно было проявить хладнокровие. Слишком добрая как Ровен в первые сто лет их знакомства. Но Багира была другой. Он понял это спустя время. Её доброта была нежной, а сама она хрупкой, на первый взгляд, но Соломон знал, какая сила скрывалась в ней.

Багира вышла из машины, окунувшись в шум города: ночные вои сирен скорых и патрульных машин пытались перекричать друг друга, погрузившись в скандал, по ближайшему зданию прокатились красные и синие оттенки света и исчезли; пьяные прохожие, бросившие догорающий окурок себе под ноги, завернули за угол. Нью-Йорк набросился на Багиру, пытаясь подмять её под себя, окутать вампиршу звуком и запахом, сожрать, но она, зная, что за её спиной шёл друг, успокоилась. А затем, когда мысли, что должны были остаться в машине, вновь пробрались в голову, Багира ощутила первородный страх. Что если бы они захотели допросить их по одному, а затем, сопоставив показания, отдать судье на растерзание?

Но они вошли в здание вместе. И вместе пересекли пустынный холл под взглядом охранника.

Двери лифта разъехались, показав коридор: багровые тёмные обои стекали, словно кровь с потолка до самого пола, белые стулья и цветы на тонких стеблях в вазах у стен были похожи на зубы, а ковровая красная дорожка – на высунутый язык, будто над ними издевалась сама богиня Кали после всего того, что им пришлось вынести.

В конце коридора их ждал судья – непреклонный вампир, чудовище, у которого уже не осталось чувств ни к кому живому. Он стоял в темноте кабинета, у порога, подсвечиваемый только бликами грозы за спиной. Его высокая худощавая фигура, завёрнутая в дорогой строгий костюм, вызвала у вампирши чувство тошноты. По традициям вампиров, им должны были отдать прах Ровена, разделив поровну между всеми детьми, но она даже не хотела видеть эти коробки.

Соломон шёл впереди. Уверенно шагая словно пастырь, ведущий свою паству, он ни разу не отвёл взгляда от лица Высшего.

Джакомо впустил Соломона и Багиру, закрыв за ними двери. Кабинет был тёмным: сотни книг томились на полках стеллажей, под ногами лежал ковёр, в углу стоял диван и журнальный столик, а посередине комнаты стоял стол судьи На столе лежали две небольшие железные коробки, похожие на шкатулки с ключиками. Пытаясь покончить со всем этим быстрее, Багира и Соломон сели на стулья, и одновременно протянули руки к остаткам Ровена, запертым в коробках. Джакомо ухмыльнулся, медленно опустившись в кожаное кресло, скрипнувшее под телом.


Судья видел, как звук заставил вампиров замереть и стушеваться. Эти двое раздражали Джакомо. Ему никто не нравился, но дети Ровена особенно. Было в них что-то противное, малодушное, что-то, что у старого и опытного Высшего вызывало рвотный рефлекс. Джакомо не то что говорить с ними – смотреть на их лица было противно. Хотелось достать платок и протереть руки, хотя о прикосновении не было и речи.

И… Он не верил им, поэтому пригласил Сави понаблюдать. Она пряталась за ложной стеной кабинета и, как каждый охотник, была неуязвима для Протеже.

Джакомо устроился удобнее в кресле, скрестил руки на груди. Седая голова блеснула под лунным светом, когда облака раскрылись на мгновенье. За его спиной в окне мелькали огни Нью-Йорка, далёкие и маленькие, словно рассыпанные по домам звёзды.

– Ровен отдал жизнь за вас. Цените это, – голос судьи должен был утонуть в кабинете, но вместо этого гулко отозвался в полупустых стенах. – Мы так и не смогли найти того, кто отправил ему письмо, так что вы оба всё ещё в опасности и также под подозрением. Моя семья согласилась принять вас, но из соображений безопасности вас поселят отдельно.

– Мы ни при чём! – Багира выпалила слова быстрее, чем сообразила, что не стоило этого делать.

Джамоко, наклонившийся к верхнему ящику стола, замер. Убрав руку от латунной ручки перевёл взгляд на дочь Ровена.

– Если бы я хотел услышать твой голос, то задал бы вопрос. Пока вас не спрашивали, следовало бы молчать. Ещё раз откроешь рот без спроса, вырву язык. А ты, – он перевёл взгляд на Соломона и усмехнулся, прочтя во взгляде вампирёныша злость, – только дёрнись без разрешения, я разорву тебя с особым желанием, что томиться во мне. Встать на защиту сестры, позволь мне насладиться твоей смертью. Нет? Но как же? Я же оскорбил её и тебе это не понравилось. Тогда спрячь злость, маленькая ошибка и слушай внимательно, ибо повторять я не намерен.

Высший вампир вновь потянулся к ящику стола и бросил ключи к коробкам, всё ещё лежащим перед глазами вампиров.

– Питаться теперь будете сами. Работу я вам подыщу, адрес сброшу письмом. Свободны.

Джакомо явно дал понять, что разговор окончен. Багира и Соломон переглянулись и поднялись со своих мест, не веря, что то, что они ждали с таким страхом, закончилось в одно мгновенье. Схватив всё, что им причиталось, вампиры покинули кабинет судьи. Высший проводил их тяжёлым взглядом, скривился.

Стена с тихим шелестом отъехала в бок. Из тёмного проёма показалась итальянка Сави.

Охотник.

Предатель?

Она достала сигарету и закурила, села на край диванчика, что стоял рядом.

– Они напуганы, – девушка выпустила глубок дыма. – Взять их под опеку было хорошей идеей, но я всё ещё не уверена.

Джакомо встал, приблизился к Сави, сверкнув кошачьими глазами зеленого цвета.

– В преданности Ровена сомнений не было. Он был добр, но не безрассуден. В них нет уверенности ни капли. Не понимаю, зачем держать детей рядом столько лет? – он взглянул на Сави, сделавшую вид, что его слова не доставили ей боли. – Мне всё ещё интересно, что же это за мифический следопыт, который не получал приказа ни от меня, ни от Ли? И как этот вампир или человек, узнал имя6 Высшего вампира?

Сави пожала плечами, зацепившись за то, с какой интонацией Джакомо произнёс слово вампир.

– Думаешь дело рук человека?

– Если только до безумия смелого или полоумного. За таким человеком должен стоять кто-то, знающий вампиров. Нет, предатель из своих. И они мне не нравятся. Могли ли они организовать, подстроить все те беспорядки, что мы замяли? Могли ли предать отца, заботившегося столько лет о них?

– Не знаю. – Она потушила сигарету о собственную ладонь и бросила окурок в карман. – Может быть, да. А может быть ими сейчас управляет страх. За собственное одиночество и жизни?

– Мы проделали большую работу в поиске того, кто был заинтересован в смерти Высшего вампира, но так и не нашли никого. Трудно поверить, что какой-то охотник ускользнул от нас. – Джакомо вернулся на своё место. – Странно. Очень странно.

Развернувшись в кресле к окну, судья закинул ногу на ногу, потёр подбородок.

– В любом случае, судьи решили всё единогласно…

Сави кивнула. Джакомо был судьёй триста лет, но охотником дольше – пятьсот. Именно он подал идею создания отдельной касты и всё стало ещё запутанней. Джакомо держал список кличек охотников в строжайшей секретности. Они стали псами на службе судей и помогали найти тех, кто ставил таинство существования вампиров под угрозу, но были и те, кто видел в охотниках высшее зло. Сави знала, что многие тайно принадлежали к её касте, но не знала кто именно. Её друзья могли быть ими и, оступившись, Сави могла стать их жертвой.

Сложно.

А Сави не любила сложности. Она предпочитала простые приказы, а сейчас ситуация была неоднозначной. Ровен позвонил Джакомо пять недель назад. Сказал, что ему пришло сообщение на телефон странного происхождения, в котором говорилось о просьбе ответить за свои деяния перед судьями. Ровен принял всё за глупую шутку, но вскоре ему пришло ещё одно письмо, в котором Высший вампир нашёл своё истинное имя и имена своих детей. Угрозы сыпались, сообщения приходили чаще и чаще. В сеть просочились кадры с мест преступлений, где в порядке бреда описывалось, будто преступник вампир. Ведущие подкастов уцепились за эти новости и стали распространять с ужасающей силой. Всюду слышались сплетни о вирусе, разрабатываемом правительством многие годы, превращающем людей в вампиров. Начались массовые забастовки. А затем, когда Ровен почувствовал серьёзность угрозы, охотник требовал смерти всех троих. Высший принял решение, которое далось ему не легко. Джакомо пытался помочь: ему было наплевать на Соломона и Багиру, но терять Высшего не хотелось, но поиски не принесли результатов. Самым странным было то, что Ровен не совершал те убийства людей, на которые намекал охотник и все “факты” были работой ИИ, но массовую истерию не удавалось остановить. Ровен поступился своей жизнью, пока охотник не предоставил миру реальные доказательства…

За окном вновь блеснуло и Сави показалось, что она услышала крик. На долю секунды, будто кто-то из вампиров пал новой жертвой загадочного охотника. Она бы могла рассмеяться собственным мыслям, но взглянув на Джакомо, изучающего её лицо, вампирша опустила взгляд вниз.

– Скоро нас посетит Цезарь.

Сави сжалась, почувствовала как внутри зародился страх.

– Зачем? – она втопила пальцы в подлокотники кресла, обитые бархатом. – Что-то случилось?

Джакомо молчал, будто взвешивал, что может сказать ей. Стоит ли выдать всё, зная, что Сави побоится трепаться или умолчать?

– Нас беспокоит поведение твоей матери, Сави. Она в последнее время больно свободолюбива. Как бы это не обернулось проблемой. Держись от неё подальше некоторое время, иначе попадёшь под горячую руку. Цезарь лишь нанесёт отцовский визит. Не трясись так, до тебя ему дела нет. Он даже имени твоего не знает…


Сави закрыла глаза. Ей нужно было вернуться домой до рассвета, но так не хотелось оставлять пустую квартиру. Она думала: чем же они так зацепили её? Почему она полюбила именно этих вампиров? Может быть время, что они провели здесь, оставили в мертвой душе вампирши больший след, чем она думала.

Сави до последнего надеялась, что за ними отправят кого-то другого, но Джакомо выбрал её. А когда-то Кирепис, её мать, предупреждала, что если встать на этот путь, то можно сорваться в бездну, в которой пахнет лишь смертью.


2.

Зачем оглядываться назад,

когда впереди ждёт прекрасное, кровавое, бессмертное будущее?

Соломон.


Он открыл квартиру ключом, что дал Джакомо. Старый замок натужно скрипнул и затих. Вампир толкнул дверь, отскочившую вбок и бесшумно вошёл внутрь. Багира продолжала держать телефон с включенным экраном, подсвечивая собственные тонкие пальцы на случай, если они ошиблись адресом. В коридоре мигала одна единственная лампочка, из соседней квартиры доносился запах жареных котлет и модная музыка, разрывающая тонкие стены.

«Могли бы и раскошелиться на жильё подороже», – мелькнула в голове мысль, но она тут же отогнала её, шагнув внутрь вслед за Соломоном. Деньги, лежащие на счету Ровена, можно было забрать только через несколько месяцев, а остальные семьи даже и не подумали поделиться средствами.

Их встретила пустая гостиная со скудной, устаревшей мебелью. Пахло свежими цветами, хотя на кухне в вазе стояли сухоцветы. Багира помнила, что иногда такие букеты брызгали духами. Просторная гостиная с диваном, парой кресел, засаленным ковром и небольшая кухня со столом у края окна. Ей нравилось, когда комната была пуста, лишь с минимальным набором мебели. Огромное окно, за которым ночной Нью-Йорк предлагал множества развлечений и еды, заняло всю стену. Багира поняла, где будет её любимое место в квартире, даже не взглянув на остальные комнаты. Она знала, что кухня останется нетронутой, за столом никто не будет сидеть, и тарелки с чашками, расставленные по цветам, так и не встретятся с кофе или чаем.

Соломон прошёл дальше, скрипнули половицы. Свет в квартире так никто и не включил. Вампир перекинул в пальцах брелок, левой рукой провёл по шершавым обоям, сковырнул ногтем отошедший край. От гостиной спальни были разделены небольшим коридором: три комнатки с кроватями и общая ванная. Им было достаточно, особенно сейчас, когда они оба переживали потерю родного существа, хотелось держаться ближе друг к другу, искать утешения в родных холодных объятиях. Багира, конечно, сначала подумала о скудности нового жилища, но на самом деле, в глубине недуши, ей было всё равно на окружение. Главное, что Соломон был рядом.

Есть хотелось неимоверно, но Соломон молчал, чтобы не напоминать Багире о голоде. После смерти Ровена он чувствовал, что должен был взять над ней шефство, как старший брат.

Осмотрев мельком все комнаты, Соломон вернулся в гостиную, подошёл к Багире и приобнял её. Она почувствовала твёрдую, успокаивающую хватку.

– Я прогуляюсь. – Его пальцы продолжали удерживать её запястья. Соломон будто хотел сказать ещё что-то, но лишь слегка поглаживал холодную кожу.

Багира кивнула, подняла к нему глаза, пытаясь рассмотреть за цветными линзами его красную радужку. А он улыбнулся в ответ, потрепал её за щёку.

– Сделаю дубликат завтра вечером. – Соломон ушёл, бросив ключи на столешницу. – Дождись меня, не уходи никуда.

Она бы и не ушла, даже к порогу боялась подойти без него. Без Соломона стены квартиры будто сжались. Обходя новые владения, Багира прошлась по комнатам, разложила вещи в одной из спален и села на диван. Рассматривая город, она старалась думать о чём-то хорошем, но мысли то и дело возвращались к прошедшим месяцам. Она пожалела, что не могла плакать, пожалела, что редко говорила с Ровеном. Ей его не хватало и пусть Соломон был рядом, потеря отца сказалась на ней сильнее, чем хотелось. Вампирша знала, что со временем пустота внутри заполнится, но для этого нужно было прожить годы.

Багира знала, что Соломон ушёл на охоту и собственная некомпетентность в этом деле вызвала у неё приступ раздражительности. Она никак не могла пересилить себя и начать самостоятельную охоту.


Вампирша услышала скрип открывающейся двери и посторонний женский голос. Выйдя в коридор, Багира скривилась, осмотрев гостиную при свете включенной лампы и увидела красивую блондинку в блестящем коротком платье. Девушка, стоя на высоких каблуках, покачивалась, буквально вешаясь на Соломона. Он стоял ровно, твёрдо, придерживая красотку одной рукой и вперив взгляд в вену на шее. Девушка же ласкала грудь вампира, спускаясь к поясу джинс и пытаясь проникнуть под майку.

– Ты не сказал мне, что у нас будет групповушка! – блондинка рассмеялась, откинула голову назад и тут же прильнула к Соломону всем телом.

Соломон рассмеялся. После обращения Багиры, ей казалось, что он любил внимание девиц. Новообретённый брат часто улыбался, флиртовал с женщинами. Они велись на его мускулы, на красиво уложенные чёрные волосы и большие карие глаза. Хотя Багире не нравилась его причёска в стиле пятидесятых и постоянный запах средств для волос, которые использовал Сол, она любила, когда он позволял копаться в своих волосах. Вампирша запускала пальцы в пряди и трепала их. Багире нравилось разбивать ногтями затвердевшие волоски и наводить беспорядок на идеально уложенной причёске. Но, когда они познакомились ближе и раскрыли друг другу истинные лица, она стала замечать насколько веселье в компании дам было напускным. Как радость в его глазах сменялась скукой и потаённой болью, когда он отворачивался. Как замирал и думал о чём-то глубинном, пока она копалась в его волосах.

– Мы не будем извращаться. – Соломон поцеловал девушку в шею.

Он повёл её за собой. Увидев вещи Багиры в одной комнате, Соломон толкнул дверь в другую и скрылся. Вампирша подняла туфли девушки, что она сбросила по пути, и перевернула подошвой вверх, чтобы посмотреть размер. Примерив их, Багира покрутилась, представила себя танцующей в клубе. Покружилась в центре гостиной, глядя на ночное небо, подумала о том, что хотела бы послушать музыку. Но вместо того, чтобы сходить за телефоном или включить телевизор, она села на диван, сбросила туфли и уткнулась носом в подушку. Хотелось есть так сильно, что казалось будто организм стал пожирать себя изнутри. Зная, как близко к ней пища, Багира думала о крови, тёплой и нежной. Как бурая жидкость стекает по её горлу, как вкус остаётся на клыках…

Они ели оба и сразу, но сегодня Соломону нужно было удовлетворение других потребностей. Багира позволила ему это.

Соломон показался в коридоре, позвал сестру, молча махнув рукой. Толкнув дверь своей комнаты, он отодвинул ногой сумку с вещами, чтобы Багира могла пройти, поднял с пола платье и нижнее бельё девушки, бросил их на спинку кресла в углу. Они сели по разные стороны от лежащей красотки – она спала. Багира увидела полупрозрачную струйку спермы на внутренней стороне бедра и осторожно прикрыла ноги блондинки простынёй. Голая аккуратная грудь с торчащими сосками маячила у лица Соломона, когда он наклонился к одной руке девушки, ожидая, когда Багира возьмёт другую.

Они впились клыками, мурча как коты. Отточенные не одним годом движения были смелыми и резкими, словно вампиры были роботами, с настроенной программой. Хлынувшая тёплая кровь заставила обоих закрыть глаза от удовольствия. В полнейшей темноте и тишине квартиры, они жадно драли запястья бедняжки, которая не успела даже дёрнуться. Багира, открыв глаза, держала взгляд на брате. Ей нужно было его контролировать – Соломон мог убить девушку, выпить всю кровь, растворившись в моменте.

Почувствовав насыщение, вампирша отпустила руку, давшую ей пищу. Поднявшись на ноги, она обошла кровать. Схватив его за волосы, ей удалось оттянуть голову брата. Сидя на коленях, продолжая обхватывать руку жертвы, он запрокинул голову и улыбнулся. Нависая над Соломоном, Багира видела как кровь струилась по подбородку, капала на его грудь, как в глазах вампира, всё ещё скрытых контактными линзами, расплылось удовольствие и нега. Но она потянула сильнее и он скривился, нехотя поднялся на ноги и достал из сумки бинты.

– Помоги мне, – он кивнул в сторону платья.

Багира взяла вещи и надела их на девушку, пока вампир заматывал запястья. Дырки от клыков заживали быстро, но всё же раны нужно было перетянуть. Природа позаботилась о тайне вампиров, скрыв за ними следы их существования. Это радовало, особенно сейчас, когда люди, насмотревшись сериалов и начитавшись книг, могли пустить ненужные слухи и развести дискуссии в социальных сетях.

Соломон отнёс девушку к углу здания, уложил на асфальт рядом с мусорными баками. Это было не самое подходящее место, но оставив девушку здесь он мог не беспокоиться о том, что его кто-то увидит. Соломон запрыгнул на баки, а затем забрался на крышу пятиэтажного здания, проскочив пролёты пожарной лестницы. Он следил за пробуждением девушки, чтобы никто не причинил ей вреда, пока она в отключке. Наблюдая за улицей, он вспомнил ещё момент из прошлого…


– Нет! Неправда! – Багира, сидящая на заднем сиденье, влезла между Соломоном и Ровеном. Высший вампир следил за дорогой и отмахнулся, когда его дочь потрясла огромной бумажной картой. — Соломон, скажи ему!

Соломон лишь улыбнулся. Он стряхнул невидимую нитку с модных джинс коллекции Глории Вандербильт и также отмахнулся от куска карты, норовящей влезть к нему в глаз.

– Да какая разница, Багира. Проехали мы этот чёртов поворот или нет! Посмотри, какая красота вокруг…

За стеклом и правда был потрясающий пейзаж: горы, силуэт которых еле виднелся в темноте, россыпь необычайно ярких звёзд, не скрытых городским небом, и тёмный лес, через который пробивались фары их машины. Несколько миль назад они встретили оленёнка, выскочившего на дорогу и стояли минут двадцать, наблюдая за ним.

– Ты издеваешься? Я про этот концерт уже неделю твержу! Так сложно хоть раз прислушаться ко мне и ехать строго заданному маршруту?

Ровен кивнул.

– Несложно, милая. И будь твоё желание чем-то другим, нежели два часа дурацкой музыки, в окружении еды, я бы уступил тебе.

Багира со злостью сложила карту, свернув её как попало, открыла окно и выбросила на дорогу. Ветер подхватил её, поднял высоко и мастерски развернул обратно в прямой лист.

– Не дуйся, милая. Но сейчас действительно не время, чтобы…

В машину сзади что-то врезалось. Их закрутило, повело в сторону. Ни один их них не испугался, никто попросту не понял что случилось.

Следом ехал автобус со школьниками и когда Багира выбросила карту, та прилипла к лобовому стеклу, перекрыв обзор водителю. Бедный человек включил стеклоочиститель, чтобы снять лист, хотел даже высунуться в окно и снять его рукой, но из-за недосыпа вместо педали тормоза втопил педаль газа повторно.

Для автобуса удар вышел не критичным, но испугавшись, казалось бы, опытный водитель совершил ошибку: вместо того, чтобы выровнять занос, крутанул руль вправо. Скользнув колёсами по мокрому асфальту, автобус накренился. Школьники закричали, сбились в салоне как плюшевые игрушки на полке, и повалились друг на друга. Визг колёс и громкий удар… Выбитые стёкла и мерцающие фары в темноте…

Багира выползла из машины и поднялась по склону, где её ждал Ровен. Его свитер и брюки были разорваны, в руку впился осколок стекла. Равнодушно вытащив его и бросив в сторону, Высший двинулся к автобусу, лежащему на боку. Мелкие капли дождя противно липли к коже, не скатываясь, оставались на лице словно пытались превратиться в лужу на дороге. Багира вытерла щёки и лоб, схватилась мокрой ладонью за край асфальтового полотна и подтянула тело, выползла под свет фар.

– Какого хрена! – раздался голос Соломона. – Я не видел, чтобы за нами кто-то ехал. Он вскарабкался следом за сестрой и подал ей руку, чтобы она встала.

Ровен присел рядом с лобовым стеклом, снял намокшую карту и, развернувшись вполоборота, показал Багире.

Вампирша ужаснулась, коротко вскрикнула, прикрыла рот ладонью.

– Там есть выжившие? Нужно им помочь!

Ровен встал, запрыгнул на дверцу автобуса, вскрыл её, как консервную банку. Скрежет толстого, старого металла прокатился на полмили вперёд. Багира бросилась к нему.

– Есть живые? Ровен, не молчи? Что ты видишь?

Внизу, на боку автобуса, на сидениях и асфальте, на крошке из стекла, лежали подростки в сине-жёлтых куртках. Они стонали и плакали, кто-то звал маму. С каждой секундой гомон становился тише, когда очередной человек умирал, но все они, как один, были словно сломанные куклы.

– Есть выжившие, но вряд ли они доживут до приезда скорой.

– Нужно вызвать помощь! – Багира заозиралась, будто где-то поблизости можно было найти телефон.

Соломон стоял поодаль, чуть сбоку и молчал. Он видел, как взгляд Ровена загорелся. Высший уже просчитывал, кого можно было бы попытаться обратить. Его глаза не выискивали тех, кому можно было помочь. Он, словно сканер, искал точки-жертвы.

– У них сломаны позвоночники… – Ровен прыгнул внутрь. Багира забралась на стенку автобуса и присела. – Хотя вот эти двое… – послышалась возня. Ровен перевернул тела уже погибших, отбросил их и добрался до рыжеволосого парня без сознания, – Багира, забери этого…

Он подал дочери паренька и вернулся ко второму юнцу. Глаза его были открыты и он ворочал ими, не имея возможности пошевелиться.

– Я не чувствую тела… – из его горла, вместе со словами брызнула кровь.

– Т-с-с! – Ровен положил ладонь на его губы и размазал по подбородку кровь, слегка улыбнувшись. – Береги силы.

Он поднял второе тело и подал Багире. Она бережно, как могла, спустилась и уложила его рядом с первым мальчиком. Соломон подошёл ближе, сжал кулаки. Из разбитого автобусного окна показалась голова Ровена, а затем и сам Высший. Но не успел он коснуться ботинками дороги, как Соломон перегородил ему путь.

– Не нужно!

Ровен уставился на сына, не понимая.

– Не нужно! – повторил Соломон, приглаживая к затылку мокрые пряди тёмных волос. – Дай им спокойно умереть.

Багира поднялась с колен, оставив мальчишек.

– Пусть Ровен попробует! – она попыталась взять брата за руку, но тот увернулся.

– Нет! – Соломон поднял указательный палец вверх и приблизился к отцу. – Нет! Не отбирай у них смерть! Они всё равно умрут! Так пусть так, чем обращаясь!

Ровен хоть и слегка улыбался, в его глазах читалось разочарование. Он перевёл взгляд с сына, на Багиру, прочтя на её лице недоумение.

– Думаешь, не смогут пережить обращение?

Спокойный голос Ровена способствовал расслаблению Соломона. Он ждал всплеска гнева, но видя, как Высший был спокоен и сам ответил чуть мягче.

– Я в этом уверен, Ровен. Посмотри на них, они же еле дышат. Потеряли много крови. Для превращения нужно много сил, а они едва моргают самостоятельно.

Ровен протянул ладонь, погладил Соломона по щеке, затем протянул вторую к лицу Багиры.

– Мои дети. В такие моменты я вижу, как вы окрепли. Но мне так хочется дать вам большую семью. Но ты прав, Соломон. – Он опустил руки, отвернулся от них, запустил пальцы в свои волосы. – Ты прав! Это невыносимо! Невыносимо!

Багира сделала шаг к отцу.

– Ещё будет возможность. Будет. – Она улыбнулась, оглянулась на Соломона.

Ровен накрыл ладонью пальцы Багиры, лежащие у него на плече.

– Благодарю тебя за твою доброту. – Он развернулся. – Но мы не можем оставить их так. На сырой земле, умирать под дождём.

Соломон впился в отца карими глазами. Сумел разглядеть хорошо прикрытую злость.

– Добейте их.

– Что? – прошептала Багира.

– Я сделаю! – Соломон двинулся к людям, лежащим на обочине. Их ноги и часть торса освещались одной фарой автобуса, что продолжала гореть.

– Оба! Каждый по человеку. Ты, – он опустил голову, взглянул на дочь, продолжая сжимать её пальцы на своём плече, – того, чьи глаза видят небо.

– Я возьму его! – снова встрял Соломон.

– Нет. – Ровен ответил тихо, но в голосе была сплошная сталь. Соломон качал головой. – Я послушал вас. Теперь вы послушаете меня, как своего отца.

– Я не смогу…

Ровен отпустил руку дочери.

– Ты бросила карту, она прилипла к стеклу…

Багира хотела бы заплакать, только вот слёз не было. Ровен смотрел на неё и она видела недовольство отца своим ребёнком. Вампирша подошла к парню, он перевёл на неё взгляд. Когда девушка села к нему ближе, он спросил, не до конца понимая, что происходит.

– Я не выживу, да?

Она замотала головой. Он слышал их слова, но они казались каким-то сном. Вдруг, думал юноша, по дороге я уснул и мне это снится? Эта девушка с русыми волосами и веснушками.

Багира села на землю, переложила голову парня себе на колени.

– Будет не больно…

Обхватив правой ладонью его подбородок, положив левую руку на мокрые волосы, Багира свернула ему шею. Постаралась сделать быстро и решительно, чтобы действительно было не больно.


Вернувшись домой, он застал Багиру на диване. Она лежала, забросив ногу на ногу, и рассматривала потолок.

– Чувствую приближение рассвета – голова раскалывается. – Она повернулась к нему и улыбнулась, чувствуя сытость.

Багира была чувствительней, чем он. Всегда предупреждала, когда нужно было идти спать. Солнечный свет не убивал их, они не воспламенялись от него, как во многих фильмах, но мучились головными болями такой силы, что, казалось, готовы были лопнуть, как воздушные шары. Существование под солнечным светом было невозможным.